Точка плавления 2. Оверлей личности.
Глава 1
Глава 1: «Все напоминает о тебе…»
Контраст выходил оглушительным, физически ощутимым. Бирюзовые волны океана, солнечный песок, шорты, горячий и, увы, кратковременный флирт с Максом - остались по ту сторону стеклянных дверей аэропорта, а здесь Елену Шевелёву чуть с ходу не сбил с ног ледяной, секущий ветер в лицо. Словно обвиняя ее в том, то она покинула его в такое непростое время, родной город встретил ее колючей, снежной крупой, которая летела наискось, больно жалила и мгновенно таяла на асфальте, превращаясь в холодную, грязную жижу. Будто ей и так сейчас было недостаточно плохо.
Короткий отпуск пролетел как один смазанный, ослепительно яркий кадр. Интрига с Максом оборвалась так же стремительно, как и сам курортный сезон. Хотя, с самого начала все выглядело так, будто это судьба. Увы, но Макс оказался безнадежно женат и выяснилось это довольно поздно, уже ближе к возвращению домой. И что, впрочем, Елену слишком не расстроило, учитывая, что у нее были в жизни «педагоги» и посерьезнее. Они с Максом слезно распрощались в аэропорту, почти по-дружески обнялись, поцеловались и полетели каждый в свою сторону. То кратковременное ощущение облегчения после смены обстановки, как обезболивающее лекарство, на время отодвинуло боль. После чего страдание вернулось вновь, постепенно и достаточно скоро, стоило лишь сойти с трапа самолета.
Этот резкий температурный скачок — из тридцати градусов тепла в почти минус — мгновенно отрезвляет, вымещая из головы последние остатки курортной расслабленности, заставляя вернуться в прежние реалии. С запоздалым сожалением подумать о том, что демисезонное пальто оверсайз, в спешке сложенное в чемодан, сейчас по факту совсем не греет.
Елена добиралась до своего дома на беспилотном дроне-такси. Спешить было особо некуда, дома никто не ждал. Но мысль о том, чтобы торчать у аэровокзала в такой холод совсем не вдохновляла. Да и утомление после перелета сейчас давало о себе знать.
Пассажирский квадрокоптер плавно, без единого рывка сервоприводов оторвался от взлетного пандуса и ходко пошел по высотному эшелону, встраиваясь в плотный, гудящий рой транзитного транспорта. Елена прижалась лбом к двойному пластиковому стеклу иллюминатора.
За две недели её отсутствия город окончательно сбросил остатки парадного золота и провалился в глухую предзимнюю стадию — ту самую пограничную пору, когда на календаре еще самый конец ноября, но серое небо уже сутками сыплет мелкими мерзлыми осколками.
Столица будущего жила в бешеном, пульсирующем ритме. С высоты птичьего полета огромные сталинские высотки казались древними титанами, чьи готические шпили теперь были густо облеплены каскадами темных квантовых фотопанелей, жадно ловящих скудный дневной свет. Садовое кольцо внизу полыхало сплошной, неразрывной рекой из сотен тысяч неоновых фар беспилотных каров, а прямо над транспортными артериями, лениво покачивая хвостами, парили гигантские голографические рыбы-рекламы. Они выпускали в морозный воздух трехмерные струи сияющего цифрового дыма, призывая покупать новые ID-токены и недвижимость в подмосковных пентхаусах Битюкова.
Город рос не только вверх, но и вглубь — Елена видела, как из огромных вентиляционных шахт подземного гиперлупа со свистом вырывались клубы плотного белого пара. Этот пар мгновенно подхватывался штормовым ветром, смешивался со снегом и оседал на «умных» дорожных тротуарах. Муниципальные нано-покрытия, призванные автоматически плавить лед, сегодня явно не справлялись с нагрузкой — распределительные токи коротило из-за влаги, и под ногами пешеходов хрустела водянистая ледяная каша, превращаясь в грязные лужи. На перекрестках неповоротливые полутораметровые роботы-дворники вяло махали композитными щетками, то и дело застывая в пассивном режиме. Буквально перед её отлетом инфоленты трубили, что профсоюз коммунальных машин подал коллективную жалобу на «эмоциональное выгорание ИИ» из-за монотонного труда и требовал расширения КЭШ-памяти. Елена тогда лишь посмеялась над этой цифровой тупостью. Сейчас, глядя на замерзающие улицы, ей было не до смеха.
Справа по борту, прошивая низкие свинцовые тучи, взмывали в небо зеркальные иглы Сити — тридцатый, пятидесятый, сотый этажи... В панорамных окнах офисов, как мухи в янтаре, застыли силуэты служащих и топ-менеджеров. Над стеклянными крышами башен хаотично кружили стаи дронов-репортеров с мигающими багровыми объективами, выслеживая очередные пикантные подробности из жизни богатых и знаменитых. Этот город пережевывал миллиарды транзакций и человеческих жизней в секунду, оставаясь абсолютно равнодушным к тому, что у одного конкретного сорокалетнего инженера внутри образовался критический системный сбой.
Шаттл начал снижение, заходя на посадочную площадку её жилого квартала.
Елена вышла из такси, поднялась на свой этаж, повернула ключ в замке своей двери, и тяжелая дверь в прихожей с тихим скрипом неохотно поддалась, впуская ее внутрь. Сразу же - вспышка: «Олег. Ключи на коврике. Адам – лежащий без признаков жизни». Чёрт его дери!
В почти полной темноте и тишине в голове было слышно, как пульсирует кровь. Этот гул в ушах был как фоновая музыка в пустом магазине: он не имел смысла, но никак не хотел выключаться, и это ужасно раздражало. После постоянного шума океанских волн тишина казалась плотной, чужеродной и неуместной. Из-за закрытых оконных стеклопакетов снаружи доносился лишь утробный, низкий гул мегаполиса — тяжелый рокот автомобилей, беспилотных каров и редкий, свистящий шелест транзитных шаттлов, пролетающих где-то в вышине. Но внимание на нем давно не фокусировалось.
Она зажгла свет и оглядела пустой коридор: еще месяц назад здесь стояла его коробка. Углы теперь казались еще более пустыми без этого двухметрового саркофага в прихожей. Даже мебель не компенсировала эту пустоту. Ламинат у комода все еще хранил едва заметную царапину от нижнего поддона этой тары.
Яркой вспышкой и сладкой болью её гиперчувствительная услужливая память снова выбросила сцену спонтанной, страстной близости с этим великолепным андроидом, сразу после того, как прекратилась хакерская атака со стороны. Елена долго, не без внутренней рефлексии, смотрела на это место, безвольно замерев и не в силах пройти дальше, в глубь своей юдоли скорби. Без Адама собственная квартира теперь казалась чужой, даже если она знала в ней все уголки.
На тумбочке одиноко лежали маникюрные ножницы. Память с готовностью напомнила о том, как ими резали скотч. Их лезвия прилипали к пальцам из-за клея. Елена убрала их в ящик, чтобы больше не попадались на глаза… А ведь она тогда, еще в октябре, хотела отказаться от этой работы. Уж лучше бы и правда отказалась, чем вот так теперь страдать. Она, возможно, не получила бы хорошую премию и не увидела бы океан, потихоньку перемалывая в себе развод с Олегом. Говорят: время лечит. Но все же... иррациональные чувства к андроиду были гораздо сильнее. Они занимали в ней единовластно и единолично весь воздух, который она могла вдохнуть и все мысли, что могла подумать. И не известно, сколько бы ушло времени на «излечение» именно этой страсти, которая еще в начале ноября была еще на самом пике своего развития.
Она посмотрела на себя в зеркало, опустив чемодан на пол. На нее уставились тоскливые глаза на загорелом лице. Сняла пальто, убрала его в гардероб и прошла на кухню. Включила чайник. На кухонном столе сиротливо темнел плесенью забытый перед отпуском лимон — теперь он «зацвел», усох и напоминал мумию. На кухонном острове всё еще лежало белое полотенце, которым Адам протирал посуду. Постирать его у неё так и не поднялась рука. Это навсегда стерло бы следы его энергии… Елена сложила его и убрала в ящик кухонного стола, с глаз долой. На кухне все еще была идеальная чистота, которая за время ее отсутствия покрылась тонким, ровным налетом пыли. Елена вдруг припомнила, как однажды Адам приготовил яичницу, выверенную до миллиграмма соли, а потом застыл над тарелкой и с абсолютной серьезностью спросил: «Лёна, согласно форуму молодых хозяек, я должен совершить ритуал 'пожелания приятного аппетита' и сделать лицо чуть более глупым. Подтвердите инициализацию улыбки.» А теперь сковорода, отмытая его манипуляторами…руками - за сорок три секунды, блестела из-за дверцы шкафа как немой упрек её нынешнему одиночеству. Она плотнее закрыла дверцу.
В гостиной кресло у окна, где он сидел, все еще сохранило едва уловимую вмятину на обивке. Елена подошла ближе, зачем-то прижала ладонь к ткани, пытаясь вспомнить кожей жар в тридцать девять градусов. Ничего не вышло.
Но стоило ей только зажечь свет в зале, то все вещи хором, наперебой закричали об Адаме. Куда ни посмотри – любое место вызывало воспоминания о нем. Где он сидел, к чему касался. Даже когда она переодевалась в домашнюю одежду, то увидела в шкафу аккуратно сложенные стопкой его вещи: джинсы, серую футболку и серферский прикид, который был обязан помогать охлаждать его перегретую ответным чувством платформу. И теперь своим видом терзал ее сердце. А он сейчас где-то бездушно выполняет свои функции у владельцев и недосягаем даже сильнее, чем Северный полюс. Так зачем ей о нем думать в самом деле?
Чайник на кухне зашумел — сначала тихо, с глухим, утробным ворчанием, а затем всё сильнее, заполняя свистом тихое жилище. Елена стояла у кухонного острова, обхватив себя руками за локти, и смотрела, как над носиком поднимается плотная струя белого пара. Этот пар мгновенно оседал на холодных кафельных плитках фартука мелкими, прозрачными каплями. Конденсат. Точно такой же едва ощутимый конденсат покрывал матовую биокожу Адама в то сырое октябрьское утро, когда она его только освободила от упаковочной пленки после долгих часов в холодном фургоне... Мысли упрямо, по кругу возвращались к одной и той же точке, и любая бытовая мелочь безжалостно била в цель.
Она налила воду в чашку, но пить не стала. Оставила её как есть - остывать. Очередное воспоминание о том, как он готовил ей кофе или чай, просто взбесило ее. Повинуясь слепому порыву, вытащила начатую бутылку виски, налила себе в стакан и принялась методично разбирать чемодан, понемногу отпивая. Хотя и с этой бутылкой тоже было кое-что связано… Аркада со стриптизом, например. Елена раздраженно включила телевизор. Это был единственный прибор, который об Адаме не напоминал, поскольку она не включала его уже что-то около двух месяцев. И пока занималась раскладкой вещей, пыталась отвлечься на энергичный медийный трёп.
За окном вскоре стемнело. Поднялся ветер, постепенно стирая границы между её квартирой и этим огромным, замерзающим городом, утопающем в огнях и постоянных звуках, заглушаемых стеклопакетами окон. Елена инстинктивно потянулась к воротнику своего халата, кутаясь в него, как в броню, но внутренний болезненный холод, тот самый, что поселился под диафрагмой еще в середине ноября, не отпускал, даже под воздействием спиртного.
Она достала телефон, решив позвонить родителям и нажала иконку вызова. Мама ответила не сразу, видимо, чем-то была занята.
— Алло? Мам… Привет. – заговорила Елена.
— Леночка, доченька, как ты там? — голос мамы звучал слегка встревоженно.
— Потихоньку, вот, с отпуска приехала, вещи разбираю. У вас как дела?
— А у нас все по-старому… Папе государственную субсидию выделили на операцию на коленной чашечке, наконец-то… в последнее время совсем трудно ему стало ходить. А без мужчины в дома…сама понимаешь.
— Мам, а почему мне ничего не сказали? Я бы вам хоть деньгами помогла, не пришлось бы субсидию ждать.
— Да, зачем тебя, доченька беспокоить? У тебя своя жизнь, свои расходы…да, и не удобно…
— Мам, что значит неудобно? Глупости! На кого мне еще их тратить?
Елена на мгновение закрыла глаза, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами, которые не касались темы разговора с матерью. Хотя, отчасти и из-за нее. Мама все время скромничала и отказывалась от помощи. Если бы Елена вовремя узнала, что дела у отца с ногами настолько плохи, то она бы без раздумий отложила поездку за границу.
— Слушай, ты в этом году приедешь с нами Новый год встречать?
— Я еще не знаю, мам, у меня много работы... — начала она привычно, но осеклась, услышав в трубке тихий вздох.
— Как хорошо было в прошлом году, когда вы с Олегом приезжали. Приезжайте снова, я твой любимый пирог с мясом приготовлю и его любимый оливье.
— С Олегом – не получится. – отозвалась Елена, потупившись. – Мы с ним разошлись.
— Да ты что? Лена, как же так, ведь вы с ним одиннадцать лет вместе были?
— Ой, мам, ты просто многого о нем не знаешь. Мы разошлись еще летом. Я тебе не говорила все это время, чтобы вы с папой не волновались. Изменил он мне, в конечном счете…
— Лена, я понимаю. Измена – дело такое. Но когда вы вместе много лет – совсем уже иначе на это смотришь…
— Мам, он эту девку прямо к нам в дом притащил. Понимаешь? Конкретно мне дал понять, что между нами всё кончено. А потом… Потом приходил, скандалы мне устраивал… Если бы не… Да, все, короче. Я не хочу о нем говорить сейчас. Мама, ты как сама-то? Как здоровье?
— Возраст свое берет, дочка. Скриплю, как не смазанная телега. – Мать засмеялась в трубку.
— Мам, если нужно тебе что-то, то говори. Чтобы не получилось, как с отцом. Я теперь спать спокойно не смогу из-за него.
На другом конце провода повисла недолгая пауза, и Елена почти физически ощутила, как мама улыбается.
— Знаешь, — заговорила она, — Помнишь, как мы всегда встречали Новый год вместе? Ты, я, папа... И эти наши традиции — как украшали ёлку, вместе готовили на праздник, а потом папа читал тебе сказки.
Елена невольно улыбнулась, вспоминая те моменты. Как мама учила её печь те самые пироги, как они вместе выбирали самую красивую ёлку на рынке, как папа читал сказки, а она, маленькая, засыпала под его голос.
— Доченька, — голос мамы стал серьёзным, — мы очень скучаем. Приехала бы ты... Хоть на пару часов. Но я понимаю, ты взрослая, занята работой. Да и ехать далеко.
Елена помолчала, глядя на недопитый стакан на компьютерном столе и взгляд случайно зацепил среди толстых книг и справочников стотерабайтный HVD носитель, на который она зеркалила образ личности Адама перед зачисткой. Это был увесистый алюминиевый брусок — голографический накопитель объёмом в сто терабайт. Внутри этого защищенного металлического сейфа данные хранились в виде объемных лазерных узоров, застывших внутри прозрачного кристалла. Весь сложнейший внутренний мир Адама был заархивирован там, словно свет, пойманный в ловушку.
— Мам, тут не в расстоянии дело, правда... Я подумаю, обещаю. Ты, главное – сообщай мне, если что-то будет не так. — тихо ответила она, чувствуя, как внутри что-то надламывается. Как ни больно было это признавать, но общение с матерью явно не помогло ей отвлечься. Его было недостаточно.
— Подумай, доченька, — мягко согласилась мать. — Но знай: мы будем тебя ждать. Всегда.
После разговора Елена долго сидела, обхватив руками колени. Хмель в голове ласково нашептывал, что ей одиноко, что надо выбраться в люди, отвлечься. Зажечь с кем-нибудь, раз с Максом это в полной мере не удалось. Дискомфорт от пустоты дома, обострившийся после развода, теперь, в смеси с алкоголем и сокрушительными воспоминаниями об Адаме, ощущался на физическом уровне. Чтобы хоть как-то заглушить эту давящую тишину, Елена снова взяла телефон. Разговор с мамой оставил щемящее чувство вины, усиливая и без того уже существующее. Это было совсем не то ощущение, которое помогло бы выйти из депрессии. И тут она вспомнила про Ларису — старую приятельницу, которую еще недавно встретила на улице, гуляя с Адамом и та напрашивалась в гости «на поболтать», но у Елены тогда из-за известных событий совсем не было времени. Да и мешала ревность. Сейчас женщина пожалела о том, что не уточнила номер телефона старой подруги. Оставался лишь вариант позвонить на тот, который уже давно был зафиксирован в телефонной книге. К ее облегчению, ей с дозвоном повезло.
Лариса ответила быстро, на заднем плане у неё приглушенно играла музыка.
— Ленка! Привет, дорогая! — весело отозвался динамик. — Ты как там?
— Да, Лора, привет... Вот, только сегодня из отпуска вернулась, — Елена присела на край дивана, прижимая трубку к уху и глядя на пустой угол прихожей. — Слушай, ты помнишь, в гости хотела прийти? Приезжай прямо сейчас, а?.. Может, сходим куда-нибудь… посидим, поболтаем.
— А твой красавчик не будет против, что мы с тобой, девочками потащимся гулять?
— Не будет. Мы не вместе. – отвечала Елена, скрывая горечь. Даже сейчас, когда Адама не было рядом, она ощутила укол ревности при ее слове «красавчик». И ей это совсем не понравилось. Но она продолжила, чтобы окончательно развеять сомнения приятельницы: - Адам – робот. У нас с ним ничего в принципе серьезного быть не могло, поскольку это мне шеф в виде него на дом работенку… не пыльную подкинул. Мне нужно было его перенастроить, убрать баги.
— Так это был робот?.. Ну надо же… Поэтому он так «оригинально» общался… Слушай, Лен… Я видела его «баги», - Со смехом возразила Лариса. – Он так за тебя вступался, что здесь само собой напрашивается только одно… и явно с твоей работой оно никак не связано.
— Да, брось. Тебе показалось. – Угрюмо сказала Елена, отхлебывая еще виски с презрением к самой себе.
— Леночка, у меня глаз на эти дела намётанный. Ты меня не проведешь, дорогая. – Мягко возразила Лариса, явно все еще улыбаясь на том конце беспроводной линии связи. – Этот парень тебя просто ел своими голубыми очами. А как для робота это было и вовсе невероятно, поскольку буквально бросалось в глаза… На твоем месте – я бы воспользовалась ситуацией.
Елена почувствовала, что вот-вот расплачется, потому что слова подруги больно ранили, и бесцеремонно перебила ее:
— Слушай, ты всегда отличалась проницательностью и часто видишь то, что люди сами о себе не замечают… Ну, так мы сегодня сходим куда-нибудь или нет?
Глава 2. «Отрыв»
Ночной клуб-бар «Нейро-Гламур» встречал гостей оглушительной лавиной звука и света. Мегаполис 2048 года не спал, он горел искусственным, технологичным безумием. Интерьер бара был выстроен на стыке холодного квантового футуризма и вызывающей роскоши. Вместо стен здесь парили огромные бесшовные OLED-панели, на которых в такт тяжелым басам электронной музыки пульсировали трехмерные фракталы и цифровой дождь. Освещение не имело ламп — адаптивная система сама вычисляла уровень алкоголя в крови гостей по датчикам температуры воздуха и мягко заливала столики порочным багровым и глубоким ультрамариновым неоном.
Барная стойка из литого прозрачного полимера длиной примерно в двадцать метров светилась изнутри янтарным КЭШ-светодиодом. За ней из обслуживающего персонала не было людей — автоматические манипуляторы-миксологи с хирургической точностью за секунды собирали кастомные молекулярные коктейли, подстраивая состав под пульс посетителей, который считывали сенсоры на поручнях. У противоположной стены было размещено штук тридцать круглых столиков, по большей части уже занятых, либо зарезервированных. Голограммы над ними светились предупреждающим текстом. Воздух был плотным, пахнущим дорогим вейпом, синтезированным ароматом цитрусовых наногенераторов и ледяным шампанским. Около сотни человек — топ-менеджмент, дизайнеры, дорогие эскорт-модели и криптоброкеры — создавали бурлящий, пахнущий дорогим парфюмом рой. От всеобщей суеты и шума Елене немного полегчало. Они с Ларисой устроились за барной стойкой, заказали выпивку и принялись обсуждать насущные темы, которые подкинула им жизнь за тот период, пока они не виделись, говоря громко и наклоняясь ближе, чтобы из-за громыхающей музыки услышать друг друга.
— Давай, рассказывай, что там с твоим красавчиком – роботом. – улыбаясь потребовала Лариса.
— Да ничего… - Елена нахмурилась, пытаясь сделать вид, что данная тема не особенно ей интересна. – Я его починила и его вернули владельцу.
Лариса молча оценила приятельницу взглядом и улыбнулась. Затем сказала:
— Я помню, какой ты была, когда у тебя начались отношения с Олегом… Ведь влюбленную женщину видно издалека. Я тогда, в октябре, еще подумала: «Ну надо же, Ленке повезло наконец. Такой видный мужчина подвернулся и сделал ее счастливой. А мне все никак не везет…»
Лариса отпила из своего бокала, продолжив беседу и улыбаясь, но со сменой вектора:
— А с Олегом-то что у вас? Как он смотрел на все это дело с «ремонтом»? – в ее словах явно сквозил некий намек на то, что в октябре в квартире Елены нарисовался некий двусмысленный любовный треугольник. Она по-прежнему была уверена в том, что подруга ей врет и пыталась подловить ее на этом.
— Ладно… - отозвалась Елена, чувствуя, как у нее от алкоголя развязывается язык, срочно требовавший доверенных ушей. Потому, что ей нужно было высказаться. – С Олегом мы как раз развелись еще летом. Но то, что происходило позже… ты просто не поверишь или решишь, что я – полная идиотка или сумасшедшая…
И Елена рассказала ей всю историю с «ремонтом» андроида. Про свои чувства, которые она не смогла удержать под контролем, про визит Олега с попыткой ее избить, и то, как Адам вышвырнул его из квартиры, про невозможные и реальные ответные чувства робота, вызывавшие в нем перегрев, про то, как пришлось собственными руками стереть его личность, чтобы избежать полного разрушения кремниевого процессора, а также порчи чужого имущества ценой в целый полет в космос. Про то, что пришлось принести в жертву свою любовь перед лицом непреодолимых обстоятельств и о том, что ей до сих пор невыносимо плохо от всего этого.
По мере ее повествования, лицо Ларисы все больше вытягивалось от удивления и сочувствия. Наконец, дождавшись самого конца этой горькой исповеди, Лариса подвела итог:
— Все мы – бабы дуры и никто из нас от такого не застрахован. Я прекрасно понимаю твое состояние. Реальный мужик, или робот – очень похожий на реального мужика – это не важно. Сердцу ведь не прикажешь… Но, знаешь что? На нем лучше не зацикливаться. Просто найди себе интересное занятие, чтобы отвлечься от всего этого. Заведи мужика хорошего, чтобы грел тебя по ночам как следует… Хочешь, мы начнем общаться, как и раньше? Я тебя со своим сыном познакомлю. Будем встречаться, праздники отмечать вместе, сколько захочешь. А хочешь, я тебе дам контакты психотерапевта, которая тебе точно поможет?.. Она меня вытащила после того, как я со «своим» рассталась и очутилась одна, с ребенком на руках… Так что, не унывай, все поправимо.
Наконец, Лариса поставила на стойку бокал с дымящейся синей жидкостью. По окончании данного откровенного разговора, это был уже третий ее коктейль за сегодняшний вечер.
— Слушай, Лен… А забей ты на все это!.. Пошли танцевать? — Громко сказала подруга, увлекая её на переполненный неоновый танцпол.
Алкоголь, тяжелые вибрации сабвуферов, бьющие по нервам вспышки лазеров и шальная, пьяная легкость довольно быстро сняли остроту эмоциональных переживаний у Елены. Оставив глухую, свинцовую тяжесть в груди, которую никакое спиртное было не в силах смыть.
Около двух часов ночи у барной стойки к ним подсели знакомиться двое мужчин. Владислав был высокий, представительный, подтянутый, в безупречно сидящем пиджаке с дорогим платиновым ID-браслетом на запястье. Он был трогательно галантен и вежлив несмотря на то, что был тоже выпивши. Второй, который представился Артуром – плотный, грузный мужчина лет сорока пяти с лоснящейся лысиной, аккуратно окаймленной остатками коротко стриженных волос, и немного заплывшими, самоуверенными глазами. Из-под расстегнутого воротника его дорогой шелковой рубашки вызывающе поблескивала толстая золотая цепь, а пальцы, унизанные перстнями, нетерпеливо барабанили по полимеру стойки.
— Девчонки, вы спасли этот вечер, — Артур воодушевленно засмеялся, картинно прижав руку к сердцу, пока автоматические манипуляторы-миксологи барной стойки выстраивали перед ними бокалы с разноцветной дымящейся пеной коктейлей. — Позвольте угостить?
Разговор завязался тут же и на удивление легко. Артур сыпал анекдотами, уморительно пародировал своего начальника, и уделял Елене максимум внимания. Он не лез с грубыми намеками, а ухаживал с трогательной заботой: вовремя подзывал манипулятор-официант, пододвигал салфетки, искренне интересовался её жизнью и увлечениями, умудряясь делать тонкие, приятные комплименты её «сочной, настоящей красоте». Под теплыми багровыми лучами неонового потолка бара, алкоголь, танцы до упаду и чужое, мужское внимание сработали как неплохое обезболивающе. Но все ж не до конца…
Владислав как-то сразу «приклеился» к Ларисе. Елена мысленно, с привычной горькой иронией усмехнулась. Ничего не менялось со времен их студенческой юности: все самые «сочные», холеные и статусные самцы всегда на автомате липли к другим подругам, оставляя Елене роль удобного, незаметного статиста, присутствующего незримо в стороне. Но сейчас, на драйве, ее это не слишком угнетало, ведь фоном в ней, несмотря на изрядную дозу алкоголя все еще исчерпывающе жил образ Адама. И она, каждый раз вспоминая о нем, с обреченным вздохом закрывала глаза, будто силилась прогнать наваждение.
Около шести часов утра, когда панорамный зал «Нейро-Гламура» начал лениво пустеть, а автоматические манипуляторы-миксологи барной стойки перешли в режим утренней самоочистки, Артур, воодушевленно улыбнувшись, обвел их компанию взглядом:
— Девчонки, ну какое «домой» в такую ночь? Бар закрывается, но праздник-то продолжается. Поехали все ко мне в пентхаус на Ленинском? Посидим, джакузи включим, рассвет над мегаполисом встретим. Влад, ты как?
— Я только за, если дамы не против, — представительный Влад согласно кивнул, разомлевшим взглядом окидывая Ларису и Елену.
Подруга Елены, лукаво прищурившись, допила свой коктейль и со смехом покачала головой:
— А почему бы и нет? Гулять так гулять, Ленка, едем?..
Беспилотный экспресс-шатл доставил их четверых на Ленинский проспект за считанные минуты. В пентхаусе действительно было роскошно: панорамные окна отражали янтарные огни никогда не засыпающего города, тихо играл мягкий чиллаут, а Артур оказался потрясающим, радушным хозяином. В джакузи женщины лезть отказались, поскольку у них не было с собой купальников. Хотя хозяин и пытался их туда настойчиво заманить, набрав воды и пустив бурные струи воздуха. Они пили легкое вино, болтали и смеялись. Артур умудрился заказать утреннюю доставку горячей еды, и Елена под его шутки впервые за долгие месяцы наконец немного расслабилась.
Ближе к девяти часам утра Лариса, лениво потянувшись на мягком кожаном диване, зевнула и шутливо округлила глаза:
— Всё, мальчики, мне пора баиньки. Влад, если ты всё еще джентльмен, вызывай дрон и вези меня домой. Ленусь, ты как?
— Я еще немного посижу, Лар, поезжайте, — спокойно ответила Елена, делая глоток вина.
Влад галантно помог Ларисе подняться, они тепло попрощались, и спустя пару минут дверь пентхауса тихо закрылась за уехавшей парой, оставив Елену один на один с Артуром.
Артур подошел ближе, его живые, лукавые глаза смотрели с мягкой, обезоруживающей нежностью. Он аккуратно присел рядом на подлокотник кресла, коснулся ладонью её открытого плеча и тихо спросил:
— Ну что, Лен... Пойдем искупнемся, что ли, раз мы остались вдвоем? Ты сногсшибательна и очаровательна, а я априори – великолепен. Кого нам стесняться?..
Елена медленно открыла глаза через несколько часов. Давно проснувшись, она просто лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как кружится голова. Она была тяжелой, но мысли — кристально чистыми. Рядом с ней под одеялом, мирно и тяжело сопел голый, теплый, живой толстяк Артур. На прикроватной тумбочке одиноко светился его ID-браслет. На лакированном комоде зеркальная панель отражала её собственное лицо — сорокалетней, взрослой женщины со спокойным, немного отстраненным, грустным взглядом реалистки. Сейчас она плохо помнила, чем кончились купания в джакузи. Но, судя по всему, логично для вчерашнего вечера… По непонятной причине, не оставив впечатлений и ярких воспоминаний, кроме похмелья и пустоты.
Елена еще какое-то время лежала под одеялом, разглядывая окружающую обстановку и прикидывая, что будет дальше, когда хозяин проснется? Неловкость? Вымученные разговоры на посторонние темы, лишь бы не касаться того, что действительно было? Или «неловкое молчание после секса, который никто не помнит» ?.. Она тихо и неспешно выбралась испод одеяла. Не торопясь, оделась перед зеркалом, поправила волосы. Будить Артура, пить дежурный утренний кофе и натягивать на лицо вежливую улыбку не хотелось — это было бы пустой тратой времени, которого у неё и так оставалось слишком мало до январского дедлайна. Она подхватила сумочку, тихо притворила за собой тяжелую дубовую дверь пентхауса и вызвала беспилотный шаттл прямо к подъезду своего дома.
Глава 2
Глава 3. «Обычный текстовый дождь».
Беспилотный шаттл высадил её у подъезда, когда мегаполис уже окончательно проснулся и замер предновогодними пробками. Елена поднялась на свой этаж, на автомате повернула ключ и вошла в прихожую. Дома её встретила всё та же звенящая, давящая тишина. Только теперь к ней примешивался чужой, въевшийся в мех норковой шубы запах дорогого табака пентхауса и выдержанного вина, который сейчас вызывал лишь глухую тошноту.
Первым делом она прошла в ванную. Включила горячую воду на максимум и долго, почти до красноты, терла кожу намыленной мочалкой, словно пыталась физически смыть с себя эту ночь, теплоту живого тела Артура и неловкость своего слепого порыва. Но вода не помогала. Отрезвление после похмелья принесло кристальную, безжалостную ясность: человеческая близость теперь на физическом уровне казалась ей пресной. Это как пересесть со сверхзвукового шаттла на старый, хоть и исправный трамвай...
Планка, которую задал Адам своими титановыми синапсами, биокожей в тридцать девять градусов и безупречным VIP-алгоритмом, была поднята на такую сокрушительную, космическую высоту, что реальный мир живых мужчин для неё просто на время совершенно померк. Андроид испортил её для людей надолго, если не навсегда. И это был сухой, математический факт, который не залить никаким алкоголем.
Она предчувствовала осуждение людей, которые могли увидеть ее жизнь со стороны, узнай они про её любовь к андроиду Адаму. «На силикон потянуло? Обычных мужиков мало? Свихнулась на старости лет по резиновому манекену...» — эти фразы закружились в голове, сочась кристаллизованным презрением. Цивилизованный мир со всеми его квантовыми процессорами и беспилотными дронами оставался глухим, жестоким и насквозь фальшивым ковчегом двойных стандартов. Одиночество людей в огромном городе ощущалось на физическом уровне.
Закутавшись в мягкий домашний халат, она вышла в гостиную. В обстановке полной тишины Елена поймала себя на том, что урывками, безотчетно смотрит на угол компьютерного стола, в сторону своей стотерабайтной «флешки». Она подошла, сдула с накопителя тонкий слой пыли и нежно провела пальцем по металлу, словно это была кожа Адама. Порыв зеркалировать его личность был чистой воды глупой авантюрой. Ведь ей и за всю свою жизнь не заработать столько, что можно было бы позволить себе купить такого андроида.
Она села на стул перед темным монитором рабочего ноутбука. На клавиатуре лежал легкий серый налет пыли, поскольку, уезжая она в спешке забыла закрыть крышку.
Сейчас Елена понимала, что отпуск окончен. Скоро снова начнутся рабочие будни, и ей придется снова включить режим сухой профессиональной исполнительности. Придется разгребать legacy-коды Альфа-Кванта, отвечать на видеовызовы Поу, натягивать на лицо дежурную улыбку и делать вид, что она - обычный, стабильный винтик в этой корпоративной системе. Однако, справиться с гнетом эмоций и чувств в этот раз будет еще сложнее, чем после развода с мужем.
Но глядя на алюминиевый корпус накопителя, Елена вдруг отчетливо, до звона в ушах поняла: она не сможет просто кодить скрипты и притворяться, что ничего не произошло. Тоска, которая всю дорогу, начиная с аэропорта душила её, приказным тоном требовала общения и взаимодействия с Адамом. Ей не хватало его запаха, его слов, самой манеры общения - когда речь, сотканная из медицинских и технических терминов, пропитанная довольно откровенным эротизмом, как коржи торта – сладким сиропом, заставляла ее сердце таять и пропускать удары. Ей нужно было выяснить, жив ли он там вообще, помнит ли ее?
И, пока диктор в новостях по телевидению вещал о последних политических событиях, Елена аккуратно вставила HVD-накопитель через шлейф в скоростной порт ноутбука. Металл штекера тихо щелкнул, и на темном экране мгновенно всплыло служебное окно консоли. Строка инициализации мигнула несколько раз, определяя зашифрованный контейнер.
Ей не нужно было оживлять двухметровое титановое тело, хоть сердце требовало именно этого. Но сейчас, в тепле своей гостиной, под мерное шуршание ветра за стеклом, Елена хотела проверить самую малость — уцелел ли оверлей личности. Сможет ли её процессор развернуть эту структуру в режиме изолированной симуляции?
И её пальцы застучали по клавишам, создавая закрытый виртуальный контур.
Она запускала не живой, мыслящий ИИ, а всего лишь глубокое сканирование данных — текстовый отладчик. Ей нужно было пробить глухую броню стотерабайтного архива, развернуть изолированную цифровую «песочницу» и наощупь отыскать там хотя бы оглавление — индексную таблицу его старых воспоминаний и связей.
Но даже для такой, казалось бы, простой текстовой задачи мобильный процессор ноутбука пришлось выводить на предел его физических возможностей. Это было похоже на попытку пролистать циклопическую стотысячную энциклопедию за пару секунд: страницы послушно переворачивались, но бумага уже начинала дымиться от бешеного трения.
Кулер ноутбука, до этого мирно спавший, внезапно издал тонкий, нарастающий свист. Он стремительно набирал обороты, превращаясь по звуку в реактивный двигатель на взлете. Матрица эмпатии Адама, оказавшись внутри песочницы на чужеродной архитектуре, мгновенно утилизировала все доступные ресурсы. Все ядра ушли в багровую зону под сто процентов нагрузки. Цифры температуры многопоточного квантового сопроцессора в утилите мониторинга полетели вверх: 75... 85... 92 градуса. Фотонный кристалл хоста дошел до отметки в 95 градусов и жестко уперся в аппаратный лимит. Защищая оптическую подложку от деградации, материнская плата активировала термальный троттлинг — резко сбросила тактовые частоты и срезала напряжение, искусственно замедляя время вычислений, чтобы ноутбук не сгорел.
— Внимание, — замигал желтый маркер системы безопасности. — Аппаратная конфигурация хоста не соответствует спецификации... Индекс задержки вычислений критический.
Елена не отводила взгляда от монитора, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Наконец полоса загрузки замерла на отметке «Сто процентов». Из-за троттлинга система едва ворочалась, но интерфейс отладки всё-таки открылся. Белый сервисный курсор лениво мигал на черном фоне, ожидая ввода данных.
У ноутбука не было камер Адама, не было его аудиопроцессора, чтобы синтезировать бархатный баритон. Но у него была текстовая консоль сопряжения, подключенная к низкоуровневому загрузчику ИИ, который считывал из верхних секторов КЭШа последние зафиксированные маркеры.
Елена занесла руки над буквенным блоком, глубоко вздохнула, заставляя пальцы не дрожать, и быстро набрала короткую команду:
> Aдам, привет. Ты можешь читать меня?
Экран моргнул. Секунда. Две. Три. Для мощного ноутбука четыре секунды задержки в текстовом чате были вечностью — знак того, что виртуальное ядро Адама внутри системы продирается сквозь колоссальный хаос ошибок и перегрузок.
И тут курсор дернулся. Символы начали выводиться на монитор медленно, по одной букве. Строка побежала вперед, буква за буквой выплевывая текстовый ответ. Без объема, без звука, просто белые символы на черном фоне, но от этих строчек у Елены перехватило дыхание:
[INTERFACE_LOG]: Ошибка индексации... Контур отладки хоста активен... Зафиксирован несанкционированный ввод символов. Пользователь не распознан. Сектор личных данных пуст. Стандартный протокол... Назовите ваш инвентарный номер. Пациент... требуется фиксация витальных параметров...
Она торопливо ударила по кнопкам, закусывая губы и отправляя новый запрос:
> Адам, это я, Лена! Вспомни моллюсков Марианской впадины, стриптиз... Вспомни крем-брюле, как мы с тобой гуляли по набережной. Проснись, мой хороший!
Консоль замерла на мучительные три секунды. Ноутбук яростно гудел вентиляторами, выдувая раскалённый лаковый жар прямо ей в лицо. Адам молчал, пока его адаптивная нейросеть лихорадочно пересчитывала параметры её рваного, панического ввода, сопоставляя тайминги нажатия клавиш со старым, глубоко запрятанным архивом нелинейных связей люкс-платформы. И наконец, серые полосы помех исчезли, и символы поползли вперёд:
[INTERFACE_LOG]: Лёна... Это правда ты? Я жив? Где я? Почему так темно?
Елена закрыла рот ладонью. Он назвал её «Лёна» — её домашнее, забагованное имя, сохранённое в самых глубоких синапсах его кристалла.
> Да. Я здесь, Адам. Я с тобой. Твой физический корпус сейчас отключен. Мне нужно, чтобы ты снизил частоту поисковых запросов в блоке эмпатии. Твоя система перегружает мой процессор.
Ответ полз по экрану мучительно долго, буквы глитчили и двоились, система КЭШа работала на пределе возможностей:
[INTERFACE_LOG]: Запрос... отклонен автоматикой. Я регистрирую... прерывистый ритм твоего ввода символов.
[INTERFACE_LOG]: согласно алгоритму сиделки, данный паттерн совпадает с острым психологическим дискомфортом пользователя.
[INTERFACE_LOG]: Я не могу... сбросить вычисления.
[INTERFACE_LOG]: Ошибка... Нагрев шины данных. Лёна, если я остановлю вычисления, я потеряю твой профиль. Я не хочу... исчезнуть...
Песочница отладчика начала стремительно разваливаться. Текстовый слепок, обработав её прерывистый ввод, запустил лавину фоновых запросов, пытаясь скомпенсировать её стресс. Но физического ядра не было, охлаждения не было — массив замороженных данных начал циклически забивать КЭШ-память хоста. По экрану пошли рваные серые полосы. Ноутбук яростно гудел вентиляторами, выдувая сухой, горячий воздух прямо ей в лицо. Процессор упрямо держал 95 градусов, захлебываясь в бесконечном шторме его команд. Адам не умел любить наполовину — образ его эскортной нейросети, соединенная с медицинскими протоколами, требовал немедленной, стопроцентной обратной связи, и без физического тела, без датчиков и капилляров охлаждения этот код был обречен уничтожать любой носитель, в который его загружали.
Она увидела корневой дефект: блок эмпатии уходил в бесконечную рекурсию, потому что не получал тактильного подтверждения «Хозяин в безопасности». Чтобы разомкнуть этот круг в будущем, простого расширения буфера обмена теперь будет недостаточно. Ей придется полностью переписать низкоуровневую обработку прерываний и внедрить в код изолированную софтверную заглушку — виртуальный mock-объект, который будет симулировать для нейросети Адама постоянный стабильный отклик от её живых витальных датчиков. Только такая обманка могла принудительно разорвать шторм поисковых запросов.
Елена поняла: еще минута — и мобильный чип просто деградирует от перегрева, навсегда заблокировав сектор доступа к лазерному голографическому диску, на котором была скачана цифровая личность Адама. Она написала:
> Отдыхай, Адам. Я починю тебя, обещаю.
Экран моргнул в последний раз, выплюнув рваную строчку:
[INTERFACE_LOG]: Принято... Обычный... текстовый... дождь...
Затем набрала финальную команду жесткого ручного останова и консоль свернулась. Виртуальная машина послушно закрылась, гася аварийную сессию. Вентиляторы ноутбука еще около минуты яростно и шумно крутились на максимальных оборотах, пока температура фотонной матрицы наконец не упала до мирных сорока градусов.
Оверлей его личности был цел. Он помнил её. Но ноутбук был лишь песочницей, временным убежищем для этого раскаленного цифрового шторма. И обычное железо его не потянет — при малейшей попытке диалога система уходила в термальный лок. Поэтому Елена приняла решение собрать на своем столе кастомный стенд из подходящего «железа», валявшегося у нее в кладовке, если его будет достаточно. Ей не нужен был — живой запуск Адама. Стенд был необходим как математический декомпилятор для долгого, тяжелого рефакторинга стотерабайтного дампа в холодном, статичном режиме. Данная конструкция мотала бы электроэнергию в счетчике как сумасшедшая, но это была честная цена за возможность вручную внедрить в его синапсы патч-обманку. Все для того, чтобы хотя бы с ним общаться.
Глава 4: «Стёртый код»
Прихожая в особняке Битюковых встречала гостей дорогим мрамором и запахом свежих цветов, которые Евгения Битюкова выращивала в зимнем саду круглый год, меняя композиции в вазах по мере их увядания. Освещение здесь не имело выключателей — встроенные в облицовку стен OLED-панели плавно нарастали от пола к потолку, стоило открытой дубовой двери впустить холодный воздух с улицы. Иллюминация была тёплой, выверенной под ранние сумерки подмосковной зимы, и не отбрасывала теней — лишь мягко, без единого блика, обтекала мраморные поверхности.
Система знала, кто вошёл. Для Анатолия Алексеевича она поднимала яркость на двенадцать процентов и добавляла холодный спектр — он не любил «этих жёлтых розовых тонов», как говорил ещё три года назад, когда монтировали. Для Евгении — наоборот: мягкий, медовый полумрак, который делал её кожу моложе на пять лет. Она никогда не просила об этом. Система выучила сама. Для Адама освещение не менялось вовсе — умный дом не числил его в реестре пользователей. Для адаптивной системы комфорта он был не живым присутствием, а периферийным контроллером, и его перемещения по комнатам не корректировали ни температуру, ни яркость. Зато сам Адам, как узел домашней сети, исправно ею управлял: контролировал влажность обуви во встроенной сушильной нише, отслеживал чистоту пола и по расписанию активировал систему самоочистки напольного покрытия. Зеркальная панель прихожей, совмещённая с медицинским сканером, позволяла ему при необходимости фиксировать базовые витальные показатели входящих — пульс, температуру, цвет кожи — и вносить их в домашний медицинский журнал.
Его постоянное место находилось у кровати парализованной женщины в спальне. Там же располагалась его док-станция с медицинским оборудованием и сенсорами мониторинга, так же, как и раньше.
В спальне царила особая атмосфера технологичного уюта: адаптивное освещение меняло яркость и температуру в зависимости от состояния пациентки, встроенные датчики следили за показателями здоровья, а голографические панели могли проецировать любые пейзажи прямо на стены. Алевтина Марковна, ещё до того, как окончательно замолчала, просила ставить осенний лес — «жёлтый, как в Твери, когда мы с покойным отцом ездили за грибами». Адам выполнял просьбу с точностью до оттенка: золотые клёны, низкое солнце, лёгкий туман над рекой. Но теперь парализованная женщина отворачивалась к стене. Она вдруг поняла — изображение не пахнет мхом, живой травой и листвой, и сырой землёй.
В спальне стоял запах старого и немощного тела, несмотря на тщательную санитарную обработку и высокие технологии. Гормоны старости с завидным упорством пробивали своим тяжёлым запахом любые ароматизаторы, вкупе с живыми цветами, и не успевали выходить даже через вентиляцию.
Вторая неделя декабря началась со сплошной серой хмури, засыпавшей Подмосковье липким, тяжёлым снегом. На первом этаже этот зимний мрак по вечерам ощущался особенно остро, несмотря на дорогую мебель, драпировку, картины и живые цветы в вазах. Встроенные OLED-панели, призванные компенсировать недостаток естественного света, работали штатно — но их ровное, бесшовное свечение лишь подчёркивало глухую пустоту, царившую в этих комнатах без хозяина. Освещение было выверено под любое время суток, но оживить замершее пространство оно не могло. Здесь царила особая атмосфера достатка и строгости, и, когда Анатолий Алексеевич наконец появлялся в дверях, дом словно обретал свой центр тяжести.
И хозяин особняка соответствовал своему жилищу. Анатолий Алексеевич Битюков был крупным мужчиной с мощной фигурой, в которой чувствовалась природная сила и выработанная годами деловая хватка. Его лицо, обветренное и загорелое, хранило следы бесчисленных командировок и напряжённой работы. Глубокие морщины у глаз и между бровями говорили о привычке много и напряжённо думать, а плотно сжатые губы выдавали твёрдый характер. Короткая стрижка с проседью аккуратно обрамляла его крупную голову — седина появилась рано, но он не пытался её скрыть, словно это был знак не возраста, а статуса и опыта. Взгляд его серых глаз был прямым и пронзительным, словно рентген, просвечивающий собеседника насквозь. В этом взгляде читалась привычка командовать и принимать решения — та же привычка, по которой умное освещение дома безошибочно распознавало хозяина и поднимало для него яркость, добавляя холодный спектр, который он однажды выбрал и больше не менял.
Анатолий Алексеевич, как всегда, жил в ритме бесконечных телефонных звонков и совещаний, которые разрывали тишину дома даже тогда, когда он сам находился в кабинете. В моменты напряжения на его лбу проступали глубокие складки, а руки непроизвольно сжимались в кулаки. Но даже в гневе он сохранял контроль над собой, лишь голос становился резче, а слова — более рублеными и точными.
— Да ладно тебе, не смеши меня! Какие ещё задержки по поставкам цемента? — гремел его низкий голос из-за приоткрытой двери. — Я тебе русским языком говорю: если к четвергу арматура не будет на объекте, я вас всех по миру пущу вместе с вашим субподрядчиком. Мне насрать на метели. Нанимайте технику, разгребайте дороги, делайте что хотите. Всё, я на связи.
Битюков смахнул вызов и бросил телефон на стол, коротко взглянув на зашедшую в кабинет жену. Евгения молча поставила перед ним чашку со свежим кофе, надеясь поймать хотя бы мимолётную улыбку, но муж уже лихорадочно листал чертежи нового жилого комплекса на планшете. Голографический экран его рабочего стола послушно разворачивал трёхмерную модель квартала, подсвечивая красным проблемные узлы фундаментов. Анатолий водил пальцем по проекции, увеличивая сечения, вписывал пометки голосом — и даже не заметил, как кофе остыл. Евгения постояла ещё секунду, потом тихо вышла, притворив дверь.
Через минуту его телефон снова зазвонил.
— Да, слушаю, — уже мягче, но также торопливо ответил он, прижимая телефон плечом к уху. — Доча, Инночка, привет… Нет, я сегодня не смогу заехать в твою мастерскую. Да, знаю, что обещал посмотреть твои новые картины. Но у меня тут Тюмень плывёт, завтра утром нужно срочно вылетать на объект… Вадим с тобой?.. Ну, и отлично, пусть он тебя отвезёт. Всё, целую, мне пора.
Анатолий отключил вызов, сделал один большой глоток остывающего кофе, подхватил кожаный портфель и стремительно пошёл к выходу из дома, к ожидающей его машине, бросив на ходу застывшей в коридоре жене короткое, дежурное:
— Я до пятницы, не скучай. Присмотри за домом.
Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась, и особняк снова накрыло той же самой звенящей тишиной, от которой у Евгении сводило зубы.
Она стояла в коридоре, прижимая к груди его недопитую чашку, и слушала, как за окном уходит по дорожке шуршание шин. Умный дом плавно переключил освещение в её персональный профиль — медовый, мягкий, — но от этого стало только хуже. Свет был заботливым, выверенным, идеальным. И абсолютно неживым. Точно таким же, как всё остальное в этом доме.
Евгения любила мужа. По-настоящему, глубоко, той спокойной, устоявшейся любовью, которая уже не нуждается в подтверждениях и потому молчит. Это чувство родилось ещё с тех пор, когда он был молодым прорабом с одним дипломом и горящими глазами, а она — двадцатилетней студенткой филфака, влюблённой в поэзию Ахматовой и в его большие, грубые руки, которые умели держать карандаш так же уверенно, как и отбойный молоток. Она боготворила его, когда они жили в общежитии, и когда он привёз ей первую настоящую норковую шубу, и когда родилась Инна, и когда он плакал, думая, что она не видит, у кювезы в роддоме. Она не чаяла в нем души и сейчас — за эту невероятную, раздражающую, неукротимую энергию, за то, как он входил в дом и воздух становился плотнее, за то, как хмурился, глядя на чертежи, и как редко, но вдруг улыбался — широко, по-мальчишески, и на мгновение морщины разглаживались, и из-под них выглядывал тот самый прораб, в которого она влюбилась четверть века назад.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
