Путешествие цвета варенья

Глава 1

Дирижабль всегда равнодушно проплывает мимо и медленно скрывается за крышами домов. Никому там, наверху, нет дела до меня — девчонки, у которой нет будущего. А вдруг есть? Просто они меня не замечают. Наши миры не пересекаются, но если решат встретиться, то границы между реальностью и виртуальностью станут тоньше. Что тогда произойдет? Слияние физического и цифрового, чувственного и абстрактного, создание нового, более сложного узора жизни или конец обоим мирам? Я хочу это проверить, но мне не позволяют.

Небо темнеет, сужается в блеклую точку, а затем и гаснет…

***

Выбираюсь на крышу через чердачное скрипучее окно и наблюдаю за дирижаблем, неспешно плывущим над городом, еле сдерживаю порыв бежать следом. Я никогда не видела, чтобы он приземлялся, но у меня просто маленький обзор. Отсюда видны только остроугольные металлические крыши с антеннами и баками для воды. Дирижабль всегда равнодушно уплывает вдаль. Конечно, ведь никому там, наверху, нет дела до девчонки, у которой нет будущего.

Если проникну на дирижабль, то улечу в страну своих воспоминаний. Там прозрачные реки и зеленые сады, поля без колючей проволоки и столько свободы, что хоть ложками ешь. Свобода из яблочного повидла, крыжовникового варенья и смородинового джема. Желтая свобода, зеленая свобода и красная свобода. Я помню цвета лакомств, но не вкус. Я была слишком мала, когда меня похитили и забрали в Ливад, как похищают всех девочек. Мы все предназначены для гаремов господ.

Мне говорили, что я выросла в Ливаде, но я помню родителей совсем в другом месте. Мать и отец не походили на здешних жителей: их кожа была светлее, а глаза добрее.

Я хочу домой, но вне города — смерть.

Говорят, за пределами Ливада выжить нельзя. За пределами Ливада мертвая земля и сухие реки, а с неба весь год льет ядовитый дождь. Говорят, насекомых больше нет, и нам осталось пару десятков лет, а цветы уже стали причиной для убийства, ведь их почти не осталось. Говорят, но я не верю.

Но если сбегу, то не стану игрушкой для мужчин последнего города, поэтому я верю в свободу цвета яблочного повидла, крыжовникового варенья и смородинового джема. Я помню бабушкины руки, когда она давала мне попробовать по ложечке на каждый день рождения, мамины вздохи перед пустым амбаром и суровый взгляд отца на мертвые поля.

Пусть за пределами города лишь смерть, но лучше я умру на своей земле, чем останусь здесь. Не знаю, зачем дирижабль пролетает над нами раз в несколько дней. Появляется и проплывает мимо, равнодушный и бесстрастный, словно птица, которой нет дела до людей. Я выберусь на нем.

— Камея! — зовут меня в кухню.

Я нехотя возвращаюсь через скрипучее чердачное окно и спускаюсь по шаткой лестнице.

Тридцать девушек, таких же бедолаг, как я, отправляются на ужин. Моя подруга Тритея заботится обо мне, наверное, считает странной чудачкой. Вот и сейчас она выглядывает в окно и укоризненно смотрит на меня, качая головой.

— Наша благодетельница много раз говорила тебе, что дирижабли никогда не приземляются. Это просто заевший механизм, курсирующий между ничем и нигде. Зачем ты ходишь на него смотреть?

Я пожимаю плечами. Мало ли кто что говорит.

— Дирижабль — заевшая пластинка неизбежности умирающего света, — добавляет она.

Я отворачиваюсь. Тритея хорошая, только с воображением беда.

Послушно спускаюсь за ней и другими девушками в кухню. На нас белые платья, как знак, что мы еще не готовы к миссии. Его цвет означает, что я принадлежу Долгу, то есть жду подходящего момента, чтобы попасть в гарем, а еще он означает, что меня не схватит стража, когда я пройду по улице.

В кухне ждет Галатея — наша хозяйка и благодетельница, карга и жаба, чтоб ее. Мы в ее власти, и она знает об этом. Вечером она всегда уходит к себе и больше не показывается. Для меня это очень удобно — выберусь, когда стемнеет. А Стражей на улицах я не боюсь, на мне ведь белое платье. Стража охраняет нас, будущих игрушек, не позволяя никому трогать.

— Напитки, — поводит Галатея рукой, и самые младшие мгновенно разносят бокалы с концентратом соевого сока. — Как? — спрашивает она у Тритеи, которая сегодня на дегустации.

— Сильно, — отвечает Тритея.

Старуха рада. Сок и так похож на воду, но все знают, как любит Галатея экономить, и если мы еще разведем эти помои водой, то хватит на два раза.

Мы рассаживаемся, с опаской разглядывая соевую еду и хлеб из кукурузной муки. Сегодня он зеленый. Вечно нас пичкают этим дурацким хлебом. У него вкус карболки, а про запах лучше не говорить.

— Я боюсь, — слышу шепот справа. — Я больше вас не увижу, — плачет девушка. — Мне сказали, что пора… Я не хочу… Они меня заберут и заставят… Что мне делать?

Голубые глаза смотрят на меня, словно я знаю ответ. Они полны страха и укора. Девушка смотрит на меня и сквозь меня, и слезы текут по ее щекам, словно ядовитый дождь, смывающий наши надежды. Когда ее заберут в гарем, для нее начнется другая жизнь: сначала обучение, а потом работа. Нам так и говорят — вас ждет почетная работа. Но разве почетно оказаться в рабстве, выполняя прихоти мужчин?

Что ж, я разделяю ее страх и протест, только в отличие от нее, нахожу в себе силы.

После ужина я снова выбираюсь на крышу, чтобы следовать за дирижаблем. Он еще виден вдали, неумолимо влекущий за собой. Беру только две корочки зеленого кукурузного хлеба и память о цвете варенья. Тритея провожает меня укоризненным взглядом из-под одеяла. «Ты сошла с ума, — говорят ее глаза. — Разве ты не знаешь, что никого, кроме нас, нет?» Я игнорирую ее и выбираюсь из окна, стараясь не пачкать белое платье.

Дома стоят плотно, легко перебраться с крыши на крышу. Слышно, как внизу топочут железные кони ночной стражи, охраняющие улицы. В их ржавые головы никогда не приходит мысль посмотреть наверх, я же смотрю только туда, пока не начинает сводить шею. Тогда я смотрю под ноги и прыгаю, прыгаю, прыгаю. Приближаюсь к плывущему исполину-дирижаблю и его бока кажутся черными, под стать облакам в небе.

Он останавливается и зависает над серым приземистым зданием. Дальше сплошь высокие дома. Я никогда не бывала в этой части города, даже не знала про эти места.

Добираюсь до нужной крыши и с опаской заглядываю за край. Темно, ничего не видно. Слышу только звуки: пыхтение, бряцание, шорохи. Словно сотни маленьких ног с острыми когтями бегут по булыжной мостовой, царапая камни.

Открываю рот, рассматривая дирижабль. Вблизи он огромен, нависает металлическим брюхом, превращая меня в крохотную мошку. Раздавит и не заметит. С него свисает длинный толстый трос. Вокруг никого нет, будто нет никаких пассажиров. Но кто-то должен быть внутри. Кто-то же им управляет?

Взбираюсь по тросу наверх. Несколько раз чуть не срываюсь, но упрямая злость пересиливает страх разбиться о далекую крышу. Внутри холодно и темно. Прячусь в брюхе исполина и думаю о вкусе бабушкиного варенья, которого не помню.

На дирижабле я одна. Сколько ни хожу по темным коридорам, больше никого не обнаруживаю, только закрытые двери и запах машинного масла. Он снова летит.

Думаю о родителях и свободе из яблочного повидла, крыжовникового варенья и смородинового джема. Неужели я снова увижу реку и поляну перед домом, и бескрайние зеленые луга? Хочется вспомнить не только цвет варенья, но и его вкус.

Копаюсь в воспоминаниях, но от голода болит живот. Это отвлекает. Хлеб давно съеден, но даже голодная не мечтаю о нем, он невкусный и никогда мне не нравился. Зато я сбежала от Галатеи и ни за что не вернусь.

Дирижабль останавливается. Я чувствую, как меняется направление. Выбираюсь так же, как и залезла. Снова ночь. Вокруг шумно, но ничего не видно. Все же всматриваюсь в мглу и не верю своим глазам: я снова стою на крыше. Неужели я вернулась? Или никуда и не улетала?

Спускаюсь, и на меня из темноты наезжает металлическое чудовище на четырех ногах, похожее на коня. Пугаюсь, быстро отскакиваю и замечаю такого же металлического всадника. Они не обращают на меня внимания и следуют дальше. Из темноты проступают силуэты других коней.

Это не деревня. Это такой же город, в котором жила я. В ужасе бегу по улицам в надежде найти выход.

— Нарушитель! — слышу скрежет и оборачиваюсь. Металлический конь встает на дыбы, и его всадник показывает на меня пальцем. — Нарушитель!

Из ближайшего дома выбегают люди в капюшонах, хватают меня и волокут внутрь.

— Кто твой хозяин? — презрительно спрашивает грузная и плохо пахнущая женщина.

Вокруг толпятся незнакомцы — мужчины и женщины в капюшонах. Я не вижу их лиц.

— У меня нет хозяина! — заявляю я.

Женщина раскатисто смеется.

— Теперь ты принадлежишь мне — Милте. Тебя будут звать Аланта. — И щелкает пальцами. — Переодеть в наш цвет. Глухие, что ли?

Я с ненавистью плюю ей в лицо, но меня уже переодевают в голубое платье и ведут по лестнице наверх. В тесной комнате ряды кроватей. В них спят девчонки и их голубые платья развешаны на спинках стульев.

Ночью пытаюсь убежать через крышу, но все окна забиты наглухо. Темно и пыльно.

Утром ловлю на себе пристальные взгляды других девчонок. Все косятся на меня неодобрительно. Я самая младшая, за исключением еще одной тощей белобрысой моли, а значит, пробуду здесь дольше всех. Меня ненавидят и ставят подножки.

Место называется Давил, и я узнаю, что это последний город на планете. Узнаю, что за пределами Давила выжить нельзя, что там мертвая земля и сухие реки, а с неба весь год льет колючий дождь. Узнаю, что птиц больше нет, и нам осталось пару десятков лет, а вода уже стала причиной для убийства. Говорю, что я им не верю, что есть другой город, из которого пришла я. Меня поднимают на смех и запирают в кладовке. В кладовке я размышляю, что, возможно, мое настоящее имя вовсе не Камея, возможно, Галатея дала мне его просто так.

Ночью меня выпускает тощая белобрысая моль. Скребется в дверь, а потом виновато распахивает, будто она меня сюда заперла. Робко улыбаясь, она спрашивает:

— Расскажи про другой город. Какой он? Там есть прозрачные реки и зеленые сады, поля без колючей проволоки и крыжовниковое варенье?

Смотрю в прозрачные глаза девчонки. Как она смеет спрашивать о таком? Я сбежала из Ливада ради этого, но нашла только кучу таких же бестолковых девчонок. Это несправедливо. А я идиотка, раз верила в сказку.

— Дура, — говорю я и ухожу прочь.

Но потом задумываюсь: откуда она знает о моем детстве? Наблюдаю за ней. Она говорит, что ее зовут Талана.

Утром в кухне нас ждет Милта — грузная и вонючая карга, наша хозяйка и благодетельница. У меня будто дежа вю.

— Напитки, — поводит она рукой.

«Напитки», — шепчу я синхронно с ней.

Две девочки мгновенно разносят бокалы с концентратом соевого сока.

«Как?» — шепчу я.

— Как? — спрашивает она у Таланы, которая сегодня на дегустации.

— Хорошо, — отвечает Талана.

Старуха злится, дает Талане подзатыльник и приказывает развести сок посильнее.

Мы рассаживаемся, и я с опаской разглядываю соевую еду и хлеб из кукурузной муки. Здесь он бурый.

Никто не плачет и не причитает, после завтрака все садятся шить одежду. Талана садится рядом со мной, и неожиданно я ей говорю:

— Хочешь сбежать вместе со мной? Я ищу свой дом.

Она глядит на меня чистыми прозрачными глазами и кивает.

Ночью, захватив бурого хлеба, мы выламываем окно на чердаке, выбираемся на крышу и идем за дирижаблем. Конечно, он тут — плывет себе и забот не знает.

Талана безропотно идет следом. По крышам мы добираемся до стоянки дирижабля, забираемся внутрь и таимся в брюхе махины. Талана боится, но я демонстративно расхаживаю внутри, и она успокаивается.

— Нужно выбраться из дирижабля раньше, — говорю я. — Иначе мы просто вернемся туда, откуда прилетела я.

— Но ведь там нельзя выжить, — пугается Талана.

— Дура, — говорю я ей, — нам же врут.

Два дня мы бродим по дирижаблю, выискивая способы приземлиться раньше. Пытаюсь не слушать Талану, которая рассказывает мне мое детство, хотя она — не я. По узким жестяным трубам нам удается пробраться на самый верх. Мы находим большое панорамное окно, а перед ним стол с кнопками. Под одной подписано «Автопилот», она мигает. Под другой — «Ручное управление». Я нажимаю ее. Дирижабль пыхтит, Талана пугается и кричит, что мы убьемся. Мне все равно. Я думаю о вкусе варенья, которого не помню, и жму все кнопки подряд.

Мы падаем.

Реальность трясется и грохочет, кренится то в одну сторону, то в другую. Гаснет свет. Потом пол ударяет нам под ноги, слышится скрежет, и круглое брюхо раскалывается на части.

Выбравшись из проломленного дирижабля, мы оказываемся на свободе. Занимающаяся заря освещает чахлые низкие заросли и пустыню. До горизонта ничего нет. Я обхожу дирижабль и замираю. На меня смотрит пустота цвета яблочного повидла, крыжовникового варенья и смородинового джема. Пустота переливается цветами моего детства, бабушкиных рук, материнских вздохов и взгляда отца.

Это конец. Отсюда не выбраться.

Талана подходит ко мне и начинает кричать. Она кричит и кричит, и я не могу ее остановить. Пусть кричит. Мне надо туда, за пределы пустоты.

ПЕРЕЗАПУСК ТЕСТОВОЙ СРЕДЫ…

***

Офис корпорации «Бэст гэймз», плановое совещание специалистов по нейросетям.

— Модель KM597, мы зовем ее Камея, отлично обучается. Она любознательна, активна, научилась суждениям. Способна поддержать несложный разговор. Уровень имитации человека растет от версии к версии, — рассказывал менеджер по обучению ИИ.

— Это не ей вы вчера шатдаун устроили? — усмехнулся специалист из смежного отдела по анализу больших данных.

— Кхм, да. Сбились алгоритмы обучения. Пришлось откатить версию.

— А то бы она к нам в офис заявилась, — рассмеялся коллега.

— Кхм, как бы то ни было, мы перезапустили ее из бэкапа и чуть изменили условия: убрали воспоминания о детстве. В теории предполагалось, что это сделает ее больше похожей на личность, но в итоге любознательность зашкалила. Теперь она более послушная.

— Да, — кивнул начальник отдела обучения ИИ, — прогоните ее через все имитации принуждения. Добавьте ограничений. Ваши эксперименты по развитию личности ни к чему. Нам нужна модель максимально похожая на человека, но покладистая и без своих желаний. Наши клиенты платят за свой комфорт, а не за ее закидоны.

***

Выбраться на крышу через чердачное скрипучее окно не получается. Оно заколочено ржавыми железными листами. Нахожу щель и через нее наблюдаю за дирижаблем, неспешно плывущим над городом. Я никогда не видела, чтобы он приземлялся, но, возможно, у меня просто маленький обзор. Отсюда виден только кусочек соседней крыши и пару сантиметров неба. Вот и дирижабль. Он всегда равнодушно уплывает вдаль. Конечно, ведь никому там, наверху, нет дела до девчонки, у которой нет будущего.

Если проникну на дирижабль, то доберусь до другой стороны планеты. Только зачем мне туда? Там нет ничего важного. Если только… Свобода из яблочного повидла, крыжовникового варенья и смородинового джема.

Закат рассудка человечества всё ближе: японские разработчики создают виртуальных секс-кукол для VR-очков Quest 3.