Сумерки у воды

Глава 1

В тот день, когда в нашем лагере появился отщепенец, мы отправились на берег – поджечь кита.

Мы собрались ни свет ни заря. Вообще-то планировалось, что пойду только я с Козельским, но в самый последний момент, когда мы уже отошли на порядочное расстояние, мучимые духотой и грузом дров за плечами, нас вдруг окрикнули. Я обернулся и увидел, как нам вдогонку бежит Марта – с канистрой жидкости для розжига.

Я непонимающе уставился на Козельского. Вообще-то его зовут Федор, но почему-то он не хочет, чтобы его хоть кто-то называл по имени. Причуда такая, наверное. Может, просто ему не нравится собственное имя. Половина людей в лагере просит его придумать себе новое, клянется, что будет обращаться только так, как он скажет, а про старое и думать забудет. Но он то ли до сих пор не определился, как хочет зваться, то ли просто вредничает.

- Ты забыл, что ли? – спросил я его.

- Нет, все при мне. – Он поднял руку и показал мне канистру.

- Тогда чего это она? – Я кивнул на приближающуюся Марту. Ее старые башмаки вздымали маленькие облачка песка.

Козельский пожал плечами.

Это и впрямь удивительно. У лагеря не было главы или распорядителя – все были плюс-минус равны. Каждый из нас трудится на слабый призрак благоденствия как может, тут уж не до выяснений, кто главнее. Но если кто-то и годился в негласные лидеры, то, конечно, Марта. Что-то лидерское в ней было. Сильный дух, скрытый от поверхностного наблюдателя мягким обаянием. Помнится, она утверждала, что родилась в знатной семье в одной из этих маленьких монархий, что дробью рассыпались по материку после множественных расколов полувековой давности. Может, она это выдумала, не знаю. А может, так оно и было на самом деле. Блондинка с мягкими серыми глазами и телосложением аиста – таким продолговато-щуплым, не знаю, как иначе описать, – Марта умела каким-то образом заставить себя слушать (и даже слушаться), вовсе не повышая голоса. И еще она знала четыре языка. Наверное, в наши дни такое и впрямь по плечу только аристократке.

Интересно, зачем такой важной особе присоединяться к нам? Об этом я и спросил первым же делом, когда она, чуть запыхавшись, поравнялась с нами.

- Но мне хочется пойти! – сказала она, глядя на меня с укоризной – будто бы я в чем-то ее обвинил или провел между нами разграничительную черту. – Разве не справимся быстрее, если нас будет больше?

- Кит воняет, – отрешенно сообщил Козельский, тоскливо глядя на горизонт.

Марта фыркнула.

- Как будто я не знаю. Скоро тут все будет вонять. Я взяла респираторы. – Она похлопала по карману старого тканного комбинезона цвета песка. – Пойдем. Чем скорее там разберемся…

И мы пошли. Мне был непонятен ее энтузиазм. А может, я просто завидовал немного ее стойкости, ведь во мне энтузиазма практически не осталось. Но с китом что-то надо было сделать. Если туша пролежит слишком долго, трупный газ раздует ее изнутри, и она рванет. Куски разлетятся на большое расстояние, нутро кита окатит наш лагерь дождем из гнили. Кто-нибудь непременно подхватит заразу и, возможно, умрет. Мы отчаянно следили за чистотой, но всему есть предел. Человеческим силам, например. И природной способности к самоочищению – тоже. Здесь, на грязных и мертвых берегах, загаженных индустриальной отрыжкой городов-конгломератов, не нужно было долго выискивать тому доказательства.

Чем ближе мы подбирались к берегу, тем сильнее становилась вонь. Не только та природная вонь, что сопутствует гниению, но и удушливая химическая. Радужные пленки укрыли даже маленькие приливные бассейны, превратив их в безжизненные колодцы со стоячей водой. То тут, то там нам попадались разлагающиеся дельфины, моллюски, скаты, кальмары и медузы.

- Трупы – хороший знак, – заметил Козельский в одну из вылазок. – Значит, они еще не все вымерли. Их еще много. – Козельский определенно любил вылазки. Он частенько бродил бесцельно вдоль береговой линии, нацепив противогаз и высокие резиновые сапоги – порванные и старые сапоги, но голыми пятками по здешнему песку все равно не походишь, так что всё лучше, чем ничего. Иногда он выкапывал небольшую парусную лодку – никто, похоже, не помнил, как она здесь оказалась, – и заплывал, отмеряя расстояние от берега до ближайшего нефтяного пятна. Порой его фигура болталась у самого горизонта – этакой темной закорючкой верхом на черточке-лодке.

На наше счастье, кит оказался совсем маленький. Туша еще не успела превратиться во взрывоопасный бурдюк. Сбросив рюкзаки на песок, мы стали обкладывать ее дровами и сушеным топляком. Никаких повреждений на шкуре кита не было – по крайней мере, та сторона, которой морской зверь был обращен к нам, казалась целой. Предположив вслух, что он умер, наевшись ядов, натекших сюда вместе с выбросами из ближайшего конгломерата, я откупорил принесенную Мартой канистру и стал поливать древесный завал.

Козельский достал длинные спички. Трофейные, само собой. Лагерь в основном жил набегами на фуры, шаставшие между городами – неподалеку как раз пролегал оживленный транспортный узел. Мы прекрасно знали, какие из них ведут автопилоты. Мало какие компании могли позволить себе живых шоферов и охрану. Надо думать, только те, что производили элитный продукт, но мы-то были люди простые, нас устраивала хоть какая-нибудь еда. Да и то, Марта считала, что нужно перестать от них зависеть и начать развивать земледелие. У нас даже была одна теплица, в ней росли огурцы. Хилые и желтые, горькие. Мы пока не могли получить что-то более толковое от здешних отравленных и загаженных земель.

Спичка занялась с первого щелчка.

- Отошли бы, – бросил Козельский мне и Марте, вытянув руку. – Он все равно ведь рванет. Просто не сильно.

Марта, уперев руки в бока, разглядывала очертания ближайшего города. Он казался каким-то бредовым видением. Огромный и диспропорциональный, до боли в мозгу высокий. Верхние ярусы терялись в дымке. Интересно, каково это – жить на такой высоте. Вдали от земли. Надо думать, страшно. Марта казалась трогательно хрупкой, незначительной в тени этого огромного, плотно утрамбованного, до жути сконцентрированного – возможно, правильнее сказать, концентрационного – построения.

- Мне по фигу, я бросаю. – Козельский кинул спичку. Ближайший ряд поленец, получше пропитавшийся стеариновой смесью, занялся. – Ну, пошли уже. Чего ты застряла там?

- Смотрю, как он изменился. – Марта сложила ладони козырьком и вгляделась во что-то вдалеке. – По-моему, вон той башни еще вчера не было. – Она присоединилась к нам, и мы все бодрым шагом, срываясь то и дело на легкий бег, заспешили прочь от китового кострища.

- Они все время что-то пристраивают, – подал голос я. – Население ведь растет.

- У них жесткие правила регуляции, – возразил Козельский. Иногда складывалось впечатление, что об устройстве конгломератов он знает чуть ли не все. – Да и живут они очень долго. Большая часть прироста – за счет тех, кто устал жить за пределами.

На бегу разговаривать было, конечно, не с руки, но молчание настигло нас не только поэтому. Просто от последних слов Козельского вспомнился Лешка. Тихо ушедший из палаточного лагеря ночью, без предупреждения. Береговой песок сохранил вереницу следов, терявшуюся у первого бетонного пандуса, восходящего к блокпосту.

Марту тогда это дезертирство чуть ли не лично оскорбило.

- Он просто слабак! – ругалась она, бегая взад-вперед по замусоренному лабиринту под пандусом – огромным, бетонным, подспудно давящим. – Не понимает, видимо, что ему там подсунут! Да он придет, говорю же! Завтра-послезавтра притащится обратно, как миленький. Что я, не знаю его, что ли?

Лешка не пришел. Бывает. Он все равно был довольно ленивый. Каждодневному и более-менее распределенному труду предпочитал спорадические всплески энтузиазма. И жаловался всегда. То на голод, то на усталость, то на то, что его все беспричинно бесят, что ему просто надоело жить. Что ж, может, в городе ему станет лучше. Каждому свое, в конце-то концов.

Клубы черного дыма лениво ползли над свинцовыми водами. Раздался громкий хлопок, потом что-то захлюпало.

- Прощай, кит, – бросил Козельский, снимая респиратор и поправляя шапку на голове. Тут я задумался, какого цвета у него волосы. По-моему, он всегда ходил в шапке. – Ты не был нам хорошим другом, и мы тебя не знали. – Он опустился на корточки и свесил руки к песку.

Марта тихо хихикнула и подняла с песка швабру. Кто-то ее тут забыл из наших. Мы иногда пытались в меру сил расчищать берег этими штуками. Сгребали всю морскую мертвечину и мусор в кучи, поджигали. Даже мертвечина воняла жженым пластиком, по итогу. А через неделю начинало казаться, что мы и не убирались вовсе.

Я в который раз обратил внимание на то, как мало здесь жизни. Что в небе, что на море, что на земле. Мертвого – много. Все недвижимое – кроме вод, то выдающихся вперед, то оголяющих песчаное дно. А эти далекие черточки в небе – птицы ли это? Это вполне могли быть дроны. Не знаю, зачем город посылал их. Явно не для того, чтобы за нами следить. Нас никогда не пытались отловить, арестовать или выкурить. Похоже, всем было на нас плевать. Ну или для нового уклада городов-конгломератов само наше существование казалось абсурдным. Люди без вспомогательных аугментаций, без Абсолютного Социального Контакта и всех его привилегий. Люди, которым мысли приходится облекать в долгие слова, а не в шустро передаваемые образы. Люди, которых нельзя утешить, ведь их мозги закрыты наглухо – наверное, те еще дикари, к таким и миссионеров незачем слать.

Но всегда можно было поступить как Лешка – попроситься в город, пройти аугментацию и стать частью большой-пребольшой семьи, никогда ни в чем не нуждающейся, не знающей невзгод и несчастья. Да, думаю, именно так он и поступил. Взошел по пандусу к блокпосту и прошел обряд цивилизации. Интересно, каково жить в конгломерате, зная, как выглядит внешний мир? Такой некрасивый и замусоренный, низложенный в руины. Может, и хорошо. Может, все это можно как-то забыть.

Если честно, я, в отличии от Марты, Лешку не судил. Но и не считал, что он поступил правильно. Я бы никогда не согласился на Абсолютный Социальный Контакт. Я ведь даже от собственной семьи сбежал. Сама концепция АСКа мне виделась чем-то вроде муравейника, только с людьми. Ногой разворошить – и делу край. Совсем другое – наш палаточный лагерь. Даже если отнять у нас горькие огурцы, мы не загнемся. Не пальцем деланы, не лыком шиты.

Люди-муравьи, снующие где-то там, за стенами города-конгломерата, были по-своему счастливы. Я это прекрасно понимал. Скорее всего – не все подряд, и не круглосуточно. Ну а у нас что, иначе? У нас ощущение счастья – поголовное и всеобщее? Или мы просто тащимся от извращенного ретроградства? Марта вот явно тащится. Марта верит, что когда-нибудь у нее снова будет королевство. Ведь на месте того, где она родилась, тоже в итоге построили конгломерат. И все ее родственники в него вступили. Все вступили, кроме нее.

- Конечно же, я сбежала! – с довольным видом рассказывала она всем, кто хотел ее слушать. – Никто бы не заставил меня. Такой уж у меня характер.

Беглая принцесса маленького погибшего королевства. Дева с характером. Очень романтично. Все-таки надо ценить романтику, пусть даже и, вероятно, выдуманную – ее и так сохранилось немного.

А жизни на берегу все не прибавлялось, и даже дым от горящего кита стелился ниже. Мне вдруг показалось, что по отмели кто-то ползет на четвереньках, но, вглядевшись чуть пристальнее, я не разобрал движения. Наверное, зрение подвело. Или нет?

- Мне это чудится, или там человек? – спросил Козельский, щурясь. – Да, точно. Кто-то из наших, видать.

- Тогда почему он ползет? – Марта оперлась на швабру, подалась вперед.

- Наверное, ему плохо. – Козельский пожал плечами. – Может, съел одну из тех безглазых рыбин. Помнишь? – Он глянул на меня, ухмыльнувшись.

- Нечего об этом постоянно напоминать, – проворчал я. Рыб я прекрасно помнил, забудешь такое. Мы нашли их на берегу в одну из вылазок. Ужасно много их было, целая стая, наверное. Иные были еще живы, шлепали хвостами о мокрый песок. У них не было глаз. Совсем. Я где-то слышал, что такие твари живут на очень большой глубине, куда не проникает солнечный свет. В наугад выбранной мною распотрошенной тушке даже оказалась икра – удивительного цвета, насыщенно-синего. Икру я засолил и съел, хотя Козельский говорил, что я не в своем уме, и рыбина наверняка насквозь протравленная. В чем-то он был прав, пожалуй. Весь следующий день меня тошнило.

Закинув швабру на плечо, Марта решительно сказала:

- Надо ему помочь.

- Само собой. Явно же хреново, сам не выдюжит. – Поднявшись с корточек, Козельский громко хрустнул поясницей, плюнул в сторону, поправил шапку.

Так мы и побрели – Марта впереди, Козельский в ногу с ней, а я сзади. От давящей скуки я подкрадывался сзади и отвешивал им шлепки по задницам. Марта ругалась и говорила, что я совсем деградировал. Козельскому было поначалу плевать, а потом он ловко подловил меня, выкрутил руку и бросил на песок, лицом прямо в ворох гнилой рыбы. Я посмеялся, размазал рыбью жижу по лицу. Бывают у меня приступы неуместного веселья. Проходят довольно быстро. Я даже не сердился на него за этот выпад. Все-таки Козельский был молодец. По-настоящему крутой парень. А Марта? Что бы мы делали без Марты? Они молодцы, это я – бестолковщина. Я жутко гордился ими. Гордился так, что хотелось зубами скрежетать и плакать. Я вообще часто плачу – украдкой, когда никто не видит.

Когда до ползущей по песку фигуры оставалось всего ничего, стало ясно, что этот – совсем не из наших. Такую одежду, как у него, можно было достать только в городе. Да уже хотя бы по тому, что была она новая и чудная, становилось все ясно. Но вот как он здесь, на замусоренном берегу, оказался? Этого никто не мог понять, и потому мы и застыли как вкопанные шагах в пяти от беспомощно барахтающегося в грязном приливном бассейне человечка.

Его следы уже почти размыло. Да и тянулись они так далеко, что не было толку по ним идти. Никаких средств передвижения поблизости. Даже воздушных – чем черт не шутит. Он просто был здесь, был как факт, и нам с этим надо было что-то сделать. Как-то на это среагировать.

Первым вперед со вздохом выступил Козельский. Марта – сразу за ним; ей не хотелось сдавать позиции, конечно же, не хотелось показаться обескураженной. Они склонились над найденышем, почти касаясь лбами. Тут и я выступил вперед.

У человека была аккуратная ухоженная бородка. Глаза скрывали от нас причудливые очки со слитной параболической линзой, по которой то и дело пробегали какие-то красные световые сигналы. Сбоку, на дужке, красовалось что-то вроде антенны. И на поясе у него было полно всяких хитроумных примочек, каких я и в жизни-то никогда не видел. И из запястья что-то торчало. Он, может, был чуть постарше Марты, самой взрослой из нас троих. А может, даже младше Козельского, самого юного. По его внешнему виду было очень сложно понять. Слишком уж усредненный – во всем, что касалось самого человека, а не его шмоток.

- Ему плохо, – констатировал Козельский очевидное. – Вон как скрючился.

При звуке его голоса человек задрожал и отполз по песку в сторону – бочком, точно краб. Рука взлетела к очкам, надавила на дужку в нескольких местах. По дужке пробежали три зеленых огонька – и погасли все разом. Остался лишь один – красный.

- Чего это он? – озадачился я.

- Сигнал не ловит, – бросил Козельский. – Отбился от своих. АСК молчит.

- И что? – Я недоуменно на него уставился. – От этого его так плющит?

- Тебя выкини в чистое поле, где на целые километры никого – посмотрел бы я, как бы тебя сплющило. – Козельский понуро хмыкнул. – Вот что бы ты делал?

- Не знаю. Кричал бы, наверное. Звал кого-нибудь.

- Ну вот и он кричит. Только мы не слышим. – Козельский постучал по виску – намекая, похоже, на дужку очков найденыша. – И его не слышат. Тут связи – ноль.

- Откуда ты это все знаешь? – нахмурился я. – Ты когда-то жил в конгломерате, да? Да признайся уже, блин.

- Я? Ни за что. – Он улыбнулся, давая понять, что разговор закончен. Его «ни за что» вполне могло означать, что он все-таки в конгломерате никогда не жил. Скорее всего, так оно и было. Все-таки видны бы были следы хирургических вмешательств. На затылке очень заметный физический порт, например. С другой стороны – я хоть раз видел его затылок? Он ведь все время в своей дурацкой шапке.

- Kuidas sa end praegu tunned? – спросила Марта. Она протянула руку найденышу, но он будто бы этого не заметил. Он вообще, похоже, ничего не замечал. – Sounan desu ka?

- Он тебя не понимает, – лениво заметил Козельский. – Давай хоть встать поможем ему. Ну-ка, – он пихнул меня локтем под бок, – зайди с другой стороны, возьми его за руку. Не бойся, не укусит. Он сейчас разве что штаны намочить может.

- С чего ты взял, что я боюсь? – парировал я. Ох уж этот Козельский, всех хочет притопить своей крутизной. Имеет право, впрочем. – Это же просто человек. Как мы.

Козельский пожал плечами.

- Ну мало ли.

Как только мы подняли найденыша на ноги, его стошнило. На себя, главным образом, но и мне на комбинезон немного попало. Ну да не беда, отстираю. Его рвота почти ничем почему-то не пахла. Или я уже настолько привык к береговой вони, что мне уже было все нипочем.

- Как он сюда попал, ума не приложу. – Марта нахмурилась, огляделась. – Не сам же по пандусу спуститься.

- Почему не сам? – спросил Козельский, волоча на пару со мной найденыша. Прикольного вида ботинки городского скребли по песку, оставляя после себя две неровные борозды.

- Никогда такого не было, чтобы кто-то уходил из города добровольно. Да и потом, ты погляди, какой он… – Она задумалась. Наверное, хотела сказать «жалкий», но все же августейшей особе безвестно канувшего королевства стоило тщательно подбирать слова. И Марта подбирала. Всегда. Тут ее не в чем было упрекнуть. – …Неприспособленный? – Она склонила голову, глядя на найденыша. Протянула руку – и аккуратно сняла с него очки.

Глаза у человека из города оказались самые обычные. Светло-карие. И почему-то на диво пустые. Не пустые в плохом смысле, не жестоко-пустые и не глупо-пустые, а как у потерявшегося малолетнего ребенка. Похоже, расставшись с очками, он впал в ступор – все огоньки на его чудо-примочке погасли. Зато что-то загорелось под тонкой кожей на висках. Что-то красное. Меня невольно передернуло.

- Не могли же его просто выбросить… откуда-то, – пробормотала Марта.

- Может, это такой новый вид казни для городских? – спросил Козельский и засмеялся хрипло, этак по-вороньи, будто закаркал. – А вы прикиньте, кстати. Вдруг это какой-нибудь маньяк. Или засланец. Мы его в лагерь – а он нас всех вырежет.

- Сомнительно, – скептически заметил я.

- Да я шучу, – сказал Козельский. – Я не думаю, что в эпоху АСКа остались маньяки.

- Мне кажется, все, кто живут при АСКе – маньяки, – назидательно сказала Марта.

- Твоя правда, душа моя. – Козельский сощурился, думая, похоже, о чем-то своем. Я наблюдал за ним краем глаза, хоть было это не так-то просто – мы взбирались теперь по небольшой дюне, песок то и дело проседал у нас под ногами, вес найденыша постоянно оттягивал назад. – Никакой приватности. Все мысли – на виду у всех. Даже грязные мысли. Любой подошел и прочел. Хоть мать, хоть отец, хоть старушка-бабушка. Если бабушки еще остались. Старики плохо интегрируются в АСК.

- Ну, раз ты ни от кого ничего не прячешь – то и дурного ничего не сделаешь, – ему в тон заметил я.

- Ага. Ничегошеньки. Очень скучно. – Козельский бросил на меня веселый взгляд. – А ты, я смотрю, просекаешь концепцию. Не ровен час, тоже от нас убежишь. Вверх по пандусу.

- Никуда я не убегу. – Его слова почему-то царапнули меня куда сильнее, чем следовало, но я решил не подавать виду. Он, конечно, крутой парень, но не настолько, чтоб меня, образец флегматичности, из равновесия вывести. – Я просто достраиваю логическую цепочку. Мне более-менее понятно, почему так вышло. С ними. С вот этими АСКами и прочим. А вот ты как думаешь – они там, у себя, понимают, почему мы не с ними?

- Да что они понимают! – убежденно бросила Марта и фыркнула.

- Думаю, им просто плевать, – с улыбкой ответил Козельский. Тут в нашу беседу волей-неволей ввязался найденыш – пришел на какое-то время в себя, подвигал ногами, даже вроде как вырваться попытался. Тогда я подхватил его за лодыжки, а Козельский – за руки, и мы понесли его, точно какой-то дикарский трофей. Светловолосая голова свесилась безвольно к самому песку, с губ найденыша опустилась ниточка слюны. Мне стало почти что жалко его. Он ведь явно ничего не понимал. Вполне возможно, он и впрямь с горя наелся какой-нибудь гадости на берегу и отупел. Не уверен, можно ли схлопотать проблемы с головой при тяжелом отравлении, но в наше-то время я уже ничему не удивлюсь.

Наконец показался лагерь. Мы соорудили его вокруг заброшенного, полуразвалившегося двухэтажного здания непонятного назначения. Когда-то на нем стояла вышка мобильной связи очень старого образца, теперь – свалилась во внутренний двор и заржавела. Но какая разница? Когда мы набрели на этот реликт – чуть ли не плясали от радости. Все-таки некоторые вещи удобнее устраивать за стенами из кирпича, а не натянув всюду тенты. Можно было хранить в опустевших комнатах всякий скарб, которому не страшны холода и плесень. Можно было не рыть выгребную яму – канализационная подводка уцелела, правда, смыва, конечно, никакого не было, приходилось таскать воду ведрами. Наш скромный автокараван выстроился у торца в окружении старых и затертых солнечных батарей, а с менее наветренной стороны, впритык к одному из входов в задние – голому проему без дверей – протянулся наш лагерный лазарет.

Перед задернутым тентом, на решетчатой ржавой конструкции, отвалившейся от помянутой вышки связи, сидела, как на лавочке, Илона. Ссутулившись, она рисовала что-то на земле прутиком. Еще один – запасной, наверное? – был у нее в зубах. Будто мундштук.

- Кикимора! – радостно окрикнул ее Козельский, и она подняла взгляд на нас. Не знаю, зачем он ее так называет. Внешность у нее специфическая ("цыганская", вот какое слово шло на ум) – лицо круглое, как луна, и очень бледное, глаза – тоже круглые и будто нарисованные углем. Но она ведь очень даже хорошенькая. И еще у нее самые длинные волосы в лагере – черные, собранные в две косы с уймой вплетенных бантов. Удивляюсь, как только они всегда остаются такими чистыми и блестящими. – Хватит прохлаждаться, старушка! Смотри, что у нас есть!

- Не «что», а «кто», – укоризненно поправила его Марта, тряхнув головой. – Он же все-таки…

- Ого. – Бросив прутик на песок, Илона встала, расправила складки на выцветшем голубом лабораторном халате, спрятала руки в рукавах и подошла к нам поближе. – Это же не из наших. – Круглые глаза в темных орбитах ожили, забегали. – Он что, из города?

- Правда, ценная добыча? – ухмыльнулся явно довольный собой Козельский.

- Еще бы. – Голос Илоны ничего не выражал, как и всегда, но было видно, как она заинтригована. – Где вы его нашли?

- Зови Гену, – твердо велела Марта, пресекая болтовню. – Ему очень плохо.

Илона – наш первый медик. Гена – второй. Оба – те еще кадры. Гена – человек совсем скромных лет, но воображает себя каким-то невообразимо древним стариком, чуть ли не древнее первых конгломератов. Наверное, это все из-за диплома зоотехника – он его всюду с собой таскает. Диплом был получен в каком-то колледже старого образца, говорят, даже сейчас такие еще где-то есть, но так далеко, что не стоит и пытаться туда дойти. Козельский высказал как-то предположение, что диплом Гена у кого-то спер. Я не верю – Гена довольно хвастливый тип, но сострадательный до ужаса, а это, полагаю, хорошее качество для зоотехника. Илона – полная его противоположность: лишнего слова не обронит, и никакого диплома у нее нет. И вообще, едва появившись в лагере – все в том же выцветшем халате лаборанта – она с ходу призналась, что является самоучкой безо всяких верительных грамот. Что ж, даже если так – нам с ней все равно повезло. В одиночку Гена не умел удалять аппендиксы, а вот когда в лагере она появилась – как-то наловчился. Целых два вырезали на пару, и один пациент даже до сих пор жив. Второй умер, но по совершенно левой причине – наступил на ската-хвостокола; ходил по берегу в обычном тканевом башмаке, дрянном вдобавок, просившим каши – вот скат его и пропорол. Случается и такое. Не так чтобы часто. На самом деле, для отщепенцев индустриальной цивилизации, живущих в своеобразном «отравленном поясе» – был такой старый термин, описывающий экологический кошмар вблизи городов-конгломератов, – у нас на диво здоровое общество.

Мы отволокли найденыша в лазарет и взгромоздили на деревянную каталку-самоделку. Илона посветила ему в глаза старым увесистым фонариком. С любопытством уставилась на запястье – там, как я уже замечал, был какой-то имплант.

Подошел Гена, от удивления аж шарф с шеи приспустил. Мы их так иногда зовем – Шарф и Коса. Потому что Гена с шарфом не расстается, прячет заметные шрамы на подбородке, а Илону ни с кем не перепутаешь даже издалека из-за прически. Вообще, врачам же раньше полагалась своя форма. И даже символика.

- Он с пандуса? – спросил Гена недоверчиво.

- С берега, – откликнулась Марта. – Ползал там. Откуда взялся – непонятно.

- Подозрительно все это. – Гена тут же насупился. – Вдруг он чем-то заражен? – Тут же шарф был поднят высоко-высоко, почти до самых глаз. – Тут какой-то подвох.

- Если бы они хотели нас со свету сжить, они бы давно это сделали, – лениво заметил Козельский, опираясь о каталку. – Каким-нибудь более простым и эффективным способом. Люди при АСКе рациональны до неприличия. Ты же знаешь.

- Мне-то откуда это знать. Я никогда у них не бывал – сколько себя помню, по пустошам катаюсь. – Гена вздохнул, протер руки специальной трофейной салфеткой. – Но так-то ты прав.

- Горит как печка, – деловито заметила Илона. – По-моему, температура под сорок.

- Долго не протянет, но интересно будет посмотреть, что у него внутри. – Гена хищно ухватил найденыша за эластичный рукав. – Вы все пока исчезните куда-нибудь, – добавил он высокомерно, но тут же напоролся на взгляд Марты и чуть потупился. – Ну, Марта может остаться, конечно.

- Нет-нет, все правильно. Пошли, не будем им мешать. – Она подтолкнула нас с Козельским к выходу из шатра-лазарета. Мы не противились. Кесарю – кесарево.

Гена с Илоной возились с ним где-то полдня, и я уже даже начал подозревать их в том, что они просто разделывают его любопытства ради. В общем-то, я с трудом представлял, что можно с ним сделать. Как вариант – запихнуть в разграбленную фуру. Она ведь рано или поздно приедет в какой-то пункт покрытия АСКа. Там его подлечат. Можно было обвязать его яркой лентой, как какой-нибудь подарочек, и подсунуть к ближайшему блокпосту. Но это опаснее, впрочем. Вдруг в конгломерате примут подобный жест за объявление войны.

Наконец Илона выкатила наружу тележку с подносом. Поднос был весь заляпан кровью и завален какими-то причудливыми штуками искусственного происхождения.

- Это еще что? – вытаращился я.

- Все импланты удалили, – мигом смекнул Козельский и поднял на Илону глаза. – А на кой?

- Во-первых, не все, а только самые доступные, – поправила Илона, вытирая кровь с рук о замызганное полотенце, свисавшее с ее плеча. – Те, что не интегрированы в тело глубоко. У него там целая сеть внутри. Его бы показать кому-то из наших, кто в технике больше смыслит.

- А во-вторых? – полюбопытствовал я.

- Для чего бы эти штуки не предназначались, сейчас они его убивали. – Илона покачала головой. – Перегружали все системы организма. Они натурально выходят из строя вместе с нервной системой, опорно-двигательным аппаратом… разве что сердце остановить не успели. – Она развела руками. – Кстати, если бы не эти новые инструменты, которые в прошлом месяце ребята притащили, мы вообще ничего не смогли бы с ним сделать. Так что передайте нашей ударной команде пламенный привет.

- Какой ужас, – покачала головой Марта, неодобрительно глядя на поднос. – Он всё это добровольно в себя запихал. И зачем только? Что не так с людьми?

- Прояви уважение. Это передовые технологии, между прочим. – Козельский подошел к подносу и заглянул внутрь. Поворошил окровавленные детальки пальцем – изрядно удивив всех, обычно-то он легкой брезгливости не чужд. – Тут целая куча всего полезного. Медицинская диагностика всякая, например. Или вот костный модуль для практически свободного обмена мыслительными образами. В пределах действующей АСК-сети, понятное дело. Всякие добавочные вычислительные мощности – это самая фигня. – Он поднял какой-то непонятный девайс, похожий на морскую звезду из хирургической стали, поиграл им в пальцах. – Если бы у тебя стояла такая штука, – сказал он, глядя на Илону, – и у меня стояла бы такая штука, и мы бы оба были поближе к городу – ты бы знала, о чем я думаю, когда подсматриваю за тобой в бане, Кикимора.

- Но это ведь и так совершенно понятно. – Илона пожала плечами, понуро улыбнулась. – Ты-то точно не мастер скрывать мысли.

- То есть, тебя даже не удивляет, что я за тобой подсматриваю? – Он смешно выгнул бровь и покачал головой.

- Если я тебе так нравлюсь, почему ты зовешь меня Кикимора? – Она тихо фыркнула. – У меня есть имя, знаешь ли.

- Но я ведь любя…

- Уймись, Козельский, все уже давно раскусили твое специфическое чувство юмора, – встрял я, утомленный его непрекращающейся бравадой. – Хочешь показаться жестким парнем, а на деле – тот еще миляга. Весь розовым пухом изнутри выложен. И какой толк от этих железок, все же? Он вообще есть?

- Ну да, все это бесполезно, – вздохнул Козельский. – Рынок вычислений, популярности и безграничных социальных контактов – змей, который сам себя жрет за хвост. Можешь стать гением математики в шесть лет, прочесть от корки до корки библиотеку Гуттенберга в двенадцать – и при этом даже не задашься вопросом, зачем тебе все это нужно. «Как ужасно мое представление…» – Подбросив имплант в руке, он неожиданно резко, с чувством, зашвырнул его, точно плоский камешек, в сторону – прямо в сваленную за одним из ближних шатров кучу растительного компоста. – Вот поэтому я тут, с вами, – заявил он. – Всегда был, всегда буду. Слишком уж вы мировецкие.

- Послушай, Козельский, – решил ковать железо, пока горячо, я. – Ты младше даже меня, но так хорошо в этом всем разбираешься. И в этих штуках, и в том, как идут дела в конгломератах. Не понимаю, что изменится, если скажешь, что ты оттуда? Помог бы заодно разобраться, что с этим нашим парнем с берега не так, как его на ноги поставить. Да давай уже! Мы же тут все свои. Никто тебя не погонит отсюда.

- Ну да, это же наоборот – здорово, – согласилась Марта. – Уйти из конгломерата добровольно – реально достойный выбор.

- Вот только как я тогда избавился бы от подобного мусора? – Козельский постучал пальцем по подносу, заставив чудо-детальки, извлеченные из полноценного современного человека, звенеть. – Сам бы из себя точно не выковырял. Если я о чем-то хорошо осведомлен – вовсе не обязательно я пережил это на собственной шкуре. Ты же сам сегодня говорил… – он обернулся ко мне, – …что-то там про достроенные логические цепочки. Неважно, короче. Просто пораскиньте мозгами. Вы же тут все – неглупые люди.

- Если все, что мы из него достали, так полезно, как ты описываешь – почему оно чуть не сварило его изнутри здесь? – с совершенно искренним любопытством поинтересовалась Илона. – На него три обоймы противовоспалительных ушло. И еще столько же – уйдет, я уверена.

- Все потому что мы живем вне досягаемости АСК, очевидно же, – снисходительно бросил Козельский. – Никому из конгломерата не придет в голову выйти за пределы АСК, Кикимора, вот сигнализация его и доконала. Перегрузила. Но он, конечно, и без этого натерпелся. – Козельский принялся загибать грязные пальцы. – Ни с кем не связаться. Мысленный образ никому не скинуть. Языком ворочать приходится. Все сразу такое скучное и непонятное. Как бы это получше сказать… тормозящее, ужасно медленное. Но в этом-то, – он снова расплылся в этой своей улыбке мудреца, забредшего в детский сад, и натянул на лоб шапку, – в этом-то, как по мне, самый смак. – Развернувшись, он сунул руки в карманы, фамильярно похлопав перед тем по плечу Марту, и зашагал куда-то восвояси. Его палатка стояла на самом отшибе лагеря. Неподалеку от бани, к слову.

- О чем это он? – спросил с напускной подозрительностью Гена, выйдя из лазарета. В одной руке он держал хирургический электронож, в другой – тазик со спиртом.

- Да не бери в голову, – махнула рукой Марта. – Просто типичный Козельский.

- А. – Гена, мигом утратив интерес, кивнул и опустил лезвие в спирт.

- Как он там? – спросил я, кивая на полог лазарета.

- Да будет жить, – протянул Гена, не поднимая глаз от тазика. – В нем все еще много лишнего, но его хотя бы не лихорадит. Еще вывихи всякие, ушибы. Как будто с лестницы катился. – Гена поставил тазик на тележку, стукнулся костяшками кулака с Илоной – они всегда так делали, когда операция удавалась, что-то вроде ритуала, – и добавил: – Ну или с горы какой. Даже скорее всего – с горы.

- Скалы довольно далеко отсюда, – заметила Марта.

- Ну, мы-то не знаем, сколько он прополз, – сказал я. – У наших добываек маршрут как раз через те места. Если там будет что-то необычное – точно ведь расскажут.

- Что-то их долго нет, к слову, – заметила Илона.

- Да вернутся, что с ними будет, – отмахнулся я. И от слов Илоны, и от угрюмых мыслей о том, что конгломераты устали терпеть от нас убытки и оснастили-таки свои фуры чем-нибудь убойным. Огнестрельным или электромагнитным оружием, не знаю. Рано или поздно это обязательно произойдет. Все-таки Марта со своей идеей аграрно-огуречной независимости еще как права.

Но они и впрямь вернулись. С коробками, сумками, холщовыми мешками. Усталые, но счастливые. Марта бегала по лагерю с довольным видом и помогала загружать добром все наши временные склады, какую-то нехитрую деятельность изображал и Козельский – день прошел в хлопотах, часть которых закономерно съехала на следующее утро. И даже следующим утром почти никто не заметил, как человек из конгломерата тихонько вышел из-под сводов палатки-лазарета и с потерянным видом уселся на перевернутое ведро, оставленное кем-то.

Когда его присутствие все же стало очевидным для всех, развязался незлобивый и достаточно жухлый спор о том, правильно ли оставлять его здесь. Аргументы были старые – вдруг заразный, вдруг хватятся, вдруг сочтут, что мы недружелюбны. Козельский, потирая под шапкой затылок, повторял, что бояться наверняка нечего. Илона ровным монотонным голосом зачитывала что-то с бумажки, куда записала результаты обследования. И пока все они говорили между собой, человек из конгломерата, подняв невыразительные глаза, пытался что-то для себя решить – ну или так мне только казалось. Он, похоже, смутно сознавал вызванное его присутствием волнение, и когда негромкий гомон поутих, внезапно для всех с умоляющим видом рванулся в самую гущу – и, неуклюже упав на колени и таращась на нас, как на диких зверей, сложил руки в примитивном молельном жесте: ладонь к ладони, такое ни с чем не перепутаешь. Сложил, не сказав при том ни слова – умел ли он вообще говорить? Так или иначе, выразительность сцены всех тронула.

- Тебе нечего бояться, – заверила его Марта ласковым голосом. – Здесь есть все, что нужно для жизни. Мы никого не бросаем.

А он так и смотрел на нее – как на зверя, как на говорящее дерево, как на чудовище из сказки. Он смотрел точно так же на палатку, которую ему поставили. На спальный мешок, который ему выделили из запасов лагеря. Его лицо просветлело на краткий миг, когда мимо него пробрел кто-то из наших с переносным радио, пытаясь поймать какую-нибудь рабочую волну – просветлело лишь для того, чтобы вдруг обрести на редкость сумрачное выражение. Почти осознанно-сумрачное. Пристально проследив за радиолюбителем, человек из конгломерата вернулся к своему ведру, не замечая окружающих. Кто-то посмеивался над его понурым видом, кто-то – лишь молча удивлялся.

В конце концов Марта, тихо бросив «нельзя же так», отвела его в занятое нами двухэтажное здание и усадила в большой комнате с потрепанными влагой и временем столами – здесь было что-то вроде общей столовой. Довольно уютно, если учесть перенесенные сюда обогреватели. Она поставила ему стакан механически очищенной воды. Все входившие изредка поглядывали на него с любопытством, а он так и сидел, уставившись в одну точку – сутулый, потерянный, удрученный.

Пришел Козельский, сел прямо напротив новичка, стал глядеть с покровительственной улыбкой. За дальним столом Илона и Гена играли в карты. Марта ушла – в лагере ее всегда ждали дела, ну а моя смена все равно еще не началась.

Достав из кармана блокнотик и карандаш, Козельский что-то нарисовал на странице и показал новичку. Первой реакции не добившись, дополнил рисунок. Перелистнул страницу, набросал еще что-то. Показал снова. Кажется, более-менее завладел вниманием. Что-то подробное стал выводить, много черточек и штрихов. Увидев это, новичок вздрогнул, с нечленораздельным стоном отшатнулся от стола – чуть на пол не скатился. Тут и мне стало интересно. Я подошел к ним, но Козельский уже все убрал.

- Зачем ты его пугаешь? – спросил я, решив не допытываться чрезмерно.

- Не пугаю. Просто знакомлю с предстоящим бытом. – Только это он и сказал, как будто это все объясняло. Когда к позднему завтраку в столовую сбрелось побольше народу, переговариваясь, утирая с рук трудовую грязь, новичок был, казалось, так подавлен, что с трудом мог есть еду, поставленную ему сердобольным зоотехником Геной, захватившим порции и для себя, и для Илоны, и для этого странного нового человека.

Он продержался с нами всего неделю. Неделю, за которую так и не стал на нас похожим. Несмотря на то, что его чудной наряд весь растрепался и изорвался, и ему выделили обычную одежду, в которую его пришлось одевать нам с Козельским – сам он не хотел. Несмотря на то, что руки его стали грязными, а ногти пожелтели. Несмотря на то, что все шрамы, оставшиеся после операций, зарубцевались. Несмотря на все это – он так и не стал одним из нас, и, думаю, все это было ясно с самого начала.

Марта пыталась пристроить его на самую простую работу, и та ему не давалась. Его одинаково приводили в уныние коптильня для рыбы, очистные тубы, ручная уборка пляжей. Последний месяц мы с Козельским занимались ремонтом лагерных солнечных батарей и пытались улучшить поляризацию собранной вручную радиоантенны, накидывая ей новые секции излучателя. Можно было ожидать, что человек родом из продвинутого технополиса (каким нам обычно представлялся типичный АСК-конгломерат) будет хоть как-то сведущ в технике, но и тут новичок оказался бесполезен. Подняв один из специально нарезанных брусков антенны, он с минуту разглядывал его, потом – нас, занятых работой. Потом приставил детальку к рубцу на виске, откуда был изъят один из имплантов, и стал мелко дергать головой, будто пытаясь костями черепа поймать какой-то ритм.

Козельский отобрал у него брусок, залепил сочный подзатыльник. Новичок с удивлением уставился на него.

- Единорог хренов, – процедил Козельский, глядя на нашего подопечного с раздражением... и, как показалось лично мне – со страхом, или с тенью страха, или с каким-то на редкость испуганным восторгом.

- Да за что ты с ним так? – вступился я. – Подумай, каково бы тебе было на его месте. Как в чистом поле.

Козельский уставился на меня желчно.

- Моими же словами меня журить не надо, – заявил он. – И я бы на его... – Тут он замолчал и будто задумался о чем-то. – Знаешь, – сказал он, – есть люди, которым просто нравится, когда за них все решают. И есть я. Я ведь тоже совсем не против, когда за меня что-то решают – иногда. Марта вот разбирается в делегировании полномочий. А я лучше знаю, как чинить батареи. Мы взаимно зависимые единицы, но мы друг друга знаем в лицо, и если вдруг... если вдруг кому-то в этой связке станет некомфортно, мы можем высказать друг другу претензии. А вот он, – Козельский приподнял новичка за шиворот, и тот слабо трепыхнулся, вырываясь, – он никому ничего не скажет, потому что никто никогда не желал ему ничего плохого, он всего-навсего робот на дофаминах, весь мир служит его простым нуждам. Он часть огромной семьи, в которой царит сплошная благодать – так зачем искать крайнего, верно? Но почему тогда, – Козельский еще раз тряхнул новичка и подался вперед, с какой-то хищной, волчьей усмешкой на губах; давно я не видел его на таком эмоциональном подъеме, – почему же ему так плохо здесь, где все тоже, в общем-то, нормально, если не считать того, что ценой твоих благ тебе тычет в лицо сама жизнь?

- Ты же сам говорил про зону АСК...

- АСК – одно, а я сейчас про совсем другое. – Он на меня почти сердился, вот только за что – я не знал. – Значит, благо – это еще не все? Даже размазанное по всем и каждому, оно – не конечный продукт и не панацея? Ты пойми, я вот смотрю на него... с одной стороны – жалко, а с другой – как жалеть того, кто лишь переменная в огромном уравнении внутри большой комплексной программы, которая сама по себе написана с просчетом, с огромной ошибкой. – Козельский облизнул губы. – Ты пойми – его не я обидел и не я ненавижу. Его обидела простая математика. Вот.

Я уловил мало в этом потоке – очевидным было разве что то, что Козельского вся эта ситуация как-то задевает. Уж с очень явным чувством он распинался передо мной. Что опять-таки – редкость. Для него. На всякий случай напустив на себя невозмутимый вид, я уточнил:

- И как ты к таким выводам пришел, гений?

Он хмыкнул, кажется, поняв, что под моим выпадом нет никакой крепкой основы, и в тон мне бросил:

- Математически, говорю же. Высчитал одним невыносимо скучным вечером. – Покачав головой, он посмотрел на новичка. А тот смотрел на нас. С легкой опаской. Его, кажется, пугал тот факт, что мы издаем слишком много звуков.

Да, этот новый росток всё никак не приживался на нашей суровой суглинистой грядке. Но никто даже и не думал роптать по поводу того, что новичок в лагере ничего не делает. Было достаточно потереться возле него несколько часов, чтобы все понять и простить. Никто ведь не ропщет на непоправимо больных или увечных – это глупо. В последние ночи человек из города повадился тихонько ускользать из лагеря в темноте, оставлять палатку и ложиться прямо на песок где-то в стороне, точно пёс. Всегда – в разных местах, что делало его поиск почти увлекательным. Если я в часы бессонницы выбирался наружу побродить и заставал его – находил, по возможности, и возвращал обратно: ночью бывает довольно холодно. Моя доброта к нему была, как ни печально, жестом скорее инстинктивным – позже, обдумывая произошедшее, я пришел именно к такому выводу. Но это ведь лучше, чем ничего, правда? Лучше не причинять зла по слабой природе своей, чем чинить его умышленно с приложеньем сил.

В один из вечеров я нашел его у маленького костра на дальней окраине лагеря. Таращась на огонь зачарованно, он сжимал в руках игральную карту. Илона, закутавшись в пестрый платок, сидела неподалеку. Конечно, это ведь она у нас фанатка карт. Судя по всему, она пыталась научить человека из города понимать эту нехитрую игру.

- Восьмерка треф, – произнесла она. Постучала пальцем по карте в руке человека. Взяв прутик, нарисовала на песке два символа. – Это – трефы, а это – восемь. Давай мне. – Она протянула ему руку с картой. – Ход.

Он зеркально повторил ее жест. Правда, карту не удержал, и та спланировала прямо в огонь. Илона подхватила ее, подула на обуглившиеся края.

- Ну вот, – сказала она, повернув голову ко мне. – И так уже одна тройка затерялась куда-то. Приходится с четверок играть. А восьмерку просто так не заменишь. Чуть не осталась с неполной колодой. – Она улыбнулась. Я пожал плечами и тоже присел к огню.

- Есть какой-то прогресс? Он понимает, что ты от него хочешь?

- Не думаю. Но с визуальными образами ему легче, чем с алфавитами. Смотри. – Она собрала обычные карты, сунула в коробочку, спрятала в карман халата. Из другого кармана тут же появилась еще одна колода, еще более старая. У нее они всегда были, эти штуки – она принесла их с собой к нам, в лагерь. Это были карты Таро – мне нравились яркие причудливые рисунки на них, хоть было и лень вникать в запутанные правила. Илона выбрала одну из них – ту, где была изображена женщина в просторном одеянии, слегка напоминающем медицинский халат.

- Жрица, – сказала она, показывая карту человеку из города. Обвела ногтем рисунок. Потом – указала на себя. Может, этот проблеск понимания в его глазах мне лишь почудился. Илона пристроила свою карту в нагрудный кармашек – так, чтобы картинка была видна; достала следующую и передала мне – выразительно глядя. Кажется, задумку я уловил.

- Э-э... шут. Это же Шут, да? – Илона кивнула. Я скосил глаза на дурашливого вида арлекина. – Вот уж спасибочки. – Отколупав с края карты кусочек скотча, я повесил ее себе на лоб – за липкий огрызок. Раз такое выпало, значит, и вести себя буду подобающе.

Третью карту она передала городскому. Тот взял ее с видом, весьма напоминающим осознанный. Уставился на нее, смешно насупив брови, долго-долго рассматривал. Я глянул ему через плечо: на карте красовался человек с несчастным лицом, торчащий столбом посреди пустыни, в окружении поваленных колонн и руин, на которых тут и там стояли, вытянув руки к небу, темные силуэты с яркими точечками глаз – привидения или еще какая-нибудь нечисть, надо полагать.

- Отшельник, – озвучил я за него, и городской посмотрел мне в глаза. Посмотрел очень внимательно, как-то даже неуютно стало. Держа карту в руке, он поднес ее к груди, изображением к нам. И тут неожиданно для всех – меня так точно врасплох застал, – разлепил губы и произнес:

- Отшельник. – Его голос оказался неожиданно глубоким, и сиплым, как у человека, который не привык пользоваться голосовыми связками. И еще какой-то акцент у него был странный. Прозвучало как "атшельнех". Без выражения, холодно и отрешенно – и меня почему-то пробрало чуть ли не до дрожи. Я отвернулся в замешательстве, посмотрел на Илону. Та внимательно глядела в огонь, по ее лицу было сложно что-то понять. Но, думаю, и она поразилась.

Повергнутые в молчание, мы передали городскому всю колоду. Может, из чистого любопытства, может – в надежде на еще какие-то подвижки. Но подвижек не было. На наших глазах он мучительно долго перебирал их, эти засаленные и обмотанные скотчем картонки. Выкладывал на песок в разном порядке, будто стараясь сложить какую-то историю или комикс. Но то, что требовалось – не получалось, и в итоге он оставил все попытки, повернулся к нам спиной и улегся на песок. Мы с Илоной так ничего и не поняли в ту ночь; погревшись у костра еще немного, разбрелись по своим палаткам. Может, Козельский что-то и понимал больше нашего – он, несмотря на что-то вроде презрения к новичку, умудрялся порой достучаться до него своими каракулями из блокнота. Но приводили эти воззвания обычно к тому, что городской с ужасом шарахался прочь, таращась с болью и непониманием. Что это были за символы? Какой-то упрощенный донельзя тайный язык?

Никто так никогда и не узнал, а Козельский так и не рассказал. Но однажды утром человек из конгломерата пропал, и случаю было угодно, чтобы именно я, сгребая шваброй вонючую морскую мертвечину в кучи для розжига, нашел голое тело утопленника – гораздо позже, в тягучих сумерках у отравленной воды. С абсурдной и трогательной аккуратностью он сложил на берегу наши скромные подарки – ветхую и грязную лагерную одежонку, карту Отшельника, кусок антенны. Оставив всё, он ушел от нас по водам, и, наверное, последнее, что он видел в этой жизни – огромные очертания города вдали, укутанные смогом. Наверное, именно туда этот человек снова хотел попасть – но по какой-то причине не стал карабкаться на бетонный пандус, которым однажды воспользовался Лешка. Знал ли он вообще, где тот находится? Знали ли жители города, где у этой индустриальной махины выходы и входы? Не могли же не знать, раз даже мы, отщепенцы, знали. Не могли ведь.

Так или иначе, мы похоронили его, отметив могилу дощатой крестовиной, которую Марта, по обычаю, украсила сделанными из оберточной бумаги бутонами. Мы всегда так делали, ведь здесь, на поганой и протравленной земле, никогда не росли настоящие красивые цветы. Вечером того дня с моря неожиданно налетел злой ветер, загнав нас всех в здание, и, слушая, как беснуется снаружи непогода, я сидел в людной столовой и оглядывался по сторонам, думая о том, знают ли в конгломерате о смерти своего, оплакивают ли они его, проклинают ли нас. Если город взаправду был устроен как муравейник – наверное, нет. Но я ни в чем не был уверен. Да и никто из наших.

В конце концов, человеку все равно лучше в компании себе подобных. Даже мы не противоречили этому правилу. Даже особист Козельский. Сидя у нагревателя, он о чем-то разговаривал с добывайками крайней смены, объяснял что-то, активно жестикулировал, поправлял на голове бессменную шапку и утирал простуженный нос. Он старался сделать вид, что ему жуть как сильно плевать на смерть городского, что выживают сейчас только сильные и сознательные, что таков, в конце концов, выбор того типа, и никто насильно не тащил его в воду. Всё так... и всё равно – случай как-то сказался на нём, что-то для него прояснил или затуманил.

Может, то были лишь мои домыслы, не знаю. Над этим еще предстояло подумать, но сейчас – не хотелось. Сейчас, глядя то на Козельского, то на тихую и задумчивую Илону, заплетающую в дальнем углу косу, то на задравшего ноги на стол Гену, то на Марту, опечаленную несколько, но все еще твердую и решительную не смотря ни на что, я думал только о том, как сильно люблю всех этих ребят. С этой нехитрой мыслью я, сморенный теплом обогревателя и свистом неистового ветра, уснул – ушел в топкое болото обрывочных снов, где гигантские перенаселенные города рушились под алым нагноенным небом, а вереницы раздутых туш мертвых китов грустно покачивались где-то у самого горизонта.