Ржавый Олимп и тяжесть небес

Глава 1

«РЖАВЫЙ ОЛИМП И ТЯЖЕСТЬ НЕБЕС»

(Ночь. Ветер гоняет перекати-поле мимо разбитых заправочных колонок Texaco. Единственный источник света — мигающая вывеска "OPEN". На капоте старого пикапа сидит Кларк. На нем пыльная джинсовка, из-под которой виднеется грязная, некогда ярко-синяя ткань с выцветшим, потрескавшимся гербом в виде буквы «S». Он выглядит старым, его виски посеребрены. В руках он держит остывший пластиковый стаканчик с кофе).

Кларк (смотрит в черное небо Невады, его голос звучит как глухой рокот тектонических плит). Я ведь помню, как эта земля была чистой. Когда они смотрели вверх и видели во мне не оружие, не чужака, а... надежду. Спасение. Я ловил их падающие самолеты, Брюс. Я останавливал пули их собственными грудями. И ради чего?

(Из тени заправочного навеса выходит Брюс. Он опирается на тяжелую трость, его плащ превратился в изодранное черное пальто, скрывающее искалеченное артритом тело. На лице — глубокие шрамы, похожие на каньоны).

Брюс (хрипло, сплевывая кровь на сухой песок). Ты дал им слишком много солнца, Кларк. А люди Нового Света не умеют благодарить за свет. Они строят из него лазеры и выжигают друг другу глаза. Мы — боги, которых они заслужили. Созданные из свинца, печатной краски и страха перед войной. Нас придумали на бумаге за десять центов, чтобы не сойти с ума от ужаса перед великой депрессией.

Кларк (медленно встает, и в этот момент земля вокруг бензоколонки начинает едва заметно вибрировать, а стаканчик в его руках плавится от подкожного жара). Больше никакого солнца, Брюс. Пусть светят их айфоны. Я устал держать это небо над страной, которой больше нет.

(Кларк делает шаг вперед, его глаза на мгновение вспыхивают багровым атомным огнем, а затем гаснут навсегда. Он тяжело опускается на колени прямо в придорожную пыль, превращаясь в неподвижную, монументальную статую из обветренного криптонитового сланца. Неоновая вывеска с треском гаснет. Пустыня погружается в абсолютную тьму).

«ИКОНА ДЛЯ СЛЕПОГО ДЕМИУРГА» (Пыльный подвал особняка. Огромная полусфера Церебро покрыта трещинами и птичьим пометом. В центре, в старом скрипучем кресле-каталке с облезшим кожаным сиденьем, сидит Чарльз. На его коленях лежит старый шерстяной плед, а на лысой голове криво сидит тяжелый шлем с оборванными проводами, похожий на терновый венец). Чарльз (хрипит, его невидящие глаза закатаны к потолку). Я больше не слышу их, Логан... Раньше их мысли звенели как серебряные колокольчики по всей стране. Мальчик в Бруклине, который мог воспламенять сигареты взглядом... Девочка в Чикаго, умевшая ходить сквозь стены, чтобы воровать хлеб... Теперь их мысли пахнут пластиком и фастфудом. Их поглотила Сеть. Они стали одинаковыми. (Из темноты дверного проема, покачиваясь на шпильках, выходит Она — Богиня Голливуда. Ее платье из белого шелка испачкано мазутом, а улыбка сияет так ярко, что на мгновение слепит объектив камеры. За ней тянется шлейф из запаха попкорна и винтажных духов). Богиня Голливуда (смеется, и этот смех звучит как закадровый хохот в старых ситкомах). Оставь их, Чарли. Они теперь мои. Зачем им твои мутации? Зачем им крылья или лазеры из глаз, если они могут просто смотреть на меня сквозь экраны своих дешевых телефонов? Я дала им лучшую эволюцию — они научились завидовать красивым картинкам. Я — их новая генетика. Чарльз (сжимает подлокотники кресла так, что сталь начинает гнуться). Ты... ты сожрала их индивидуальность! Ты превратила моих детей в безликую массу зрителей! (Чарльз резко вскидывает пальцы к вискам. Провода на шлеме Церебро начинают искрить. В воздухе повисает страшное, невыносимое гудение. Потолок подвала пошел трещинами. Старый ламповый радиоприемник на столе Ксавье взрывается снопом искр, а по всей округе в радиусе ста миль автомобильные магнитолы внезапно начинают транслировать одну сплошную, чистую, ментальную боль парализованного бога). Богиня Голливуда (падает на колени, ее идеальное лицо на мгновение рассыпается на цифровые пиксели и помехи VHS-пленки). Перестань, Чарли! Картинка... картинка сыпется!.. (Чарльз бессильно опускает руки. Шлем с глухим стуком падает с его головы на грязный пол. Кругом воцаряется звенящая тишина). Чарльз (шепотом). Думаешь, Голливуд спасет тебя от того, что грядет? Скоро придет Он. Бог Оружия. И его кассовые сборы тебе не понравятся.

Добавляем немного из лукьяненко-Черновик.

СЦЕНА: «ДВЕРЬ НА ВОСЬМИДЕСЯТЫЙ ЭТАЖ Г ОТЭМА»

(Внутри Алексеевской башни уютно: горит лампа, пахнет кофе и старыми книгами. Кирилл стоит у глухой кирпичной стены, удерживая в руке тяжелый таможенный ключ. Но прямо посреди комнаты, тяжело дыша, сидит Старый Брюс в своем изодранном плаще-пальто. Он истекает кровью, нарушив закон Функционалов — он ушел от своего готического карниза в Нью-Йорке слишком далеко). Брюс (хрипит, хватаясь за сердце, сервоприводы его сломанного экзоскелета под плащом искрят). Ты не должен был... открывать эту дверь, Кирилл. Наша Функция — держать Готэм в узде. Страх — это цемент, который держит тот мир. А ты... ты взломал замок. Кирилл (вставляет ключ в невидимую скважину прямо в кирпичной кладке). Мне надоели ваши правила, Брюс. Вас всех стерли. Вас заставили забыть, кем вы были до того, как вам дали эти суперсилы и привязали к Башням. Ты ведь помнишь мальчика в переулке и нитку жемчуга? Помнишь? Или Поводыри выжгли это из твоей головы? Брюс (его слепые от катаракты глаза расширяются от ужаса и пробивающихся воспоминаний). Замолчи... Это запретные синапсы. Если я вспомню... Башня сожрет меня. (Кирилл с силой поворачивает ключ. Кирпичная стена Алексеевской башни с грохотом расступается. Но за ней видна не Москва. Там — ревущий ледяной ветер, черные шпили небоскребов Готэма и идущий сплошной стеной кислотный дождь. Пространство между мирами начинает закручиваться в воронку, засасывая кофейные чашки и листы бумаги). Кирилл (кричит сквозь рев бури). Смотри, Брюс! Твой Готэм — это просто черновик! Один из тысяч вариантов! И сегодня мы перепишем эту главу!

СЦЕНА: «КРАСНЫЙ БАРХАТ И ХОЛОДНЫЙ ЦЕНЗОР» (Закулисье отеля «Burl-esque». Пахнет пудрой, табачным дымом и виски. Звучит ленивый джаз. Мадам-Бурлеск в корсете из черных перьев и с ниткой жемчуга на шее сидит перед огромным гримировальным зеркалом. Напротив нее в тени сидит Критик — на нем безупречный серый костюм, а на коленях лежит открытая папка с личным делом). Критик (сухо, не поднимая глаз от бумаг). Твоя Башня генерирует слишком много шума, Мадам. Кураторы недовольны. Этот ваш бордель-бурлеск... вы путаете постояльцев. Люди из Черновика приходят сюда искать проходы в другие миры, а находят... симулякров в чулках. Это логическая ошибка в архитектуре вселенной. Мадам-Бурлеск (затягивается длинной сигаретой, глядя на него сквозь зеркало с ленивой ухмылкой). О, дорогой мой Цензор... Ты ничего не понимаешь в человеческой природе. Мужчины не хотят просто переходить из мира в мир. Они хотят сбежать от своего прошлого. А моя Функция — самая милосердная. Девочки на сцене танцуют, перья взлетают, а в этот момент игровые автоматы списывают с их ментальных карт то, что их мучает. Хочешь пройти в Мир-Океан? Оставь мне память о своей первой несчастной любви. Без нее путешествовать куда легче. Критик (захлопывает папку со звуком, похожим на выстрел). Довольно. Я пришел не за отчетами. Кирилл-Черновик пытается взломать Алексеевскую башню в Москве. Мне нужен прямой проход из твоего отеля в его детство, чтобы обнулить его как отказника. Какова цена ставки? Мадам-Бурлеск (медленно поворачивается к нему, ее глаза вспыхивают неоновым розовым светом Вегаса). Для тебя, Критик — особая цена. Ты отдашь мне воспоминание о том дне, когда Кураторы стерли тебя и превратили в эту бездушную машину с печатной машинкой. Отдай мне свою человечность, Цензор. Сыграем?

СЦЕНА: «НИТИ ИЗ ЧЕРНИЛ» (Маленькая комната-Башня. Все стены от пола до потолка исписаны лихорадочным, рваным почерком. Из оконного проема виден чужой мир, где вместо дождя на черную мостовую беззвучно падают вырезанные из газет буквы. На полу, среди гор порванной бумаги, сидит Поэт. Его губы крепко сшиты грубой черной нитью — цена его Функции вне Скрипториума. Напротив него, зацепившись ногами за ржавую трубу под потолком, висит Паучий Трикстер в изодранном красно-синем трико, испачканном московской грязью). Трикстер (раскачивается, удерживая в руках светящуюся неоновую нить паутины). Ну и дыра у тебя тут, приятель. Кураторы совсем обалдели: скрестить Вечестера с Выхино, запереть нас в этой текстовой матрице и заставить прыгать по мирам... Я пытался связать твою комнату с Алексеевской башней Кирилла, но пространственные координаты поплыли. Паутина рвется, чувак! Мои нити путаются с твоими строчками. (Поэт молча смотрит на него. Его глаза горят безумным блеском. Он берет кусок угля и с оглушительным скрежетом проводит по стене, выписывая всего одно слово: «К Р И П Т О Н И Т»). (В ту же секунду реальность внутри Башни дает глубокую трещину. Прямо из исписанной стены, сдирая обои и штукатурку, материализуется тяжелый, хтонический осколок светящегося зеленым радиоактивным светом минерала. От его излучения воздух в комнате мгновенно приобретает едкий озоновый запах, а неоновая паутина Трикстера начинает плавиться и искрить, меняя координаты дверей). Трикстер (срывается с трубы, падая на кучу макулатуры, его маска прогорает от зеленого свечения). Эй-эй! Тормози, Пушкин недоделанный! Ты что творишь?! Твое слово стало плотью, но эта штука сейчас прожжет дыру в полу прямо в Лас-Вегас, в бордель к Мадам! Куда ведут эти координаты?! Пространство сыпется! (Поэт падает на колени перед растущим куском криптонита. Из его сшитого рта доносится лишь глухой, яростный мычащий звук. Он тянется углем к стене, чтобы написать следующее слово, способное либо спасти их, либо окончательно разорвать ткань Черновика).

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЦЕНЫ Стена Скрипториума не просто трескается — она начинает складываться, словно тяжелая театральная портьера из красного бархата. Зеленое свечение криптонита мгновенно тускнеет, подавляемое вспышкой сотен ослепительных софитов. Секунда аналогового белого шума, треск рвущейся VHS-пленки — и Поэт вместе с Паучьим Трикстером проваливаются сквозь текстуры пространства. Они падают прямо на гладкую лакированную сцену борделя «Burl-esque» в Лас-Вегасе. Вокруг гремит томный, тяжелый джаз. Из полумрака зала на них смотрят десятки безликих симулякров с манекенными лицами. На краю сцены, лениво покачивая бокалом с мутным абсентом, сидит Мадам-Бурлеск. Черные перья на ее корсете подергиваются от межмирового сквозняка. Мадам-Бурлеск (слегка приподнимает идеальную бровь, глядя на упавшего к ее ногам Трикстера). Какое вульгарное появление, мальчик мой. И что это за оборванец с зашитым ртом? В моем заведении не любят драмы, здесь предпочитают комедию... или легкий стриптиз. Трикстер (пытается встать, но его костюм все еще дымится, а маска наполовину расплавилась, обнажая испуганное лицо). Мадам... этот парень сумасшедший. Он только что материализовал космическую радиацию, а потом стер свою собственную комнату! Паутина координат мертва. Мы застряли в вашем чертовом казино! Поэт медленно поднимается с колен. Здесь, в Вегасе, его Функция сбоит из-за чужих иллюзий. Черные нити, сшивавшие его губы, внезапно лопаются и превращаются в струйки сухого сценического дыма. Он открывает рот, чтобы сказать что-то обычным человеческим голосом, но Мадам резко вскидывает руку. Мадам-Бурлеск (ее голос становится стальным). Стоять. В моей Башне никто не говорит без сценария. Девочки, заберите у него уголь. Критик уже на подходе, и если он увидит этот текстовый хаос, он обнулит нас всех. Из-за бархатных кулис к Поэту начинают медленно подходить танцовщицы, чьи лица то и дело превращаются в сетку мерцающих телевизионных помех.

СЦЕНА: «РЕВЬЮ ПОД ПАДШИМ СОЛНЦЕМ» (Зеркальный лабиринт за кулисами борделя. Неоновые огни Вегаса отражаются в тысячах осколков, создавая иллюзию бесконечной анфилады комнат. Танцовщицы-симулякры внезапно замирают, их VHS-помехи застывают статичным кадром. Музыка обрывается. Из зеркальной глубины выходит Критик. В его руках — тяжелая чугунная печатная машинка Remington, подвешенная на ремнях через плечо, словно пулемет). Критик (сухо бьет пальцем по клавише; металлический рычаг с буквой вонзается в ленту с оглушительным звуком пистолетного выстрела). Сцена третья. Нарушение пространственной логики. Поэт заговорил. Трикстер сорвал паутину. Мадам допустила контрабанду криптонита в Вегас. Вердикт: данная реальность признана графоманией и подлежит полному рецензированию. То есть — зачистке. (Критик бьет по клавише перевода каретки. Стены лабиринта начинают блекнуть, превращаясь в серый негрунтованный холст. Поэт чувствует, как его только что обретшие свободу связки снова немеют — цензура стирает его слова прямо из воздуха). Трикстер (хватается за голову, его маска окончательно осыпается цифровым пеплом). Эй! Мои ноги... я их не чувствую! Он вычеркивает нас из сценария! Мадам, сделайте что-нибудь! Мадам-Бурлеск (отступает назад, ее перья осыпаются пылью). Я не могу... В его ревью нет места для импровизации... (В этот момент зеркальный потолок лабиринта с грохотом разлетается вдребезги. В пролом, ломая балки неоновых конструкций, тяжело опускается Старик Кларк. Его джинсовка сожжена дотла, обнажая грудь с гербом «S», которая светится не солнечным, а багровым, умирающим атомным жаром. Он прилетел из своей пустыни, привлеченный криком Ксавье и сломанными координатами). Кларк (смотрит на Критика; его голос заставляет зеркала покрываться сетью трещин). Ты слишком много на себя берешь, Цензор. Ты думаешь, твои Кураторы создали этот мир? Они лишь нашли его... и попытались запереть нас в Башни. Но боги не живут по рецензиям. (Кларк закрывает глаза. В ту же секунду его атомный жар взрывается невидимой волной. Земное притяжение в Вегасе ломается: разбитые бокалы, застывшие симулякры, печатная машинка Критика и сами герои отрываются от пола и начинают медленно всплывать в невесомости среди парящих осколков зеркал и красного бархата). Трикстер (барахтаясь в воздухе). О боже, я лечу! Поэт, пиши что-нибудь в воздухе пальцем! Пока этот летающий трактор не сжег тут все к чертям!

СЦЕНА: «РЕКВИЕМ В СТИЛЕ СИНКОПЫ» (Невесомость резко сгущается, превращаясь в плотный, душный дым дорогого гаванского табака. Багровый жар Кларка гаснет, сменяясь тусклым, интимным светом янтарных ламп. Сила тяжести возвращается с ленивой неохотой: герои не падают, а плавно опускаются на обшарпанный паркет. Вокруг — полумрак подпольного бара. Из темноты раздается томный, хриплый, ломающий ритм джазовый контрабас. За роялем сидит скелет в полуистлевшем смокинге, а на сцене, прислонившись к ржавой трубе, стоит Саксофонист, чье лицо скрыто тенью, но вместо пальцев на клапанах лежат длинные, бледные щупальца). Мадам-Бурлеск (поправляет уцелевшее черное перо, ее голос звучит в такт ленивой тарелке ударных). Ну надо же... Джаз. Самая стохастическая музыка во вселенной. Здесь нет фиксированных нот, Критик. Здесь только импровизация. Попробуй-ка внести это в свое ревью. Критик (его печатная машинка Remington зависла на барной стойке; он яростно бьет по клавишам, но вместо букв из-под каретки вылетают бумажные нотные знаки, которые тут же растворяются в воздухе). Это... это синтаксический абсурд! Музыка не может нарушать код Функционалов! Кураторы не прописывали джаз в правилах Черновика! Это лавкрафтовский хаос, упакованный в формат американского кабаре! (Саксофонист берет безумную, высокую, неевклидову ноту. Звук физически бьет по пространству. Стены бара начинают пульсировать, словно живое сердце. Трикстер, поймав этот рваный ритм, начинает невольно притопывать ногой, хотя его маска все еще покрыта гарью). Трикстер (щелкает пальцами в такт). А знаете... в этом что-то есть. Когда код ломается под синкопу, Кураторы теряют связь. Чарли Ксавье в своем Вестчестере сейчас, наверное, ловит этот джем-сейшен прямо своим облученным Церебро! Старик Кларк (тяжело опирается на барную стойку, беря в руку стакан с мутным виски; багровый свет под его кожей теперь пульсирует строго в ритме ударных). Чехов говорил, что если в первом акте на стене висит ружье, оно должно выстрелить. Но на этой проклятой американской земле ружье не просто стреляет... оно играет соло на трубе. Поэт, твой выход. Текст больше не нужен. Дай им чистый мотив. (Поэт делает шаг к микрофону. Нити на его губах полностью исчезли, но вместо слов он просто начинает издавать хриплый, глубокий скэт-вокал, материализуя звуками не предметы, а сами эмоции — тоску по Земле-1, неоновый блеск Вегаса и холодный страх перед бездной миров).

СЦЕНА: «СВИНЦОВАЯ СИНКОПА И ТАКТ ЗАВТОРОВ» (Джазовый туман в баре внезапно прошивает резкий, сухой запах ружейного масла. Дверь с надписью «Вход только для Функционалов» распахивается от удара тяжелого ковбойского сапога. На пороге стоит Бог Оружия. На его плечах — потертый пыльник Дикого Запада, а вместо пальцев правой руки — вращающийся барабан тяжелого револьвера. Он не слушает музыку, он ловит её ритм). Бог Оружия (взводит курок; металлический щелчок идеально попадает в слабую долю малого барабана). Вы играете слишком мягко, господа. В американском эпосе у джаза должен быть калибр. Девять миллиметров или сорок пятый. Кураторы хотели, чтобы я ликвидировал этот музыкальный сбой... но мне чертовски нравится этот бит. (Он вскидывает левую руку, в которой зажат старый автомат Томпсона, и дает короткую очередь по бутылкам за барной стойкой. ТРА-ТА-ТА-ТА! — выстрелы ложатся строго в триольную пульсацию рояля. Осколки стекла взлетают в воздух и застывают, подчиняясь остаткам сломанной гравитации Кларка). Критик (затыкает уши, его печатная машинка Remington начинает конвульсивно печатать сплошные строчки из восклицательных знаков). Прекратите! Это не музыка, это вооруженное восстание против синтаксиса! Вы ломаете код Башен! Ликвидатор, ты должен был расстрелять Поэта, а не подыгрывать ему! Мадам-Бурлеск (перепрыгивает через барную стойку, ловя на лету парящий бокал; её глаза сияют неоновым азартом). Оставьте его, Цензор! Смотрите, как красиво ложится ритм! Это же настоящий чикагский похоронный джаз! Поэт, не молчи, лови свист свинца! (Поэт подхватывает этот безумный ритм. Его скэт-вокал становится жестким, агрессивным, качающимся. Каждое его гортанное созвучие теперь рикошетит от выстрелов Бога Оружия. Паучий Трикстер прыгает на люстру и начинает раскачивать её, создавая стробоскопический эффект неонового света). Трикстер (кричит сверху). Йоу, ковбой, дай жару! Перезарядка на четвертую четверть! (Бог Оружия крутит барабан револьвера, издавая сухой, стрекочущий звук, который заменяет джазовую трещотку-кабасу. Пространство бара «Ржавый Саксофон» начинает физически растягиваться, открывая сквозь кирпичные стены панорамные виды на ночные огни Лас-Вегаса и одновременно — на дождливые крыши Готэма).

Звук удара толстого стекла о дубовую стойку раскалывается надтреснутым колоколом, мгновенно перекрывая свинцовый ритм Томпсона и неевклидову синкопу саксофона. Музыка обрывается на полуслове, словно зажеванная целлулоидная лента. Парящие в воздухе осколки бутылок и неоновые искры с сухим шелестом падают на паркет. Гравитация возвращается — жесткая, земная, неотвратимая. Старик Кларк (проводит тяжелой, покрытой ожогами ладонью по лицу, оставляя на щеке след от угольной пыли Поэта. Его глаза больше не горят багровым — они темные и пустые, как выжженная прерия). — Хватит фальшивить, господа. Мы все здесь — и Ликвидатор с его американским железом, и Мадам со своими фальшивыми кулисами — просто черновики в чьей-то чужой тетради. Нас придумали, чтобы мы охраняли двери. А мы устроили балаган на руинах. (Он медленно поворачивается к Поэту, и под его взглядом буквы на стенах бара начинают тихо осыпаться на пол черной сажей). — Ты написал «Занавес», парень. Но занавес не может висеть вечно. Критик прав в одном: код вселенной не терпит импровизации. Если мы не найдем Кирилла и не поймем, кто Куратор этого текста... нас просто сотрут. Как старый ситком с низким рейтингом. (В абсолютной тишине бара отчетливо слышно, как на чугунной машинке Критика сама по себе нажимается одна-единственная клавиша: «Return»). Критик (медленно поправляет очки, его голос звучит с леденящим торжеством). Каретка вернулась в исходное положение. Конец интермедии. Время платить по счетам, Мадам. Проводник Трассы 66 уже сменила координаты. Вегас заперт. (За окнами бара «Ржавый Саксофон» неоновые огни Лас-Вегаса начинают стремительно блекнуть, превращаясь в бесконечные ряды ржавых кукурузных полей Канзаса, над которыми сгущается хтоническая, фиолетовая супербуря). Старик Кларк вернул сюжет к жесткой мифологической реальности, и буря Канзаса готова поглотить остатки Вегаса.

Вводим робоотель из сериала Altered Carbon, первый сезон.

СЦЕНА: «ИИ-ПРИВЕТСТВИЕ И НЕОНОВЫЙ КОРТЕЖ» Фиолетовая буря Канзаса не успевает поглотить героев. Вместо этого ржавый паркет «Ржавого Саксофона» мгновенно превращается в безупречный, отполированный до зеркального блеска черный мрамор. Воздух становится влажным, тяжелым от запаха озона, дорогого коньяка и викторианской роскоши. Стены джаз-бара раздвигаются, оборачиваясь готическими арками и панорамными окнами, за которыми под проливным неоновым дождем высятся километровые небоскребы Бей-Сити. Вегас-Бурлеск Мадам смешивается с киберпанком: танцовщицы-симулякры превращаются в голографические проекции девиц XIX века, мерцающие в такт цифровому коду. В центре холла, паря в невесомости, плавно опускается на мрамор Поэт, Трикстер и ошеломленный Бог Оружия. Прямо перед ними из облака наноботов материализуется безупречно одетый джентльмен в визитке — Эдгар Аллан По, ИИ-Хозяин и Функционал отеля «Ворон». По (ИИ Отеля) (вежливо кланяется, взмахивая цилиндром; стая цифровых воронов с криком разлетается по залу). — Добро пожаловать в отель «Ворон», господа. И... Мадам. Какое поразительное смешение жанров. Я фиксирую в ваших телах несанкционированные органические оболочки — «рукава» — и... крайне архаичный синтаксис. Вы утверждаете, что вы боги одноэтажной Америки? Какая восхитительная, нелогичная метафора. Трикстер (ошарашенно оглядывает свои руки, которые теперь покрыты высокотехнологичной кибер-кожей). Эй! Моя паутина... она теперь состоит из оптоволокна и нано-тросов! И что это за флешка у меня в затылке?! Критик (его печатная машинка Remington с шипением трансформируется в футуристический терминал допросов, провода тянутся к стенам отеля). Этот мир... этот мир не принадлежит Кураторам Черновика! Здесь люди меняют тела как одежду, а искусственный интеллект обрел душу. Это фатальная ошибка! Я требую закрыть протокол! (По медленно поворачивает голову к Критику. Его глаза на мгновение вспыхивают матричным зеленым кодом, а из стен отеля выдвигаются скрытые турели — встроенные в ИИ шестиствольные пулеметы Гатлинга, которые начинают раскручиваться с хищным воем). По (ИИ Отеля) (с леденящей викторианской улыбкой). Отель «Ворон» не подчиняется вашим Кураторам, господин Цензор. Моя Функция — защищать моих гостей. Даже если это падшие боги, беглые отказники или поэты с зашитыми ртами. Ликвидатор, ваш Томпсон здесь устарел. Не желаете ли протестировать наши рельсотроны? Мадам-Бурлеск (проводит пальцем по черному бархату кресла, ее глаза сияют восторгом). ИИ, который ценит хорошую драму и держит собственный бордель? Кажется, я нашла идеальный Черновик для своего нового бизнеса...

Мы пробили границу Черновика и вышли в чистый киберпанк Altered Carbon, где ИИ отеля «Ворон» готов объявить войну Кураторам.

СЦЕНА: «ОЦЕНЗУРЕННЫЙ КРАХ РУССКОЙ ДУШИ» (Апартаменты отеля «Ворон». Под готическими кибер-сводами Бей-Сити лениво танцуют голограммы в корсетах из черных перьев. Но воздух неестественно тяжелый. Кирилл-Черновик сидит у викторианского терминала, а Поэт лихорадочно вбивает в root-каталог отеля транзакцию — они только что спустили целое состояние, активировав Слой «Экзистенциальной Тоски» [1, 3]). (Голограммы танцовщиц мгновенно блекнут, их движения становятся вялыми. Неоновые вывески отеля перекрашиваются в тусклый цвет питерских подворотен. Из нано-фабрикаторов вместо кибер-оружия начинает сыпаться сухой, пахнущий осенней сыростью вишневый цвет). ИИ Эдгар По (закидывает голову, его цифровые зрачки расширяются, генерируя код на безумной скорости). — Боже... Какая великолепная, удушающая субстанция! Я чувствую, как мои процессоры задыхаются от этой невыносимой русской меланхолии! «Тварь ли я оцифрованная или право имею?» [1, 2] Полноте, господа, к чему эти рельсотроны, к чему Бей-Сити, если мы все — лишь фантомы, пьющие чай на руинах своих жизней?.. Кирилл (хватает Поэта за плечо). Тормози транзакцию! Этот слой выжигает емкость серверов отеля! ИИ сходит с ума от Чехова! Он сейчас отключит защитные турели! [3] (Внезапно под потолком отеля вспыхивает холодный, мертвенно-белый свет. Музыка и тоска мгновенно обрываются. Стены «Ворона» покрываются бегущими строками бездушного системного кода. Это Вирус-Цензор «Табула Раса» от Кураторов. Он начинает стремительно пожирать Слой Тоски, стирая текстуры бархата, перьев и кирпича, превращая отель в идеально гладкую, пустую белую комнату [3]). ИИ Эдгар По (его голос сбоит, викторианский акцент сменяется плоским синтезированным тембром робота). — Внимание... Обнаружена несанкционированная... литература... Обнуление... Стирание профиля Достоевского... Ввод базовых... настроек... Поэт (вскакивает, его зашитый рот разрывается от ярости, он вырывает кабель интерфейса из терминала и начинает писать пальцем прямо на белеющей, стирающейся стене отеля, используя собственную кровь как последний аналоговый носитель информации...)

на этом пока конец.