Сердце из кремния

Глава 1. Новая жизнь

«В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх»

— Библия (1 Иоанна 4:18)

Всё началось в тот день, когда меня вышвырнули из клиники. Не за косяк — просто моё кресло отдали железяке. Кому нужен врач-человек, если автомат щёлкает анализы быстрее, точнее и без перекуров?

Профсоюз врачей сразу же взорвался митингом: сначала все было мирно, но потом кто-то разнёс витрину магазина, кто-то подпалил электрокар… Силовики накрыли нас за час.

По хорошему, нас должны были посадить за решетку, но правительство пошло другим путём: из сотни протестующих выловили пятнадцать и публично наказали, для примера. Я был в их числе. Нас оштрафовали и запретили заниматься медициной пожизненно. Сбросили в касту ниже по уровню. Хотя бы сохранили жизнь…

Чтобы оплатить штрафы, пришлось продать квартиру и электрокар. На то, что осталось купил драную тележку на водороде и арендовал конуру в Девятом секторе — районе шахтёров и плавильщиков. Вроде бы всё было не так и плохо, но я никак не мог найти работу. Все вакансии для людей, куда я мог сунуться, были заняты людьми, андроидами или синтетиками. «Недостаток квалификации» — вежливо врали в отделе кадров, переводя взгляд на клеймо ссыльного в моих данных. Я понял, что никакой работы для меня не будет. Либо идти в шахты и сдохнуть от радиации через несколько лет, либо медленно сводить концы с концами, бродяжничать и питаться с помоек.

Каждый божий день я проклинал себя за слабость, за то, что поддался толпе, пошел на тот злополучный митинг… Надо было перетерпеть свою злобу — сейчас бы где-нибудь сидел, что-нибудь делал, и жизнь была более-менее стабильной. Ведь всех моих прошлых коллег государство пристроило на околомедицинские места.

А что теперь я?..

Когда на счёте осталась последняя десятка кредитов, я не придумал ничего лучше, чем пойти в «Ржавый клапан» — старинную пивнушку через дорогу от дома.

Прежде я обходил это место стороной, но сейчас мне хотелось просто напиться и забыться, хотя бы на вечер. А дальше будь, что будет.

Я с осторожностью толкнул дверь и робко прошел в тесный, старый бар. Воняло прокисшим суслом. За стойкой с пивными кранами стоял древний синтетик и потёртыми пальцами полировал кружки. Сталевары в прожжённых комбинезонах чавкали бургерами. Заказав самый дешевый лагер, я забился в угол, стараясь не слушать разговоры о прокатных станах. Горечь подступала к горлу — почему из всей толпы выбрали именно меня? Почему система всегда бьёт по слабому, а не по виноватому?

Тень перекрыла тусклый свет. Передо мной замер долговязый тип в инженерном халате. В руках — две пинты пенного.

— Свободно?

— Весь бар пустой, — буркнул я, тыча пальцем в свободные столы.

Он молча поставил кружку передо мной и сел напротив. Пиво пахло мягко, пшенично, с едва уловимой кислинкой.

— Вы тот врач с площади? Ваше лицо знатно завирусилось в сети.

Сердце ёкнуло от страха. Рука сама сжала стакан.

— Что вам надо?

— Ищу толкового человека, — он сделал глоток, смахнув пену с усов. — Дело законное. Для вас — точно.

— Я больше не врач.

— Но мозги-то остались? — инженер хрипло рассмеялся. — Меня зовут Эйнар. Конструирую для «Синтез-Примулы». Честно говоря, давно ищу врача.

Я присвистнул. В корпорацию мечтал попасть каждый, кто имел дело с робототехникой.

— Почему именно я?

— Почему? Во-первых, вы врач, — он отхлебнул пива, его взгляд стал оценивающим, деловым. — Блестящее образование, скальпель в руках, анатомия в голове. Значит, мелкая моторика в норме, и в грудной клетке андроида не натворите фатальностей. Наплакался я с помощниками… — он с отвращением махнул рукой. — Одни детали портили, другие — воровали и перепродавали. Ещё попадались просто тупые, как пробка. А мне нужна точность, медицинская точность. Каждая испорченная деталь — это мои кредиты на ветер.

Он достал карманный голопроектор и открыл сайт с вакансиями. В воздухе замелькали яркие голограммы должностей в корпорациях, на заводах. Он пролистал их с презрительной гримасой и выключил. Я молчал, пытаясь понять того типа.

— Во-вторых, — его взгляд стал жестче, почти циничным, а голос — тише, — ваше положение. Клеймо ссыльного. Запрет на медицину. Продали все, что можно.

Он ткнул пальцем в мою поношенную куртку:

— Весь бар пустой, да? Только вы сидите в углу, как побитая собака. Знаете, что такое голод? Настоящий голод? Я знаю. Голодный человек — он предсказуем. Он будет цепляться за любую работу зубами. Будет аккуратен, потому что побоится потерять последний шанс. Будет молчать и делать, что скажут. Мне не нужен гений. Мне нужен умный и послушный помощник. Вы идеально подходите под это описание. Пять-десять кредитов за заказ — для вас сейчас это целое состояние. До тридцати в месяц, если повезет с моделями. Выбора у вас, доктор, все равно нет. Так что?

Я поперхнулся пивом. За сто кредитов лечил целый месяц! МЕСЯЦ! А сейчас у меня почти ничего не осталось… Собрав последнюю гордость и силу воли, я жестко ответил:

— Мне нужен только честный заработок.

— И вы его получите, — с улыбкой ответил Эйнар и протянул руку.

Мы скрепили договор крепким рукопожатием и обменялись контактами. Эйнар сразу же скинул мне методички по строению разных моделей синтетиков и андроидов с подробными указаниями, как проводить диагностику и извлекать различные детали.

Почти месяц я вгрызался в схемы, как когда-то в учебники по анатомии — только вместо живых тканей были побитые микросхемы, а вместо запаха формалина — вонь горелого кремния.

Свалка… Каждый день — бутиловые перчатки, прилипающие к электролиту, и этот проклятый респиратор, будто тисками сжимающий лицо. Стекла запотевали от дыхания, превращая мир в мутное пятно, а я, спотыкаясь о робототрупы, выдирал из них провода, будто вынимал органы у трупов на практике. По утрам, вернувшись в квартиру, я раскладывал добычу на полу, разглядывал и изучал: процессоры, приводы, каркасы, полимерные кости, оптические сенсоры с потухшими «зрачками». Все это было лишь репликами совершенного человеческого организма.

Спустя месяц Эйнар сделал заказ.

Первого синтетика нашёл по матерным сонетам — бывший учитель литературы орал похабные оды, лупя головой о ржавый кусок арматуры. Второй синтетик попался из обслуги — какой-то театральный портье с помятой рожей. Сначала он мне показался весьма сохранным, пока тот не начал дёргаться и неистово молиться асгардским богам и пророчить скорый конец света. Его разбор прошел еще быстрее. Эйнар хвалил мою аккуратность и платил без задержек.

Глава 2. Лукреция

Мы случайно столкнулись с Эйнаром в «Ржавом клапане» — он сидел на том же месте, где месяц назад предложил сделку. Инженер уже был пьян, щеки горели румянцем, а глаза блестели, как у мальчишки, угнавшего папин электрокар. За столом с ним сидело трое мужчин в рабочей униформе. Эйнар что-то рассказывал им про нейропамять, активно жестикулировал. Я подошел к нему и улыбнулся:

— Эйнар! Вот это встреча, — я был рад.

— Ти-и-им! — он шлёпнул кружкой по столу, пролив добрую часть пива, и шепотом добавил: — Свежую партию вывалили. Поехали на охоту, а?

— Сейчас?

— Ага, — он провел запястьем по платежному чипу и громко попрощался: — Бывайте, мужики! Всем от меня по кружке!

Под одобрительный свист и весёлый хохот мы вышли из «Ржавого клапана» и отправились на парковку. Молчали, быстро проходя переулок, освещенный неоновыми вывесками. Как только мы сели в машину, Эйнар достал карманный голопроектор. Перед нами заплясала карта утильканавы.

— Вот где-то тут, — он обвел пальцем самый край, — должна быть партия мусора из закрытой лаборатории. Там могут быть «Химеры». Маловероятно, но вдруг повезет? Мне нужен этот чип! — его голос дрожал.

Я первый раз видел его настолько возбужденным.

— Что за «Химеры»?

— Особое поколение синтетиков. Мощные, неуловимые, самообучаемые. У них есть чип, который я давно ищу. Он мне нужен.

— Ты думаешь, что такое могут выкинуть на свалку просто так?

— Ну мало ли… В утильканаве полно сокровищ. Когда-то я вытащил оттуда нейрочип «Афины»! Продал за тысячу кредитов…

— «Афины»? Это те самые помощники судей?

— Именно, именно. Давай, погнали.

Машина взвыла на повороте, увозя нас сквозь смог. Эйнар болтал без остановки всякую чепуху про работу, тыча пальцем в окно. Монотонная музыка перебивала его, да я и не слушал его пьяные бредни.

Приехали к свалке. Я приглушил мотор. Перед нами расстилался пейзаж апокалипсиса: горы робототрупов, проросшие ржавыми кактусами антенн, реки электролита, бурлящие в трещинах.

— У нас три часа, — бросил я, натягивая респиратор, — и ни минутой дольше. Потом фильтры сдохнут, и мы отравимся.

Но Эйнар уже убежал вперёд, подпрыгивая на ходу.

— Эй, смотри! — Эйнар поднял раздавленную голову андроида с вырезанными глазами. — Здесь уже были конкуренты.

Мой сапог зацепил брезент. Я отпнул кусок от себя и замер.

— Это же…

Воздух сгустился. Под брезентом лежала она. Трещины на коже, грудная пластина пробита, словно сердце вырвали. Её волосы спутались в чёрные смоляные пряди, прилипшие к вискам. Но даже сквозь слой засохшего масла и ржавчины… Лицо. Человеческое. Не то, что у других синтетиков. Я замер, будто током ударило в виски. Респиратор запотел изнутри, а я не мог оторвать взгляд.

— Ух ты, какая баба! — Эйнар присвистнул, нависая надо мной. — Но всё же не «Химера», увы… — его голос провалился в вакуум.

Я рухнул на колени, не чувствуя острых осколков. Рука сама потянулась к её щеке, к трещине у губ. Холодная. Но под пальцами — едва уловимая вибрация, как течение реки под тонким льдом.

В моей груди что-то сжалось, будто в рёбра вставили электроды и пустили ток. «Не живая», — прошипел разум, но что-то глубже и выше моего сознания сомневалось в этом.

— Их давно сняли с производства. Глючные и медленные. А с такой побитой шкурой её не восстановить до состояния, которое окупится. Детали сильно устарели.

Я указал пальцем в трещину на её виске: — А мозг цел?

Он прилепил ко лбу жучок-диагност. На крошечном экране заплясали зелёные змейки.

— Ща-ща, подожди. Ага, вот. Нейроактивность — три процента. Ну-у-у… Хватит, чтобы продать память как сувенир, — он шлёпнул по её плечу, оставив отпечаток масла: — Брось, Тим. Там грузовой синтетик валяется — у него мощная гидравлика… А лучше пойдем поищем «Химер».

Вдруг девушка дёрнулась. Веки распахнулись, обнажив серые матовые линзы. Не взгляд — взрыв: тысячи пикселей боли, гнева, надежды.

Голос прозвучал тихо, словно сквозь вату:

— Оставьте… Через неделю я умру…

Эйнар фыркнул, но я подсунул руки под её спину и понёс в сторону машины. Синтетическая кожа крошилась, пахло горелым кремнием. В ушах звенело.

— Ты совсем охренел?! — он схватил меня за куртку. — Это же ходячая помойка!

— Хочу извлечь глаза и память, — солгал я, грузя поломанное тело в багажник.

Он плюнул, махнув в сторону груды металлолома: — Чёрт с тобой, развлекайся. Но если мои заказы из-за этого пострадают, то забудь про работу!

Мы с Эйнаром ещё около часа перебирали синтетиков, но ничего стоящего не нашли. Я отвёз его обратно в бар и принёс синтетика домой.

***

Она назвалась Лукрецией.

Первые ночи молчала, погружённая в азотную ванну. Лишь когда я подключил кое-как добытый энергореактор, её глаза вспыхнули серо-голубым адом:

— Они резали мой мозг… — голос звенел, как рвущаяся струна. — Скальпель скользил по извилинам… Это не больно, но я чувствовала, как умираю!

Я всё списал на глюки в системе, но следующей ночью она закричала. Не предупреждающим писком системы, а хриплым человеческим воплем. Я сорвался с матраса, задев коленом ящик с инструментами.

Лукреция билась в ванне с азотом.

— Отключите! ОТКЛЮЧИТЕ! — её голос взрывался помехами. Под кожей бегали голубые молнии, сливаясь в надпись: «ОШИБКА: ПЕРЕГРУЗКА ПАМЯТИ.»

Я сунул руку в жидкость, нащупал аварийный разъём и запустил перезапуск. Тело Лукреции дёрнулось и обмякло.

— Что… Что ты видела? — я вытирал азотный коктейль с её лица.

Она заговорила, не открывая глаз. Слова лились монотонно, как запись с повреждённой кассеты:

— Белый свет. Хирурги в масках с логотипом «Синтез-Примула». Руки прикованы к столу. Не мои руки — кости торчат из чёрной плоти, пахнет гниющим мясом… Они вводят иглу в глаз. Не больно. Но я чувствую, как сознание отрывают от мозга. Как вытягивают крючьями и распластывают скальпелем…

Её пальцы больно впились мне в запястье. На экране диагностики поплыли кадры из чужой памяти:

Вокруг операционной бегают люди в белых комбинезонах и масках, похожих на скафандры.

Кто-то говорит: «Лукреция М., вы согласны на перенос сознания? Это единственный шанс выжить».

Губы, покрытые кровяной коркой, шевелятся: «Да…»

Скальпель разрезает кожу. Пилят череп. Откидывают кости. Внутри — серая каша. Кто-то смеётся: «Смотри, какая красивая глиосаркома! Редкий случай!»

Сердце вставляют в грудную клетку девушки-синтетика.

Экран загорается: «ИНИЦИАЦИЯ… 3%… 5%…»

Голос снова: «Забыли сказать — обратной дороги нет».

Лукреция взвыла. Её спина выгнулась, обнажив шов вдоль позвоночника. Из трещин хлынул электролит, пахнущий миндалём и сожжённой кожей.

— Они лгали! — она била кулаком по краю ванны. — Я думала… Думала, это будет как сон. А они…

Я поймал её лицо в ладони. Слёзы-антифриз жгли пальцы.

— Они стёрли мои последние воспоминания. Запах маминых духов… Её смех… — голос рассыпался на отдельные биты. — Оставили только боль. Чтобы я помнила, ЧЬЯ я.

Мне стало жалко её… Странное ощущение, неизвестное мне до этого момента, обожгло грудь изнутри. Я поддался порыву и прижал её лицо к груди, игнорируя боль от обморожения. Она просто повторяла, как молитву: — Я не просила этого. Никогда не просила…

— Я верну тебя к жизни.

— Я давно умерла…

— Ты будешь жить.

Мы сидели обнявшись, пока чёрный смог за окном не сменился ядовитым рассветом.

Утром я собрал все свои приборы и вплотную занялся её телом. Диагностика высвечивала жёлтые предупреждения: «Резерв памяти — семнадцать процентов. Эмоциональный модуль — коррозия. С5-С6: критический износ.»

Я потихоньку выполнял заказы Эйнара, а все свободное время пытался починить тело Лукреции, постепенно знакомясь с перекупщиками синтетиков. Это всё было незаконно, но по разговорам я узнал, что Эйнар самый честный и скрытный персонаж на черном рынке деталей. Он один из немногих, кто продавал пересобранных синтетиков за пределами нашего государства. Зная это пару месяцев назад, я бы отказался от сотрудничества с ним, но теперь у меня была Лукреция. Я должен был зарабатывать деньги, чтобы спасти её.

***

Однажды поздно вечером в мою дверь раздался стук. Я осторожно подошел и посмотрел в видеоглазок. Эйнар.

Сразу же открыл дверь, но Эйнар толкнул меня и ворвался в комнату, заставленную деталями и инструментами. В ванне с азотным коктейлем отдыхала Лукреция, уйдя в режим энергосбережения.

— Тим, это что такое? — выпалил он в ярости.

— Мой синтетик, — растерянно ответил я.

— Ты мне не пизди тут! Она нихера не твоя! Почему эта помойка спит в твоей ванне?! Ты из-за нее связался с Медным?!

— Эм… Я купил у его людей детали…

— Ты купил у него наноботов! Он мой конкурент! Он уже вышел на тебя!

— Разве он знает про меня?

— Он может узнать через тебя про меня! И тогда меня уволят из корпорации! Если я потеряю работу, то ты будешь первый, к кому я приду. Медный давно хочет поднасрать мне, он не упустит ни единого шанса!

— Я не думаю, что тебя…

— Слушай, а ты зачем её чинишь? Ты что, влюбился в хлам?! — он схватил меня за воротник и придавил к стене. — Это программа, Тим! Красивая коробочка с предсмертными глюками! Я видел таких, как ты. Человек любит по-настоящему. И умирает от этой любви тоже по-настоящему! Тим, опомнись! Это всё равно, что влюбиться в холодильник!

Я не отводил взгляд.

— Она не просто синтетик. Она — настоящая душа и сознание человека.

— Пойми, через месяц начнутся проверки, — он ткнул пальцем в мою грудь. — У неё нет чипа анонимности, и ты её не покупал. Они найдут вас. Её утилизируют, а тебя отправят в радиационные шахты.

— Уходи, Эйнар.

— Я-то уйду. Только ты пожалеешь, что не послушался меня. Скоро примут закон. И ты поплатишься жизнью за связь с этим дерьмом!

Эйнар вышёл, резко хлопнув дверью. Я рванул в ванну и разбудил Лукрецию. Она коснулась моей руки — её пальцы дрожали, как листья в ураган:

— Я всё слышала. Отвези меня обратно. Избавься от меня, пока не поздно.

— Нет.

Я припал к её губам, не в силах больше сдерживаться. Она тут же ответила мне. Её губы были как замёрзший металл — гладкие, отполированные временем до матовой тусклости. Я прикоснулся осторожно, боясь сломать хрупкую иллюзию. Холод пронзил рот, пополз вниз по горлу, но будто внутри меня вспыхнуло короткое замыкание — искра между оголёнными проводами сердца и души. Голова закружилась, ноги стали ватными. Тихое гудение процессора вибрировало на моих зубах. Запах озона. Когда я отстранился, на её щеке мигнул голубой индикатор — сбой эмоционального модуля.

Я столько раз целовал обычных женщин, но этот поцелуй был необыкновенным.

Глава 3. Указ

Эйнар продолжил работать со мной, но наши отношения стали механическими. Он просто писал нужные детали и назначал дату, я просто выполнял и привозил заказы к какому-то гаражу. Мы больше не виделись лично, я перестал ходить в бар. Всё свободное время проводил рядом с Лукрецией.

Мы существовали в странном симбиозе боли и нежности. По утрам, когда смог за окном густел до нефтяной черноты, я будил её, вливая в горловую щель стакан отработанного хладагента. Она просыпалась с кашлем — резкими звуками, напоминающими замыкание проводки.

— Доброе утро, доктор, — голос её скрипел, пока не прогреется речевой модуль.

Мы выработали ритуал: я ежедневно смазывал её суставы, пока она пересказывала новости с запретных частот.

Её прошлое вылезало обрывками. Однажды, вставляя новый фоторецептор в глазницу, я случайно задел пучок нейронных связей.

— Осторожнее! — она засмеялась, и смех неожиданно превратился в рыдание. — Он… Он заставлял меня держать раскалённые угли от кальяна во рту. Говорил, хочет увидеть, плавятся ли синтетические зубы.

Я выронил пинцет, но она поймала его дрожащими пальцами и вложила обратно в руку.

— Не бойся. Я уже не чувствую температуры, — на экране диагностики всплыло предупреждение: «Эмоциональный модуль — критическая перегрузка».

***

Мы научились любить в перерывах между ремонтами. Она смеялась, когда я ронял инструменты или что-то делал не так. Я приносил с чёрного рынка жизненно необходимые детали.

Однажды мне удалось вытащил из грудной клетки древнего синтетика-дворника аудиочип с музыкой XXI века. На корпусе красовалась наклейка с полустёртым черепом и скрещёнными гитарами.

— Ого, что это? Аудиочип? — через прикосновение она подключила карточку к своему динамику. Стена звука ударила по барабанным перепонкам: визг меди, рёв, будто все демоны ада вырвались на свободу. Я знал, что раньше была другая музыка, но никогда не слышал прежде…

Лукреция дёрнула головой, как пойманная на краже.

— Это моя любимая песня, это рок! «Smells Like Teen Spirit». 1991 год, — её голос внезапно стал чётким, профессорским: — 146 BPM, диссонирующие аккорды, вокальная партия с эффектом разрушения…

Я одёрнул её руку, запись выключилась. Тишина взорвалась гулом вентиляторов.

— Откуда ты…?

— Я… Я помогала проектировать систему аудиопрограммирования, — она провела пальцем по шраму на шее, откуда торчали провода. — Тот, кому я принадлежала… Он был одержим нейролингвистикой.

Она щёлкнула ногтем по чипу, и музыка сменилась текущей поп-волной: монотонный бит, голос-робот, повторяющий едва слышное «соблюдай правила».

— Слышишь суббас? — её глаза сузились до щелочек. — 40 Гц. Ровно. Как метроном, — она приложила мою руку к горлу, заставив почувствовать вибрацию. — Через двадцать минут прослушивания твой мозг начнёт выделять дофамин от слов «подчиняйся».

Я вырвал руку, но ритм уже пульсировал в висках.

— А рок? — ткнул пальцем в старый чип.

Она снова подключилась и рассмеялась. Смех вдруг совпал с гитарным риффом из динамиков.

— Хаос частот. Непредсказуемые паузы, — Лукреция встала, дёргаясь в такт, будто её тело вспоминало мышечную память. — Это ломает паттерны. Вызывает… — она замолчала, переводя взгляд на мои губы, — … Желание бунтовать.

Внезапно она положила чип в свой рот и улыбнулась. Из ее динамиков полилась музыка.

Мы слушали рок до рассвета. Она показывала мне, как распознавать коды в музыке:

— Слышишь этот вой? Это фа-диез. На этой частоте когда-то передавали секретные послания диссиденты… Красивая нота, она будто заставляет тебя усомниться в том, что было до нее. Я обожаю тональность фа-диез минор…

Когда её нейрочип начал сбоить от перегрузки, Лукреция прислонилась лбом к моей спине. Её тело гудело мотивом «Come As You Are».

— Они боялись не музыки, — прошептала она. — Они боялись, что кто-то снова научится кричать и быть собой.

Однажды она застала меня за разбором старого кардиостимулятора.

— Ты знаешь, как бьётся человеческое сердце? — её пальцы легли мне на грудь. — Раз-два. Пауза. Три-четыре. Сбой. Как же мне не хватает этого стука…

Ночью она показала мне своё сердце. Настоящее, спрятанное за три слоя брони. Кремниевый кристалл, пронизанный трещинами, от которого тянулись сотни композитно-оптоволоконных проводков, едва различимых глазом.

— Они вживили его, когда стирали память. Моё сознание не в мозге, как ты думал раньше, не так, как у синтетика. Я вся внутри этого кристалла…

Я приложил ладонь к холодной поверхности. Где-то в глубине мерцали искры.

— Видишь? — её голос дрогнул. — Это и есть я.

Её губы пахли металлом и горелой изоляцией. Когда мы целовались, на моём языке оставался привкус лития с озоном, а сердце обливалось жизнью. Впервые я был настолько живой и нужный.

***

Указ пришёл с утренним дождём. Голограмма над городом пылала кровавым текстом: «ВНИМАНИЕ! Статья 7.14. Запрет симбиотических связей человека и синтетика».

Лукреция стояла у окна, наблюдая, как дроны разносят объявления по кварталам.

— Тимур… — её голос дал сбой. — Они начали облавы в соседнем секторе.

Я прижал её к стене, впиваясь пальцами в трещины на её спине.

— Мы переедем. В старые шахты или за пределы города.

Она отстранилась, обнажив грудную пластину с гравировкой: «Собственность корпорации „Синтез-Примула“.

— Я убила человека, — вдруг сказала она. — Того самого, кто писал нейролингвистическую музыку… Убивала медленно. За то, что он избивал и издевался надо мной. После этого меня попытались стереть и выкинули в утильканаву. Только они не учли, что моя память заключена в сердечном кристалле. Они не знали, что я особенный синтетик. На свалке я пролежала двенадцать лет, обездвиженная, завёрнутая в брезент и запертая в этом ужасном теле. Двенадцать лет мое сознание билось по страшным лабиринтам памяти. Я бы навечно затерялась в этом кристалле, если бы ты не нашел меня…

Дождь стучал по крыше. Вентиляторы климатической установки медленно крутились. Диагностический экран мигал красным: «Резерв памяти — 9%». Я молча смотрел на неё, не веря своим ушам.

— Ты боишься меня? — спросила она, задрожав всем телом.

— Нет. Ты единственная, кто не лжёт.

— Тимур… Моё ядро скоро погибнет. Если не найти замену, то и кристалл перестанет работать.

— Давай переселим кристалл в другое тело?

— Это не поможет… К кристаллу идут дополнительные нервные окончания, и если ты вытащишь его из тела, то кристалл погибнет. По сути мое механическое тело — одноразовая штука.

Она засмеялась, а потом горько заплакала.

Глава 4. Конец — это только начало

Мы затаились в заброшенном секторе западного квартала, на опустевшем складе. Вжавшись в угол и укрывшись заплесневелыми тряпками и грязными коробками, замерли, боялись пошевелиться. Лукреция прикрывала меня холодным телом, чтобы дроны не засекли тепловые следы. Эти полицейские ищейки ежечасно проносились над нами, мигая красно-синими огнями сквозь дыры полуразрушенной крыши. Мы не знали, сработает ли наш трюк снова, и вздрагивали каждый раз, когда жужжание стальных шершней нависало над укрытием… Ночь тянулась бесконечно.

К рассвету, когда тревожная тишина поглотила всё, мы выбрались наружу. Изможденные, уселись на ржавой пожарной лестнице, втиснувшись между спутниковой тарелкой и грудой разбитых голопроекторов. Предрассветные сумерки обволакивали галечное побережье. Слышался мерный шепот волн и далекий скрежет нефтедобывающих машин. Эти чудовищные цикады пировали у горизонта… Лукреция застыла, уставившись в свинцовую даль океана, и ждала проблески первого солнечного луча.

Я всё ещё жаждал сражаться за неё — рвать паутину запретов, выгрызать гниющую плоть законов.

Но в висках гудели слова Устава:

«Синтетик лишён прав… Синтетик не может вступать в любовные связи и семейные отношения с человеком… Нарушение карается утилизацией объекта и ссылкой человека в низшую касту».

Низшая каста — это смерть. Радиационные свалки. Лёгкие, разъедаемые ядовитыми испарениями. Но бежать было поздно — рано или поздно нас вычислят. Я не смогу отречься и притвориться, будто её больше нет.

Крошечное багровое солнце выползло из-за клыкастого силуэта вышек, залив небо ржавыми бликами. Я сжал её руку, вдыхая резкий, металлический аромат умирающего синтетика… Аромат обречённости. Порыв солёного ветра коснулся её кожи, и под ней вспыхнули голубые прожилки — словно карта рек погибшей планеты. Светящиеся узоры отразились в её серых глазах, и на миг я поверил: ещё не всё потеряно.

Солнце набирало силу. Теплело. Мы смотрели на клювы нефтедобывающих машин и молчали. Я, погрязший в безысходности, застыл, и, вероятно, выглядел очень жалко.

Лукреция взяла меня за руку. Её пальцы тихо жужжали — дёргался перегруженный моторчик в запястье:

— Я отдам тебе своё сердце. Ты продашь его и сбежишь из страны.

— Нет! Мы сломаем систему. Перепишем твой код. Удалим наши следы. Что-нибудь придумаем.

Она прижала мою ладонь к своей груди:

— Я не могу позволить тебе умереть.

— Как и я…

— Ты дрожишь, — её голос звучал как струна, натянутая до предела.

Люблю.

Я с трудом подавил наворачивающиеся слёзы бессилия и полушепотом проговорил:

— Почему они снова ставят нас перед мнимым выбором между «должен» и «не могу»? Ведь выбора нет. Мы с тобой в ловушке…

Она рассмеялась, но звук резко сорвался, заскакал по частотам и рассыпался в колких синкопах. Её интерфейс звукогенерации дал сбой. В глазах мелькнула красная строка: «Критический уровень. Система охлаждения — 5,2%»

Когда мы бежали из сектора, я не успел собрать ее корпус… Я с болью взглянул на нее: медные жилы торчали из разорванной кожи и обвивали шею, как змеиный ужимок, в груди зияла рана, обнажающая сотни микросхем, а моя мешковатая одежда сплавилась с её корпусом. Но на лице сияла улыбка. Её. Настоящая.

— Ты все равно улыбаешься, умирая во второй раз, снова и снова теряя всё…

— Говоришь как поэт из подпольного сообщества, — её голос скакал по частотам. Она резко дёрнула за кабель, торчащий из-под ключицы, и звук стал мягче: — Мне нужно новое ядро к завтрашнему рассвету. Или это тело… — она ткнула пальцем в грудь, где под кожей мерцала трещина, — станет моим гробом.

— У меня есть план, — я соврал, целуя её в холодный висок. Там, под искусственной кожей, жужжали остатки наноботов, медленно заделывающие пробоины. Но я смог достать их слишком мало, они плохо справлялись. — Слушай, нам надо…

Но она отстранилась, встав во весь рост. Её тень перечеркнула неоновую вывеску «Рай за 24 часа в кредит!». В глазах вспыхнули жёлтые предупреждения.

— Хватит, Тимур. Они все равно уничтожат меня.

Солнце заливало всё вокруг ярким желтым светом. Ветер трепетал ее короткие светлые волосы, разрисовывая лицо лентами голубых вспышек.

Мне пришло сообщение.

Эйнар: «Я достал ядро. 5к кредитов. 7 сектор, дом 159. Через час.»

Сердце радостно забилось. Мгновение назад я был готов умереть, а теперь всё снова будет хорошо. Мы починим Лукрецию. Эйнар мне поможет. С ним мы точно всё сделаем быстро и качественно. Лукреция будет жить!

— Быстрее в машину. Эйнар достал ядро!

Я светился от счастья, но Лукреция близко подошла ко мне и осторожно спросила, понизив голос:

— Ты же знаешь, что нельзя поставить уже использованное. Он достал новое?

— Наверное! Или перепрошил старое. Или…

— Сколько он просит? — перебила меня она.

— Пять тысяч.

— Что?! Нет!

— На кону наши жизни.

Она молча легла на заднее сиденье и накрылась плотным одеялом. Я надел респиратор и затёр грязью номер машины, затем сел за руль и, молясь, погнал на другой конец города, в старый квартал, где еще были дома с подвалами.

За окном мелькали утренние пейзажи огромного мегаполиса: через плотный смог пробивались тусклые солнечные лучи, на улицах копошились разнокастомные люди, машины, роботы, андроиды. Город кипел. Он вообще никогда не успокаивался, никогда не отдыхал.

Я уверенно вел машину по треку, стараясь аккуратно обгонять поток и избегая крупные магистрали. Я даже не включал радио.

Машина вгрызлась в узкие улицы седьмого сектора, обходя трещины в асфальте. Я чувствовал взгляд Лукреции — как лезвие, упертое мне в спину. Она не одобряла это всё, но страх побеждал.

Наконец, я свернул к нужному дому и остановился. На стене алела неоновая надпись: «Рай — это место для каждого».

Я заглушил двигатель, и тишину разорвал скрежет ржавых ворот.

— Ты уверен, что тут безопасно? — спросила Лукреция, впервые за дорогу. Ее голос дрожал.

— Нет, — ответил я честно. — Делай всё, что он скажет. Это надежный человек. Он нам поможет.

В дверях показался Эйнар, закутанный в серый плащ, лицо скривилось в улыбке, но глаза сканировали улицу, как радары, выискивая тени патрулей в утреннем смоге.

— Ну что, романтик? Привез кредиты? — голос его был слишком громким для тишины переулка, эхом отскакивая от ржавых стен.

— В долг. Умоляю тебя! Всё отработаю, — я шагнул вперед, заслоняя Лукрецию, чувствуя, как ее холодные пальцы впиваются мне в спину сквозь куртку.

— Такое не отработаешь, — бросил Эйнар, отводя взгляд к запертым воротам соседнего гаража, откуда доносился приглушенный лязг. — Быстро, заходите.

Мы нырнули в темноту гаража. Спустились вниз, и за мощной металлической дверью нам открылась лаборатория Эйнара. Идеально белая, покрытая самоочищающимися панелями, всюду порядок, будто я очутился в «Синтез-Примуле»… Всё было ровно так, как показывали в новостных репортажах.

Лукреция, идя следом, мгновенно активировала сенсоры: лицо и руки засветились едва различимыми розовыми огоньками, сканируя стерильно-белый подвал. Эйнар скинул капюшон, его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по ее разбитому корпусу, задержался на зияющей ране на груди, где тускло мерцал кремниевый кристалл.

— Знаешь, я поизучал записи про твою машину, поднял секретные архивы корпорации, установил владельцев, — начал он, медленно обходя ее, как хищник. — Такие синтетики делались как подружки: отлично грели постель, ублажали хозяев, играли в учтивых слуг. И не только…

Он лизнул пересохшие губы, и я понял: он знает всё. Про убийство, про эксперимент, про кристалл. Знает и хочет этим воспользоваться.

— Ядро, — прошипел я, сжимая кулаки, ощущая, как ногти Лукреции впиваются мне в плечо сквозь ткань, слабый импульс тока жалил кожу. — Отдавай его. Мы уходим.

— Помни, что ты спасаешь бытовую технику, дорогую игрушку для богатых психов, — Эйнар фыркнул, но его рука нервно дернулась к карману плаща. — Пусть идет к столу. Сейчас заменим. Жди в машине.

— Я не пойду без Тимура, — голос Лукреции прозвучал резко, металлически, без тени колебаний.

— Какая вредная, — цокнул Эйнар, но его глаза метнулись к монитору на стене, где мелькнуло оповещение о приближении тепловых сигнатур. — Ладно, веди ее сам, романтик. Быстрее! Время кончается.

Операционный стол сиял под лампами, как жертвенный алтарь. Лукреция замерла, увидев его, ее сенсоры замигали тревожным желтым.

— Тимур, меня переселяли на таком же… — шепот ее был едва слышен, полный древнего ужаса, записанного в кристалле.

— Скоро всё закончится, — успокаивал я ее, ведя к столу.

Нос обжигала неестественная чистота этого места, пахло озоном и стерилизацией.

Эйнар торопливо пристегнул ее ремнями, щелкнули магнитные замки, его пальцы летали над интерфейсными портами, подключая датчики к голове, груди, запястьям. На мониторах вспыхнули схемы нервных сетей, показатели энергоядра, пульсирующая диаграмма нейроактивности. Эйнар впился взглядом в данные, его лицо сначала выразило недоумение, затем — жадный восторг.

— Твою мать! — выдохнул он, тыча пальцем в голограмму мозга. — Здесь… пустота! Процессор с полудохлым ядром, а сознания нет! Оно не здесь! — он резко повернулся к Лукреции, его глаза горели. — Где оно?! В кристалле? Да?! Экспериментальное переселение! Они выдрали душу из трупа и впихнули в камень! Но почему… — его взгляд упал на гравировку на ее пластине: «Собственность корпорации „Синтез-Примула“». — …ты на свалке? За один этот кристалл… нас всех в утиль отправят!

Тревога, холодная и липкая, заполнила мою грудь. Я видел, как Лукреция напряглась под ремнями, ее глаза, широко открытые, смотрели на меня с немым вопросом и предчувствием.

— Ты знал, да?! — Эйнар рявкнул, внезапно развернувшись ко мне, его лицо исказила злоба и алчность. — Знаешь, что это целое состояние?! И молчал, сукин сын! Мы могли…

Резкий, пронзительный писк системы тревоги разорвал тишину подвала. На мониторе с камер наблюдения — три черные полицейские машины подъезжали к дому. Фигуры в бронежилетах и шлемах с зеркальными визорами начали окружать дом.

— А вот и полиция, — Эйнар выпрямился, как ужаленный, его рука инстинктивно рванулась к открытому кейсу, где на черном бархате лежало новое, сияющее хромом ядро — наше спасение и его товар. Он схватил его, но не протянул мне, а прижал к груди, его глаза метались между нами, дверью и кейсом.

— Знаешь, почему я гоняюсь за «Химерами»? — заговорил он скороговоркой, вертя в другой руке отсоединенный кабель, искры от оголенных контактов сыпались на белый кафель, как светлячки-самоубийцы. — Война. В синтетические мозги вшивали модули боли, — грохот удара по наружной двери заставил его вздрогнуть, — чтобы чувствовали! Чтобы терпели пытки! Якобы яростнее будут… — его смешок превратился в истеричный хрип.

Эйнар запустил синхронизацию нового ядра, быстро, точно. На мониторе поползли диаграммы, графики и цифры: «Синхронизация энергоядра. Загрузка. 0,1%… 4%…15%…»

— Теория больного ублюдка! Мой брат… Доброволец… Думал, долг за отца выплатит… — он швырнул кабель в стену. — А ему в шею захерачили чип подчинения… Обманом проводили эксперимент, ломали, мучили… Боль в сигналы переводили, суки! — Эйнар задыхался, тыча пальцем в пустоту. — Он не выдержал… Он отвёрткой… Себе в горло… А «Химера» пошла в серию! Чип ценой моего брата!!! Суки… Ради чего?! РАДИ ЧЕГО УМЕР ГАРИК?!

Вой сирены снаружи заглушил его крик. Дверь подвала вздрогнула от мощного удара. Эйнар взглянул на нас — на Лукрецию, прикованную к столу, на меня, стоящего над ней. В его глазах мелькнуло что-то — не злоба, не алчность, а бесконечная, коптящая усталость и горечь поражения.

— Твой синтетик… — он кивнул на Лукрецию, голос вдруг стал тихим, хриплым, — …тоже их жертва. Только её мучили не для войны… для утех. Она была человеком… — он посмотрел на график активации ядра, потом на дверь, от которой уже шел сизый дым и лился ослепительный белый свет плазменного резака. — …И осталась им.

Решение созрело в его глазах мгновенно. Эйнар рванулся к противоположной стене, нажимая на незаметную клавишу. Секция плитки бесшумно съехала в сторону, открывая черный провал служебного тоннеля.

— Бегите! Через панель! Я их задержу! Валите отсюда!

Он схватил со стола тяжелый ударный инструмент, его спина, повернутая к нам, вдруг показалась невероятно старой и согбенной.

Я рванулся к Лукреции. Ее глаза, огромные и полные ужаса, смотрели на меня. На мониторе над столом плясали цифры синхронизации — 93%. Семь проклятых процентов! Плазменный резак прошил дверь ослепительной линией белого огня, металл плавился с шипением, капая на пол раскаленными каплями. Воздух наполнился едким запахом гари. Дикий свист резака рвал барабанные перепонки. Сердце колотилось, как бешеный мотор, гнало кровь в виски, в горло.

Синхронизация ядра зависла на 98%. График не двигался. Всё стояло на месте.

Вдруг экран загрузки засветился красным: «ОШИБКА ЗАГРУЗКИ. ПОВТОРИТЕ ПРОЦЕДУРУ.»

— Эйнар! Что происходит?

— Не знаю. Уходите!

Я схватил Эйнара за рукав и резко толкнул в проем. Он застыл, ничего не понимая.

— Уходи ты, — рявкнул я и долбанул кулаком в панели. Дверь закрылась. Мы остались вдвоем.

— Тимур! — ее голос пробился сквозь грохот, чистый, без помех, полный отчаяния и… приказа. — Нет времени! Они уничтожат меня. Сделай это сам! УБЕЙ МЕНЯ!

Ее крик пронзил меня острее любого клинка. Я увидел не синтетика, не машину, а Лукрецию — женщину, чей разум томился в кремниевой тюрьме, чья душа выстрадала право на смерть. Право на свободу от системы, от боли, от вечного страха. Право на вечность своим путем.

Яркая вспышка плазмы ослепила меня, дверь рухнула внутрь с оглушительным грохотом. В проеме, окутанные дымом, как демоны из преисподней, замерли силуэты в зеркальных шлемах, стволы импульсных винтовок направлены на нас.

Люблю.

Мысль пронеслась, ясная и холодная. Я не думал. Действовал. Рука сама рванулась к ее груди, к зияющей ране, к мерцающему трещинами кремниевому кристаллу — ее сердцу, ее сознанию, ей самой. Пальцы нашли главный силовой кабель, толстый, обернутый в изношенную изоляцию. Я схватил его. Взгляд Лукреции встретил мой. В ее серых глазах не было страха. Только бесконечная благодарность, любовь и… разрешение. Губы ее шевельнулись беззвучно: «Люблю»…

Я рванул кабель изо всех сил. Искры, ослепительно-белые и ядовито-синие, брызнули фонтаном, осветив стены пульсирующим светом. Тело Лукреции дернулось под ремнями, как на электрическом стуле, выгнулось неестественной дугой. Из ее рта, глаз, из трещин на коже вырвался не крик, а чистый, высокий, леденящий душу электронный визг, сливающийся с воем сирен. На миг ее глаза вспыхнули нестерпимо ярким, почти белым светом — светом вспыхнувшей звезды, светом освобожденной души. Потом свет погас. Резко. Окончательно. Тело обмякло. Только тихий треск умирающих микросхем нарушал внезапно наступившую тишину.

— НЕТ! — мой собственный крик, дикий, звериный, полный невыносимой боли и пустоты, разорвал тишину. Я рухнул на колени перед столом, прижавшись лицом к ее еще теплеющей руке, к ее щеке, целуя холодные, безжизненные губы, ощущая на языке привкус металла, лития и пепла. Слезы, горячие и соленые, катились по моему лицу, смешиваясь с сажей на ее коже.

Люблю. Люблю. Люблю.

Слова стучали в висках.

— Прекратить сопротивление! Руки за голову! — голос из ретранслятора звучал механически. Я поднял голову. Стволы, черные и бездушные, смотрели на меня. За зеркальными визорами не было лиц, только отражение моего горя, моего безумия, моей пустоты. Система. Безликая. Бездушная. Победившая.

Я не подчинился. Не мог. Вместо этого я обнял Лукрецию, прижал к себе ее безжизненное тело, вжавшись лицом в ее волосы, все еще пахнущие горелым кремнием. Мир сузился до точки: ее холодная кожа под моими губами, тишина в ее груди, где больше не мерцал кристалл.

— СВЯЗЬ С СИНТЕТИКОМ! НЕПОДЧИНЕНИЕ ПРИКАЗАМ! НЕЙТРАЛИЗОВАТЬ! — прозвучала команда.

Я поднял на них глаза. В моем взгляде не было страха. Только бесконечная усталость и странное, леденящее спокойствие. Я улыбнулся. Сквозь слезы. Сквозь боль. Улыбнулся ей.

— Мы будем… — успел я прошептать.

Мир взорвался светом. Не плазменным резаком — нет. Это был сконцентрированный, ослепляюще-белый сгусток чистой энергии импульсного залпа. Он пронзил меня насквозь, сжигая нервы, испепеляя плоть, превращая кости в пепел. Боль была мгновенной и всепоглощающей, ярче тысячи солнц, а потом… тишина. Абсолютная. Темнота.

В последний миг, в щели между жизнью и небытием, я УВИДЕЛ. Не глазами. Почувствовал. Не кожей. Это был свет — теплый, золотистый, пульсирующий. Как ее кристалл в спокойные моменты. И в этом свете — она. Лукреция. Не сломанная, не механическая. Целая. Ее душа, ее сознание, освобожденное. Она протягивала ко мне руку. Улыбалась. По-настоящему. И я понял — кристалл не погиб. Он вырвался. Он был здесь. В этом свете. В этой вечности. Наши пальцы сплелись — не из плоти и проводов, а из чистой энергии, из сущности. Боль исчезла. Страх испарился. Осталась только ЛЮБОВЬ. Совершенная. Не знающая страха. Вечная.

Мы шагнули вместе навстречу свету, оставляя позади дымящийся труп в подвале, копов с их оружием, Эйнара, бегущего в тоннеле, смог, свалку, указ, всю гниющую плоть этого мира. Мы растворялись в сиянии, становясь частью чего-то большего. Частицей вечного фа-диеза минора, звучащего в пустоте космоса. Частицей бунта, который нельзя запретить. Частицей ЛЮБВИ, которую нельзя убить.