Пустые трупы хотят танцевать

Глава 1

Когда Кристоф учился в университете, у него была привычка бегать подслушивать за девочками в туалете. В связи с гендерной политикой учебного учреждения мужской и женский санузел были совмещены, унитазы и умывальники с душевыми кабинами установлены совсем рядом, поэтому студентам приходилось справлять естественные нужды в противоестественной интимной близости. Трансгендерам приходилось легче, а вот относящие себя сугубо к мужскому или женскому гендеру студенты огораживались своими стайками и пытались создать более-менее комфортабельную зону для справления бытовых потребностей.

Но мужской туалет всё равно располагался совсем рядом с женской зоной, буквально в паре перегородок. Там, зная расписание женских занятий, обычно сидел семнадцатилетний Кристоф, сумевший попасть в престижный университет (где учат по-настоящему, а не через удалённую связь или транс-гипноз) благодаря маминым друзьям. Кристоф сидел очень тихо, не шевелясь и не отсвечивая. Вот в туалет заходила первая девочка, справляла нужду, втихую выкуривала сигарету, махая рукой, чтобы не воняло табаком. Следом заходила вторая, третья... И они начинали разговаривать.

А тихий студент внимательно слушал.

Из таких бесед Кристоф узнавал намного больше, чем со страниц одногруппниц в соцсетях. Он узнал, что Агата из параллельного потока употребляет слег, и скоро бросит учёбу, судя по всему. Ему стало известно, что милашка Божена с третьего курса на самом деле известная по всему миру вебкамщица. Для него стало открытием, что невзрачная Адель, оказывается, спит с деканом. Он был в курсе того, кто с кем встречается, кто собирается сменить пол, кого ненавидят и кого любят, а кого уважают и презирают. Из разговоров в девичьем туалете он почерпнул столько всяких жизненных премудростей, сколько не выудил из пяти лет учёбы.

Где-то на третьем курсе ему понравились две девочки из класса биоинформатики. Кристина и Радомира. Одна маленькая азиатка с развратным взглядом будущей порноактрисы, вторая - угрюмая, сосредоточенная на самой себе блондинка лет девятнадцати, из тех, про которых говорят в шутку "мрачный титан одиночества". Конечно, Кристофа такие девушки обычно не привлекали, поскольку он сам был замкнутым на себе интровертом. Такие, как Кристина, похотливые, миниатюрные, развратные, нравились ему куда больше, но являлись не более чем недостижимой мечтой. Радомира, вечно растрёпанная и неряшливая, с давящим взглядом исподлобья и привычкой задротить за учёбой, была как отражение в зеркале, от вида которого ему хотелось выть. Или бежать подальше. Такая же неудачница, как он сам...

Кристина ходила по университету, задрав нос. И миниюбку. В её взгляде прослеживалась уверенность в собственном будущем. Кстати, парадокс, но многие порноактрисы имеют неплохое образование: вероятно, для работы половыми органами необходимо хоть какое-то наличие мозга. Сейчас будущая звезда Порнхаба разгуливала среди обычных студентов, однако в её глазах уже светилась ослепительная карьера: блеск софитов и овации восторженных поклонников. "Шлюха" - восторженно шептали все, провожая её взглядами. "Шлюха" - с ненавистью и любовью шептал Кристоф по ночам, сжимая в кулаке член. И вскоре, выплеснув всю ненависть и любовь, вновь вспоминал о Радомире, маленькой, милой Раде со взглядом серийного убийцы.

Радомира добилась больших успехов в биоинформатике, стала едва ли не лучшей ученицей на потоке. Кристина в то же время находилась на грани отчисления. Сфера интересов Кристофа частично совпадала с Радой: они иногда даже сидели рядом на парах, помогали друг другу и усердно двигались вместе в трудное и неведомое будущее. Пока остальные начинали строить себе карьеру в порно и продажах, эти двое "задротов" учились себе, думали о науке и лишь изредка соприкасались друг с другом, совсем вскользь, будто двое журавлей, летящих поблизости в восходящем потоке воздуха.

На четвёртом курсе организовали небольшую вечеринку в учебном блоке. Собрались многие; подвыпивший пунша Кристоф вышел в туалет, а после, в попытке перебороть ударивший в голову хмель, сел на унитаз, тяжело опёрся горячим лбом об ладонь. Стало совсем плохо. Молодой человек думал, что, пожалуй, он сегодня перебрал.

В туалете хлопнула дверь. Крис понял, что вошёл кто-то из девочек. Запахло табаком: посетительница закурила сигарету. В молчании раздался пьяноватый возглас:

— Слушай, Крис, а тот чувак-футболист ничего!

Кристоф всполошился, подумав, что его присутствие заметили. Но из другой кабинки тут же донёсся ответ:

— Нормальный, ага. Но мне больше нравится тот пацан из класса этики и социологии. Он такой, знаешь... Бля, я б ему отсосала с заглотом!

В остальных кабинках раскатисто заржали. Стало ясно, что в туалете находятся сразу несколько девочек из присутствующих на вечеринке. Парень постарался даже дышать неслышно, чтоб его не обнаружили. Он приник к перегородке и завороженно слушал.

— А этого видели? — визгливый голос Кристины, или Крис, как её назвала подруга. — Ну, который такой весь в себе, весь в чёрном... Ну этот, бля, как его!.. Странный который!

— У него ещё взгляд, как у маньяка, я поняла! — поддакнул голос справа.

— Его зовут Кристоф, — тихий голос слева.

— Да похрен, как его зовут, Рада. Фу, его ещё и зовут, как меня. Вот пиздец! — зашумел смыв в унитазном бачке.

— Полный задрот. — резюмировал голос справа.

— Чмо конченное. — подтвердила Кристина.

— Он хороший парень. Мы работаем над одним проектом по биоинформатике...

— Рада, тебе все хорошие. Тебе ж говорят — маньяк! Дебил он, чмошник. Не водись с чмырями, подруга.

Девочки сделали свои дела, покурили и вышли из туалета. Кристоф посидел ещё какое-то время, совершенно убитый, размазанный по кафелю санузла подобными разговорами. Раньше его, серую мышь, никто не замечал. Его вырвало, с желчью, с жаром в горле. Нажав на кнопку смыва, он открыл дверь и вывалился наружу, навстречу скрестившей руки на груди Раде. Она еле заметно улыбалась, глядя на него как-то непривычно тепло, с появившимся во взгляде сочувствием.

— Я знала, что ты прячешься здесь.

Кристоф стыдливо отвёл глаза. Ему казалось, будто пережитое унижение умножилось, стало ещё более реальным. Его обнаружили. От такого никогда не отмыться. Сейчас она пойдёт и всем расскажет. Всем расскажет, всем.

— Мне не понравилось, как они о тебе говорили. Я думаю, никто не имеет права так говорить за спиной о других людях. Знаешь, что...

Она протянула руку и дотронулась до его запястья. Её кожа была холодной, как кафель в туалете, словно Кристоф прикоснулся к покойнику. Но он неуверенно улыбнулся в ответ. Он понял, что здесь, в чуждом и враждебном городе, вдалеке от матери и родного дома, наконец-то нашёл нечто, способное наполнить душу теплотой. И пусть у неё взгляд, как у него, полный обжигающим морозом и болью, но всё равно минус на минус даёт плюс, а два сгустка льда, соприкасаясь при невыносимо сильном давлении, превращаются во взрыв атомной бомбы.

— Знаешь, что... Ты умеешь танцевать аргентинское танго? Нет? Пойдём я тебя научу. Покажем этим сукам, как танцуют задроты.

***

Он стоял на крыше. Стоял, склонившись над бетонной пустотой, расплескавшейся внизу строгой геометрией дорожных развязок и автомагистралей. В лицо дул ветер; злой и колючий, ветер забирался под маску и поднятый воротник, лизал холодными языками распаренную после тесноты помещений кожу. Зябко и холодно, но Кристоф не отступал, продолжая качаться на самом краю парапета, словно дразня пропасть под ногами.

— Браток, ты бы это, поосторожнее, что ли...

— Вёрдж? — не оборачиваясь, спросил Кристоф.

— Он самый. Я, знаешь, даже здороваться боялся, мало ли, вдруг спугну, а ты грохнешься вниз. Ты слезай оттуда, братишка, а то я, знаешь, высоты боюсь.

Кристоф послушно слез с парапета и обернулся. Вёрдж оказался мужчиной неопределённого возраста и достатка, одетым в чёрный балахон с липучками на груди. Из-под капюшона выглядывало небритое лицо без маски: сверкала золотая фикса во рту, делая владельца похожим на нахохлившегося во́рона с блестяшкой в клюве. Искусственный глаз светился перекрестьем оптики. Внезапная догадка осенила Кристофа. Он подошёл к Вёрджу и резко рванул в сторону липучки балахона. Вместо человеческой груди взгляду открылась путаница проводов и интегральных схем, неряшливо нагромождённых в пластиковом чреве андроида.

— Ты прислал вместо себя реплику? — с неприязнью спросил Кристоф.

— А ты думал, я явлюсь собственной персоной? Наивный ты, братишка... Нет уж, на такие встречи прихожу только так, в кукле. Мне не нужны проблемы, знаешь. Но мы вполне можем поболтать о твоей проблеме, это никак не помешает.

— Ладно, — вздохнул мужчина. — Просто я... просто перестал доверять технологиям.

— Понимаю, — успокоила кукла с человеческим лицом. — После того, что с тобой случилось, любой бы стал параноиком. Давай ты расскажешь подробнее свою историю. Мы что-нибудь придумаем вместе, обещаю.

— А ты хорошо меня слышишь?

— Задержка сигнала одна десятая секунды, связь хорошая. Говори как привык, я всё пойму.

Кристоф вздохнул, стараясь не смотреть в светящийся глаз жуткого собеседника, поёжился на холодном ветру и вытянул из внутреннего кармана пальто фляжку с коньяком. Хотел было предложить выпить Вёрджу, но сразу рассмеялся.

— Что смешного?

— Да я над собой смеюсь. Слишком вежливый я человек, пожалуй, в современном мире это приводит ко всяким казусам. Хочешь узнать мою историю? Ну ладно, дружище. Я всё тебе расскажу. И я очень надеюсь, что ты сможешь мне помочь. Не зря ведь тебя зовут Вергилием.

Он присел обратно на парапет, скинул осточертевшую маску, чтобы сделать глубокий глоток из фляжки. Выдохнул, собираясь с мыслями, и начал рассказывать свою странную, страшную и горькую историю о пропавшей жене.

***

Когда-нибудь приходилось дважды терять самое дорогое, что у тебя есть? Причём терять каждый раз, казалось бы, совершенно безвозвратно.

А вот мне пришлось. Страшный опыт, никому не посоветую. Да и что может быть по-настоящему дорого в наше время? Деньги? Деньги давно превратились в нечто эфемерное, осевшее безликими нулями и единицами на серверах международных электронных банков. То, что в начале двадцать первого века называли малопонятным словом "крипта", в наше время стало обыденным явлением. Взломать её нельзя, но вот повлиять на курс можно. Сегодня ты богач, а завтра уже попрошайничаешь пару микробиткоинов, светя на занюханном видеохостинге своим лицом или, того хуже, задницей.

Имущество? Ну, это уже нечто более осязаемое. Умные люди, получив в руки мало-мальское состояние, сразу выкупают в пожизненное пользование небольшой островок где-нибудь в Полинезии и выращивают там огромные ГМО-овощи. Вообще, как бы парадоксально оно не выглядело, но в наши времена фермерство вновь стало престижным занятием. Самые же прохаванные, приобретя себе участок, нанимают пару неприхотливых аборигенов и ведут стримы прямо с огорода, демонстрируя всему миру не опротивевшие жопы и половые органы, а раздобревшие на экваториальном солнце початки кукурузы или батата. Некоторые даже разводят настоящий скот, если хватает денег. Должно быть, какая-нибудь бабушка-огородник из 2005-ого года наверняка удивилась бы, если б узнала, СКОЛЬКО будут стоить её десять куриц, три свиньи и одна корова спустя полвека.

Современный мир вообще полон парадоксов. Как-то мне довелось в связи с работой совершить авиаперелёт из Чехии в Австралию. Я сидел в зале ожидания аэровокзала, весь такой высокотехнологичный, напичканный по уши гаджетами и имплантами. Рядом со мной расположилась семейка беженцев, получившая бесплатный вид на жительство и турбилеты от нашего сердобольного правительства: вонючие, обезображенные какими-то кожными заболеваниями и тяжёлой жизнью несчастные люди: закутанные в платки женщины, бородатые воинственные мужчины, грязные дети в лохмотьях. Осколок средневековья прям посреди мерцающего высокими технологиями 22-ого века...

Представь, эти дикари рожают детей без инкубатора, заживо. Я серьёзно!

Но я немного отошёл от основной мысли. Не обращай внимания на сумбурность, немного волнуюсь. Так вот, к чему я вёл изначально... Вообще я считаю, что самым ценным ресурсом являются человеческие взаимоотношения. Нас окружает столько лжи, столько говна, столько пафоса, постоянно плещущего с вездесущих смарт-экранов, что найти во всей этой мешанине "своего" человека дорогого стоит. Я вот в своё время нашёл. Мне повезло.

Мы были знакомы ещё с университета, но по-настоящему встречаться начали намного позже, когда оба состоялись в жизни и хоть чего-то добились. Встретились, помню, на конференции по биоинформатике в Ницце и долго смеялись, вспоминая наши совместные занятия и бессонные ночи над дипломами. А вечером я пригласил Раду на свидание, прогуляться по Лазурному берегу.

Мы жили счастливо три года. Говорят, именно столько живёт любовь.

Спустя три года, пролетевших как мимолётный счастливый сон, я потерял любимую. Но мне удалось заново найти её, найти свою драгоценную Радомиру; восстановить её сознание в последний момент, взяв кучу кредитов и поставив себя в положение вечного раба и должника электронных банков. Я сумел извернуться и сделать практически невозможное. Когда Рада лежала в больнице, умирая после того теракта экоактивистов на среднем уровне Праги, я заполнял все необходимые кредитные договоры в офисе банка. Когда она хрипела и откашливала сгустки крови в трубку искусственной вентиляции лёгких и звала меня, я успокаивал любимую по видеосвязи и ставил последнюю роспись, обрекающую меня на вечное рабство. Когда она наконец закрыла глаза, а электрическая активность мозга прекратилась, её сознание было уже оцифровано и переведено в каталог под безликим номером Radomire2077Room12. А тело сразу сожгли в крематории. Урну с прахом я отправил её матери, сопроводив сухой припиской "я сожалею, ваш зять Кристоф М. Звоните, если что-то понадобится".

Так я потерял свою Раду в первый раз.

И вскоре обрёл её вновь! В тот вечер я отправился в бар на нижнем пражском уровне и напился так, как не пил ни разу в жизни. Я думал, что моя жизнь кончена. Я не ожидал ничего хорошего от оцифровки сознания, пересматривал кучу видео, где рассказывалось, что сигнатуры оцифрованных людей ничем не отличаются от продвинутых ИскИнов, и скорее всего так оно и есть, а вся эта чехарда с оцифровкой — глобальный обман корпорациями нас, потребителей продукта, и вообще — даже если процедура правдива, то оцифрованное сознание не более чем заменитель настоящего человека из плоти и крови... Ведь реплика, если справедливо рассудить, в конечном итоге всё равно копия.

В тот день я напился так, что ничего не помнил. На нижнем уровне меня вполне могли обчистить до нитки, разобрать на органы либо просто избить, но, видимо, тот бармен понял моё состояние (ещё бы, я весь вечер трещал про погибшую жену и кучу долгов). Поэтому утром я очнулся у себя в квартире с жуткого похмелья, лёжа на смятой простыне под лучами солнца, бьющего из поляризованного панорамного окна. Я без остановки чесался, будто проснулся в глубине организма неостановимый зуд, странный, съедающий меня изнутри. Наверное, так ведут себя сумасшедшие, подвергшиеся ОКР или одной из форм шизофрении: после пьянки казалось, что органы вытащили наружу и развесили на улице, а вместо них оставили гнилую, ненужную и грязную требуху.

Я был абсолютно противен сам себе.

Не знаю, кто затащил меня домой, возможно, таксист, а может, консьерж вместе с тем самым доброжелательным барменом. Счёт на кошельке ожидаемо оказался пуст. Надо полагать, я всадил последние сбережения на виски и «Голубую лагуну», которую так любила Рада.

Помнится, я заорал, и завыл, и застонал, начав придумывать себе способы самоубийства один изощрённее другого. Окно не открыть, поэтому выброситься с сорок седьмого этажа на тротуар среднего уровня не выйдет. Вены порезать тоже не получится, так как вездесущий имплант настроен на введение в кровь убойной дозы транквилизаторов при одном только намерении суицида. Ввязаться в драку? С кем?..

И пока я раздумывал, как себя прикончить, в голове раздался ЕЁ голос, подкреплённый текстовым сообщением на оптической клавиатуре. Голос был совершенно безликий, не мужской и не женский, и в нём, как и в тексте, совершенно отсутствовали эмоциональная окраска и логическое разделение на предложения. Но я почему-то сразу понял, что со мной говорит моя жена. Погибшая вчера жена.

"ПРИВЕТ ДОРОГОЙ ИЗВИНИ ЧТО ПИШУ КАПСОМ И БЕЗ ЗНАКОВ ПРЕПИНАНИЯ НО Я ПОКА ЕЩЁ ЗДЕСЬ НЕ РАЗОБРАЛАСЬ ПОЛНОСТЬЮ ИНТЕРФЕЙС СЛОЖНЫЙ ОСОБЕННО КОГДА У ТЕБЯ НЕТ НИ РУК НИ НОГ АХАХА КРИС ТЫ ВЧЕРА ЗРЯ ВЫДУЛ ТАК МНОГО ГОЛУБОЙ ЛАГУНЫ Я НЕ МЕРТВА Я ЗДЕСЬ РЯДОМ С ТОБОЙ ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ КРИС ОТВЕТЬ"

Я молчал. Меня мутило. Я был совершенно обескуражен.

Что за чертовщина?..

"КРИСТОФ ЭТО Я МОЙ МАЛЬЧИК Я НЕ МЕРТВА Я ЗДЕСЬ ПОЖАЛУЙСТА ОТВЕТЬ НЕ ПУГАЙ МЕНЯ Я ОДНА В ТЕМНОТЕ И МНЕ НЕ С КЕМ ПОГОВОРИТЬ Я ЗНАЛА ЧТО ТЫ СПИШЬ НО ТЕПЕРЬ Я ЗНАЮ ЧТО ТЫ НЕ СПИШЬ ПОЖАЛУЙСТА ВКЛЮЧИ ХОТЯ БЫ КАМЕРУ ЧТОБЫ Я МОГЛА НА ТЕБЯ ПОСМОТРЕТЬ Я ВИЖУ ПО ИМПУ ЧТО ТЕБЕ ПЛОХО"

Я продолжал молчать, пялясь в смарт-потолок, где плавала инсталляция из трёх дельфинов в пронзительно-голубом океане. Два года назад на этом рисунке настояла Рада. Она вообще любила океан и всё с ним связанное. Мечтала когда-нибудь переехать на свой островок, копаться на огороде и выращивать овощи, чтобы побеждать на мировых фермерских турнирах. И купаться каждый день в водах Тихого Океана...

"МИЛЫЙ Я УМОЛЯЮ ТЕБЯ КРИСТОФ МНЕ СТРАШНО ВКЛЮЧИ КАМЕРУ И МУЛЬТИПЛЕКС ИЛИ СКАЖИ ЧТО-НИБУДЬ Я ВИЖУ ПО ТВОЕМУ ИМПЛАНТУ ЧТО ТЫ БОДРСТВУЕШЬ ВЧЕРА Я УМЕРЛА Я ЗНАЮ НО Я СНОВА ЖИВА СПАСИБО ТЕБЕ ЗА ТО ЧТО ДАЛ МНЕ ВОЗМОЖНОСТЬ СНОВА ЖИТЬ НО СЕЙЧАС ВКЛЮЧИ КАМЕРУ Я ПРОШУ ТЕБЯ ПОЖАЛУЙСТА НЕ МОЛЧИ ПОЖАЛУЙСТА КРИС МНЕ ОЧЕНЬ СТРАШНО"

«Я ЗДЕСЬ, РАДА. Я ТЕБЯ СЛЫШУ. ЭТО ПРАВДА ТЫ?»

«ДА МИЛЫЙ ЭТО Я»

Я встал, поднял кое-как чесоточное тело из кровати, сдерживая из последних сил похмельную рвоту. Поплёлся в ванную, хватаясь за голову. Нужно срочно помыться и привести себя в порядок, чтобы она не увидела…

«ТЫ ВКЛЮЧИШЬ КАМЕРУ»

«ВКЛЮЧУ. ПОДОЖДИ НЕМНОГО, ДОРОГАЯ. МНЕ НУЖНО КОЕ-ЧТО СДЕЛАТЬ»

Полчаса ушло на уборку и душ. Я выкинул всё бельё, тщательно умылся, выпил стимуляторов, снимающих похмелье. После чего, посвежевший и бодрый, сел перед камерой, активировал её и натянул на лицо широкую фальшивую улыбку. В поле мультиплекса возникла она: совсем как живая, только немного искажённая неоткалиброванным лазерным потоком интерференционного аппарата. Она улыбнулась в ответ, и мы в унисон сказали друг другу:

— Привет! Как давно мы не виделись…

Дальнейшая история слишком интимна, чтобы я мог рассказывать о ней посторонним людям. Я ведь говорил уже, что волнуюсь? Да-да, извини, Вёрдж… Но вкратце можно поведать о нашей новой семейной жизни…

Это оказалось идеально! Живущая на цифровом носителе Рада оказалась даже лучше, чем живая. Быть может, полигамному мужчине показалось бы страшным иметь жену, которая способна отслеживать каждое действие в интернете. Ведь даже порно спокойно не посмотришь, хах, не говоря уж о переписках с незнакомками. Но, видишь ли, дело в том, что для меня никогда не существовало других женщин, кроме моей жены. Наверное, поэтому я и обрёк себя на кредит с грабительскими процентами.

Она всегда была рядом, в серёжке на правом ухе и внутри импа. Я ходил с ней на работу, я ложился спать с ней, и она помогала мне, повышая результативность; грубо говоря, мы работали вместе, и спустя несколько месяцев мне удалось получить повышение в конторе, что значительно снизило нагрузку по кредиту. Я продал квартиру в среднем уровне и переехал в холостяцкое жильё подешевле и поменьше, обладающее, тем не менее, рядом неоспоримых преимуществ: лучше интернет, ближе до работы, более развитая инфраструктура. Одновременно Рада, освоившись в интерфейсе и используя в полной мере новые способности, играла на бирже и даже добилась там некоторых успехов. Интели по-прежнему оставались интелями, а вот моя жена, хоть и превратилась в набор нулей и единиц, всё же сохранила понятие интуиции, что позволяло ей более результативно играть на рынке. Выигрыш она частично тратила на кредит, а частично откладывала в кубышку, то бишь в какой-то хитрый электронный банк, менее подверженный девальвациям.

Во многом благодаря ей и её рекомендациям я стал быстро выползать из финансовой задницы, в которой оказался. Пришлось только приобрести новый системный блок, более мощный и работающий на принципе квантовой запутанности, со всеми этими новомодными жидкими полупроводниками и кристаллом на 512 кубит. Супруга пожаловалась, что в старом «железе» ей дико неудобно думать.

Ты спросишь, как там было с сексом? Ну, что сказать… С сексом тоже всё оказалось вполне неплохо. Семьдесят седьмой год пестрит разнообразием секс-игрушек. Я никогда не интересовался подобными вещами, но выяснилось, что современную секс-куклу практически не отличить от настоящей женщины. В китайской оптовой фирме мы заказали пару «девочек» разных пропорций, круглосуточно синхронизированных с Радой. Так что вместо одной живой женщины дома меня встречали две гиперсексуальные робокуклы, пышная блондинка и миниатюрная азиаточка-брюнетка, управляемые сознанием моей погибшей жены. Они даже повторяли мимику Рады и её неуклюжее поведение. Ох, чего мы только не вытворяли… А я ведь давно мечтал о разнообразии, о ещё одной девушке в дополнение к обычным сексуальным играм. А в данном случае подобное даже нельзя назвать изменой, ведь хоть женских тел две штуки, но они оба принадлежат любимой женщине.

Мы даже танцевали с куклами наше любимое аргентинское танго. Когда Рада была жива, мы часто ходили на танцевальные милонги, и даже, бывало, выигрывали в разных соревнованиях. Мы ведь вообще довольно социальные ребята. Сейчас, сам знаешь, многие сидят по домам после двадцатого вирусного локдауна. А мы вот обожали посещать всякие мероприятия. Ещё шутили, что быть экстравертом в мире интровертов в наше время непросто.

Шутка. На самом деле мы – двое «задротов», как нас прозвали ещё в универе.

В общем, не жизнь, а сказка. Не стану вдаваться в подробности, однако, признаться честно, иногда я даже испытывал мерзенькое, спрятанное где-то глубоко в подсознании удовлетворение от того, что Рада умерла. Никогда раньше я не бежал домой с работы в таком нетерпении, ведь дома меня ждали… Нет, не только две послушные робошлюхи, но также вкусный ужин, нагретая до оптимальной температуры вода в ванной, подобранный на вечер интересный интерактивный фильм или видеоигра, в которые можно поиграть совместно с Радой. Моя жизнь превратилась в сплошной эндорфиновый коктейль – я непрестанно получал наслаждение, неплохо зарабатывал, вкусно и правильно питался, каждый день пробовал что-то новое в сексе. По совету Рады начал заниматься спортом и принимать различные препараты, отчего чувствовал невероятный подъём сил. Скажу честно – я вообще ни разу в жизни не ощущал себя настолько здоровым и переполненным энергией. Мы даже начали копить деньги на поездку в Полинезию – не только отдохнуть, но и разведать обстановку на будущее. Возможно, когда-нибудь действительно удастся прикупить себе ферму, жить и работать удалённо у океанского берега; а любимая женщина так и будет всегда рядом, в ушной серёжке и импланте, такая знакомая и родная, пусть и превратившаяся в цифровую реплику реального человека…

А потом вся идиллия резко закончилась. Потому что Радомиру забрали у меня во второй раз.

Она исчезла ещё в полдень. Я пытался дозваться через имп, однако с той стороны будто застыла глухая стена, невосприимчивая к сигналам глупого человека. Я отпросился с работы. Приехал домой так быстро, как только мог, выскочил в транспортной тубе около самой двери квартиры и ворвался внутрь. Куклы, блондинка и азиатка, так и не заслужившие собственных имён, лежали молча, словно им обрубили невидимую ниточку, соединяющую органы с пальцами кукловода. Все опции «Умного дома», завязанные на Раду, не отзывались. Я через мобильную связь вызвал техслужбу, и приехавший спустя полчаса мастер пояснил, что квартира подверглась атаке хакеров. Все накопления исчезли со счетов (благо, они были застрахованы), а Рада… Рада пропала бесследно.

Как ты можешь догадаться, в тот вечер я вновь пошёл в бар. Бармен узнал меня и удивился, услышав похожую историю, в которой на этот раз вновь фигурировала погибшая жена. Думаю, ему подобное в новинку. Вот вроде живёт человек в 22-ом веке, а по-прежнему верит в Иисуса Христа, посещает по воскресеньям церковь и не в курсе всяческих технологических новинок, пользуясь старым импом, установленным ещё в детстве. Может, и мне стоило так сделать, а?.. Отпустить наконец Раду и жить в своё удовольствие, не пытаясь уподобиться Господу Богу, воскрешающему мёртвых.

Наверное, стоило. Однако, испробовав раз манящий наркотик, ты не задумываешься о том, как от него отказаться. Ты думаешь, где достать его снова.

Сидя там, над потёртой лакированной столешницей занюханного бара, я стремительно шарил по интернету в поисках того, кто может мне помочь. Сейчас развелась тьма тьмущая различных фирм, которые за ваши деньги могут вытащить хоть чёрта из ада, были бы креды на счету. Однако главный их недостаток в том, что большинство из этих фирм – либо пустышки, либо дилетанты. Настоящих мастеров сложно найти, да они и не пытаются себя рекламировать, обрабатывая по несколько дорогих заказов за год. Однако я настойчив. Напившись снова вусмерть в том баре, я вернулся домой, отпросился с работы, и сидел, наверное, несколько суток в поисках того, кто поможет найти мою Раду.

И много пил. Сложно во второй раз переживать утрату близкого человека.

Наконец мне посоветовали одного человека. Связаться с ним оказалось не так-то просто. Я прошёл несколько тестов, идентифицирующих меня как настоящего человека, а не зловредную программу или правительственного интеля. Отправил небольшую предоплату на левый счёт, не зная даже, кинут меня в итоге или нет.

Но в конце концов со мной связались. Безликий аватар «постучался» прямо мне в личку, как к себе домой. Я открыл доступ, и мы познакомились. Уверенный мужской голос пообещал спасти мою жену.

Это был ты, Вёрдж.

***

— М-да, братишка, всё это довольно грустно, конечно... Но должен сказать, что рассказывать истории ты умеешь. Я будто книжку сейчас прочитал, — задумчиво сказал Вёрдж, болтая в руке стакан с коктейлем. Пить он его не мог, но заказал, чтоб не выделяться или, быть может, не смущать собеседника.

Они переместились с крыши в небольшой тихий бар на среднем уровне. Здесь было уютно, а главное — безопасно. Кристоф заметил всего две камеры в помещении, не считая оптического идентификатора возле входа, считывающего персональные индексы пользователей. На андроида идентификатор не среагировал, но бармен не обратил на это внимания, из чего Крис сделал вывод, что Вёрджа знают в данном заведении. Что ж, оно и лучше. Проводник явно не дурак в вопросах конфиденциальности.

Сам Кристоф решил отказаться от надоевшей «Голубой лагуны» и взял себе виски с колой и что-то на закуску. Но во время рассказа алкоголь не лез в горло: заново прокручивая в голове произошедшее, мужчина чувствовал, как к горлу подкатывают предательские спазмы. Ему хотелось разрыдаться, что он, наверное, и сделал бы, если б не холодный блеск глаз андроида напротив.

— Чем ты можешь мне помочь?

— Я знаю, где твоя жена. Это очень... глубоко. Но я могу сопроводить тебя туда.

— В каком смысле "глубоко"?

— Она в отстойнике. Ещё это место некоторые умники называют лимбом.

— И где же он, лимб?

Андроид совсем по-человечески вздохнул и поставил стакан на край стола. Его движения были старчески-медлительными; видимо, коротит проводка. Или сигнал плохо проходит сквозь тысячи графеновых переборок города.

— Слышал древнюю интернет-байку про Тихий Дом?

— Слыхал что-то такое. Мол, Глубокая Сеть, дипвеб, нетсталкеры... Подобные сказки ещё кому-то интересны?

— Не такие уж и сказки в наше время, братишка. Просто ты сталкиваешься в основном с тем, что плавает на поверхности. Работаешь с интерфейсами, короче. А вот если копнуть глубже, поверь, тебе откроется множество странных вещей...

— Я знаю, что Сеть не так проста, Вёрдж. Не принимай меня за дурака.

— Окей, понял тебя. У интернета есть множество уровней. Лимб — самый глубокий из них. Грубо говоря, это помойка для всякого скама и одновременно рабовладельческие плантации, где оказываются неисправные программы, интели, а также иногда копии сознаний умерших людей. Их продают в лимб через криптобиржи, знаешь ли.

— И Рада там? — Кристоф сам не заметил, как крепко, до боли в пальцах, сжал бокал.

— Скорее всего. Там находятся виртуальные криптофермы, а вычислительные мощности украденных программных продуктов обычно используют для создания крипты. Делают из них виртуальные машины. Хлопковые плантации двадцать первого века, мать их так. Хижина Дяди Тома в цифровом эквиваленте. Последняя инстанция типа, понял, браток?

— То есть она...

— Да, братишка. Твоя жена в рабстве. И, скажу честно, ей там несладко приходится. Представь, что твой оцифрованный мозг сначала подвергается кибератаке и взлому, а затем его помещают в тёмное место и ежеминутно прогоняют через него эксабайты зашифрованной информации. Она вообще толком не осознаёт, что произошло. Знаешь, это как врезать тебе по башке кувалдой и заставить решать сложнейшие математические задачи. И делать так каждую минуту без передышки. В среднем на таких "фермах" человеческие сознания живут два-три месяца, после чего сходят с ума и становятся непригодны к использованию. Субъективное время для них растягивается, и два месяца кажутся им вечностью.

— Что с ними происходит после? — тихо спросил Кристоф. Он махом опрокинул в себя виски и поморщился от обжигающего глотку пламени, прокатившегося к пищеводу. Перед глазами возник яркий образ — Рада, его милая Рада, закованная в цепи программного кода и подвергаемая бесконечной пытке. Вернее, её скопированное сознание. Там, неведомо где.

— Их стирают, братишка. Освобождают место для других рабов. Поэтому лучше бы нам поторопиться, если ты хочешь достать свою жену целой и невредимой. Я знаю, как попасть в лимб. Так что кончай пить и слушай меня внимательно. И, знаешь, приготовь деньги, я тебе не мать Тереза.

***

По совету Вёрджа Кристоф купил себе VR-костюм. Привёз его домой в чемоданчике, распаковал и настроил. Посидел ещё несколько минут, готовя себя к предстоящей операции. Образ страдающей Рады никак не желал исчезать.

"Каждая минута, которую ты теряешь, для неё — месяцы и годы страданий".

Крис надел костюм и вошёл в синхронизацию с сайтом, ссылку которого ему скинул Вёрдж. Включил игровую зону импланта, который прогрузил данные устаревшего сервера, проверил его на вирусы и разрешил активировать VR-шлем. Игра включилась. Моргнув пару раз, Кристоф обнаружил себя в настроечной комнате — бетонной коробке без окон и дверей. Мужчина прошёлся от одной стены к другой, проверяя обновку. Всё работало исправно.

В одной из стен выросла дверь, и внутрь вошёл анимированный персонаж из старой японской мультипликации. Он волок за собой два тяжёлых скафандра, какими пользуются космонавты на МКС-3. В реальном мире эти скафандры весят столько, что человек просто не смог бы их поднять, но мультяшный герой тащил груз без особого труда.

— Охайо годзаимас, — пошутил Кристоф.

— Не смейся, это древний аватар. Ещё из тех времён, когда я был молод и глуп. Надевай скафандр, браток.

— Для чего он нужен?

— Вход в нужную нам часть даркнета осуществляется через VR-игру, старый космический симулятор. Такая лазейка для избранных, знаешь. А в игре необходимо соблюдать внутренние правила. Так что не задавай лишних вопросов и надевай, у нас нет времени.

Кристоф шагнул в скафандр, вдел руки и ноги внутрь широких трубчатых рукавов на сервоприводах. Вёрдж помог ему надеть и закрутить шлем. Скафандр надулся, наполняясь кислородом. Проводник проделал все эти операции самостоятельно, пришлось только помочь застегнуть пару молний между сочленениями рукавов.

— Как себя чувствуешь?

— Как космонавт.

— Ты прям кладезь юмора, братишка. Не вздумай во время всего, что будет происходить дальше, снимать VR-костюм. Лучше не стоит, правда, ты всё испортишь. А теперь подними голову.

Оказывается, потолок исчез. Вместо него простиралось бездонно-глубокое небо с мириадами незнакомых созвездий. Звёзды перемигивались друг с другом и вообще казались намного ярче тех, что Кристоф мог увидеть в задымлённом небе ночной Праги. Оглядевшись, он понял, что они уже не в настроечной комнате. Они неслись в холодном пространстве, подталкиваемые белыми выбросами из ранцев на спине скафандров. Комната осталась далеко позади.

— Сколько нам так лететь?

— По объективному игровому времени миллионы лет, конечно. На ранцах далеко не доберёшься. По нашему времени — не больше получаса.

— А топливо и кислород у нас бесконечные?

— Для нас здесь всё бесконечное, братишка. Не отвлекай сейчас, мне нужно подобрать ключи для перехода.

Полчаса прошло в молчании. Кристоф любовался на проплывающие мимо разноцветные газовые скопления и звёзды, мерцающие в чернильной тьме скверной графикой тридцатилетней давности. Мир был абсолютно пуст: судя по всему, игру забросили даже ярые поклонники. Внезапно Вёрдж сказал:

— Крис?

— Да, Вёрдж?

— Хочешь послушать мои стихи?

— Что? — Кристофу стало очень смешно. — Ты пишешь стихи?

— Ну, да... Знаешь, ты вроде парень образованный, не то что я, технарь до мозга костей. Послушаешь пару строчек, скажешь, как тебе?

— Валяй.

В темноте, разрисованной искрами фальшивых звёзд, раскрылась из ниоткуда похожая на эквалайзер строка программного кода: округлые нули и острые единицы прыгали, как холтеровское мониторирование работы сердца. Когда Вёрдж говорил, единично-нулевой хаос скакал, а в моменты тишины тёк спокойным потоком по десктопу. Компаньон Кристофа декламировал, стараясь выдержать серьёзный пафосный тон:

Тупым кайлом,

лопатами, уступами

Посредь бескрайних

гиацинтовых полей

Разрыл могилу, смердящую

пустыми трупами.

Улёгся внутрь...

В посмертной блажи

слуг и королей.

Кристоф молчал. Он смотрел в хаос единиц и нулей, пытаясь понять, издёвка это либо обыкновенное отсутствие эмпатии. Вёрдж не выдержал:

— Ну? Как тебе?

— Ты это серьёзно?! У меня жена пропала, а ты...

— Конечно! Я тебе свой стих рассказал, чёрт возьми!

— Слушай, дружище... — ровным тоном, чтоб не обидеть начинающего стихоплёта, сказал Кристоф. — Задатки у тебя есть, конечно... Но, знаешь, не твоё это, пожалуй.

— Почему?

— Понимаешь, в поэзии существует понятие размера и ритма. Погугли про это на досуге. В твоём стихе не подсчитаны слоги.

— Что это значит?

— Погоди... Сейчас...

Пересчитав наскоро количество слогов в стихотворении Вёрджа, Кристоф подумал и громко прочитал, завороженно глядя на скачущий "эквалайзер" перед глазами:

Тупым кайлом,

лопатами, уступами

Среди бескрайних

гиацинтовых полей

Разрыл могилу,

что смердит

пустыми трупами.

И лёг средь них...

В посмертной блажи

слуг и королей.

— Чуешь разницу?

— Ну, вообще да, — с обиженным тоном признался Вёрдж. — Звучит как-то приятнее для слуха, знаешь. А как ты это сделал?

— Я тебе позже объясню. Ты видишь справа какое-то странное пятно? Тебе не кажется, что мы уже на месте?

Пятно оказалось планетой ржаво-красной расцветки, бугристой, изуродованной тысячами кратеров, похожих на бурые ожоги. На поверхности горели ярким пламенем вулканы, выбрасывающие прямо в космос куски мгновенно замерзающей магмы. Магма сбивалась в тонкие кольца, из-за которых планетоид казался игривой, но толстой девочкой-гимнасткой, неумело вертящей гимнастический обруч.

— Спускаемся.

Когда ноги коснулись пыльной поверхности планеты, Кристоф даже поморщился при виде плохой графики игропрома начала века. Теперь понятно, почему игра стала неинтересна юзерам. Тут всё, что возможно, сделано из рук вон плохо.

— Пойдём к той пещере. Там переход в лимб.

Они направились в сторону скального выступа, находящегося метрах в ста от точки приземления. В нём виднелось тёмное, как выколотый глаз циклопа, отверстие высотой с человеческий рост. Около пещеры был воткнут флагшток с выцветшим от времени флагом; Кристоф задержался около него на секунду, чтобы разглядеть рисунок. Изображение земного шара было перечёркнуто жирной линией, а снизу тянулась курсивом сделанная на английском языке надпись:

"Оставь надежду, всяк сюда входящий".

— Какая пошлость...

— Что?

— Это фраза из одной поэмы про путешествие в ад. Твой никнейм, кстати, тоже оттуда.

— Да? — без интереса произнёс Вёрдж. — Никогда не интересовался, если честно... Думал, какой-то шутник придумал хлёсткую фразочку и накалякал здесь. Ну что, пойдём?

В пещере они пробыли недолго. Вскоре попался дверной проём с увесистым амбарным замком. Вёрдж провозился около него минут десять, подбирая ключ из большой связки. Наконец замок щёлкнул, и дверь отворилась.

Их захлестнул громкий разноголосый вопль. Там, внутри, что-то горело, и что-то, потерявшее человеческие черты, кривлялось в пламени, и кто-то истошно кричал, протягивая к вошедшим обожжённые до костей тонкие руки... Кристофа оглушило; он и сам не заметил, что побежал прочь к выходу из пещеры, судорожно пытаясь стащить с себя VR-костюм одновременно с игровым скафандром. Его вовремя успел ударить Вёрдж: приводы костюма среагировали на удар и дёрнули руки, благодаря чему мужчина не успел стянуть VR-шлем с головы. Он упал на пол пещеры и упал на пол квартиры.

— Дурак! — кричал Вёрдж. — Не снимай, я же сказал, не снимай! Это всего лишь картинки, идиот! Ничего этого нет!

Пристыженный Кристоф встал, одновременно регулируя настройки звука и стараясь не смотреть туда, за дверь. В багровой завесе находилось нечто, не поддающееся осознанию. Красное, как варёный омар, оно было абсолютно сумасшедшим, лишившимся последних остатков разума. И оно страдало. Если помножить все страдания, испытанные человечеством за всю его кровавую историю, то они покажутся бледной копией переживаемого существом ужаса.

— Его нет?.. — хрипло спросил Кристоф. Он чувствовал, что обмочился прямо в VR-костюм там, в реальном мире.

— Оно есть, конечно, но костюм подстраивает твоё восприятие цифрового мира и проецирует в видеоизображение. На самом деле перед тобой сгусток кода, а не реальное существо. Хотя, знаешь, что такое реальность...

— То есть кто-то действительно испытывает такие страдания? Кто оно?.. За что его подвергли ТАКОМУ?

— Это может быть, например, Гитлер или Тэд Банди. Ты действительно хочешь знать имя?

— Нет.

— Тогда идём. Не бойся, оно безобидное. Его функция – отпугивать нежелательных посетителей. Можешь закрыть глаза. И не делай таких резких движений, ты больше не в скафандре.

Скафандр действительно исчез. Кристоф видел свои руки — плохо прорисованные, гладкие, как будто сделанные из блестящей пластмассы. Миновав дверь, он крепко зажмурился и шёл вслед за Вёрджем. Существо хрипело и стонало где-то рядом, но с приглушенным звуком его вопли не казались настолько страшными. Вскоре крики умолкли. Кристоф открыл глаза.

Открывшееся его взгляду сооружение больше всего напоминало исполинский колодец, пробитый в твёрдой скале или бетоне. Где-то посередине колодца они и находились. От стены к стене были перекинуты потрёпанные навесные мостики и верёвки, на которых висели капающие жиром светильники, дающие слабый меркнущий свет. Со дна колодца выл ветер, так громко и сильно, что вся эта ветхая конструкция из мостов, лестниц и верёвок шаталась и бренчала, так и грозясь рухнуть на головы всем бедолагам, виднеющимся далеко внизу.

Некие существа ползали по стенам, цепляясь за скользкие камни лапами-присосками. Глаза у тварей отсутствовали, зато их успешно заменяли широкие, как тарелки радиолокаторов, свисающие до плеч уши. Твари издавали утробный стрёкот, ухали по-совиному, визжали по-кошачьи: сверху и снизу доносились такие же разномастные крики. Больше всего обитатели "колодца" напоминали каких-то насекомых, мокриц или серых пауков с длинными костлявыми лапками.

— Кто это? — спросил Кристоф.

— Программы техобеспечения, я думаю. Я называю их Жуками. Не знаю, какими ты их видишь, но это точно мерзкое зрелище.

— Да уж, не из приятных...

— По местным меркам они здесь — самые старые из обитателей. Время тут бежит куда быстрее, чем По Ту Сторону, поэтому у них и у их жилища такой неприглядный вид. Для них уже тысячелетия прошли, знаешь ли, браток. Кстати, в самом начале тут было куда чище и красивее, чем теперь.

Кристоф увидел, что Вёрдж скинул личину анимешного персонажа. Сейчас он выглядел как тот мрачный андроид, которого прислал на встречу. И анимирован намного качественнее, не отличить от реальности. Поднеся руки к глазам, Крис увидел, что они у него тоже стали нормальными, будто бы он снял VR-костюм. Можно было различить даже мельчайшие волоски и поры в коже. Появились перспектива и объём. А ещё, расфокусировав взгляд, Крис увидел собственный нос...

— Заметил, да? — усмехнулся Вёрдж, усаживаясь над ужасной пропастью, населённой программами-Жуками. — Детализация повысилась. Ещё должны появиться запахи и некоторые другие функции, не включенные в опции твоего костюма.

— И что это значит?..

—То, что ты в новой реальности, братишка. VR-костюм больше не работает, а ты сейчас лежишь с пеной во рту на полу своей пражской квартирки. Пускаешь слюни, как дурак. И прошли для тебя всего несколько секунд.

— Но… как…

— Эта хрень, — Вёрдж сделал широкий жест, обводя рукой странный мир вокруг, — ломает твой имп. И он начинает работать вместо костюма, создавая для тебя образы окружающей среды. Мозг работает на всех мощностях, намного быстрее обычного, знаешь, как лампочка перед тем, как сгореть. Выйти наружу невозможно без моей помощи. Обычно люди, попадая сюда, видят огромный колодец. Отстойник странное место, я тебе уже говорил.

— Да, я тоже вижу нечто вроде колодца…

— Ну вот и отлично. Значит, всё работает без сбоев. Теперь слушай инструктаж по технике безопасности. Первое – помни, что всё то, что ты увидишь, нереально. Это просто проекции.

— Картинки.

— Да-да, картинки, ты правильно понял. Поэтому не верь своим глазам и сомневайся во всём, что встретишь. По-настоящему реален только я. Осознал?

— А как я могу убедиться в твоей реальности?

— Кажется, до тебя дошло, — усмехнулся Вёрдж. — Но если появлюсь я, то это буду реально я. Второе – твоя жена находится в цепях, которые с неё необходимо снять. Когда ты увидишь её – она будет выполнять некое… действие, знакомое вам обоим. То, чем вы часто занимались вместе. Не знаю, может, она будет нянчиться с ребёнком, играть в бильярд или делать ещё что угодно. Это действие и есть сковывающие её цепи. Тебе нужно заставить её прекратить это делать. Сама она неспособна остановиться, понял? Это её алгоритм. Её пытка.

— Вроде ясно. Как Сизиф, что бесконечно поднимает на гору валун, — кивнул Кристоф.

— Что? Не умничай, братишка, здесь этого не любят. А теперь давай-ка спускаться.

Они начали спускаться по шаткой верёвочной лестнице, закреплённой на стене. Поставив ногу на деревянную скобу, Кристоф бросил последний прощальный взгляд на каменную стену, где должно было быть какое-нибудь отверстие. Откуда-то же они пришли. Но внутренняя поверхность «колодца» оказалась абсолютно гладкой, без выщербин и отверстий. Словно они телепортировались сюда, на один из уровней лимба. Выход пропал.

Из раскрытого жерла «колодца» продолжали доноситься истошные вопли. Кристоф понял, что кричат не только программы-Жуки: во многоголосье можно было разобрать и подобие слов и фраз. Как будто реальные человеческие голоса, слитые в единый нечленораздельный вопль, доносятся из глубокой бездны. Мать её так, эту детализацию ощущений, подумал Кристоф, спускаясь в ад и ощущая, как от ужаса шевелятся волосы на затылке. Вёрдж находился где-то снизу; когда он переставлял руки и ноги по скобам, лестницу швыряло в стороны, заставляя терять равновесие. Мимо по выемкам в стене карабкались тени Жуков, в основном безмолвные, но изредка издающие визгливые гавкающие звуки. При взгляде на них приходила ассоциация с буддийскими претами – ведь и впрямь они такие же беспомощные, серые существа с длинными конечностями и жирным брюшком на тщедушном теле. Если имп показывает такими обычные программы техобслуживания, то страшно представить, каким привидится настоящее чудовище одурманенному человеческому мозгу.

Они продолжали спускаться в Преисподнюю. Страшный многоголосый крик усилился, и дул горячий ветер, пахнущий серой, прокатывающийся по стенкам сузившегося «колодца» раскалёнными волнами. Кристоф боялся взглянуть под ноги.

***

Мир такое гнусное дерьмо, что в нём мы кажемся самими себе овеянными славой и почётом, стоящими на подиуме в мерцании софитов. Мы кажемся себе исключительными, а все вокруг в нашем представлении – марионетки и обслуживающие нас актёры, как в фильме «Шоу Трумэна». Повторяйте за мной девиз всех мечтателей и мыслителей человечества: «мы никогда не умрём!» «Мы никогда не умрём!» «Мы никогда не…»

Упс! Мы умерли. Неожиданно, правда? Глупые обезьяны во власти предрассудков и навязанных маркетингом стереотипов. Пока вам продавали невкусный банан, вы и сами не успели заметить, как умерли. К великому сожалению, ты израсходована, глупая обезьяна. Отдай обратно свой банан, разожми пальцы, чтобы я смог впарить его другому. Даже над твоей смертью поглумятся похоронщики: обдерут до нитки родственников, вытащат последние копейки, устроят из твоей смерти цирк с торжественным опусканием деревянного ящика и пустого трупа вглубь рыхлой земли…

Лишь осознание того, что мы умрем, превращает нашу жизнь в шутку. Тогда мы выкидываем банан, садимся под дерево Бодхи и задумываемся над тем, что мы вообще здесь забыли – в этом мире, в этой системе координат, в этой черепной коробке между ушами. Что такое жизнь? Затяжной прыжок из влагалища в могилу! Что такое смерть? Пик, вершина жизни! Так, быть может, смерть и есть то, ради чего мы живём?..

Кристоф с трудом разлепил глаза. Ему надоел гундосящий прописные истины голос. Он резко сел и огляделся вокруг. Лежбищем ему служил тонкий матрас, кинутый в углу на холодный пол. Некто заботливый укрыл гостя дырявым одеялом с выцветшими христианскими образами, Девой Марией и младенцем Иисусом на руках. В нос били благовония, дымящиеся из расставленных рядом палочек.

На невысокой трибуне стоял проповедник в длинной, до пола, багрово-красной мантии, и громко вещал про смерть и глупых обезьян. Около трибуны скучковалась молчаливая толпа: люди в лохмотьях и с потухшими глазами мрачно внимали словам проповедника. Помещение было небольшим, с каменными сводами, которых практически не видно из-за густой завесы дыма, поскольку все собравшиеся, кроме проповедника, курили трубки и сигареты. На проснувшегося Криса никто не обращал внимания.

Кристоф встряхнул головой в попытке привести мысли в порядок. Он ничего толком не помнил. Радомира, Вёрдж... Ах да, он нанял Вёрджа для поиска Рады в лимбе. Они находились в каком-то чуждом месте, колодце с отвесными стенами, где копошились кричащие паукообразные существа... Им пришлось спуститься... Там, на дне колодца, товарищей встретила тьма, абсолютная тьма, в которой они потеряли друг друга. Затем Кристоф научился видеть во тьме, и пожалел об этом. Дно колодца было устлано телами погибших воинов, их трупы смердели, и многие ещё были живы, и они шевелились, цепляясь грязными пальцами за подол одежды проходящего мимо Кристофа. Война в подземном царстве всё ещё продолжалась: даже умерших здесь хлестали длинными изогнутыми саблями, и кричали на них с ненавистью, и обыскивали карманы в поисках ценностей; по коридорам между грудами сваленных друг на друга трупов разгуливали люди со злыми глазами, разыскивающие несогласных с собой; за ночными окнами в составленных из белой человеческой кости стенах проглядывали мерцающие звёзды, и чёрное солнце там отчаянно вопило, спускаясь за кривой горизонт, и где-то на бескрайнем лугу, составленном из пиксельной квадратуры, катилась упавшая Луна, стонущая, уставшая старушка Луна; она собирала кровавую жатву из костей человеческих, из всех умерших на Земле людей, чтобы построить на них новый мир, где люди воспрянут на Судный День из небытия, и увидят весь тот ужас, что натворили, и ужаснутся они содеянному ими, а в безумном ирреальном мире разверзнется вершина горы, и восстанет Господь, чтобы судить праведных и неправедных, грешников и...

Стоп! Это какая-то ерунда. Приведи себя в норму, Кристоф. Ты в интернете, не забывай. Всего лишь картинки, помнишь, что говорил Вёрдж? Ничего этого нет. Лучше не продолжай вспоминать, а то сойдёшь с ума. Проводник предупреждал о галлюцинациях. Странный мир, да? Чертовски странный. Но в нём должна быть какая-то логика. Вот сейчас ты в зале, где ведут проповедь. Встань и попробуй выяснить, что происходит.

Крис поднялся и застонал от боли: казалось, все кости в его теле пропустили через мясорубку, а вместо позвоночника вставили раскалённый добела металлический стержень. Кристоф пошатнулся, опёрся о стену и вот так, держась за неё, доковылял поближе к трибуне. Проповедник, высокий молодой мужчина с улыбкой прирождённого продажника, приветливо махнул в его сторону рукой и громко сказал:

— Взгляните на нашего гостя! Он пришёл с Той Стороны!

— С Той Стороны, с Той Стороны... — зашелестела толпа. К Крису оборачивались одинаковые серые лица, такие же, как манекены в супермаркете, только научившиеся двигаться и говорить. — Взгляните, какой у него код... Он мерцает, как яркая тропическая птица...

— Давненько у нас не появлялись люди, — воскликнул проповедник, продолжая улыбаться и не шевеля губами, как какой-нибудь заправской чревовещатель. — Как тебе, гость, наше гостеприимство? Мы можем дать тебе только одеяло и курительную трубку! Но сие — всё, что у нас есть! Воистину — отдающий последнее заслуживает бо́льших благ, чем...

— Кто вы такие? Как я здесь оказался?.. — прохрипел Кристоф, пытаясь справиться с внезапным головокружением. Его мутило, и он с трудом сдерживал в глотке горячий комок рвоты.

— О таком надо спрашивать у тебя, странник! — захохотал ближайший из паствы манекенов.

— Как ты здесь оказался?! Мы очень хотим узнать! — подхватил другой.

— Скажи, какой дорогой ты пришёл к нам, и ты станешь нашим королём! — вскрикнул третий.

— Довольно! — оборвал их проповедник. — Выхода из лимба нет, вы все знаете истину, гласящую: лимб как чёрная дыра, и всё, что попало в лимб, навечно остаётся в нём...

— Но кто вы? И где я?

— Мы — Никто! И находимся мы в Нигде! — самодовольно провозгласил проповедник. — Подойди ближе, отрок. Я хочу взглянуть на красоту истинного Божьего творения.

"Какой я тебе отрок, я ведь старше тебя", — подумал Кристоф, но послушался. Отойдя от твёрдой опоры в виде стены, он чуть не упал, однако его придержали за локти, и таким образом, передавая из рук в руки, его подвели к самой трибуне. Каждый хотел притронуться к нему. Прикосновение вызывало восторженные возгласы: код настоящего человека казался аборигенам невероятно красивым. У Криса возникло странное ощущение, что его разглядывают и трогают с тем же вожделением, с каким изголодавшиеся смотрят на истекающую соком поджаренную куропатку.

Оказавшись у трибуны, Крис упал на её дощатый край. Сил совершенно не осталось. Кое-как задрав голову, он увидел ухмылку проповедника. Его взгляд показался очень знакомым.

— Долго ты будешь спать? — прошептал Вёрдж. — Я уже чёрт знает сколько времени морочу голову этим придуркам.

— Это ты?!

— Ну а кто же ещё? Нам пора валить отсюда, братишка. Если не рассказывать кретинам всякие байки, то они просто порвут нас на кусочки. У них вечный голодняк, знаешь. Готовы сожрать даже червя или трояна. И уж тем более красавцев вроде нас. Чёрт возьми, я им тут уже всю теорию буддизма рассказал, чтоб не сдохнуть! Они ведомы на красивые сказки...

Люди за спиной застонали. Видимо, кто-то расслышал слова Вёрджа. Фальшивый проповедник схватил Криса подмышки, затащил на трибуну и крикнул в толпу:

— Прочь, твари! Он мой! Вы Никто!

— Никто хочет есть... — прогудел ближайший.

— Никто хочет быть! — взвизгнул стоящий за ним.

— Никто чувствует себя настоящим, когда ест что-то настоящее! — яростно заорал следующий.

— О чём я вам говорил всё это время, кретины?! Вы разве не помните?.. Чтобы стать настоящими, вы должны перестать думать об этой чуши! Выкиньте свои сигары и трубки, прекращайте пить всякую дрянь, займитесь ебучим спортом, перестаньте верить в то, что вам говорят с телеэкранов... Эй! Эй, вашу мать!

На трибуну лезли люди с пластиковыми лицами манекенов. Они нелепо размахивали руками и злобно гудели в унисон. Кристоф с ужасом понял, что все они повторяют слово "жрать".

Но доносились и другие, более осмысленные фразы. Один говорил:

— Ты обманывал нас всё время, мошенник!

Другой возмущался:

— Ты кормил нас духовной пищей, а мы хотим жрать! Вот она, пища!

Третий с пеной в пластмассовом рту вопил:

— Нам не нужны твои мудрёные слова и твои лживые боги, дай нам еду, дай нам его красивый код, дай нам то, чем нам можно разлечься, чтобы не умереть от скуки, дай нам...

Криса вырвали из рук Вёрджа и отволокли в сторону, а самого неудавшегося проповедника начали жестоко бить. Когда им надоела экзекуция, проводника в загробный мир подняли вновь на трибуну, разрисовали ему лицо клоунским гримом, а на грудь повесили табличку с надписью "ЛЖЕЦ!" Кто-то принёс огромный деревянный крест. Кричащего от ужаса и боли Вёрджа подняли верёвками на крест, распяли и принялись вколачивать гвозди в запястья...

Кристоф заткнул уши. Его пока не трогали. Люди с лицами манекенов смотрели на него по-прежнему восхищённо, будто на полубога. Крис понял — хоть он и еда, но еда, имеющая символическое значение, как хлебцы в христианской церкви или, например, американская индейка на День Благодарения. Символ, имеющий сакральный смысл. Наверное, ему и позволено многое, подумал он со слабой надеждой. Но когда Крис попробовал сопротивляться, то сразу получил удар по животу. Стало ясно – индейка, подготовленная к закланию, тоже не имеет права дёргаться.

В последний миг перед тем, как Вёрджа распяли на трибуне, превратившейся в Голгофу, проводник успел крикнуть:

— Братишка, помни, что с неё нужно снять цепи! А иначе она так и останется пустым трупом! Теперь ты остаёшься один, прости, что я не сумел...

Тут ему вспороли брюхо, и он захрипел, выхаркивая тёмные сгустки крови. Кровь не была заметна на фоне красной ткани, зато под крестом быстро образовалась мерцающая багрянцем лужа. Некоторые из бывших прихожан упали на четвереньки и взялись жадно лакать лужу языками.

Самого Кристофа в это время повели прочь из помещения. Прочь, на улицу, где в суровом тусклом небе носился порох чёрного снега, и торчали из земли гнилые зубы кирпичных развалин; в зените, густо усеянном азиатскими иероглифами и цифрами, нерешительно проступало бледное светило. Кристофа потащили по растрескавшейся от мороза, вздыбившейся буграми земле. Он бы и сам пошёл, да ноги внезапно онемели, не желая повиноваться. Впереди из белесого и призрачного тумана проявились, как на плёнке негатива, очертания высокой трубы. Она пыхтела тёмным вонючим дымом, оседавшим на окрестностях чёрной сажей, которую Кристоф и принял поначалу за странный снег.

Пленного поставили на колени. Мимо вереницей бежали люди-манекены в белой одежде. По бокам их подгоняли одетые по-военному охранники, раздающие удары дубинками тем, кто задержался или оступился. Цепочка бегущих людей исчезала в двери котельной (впрочем, Кристоф сразу понял, что никакая это не котельная, а самый натуральный крематорий). Его попробовали впихнуть туда же, в колонну обречённых на заклание, но один из охранников внезапно рявкнул на конвоира Кристофа:

— Совсем дурак? Он же человек, его нельзя на переработку! Сейчас придёт начальник, ждите здесь.

Кристоф с конвоем остались дожидаться начальства на улице. Вскоре все вбежали внутрь крематория, двери захлопнулись, а идущий из трубы дым загустел, стал совсем непроницаемо-гуталиновым и каким-то жирным, словно пропитанным холестерином. Пахло, конечно, отвратно. Криса больше беспокоили не холод или собственная судьба, а эта всепоглощающая вонь, напоминающая запах сожжённых на огне покрышек вперемешку с расплавленной пластмассой. Зато от жара "котельной" вскоре стало довольно тепло.

Из здания вышел человек-манекен в фуражке, накинутом на белую майку кителе и с пистолетом на ремне. Офицер так пристально разглядывал Криса, что тот ощутил себя бабочкой под лупой любопытного энтомолога. Бабочкой, которую через пять минут убьют, высушат и спрячут под стеклянную рамку.

— Он и есть тот самый? — спросил начальник.

— Так точно, господин офицер! А лжепророка мы казнили! — доложил один из безликих конвоиров.

— Я слышал, да. Туда ему и дорога, балаболу. А вот его на переработку никак нельзя... А если съесть так сразу, то выйдет невкусно. Его надо предварительно превратить в труп и обсушить, чтоб потом сделать великий суп. Так, этим займусь я сам! Лучше меня в готовке людей никто не смыслит. Следуй за мной, человек. И принесите нам инструменты.

Они вдвоём долго шагали по плоской, как бильярдный стол, заснеженной равнине. Кристоф запыхался и устал тащить мешок с шанцевым инструментом. Но хоть мерзкий запах исчез, что уже радовало. Новый надзиратель насвистывал задорную песенку и время от времени стрелял зачем-то в воздух, а оттуда в ответ раздавался скучный голос:

— Запас патронов близок к нулю. Пожалуйста, обновите ваш боезапас.

По какой-то причине надзирателя в фуражке это забавляло. Видимо, боезапас у офицеров неограничен.

Наконец они пришли в сплошь покрытое аккуратными холмиками место. Кристоф облегчённо бросил мешок. Но надзиратель не позволил расслабиться. Он дал ему лопату, указал на твёрдую землю и сказал:

— Рой могилу. Мы тебя похороним. А когда твоё тело сгниёт, нам будет легче съесть твоё мясо.

Кристоф начал копать. Он вонзал лопату в землю, но та, проклятая, не желала поддаваться. Тогда он попросил у надзирателя кайло. С новым инструментом дело пошло куда легче. Куски выкопанного твёрдого грунта и искусственного дёрна Кристоф кидал на брезент и отволакивал немного в сторону, в сугробы из поролонового снега. Вновь стало прохладно; в сером небе кружили механические птицы с острыми клювами, их маленькие глазки вспыхивали хищными электрическими разрядами. Офицер откровенно скучал. Он курил трубку и вертел в руке пистолет, словно раздумывая, пристрелить приговорённого сейчас или дождаться, пока он откопает яму поглубже. Кристоф вспотел от изнурительной работы, пот бежал горячими струйками под тонкой рубашкой, быстро превращаясь в ледяную корку на ткани. Становилось темно: наступала ночь.

— Довольно! Лягь в могилу.

Крис послушно улёгся, ёжась от холода. Он дрожал и мечтал, чтоб его поскорее уже прикончили. Ему надоел этот мир.

— Твоё последнее слово? — поинтересовался палач, взводя затвор пистолета.

— Когда будешь есть моё мясо, вспомни моё имя. Меня зовут...

Он не успел договорить. Две пули вонзились в его тело: одна в грудь, там, где сердце, а вторая насквозь пробила голову. Убитый умолк. Он по-прежнему мог всё видеть. Офицер высыпал на него выкопанный грунт с брезента и потоптался сверху, утрамбовывая могилку на манер соседских земляных холмиков. Кажется, он ещё помочился напоследок, потому что земля приобрела привкус керосина.

Кристоф лежал в темноте. Лежал день, лежал два. Его труп окоченел, но не разлагался благодаря холоду. Спустя неделю стало очень скучно, поскольку Кристоф передумал все возможные мысли и начал думать их заново. А думать заново о уже подуманном однажды оказалось крайне утомительно. Вовсе не такой представлялась ему смерть.

Тогда Крис подумал, что, пожалуй, надзиратель не обидится, если он на время покинет могилу и прогуляется. Отросшими за много дней ногтями труп принялся ковырять смёрзшуюся землю. Ему показалась забавной вероятность, что надзиратель, возможно, кинул его в могилу лицом вниз (сам он уже и не помнил). Тогда он, значит, копает вниз, а не вверх. Так можно и до ада добраться.

Ах, нет, он ведь сам лёг сюда, и лёг на спину!

Вот наконец показалось небо, синее небо весны, усеянное пушистыми белыми облаками. Кристоф сначала высунул наружу руку, поморщился от укуса железного стервятника, который попытался оторвать клочок кожи, и постепенно вытащил наружу голову и туловище. Встал, отряхнулся, отогнал назойливых птиц и побрёл по полю куда глаза глядят.

На землю упала буйная весна, предвещающая непобедимое лето. Беспощадная зима трусливо капитулировала, спрятавшись остатками талого снега в оврагах и канавах. Замёрзшие ручьи ожили, растолкали лёд и устремились дальше по своим руслам. Деревья качали ветвями, пели древнюю песню о любви, о размножении, о пришедшем вновь тёплом солнце. Железные животные поедали пластиковую траву, а другие железные животные поедали друг друга, перемалывали стальными челюстями твёрдый металл, чтобы насытить свои тела необходимыми для жизни витаминами. На синем небосводе гордо горели числа со сводкой температуры и показателями силы ветра, зимой обычно практически незаметные. Яркий виджет погоды заслонял собой солнце.

Пройдясь до обширного луга, где в пластиковой траве стрекотали полиуретановые насекомые, Кристоф был настолько очарован открывшейся перед ним красотой пробудившегося от зимы мира, что подумал: а может, надзиратель не сильно обидится, если он ещё ненадолго задержится здесь? Он ведь не сбежал, а просто ушёл погулять, порадоваться наступившей весне. Перед надзирателем было действительно стыдно, ведь его на работе по головке не погладят за пропавший из могилы труп. Решив поразмыслить над этим вопросом, Кристоф сел около стоящего посреди луга дерева, оторвал себе размягчившуюся кисть руки, выпил из неё кровь и начал есть, разглядывая солнце, небо и ставшую такой разноцветной природу. Умиротворение омыло его измученную душу, и он ощутил себя так спокойно, как чувствовал лишь однажды, когда у него была настоящая любовь.

Внезапно он услышал музыку. Сначала подумал, что это поют деревья или птицы, но вскоре понял, что музыка доносится откуда-то издалека. Крис пошёл в сторону источника звука, который постепенно усиливался. Играла какая-то динамичная мелодия первой половины двадцатого века, очень знакомая, будто Кристоф уже слышал её не раз.

Высокая трава поредела, и показалась обширная поляна, вытоптанная ногами множества танцующих людей. Их было не меньше тысячи, но им вполне хватало места для танца: Кристоф даже не смог разглядеть, где заканчивается своеобразный милонг. Музыка здесь играла особенно громко, и сложно было понять, откуда именно она доносится. Мелодия словно падала с неба.

Все люди, одетые в бальные платья и костюмы, исполняли сложные танцевальные па, кто вместе, а кто и поодиночке. Все совершенно разного возраста, пола и внешности: Крис заметил среди танцующих даже детей лет десяти. Они были настолько поглощены своим непрекращающимся танцем, что ему стало как-то неловко отрывать их от столь безусловно важного занятия. Чтобы не выделяться из толпы, мужчина пошёл, пританцовывая, по полю, и почувствовал, как мелодия охватывает его, заставляет пускаться в пляс помимо воли. Один раз он случайно наткнулся на одну из танцорок, женщину лет пятидесяти, одетую в пышное платье с рюшами, и бросился извиняться, но она, кажется, вовсе его не заметила. Будто его не существует.

Танцоры двигались по строго закольцованной схеме: огибали внутренний круг, выходили во внешний, а после возвращались во внутренний, где застывали на мгновение, словно охваченные неким трансом или гипнозом, исходящим извне. В такие моменты их стеклянные глаза становились совсем непроницаемыми, похожими на прикрепленные к лицу пуговицы. Они запрокидывали голову к небу, широко раскрыв рот, как бы отдавая всемогущему солнцу накопленную энергию. А небо вторило низким электрическим гулом, как гудит ток в электросети.

"Цепи... Фермы... Ты должен помнить что-то про цепи и фермы. И про рабов в цепях."

Эта мысль стряхнула с Кристофа охватившее его оцепенение. Он посмотрел на происходящее свежим взглядом. Стало ясно, что танцоры не ведомы своим собственным стремлением к танцу. И находятся здесь уже довольно давно, не годы и не десятилетия, а гораздо дольше. Их танец — цепи, их танец причиняет им бесконечную боль, а когда они застывают на секунду, зловещее небо выкачивает из их чрева нечто жизненно важное. Бесконечная пытка. Танец, который невозможно остановить.

Он закричал и принялся расталкивать людей, но они раз за разом вновь возвращались на своё место и продолжали танец. Солнце померкло, гул усилился, и Кристофа ударило по ушам громкой музыкой. Он застонал, упал на колени, пополз по земле на четвереньках, а когда поднял на секунду глаза, то увидел...

Увидел ЕЁ. Эвридику, за которой пришёл сюда.

И сразу всё вспомнил. Вспомнил и Вёрджа, и Раду, и цель своего долгого путешествия в лимб. И вот он сейчас находится здесь, и вот он нашёл её, свою Радомиру. Она стоит прямо перед ним, не обращая на него внимания, задрав голову с затуманенным взглядом, как какая-нибудь наркоманка, завороженная слегом в руках дилера. Невысокая девушка в голубом ситцевом платье, с распущенными по плечам русыми волосами, курносая, кареглазая, такая беззащитная... Его маленькая Рада...

— Рада! Рада, я здесь!

Кристоф ухватился за её лодыжки и потянул на себя в попытке обнять и больше никогда не отпускать. Но девушка легко стряхнула его руки и направилась, пританцовывая, во внешний круг танцплощадки. Кристоф узнал движения: это аргентинское танго, только без партнёра. Она двигалась так, точно у неё был невидимый помощник, совершающий ответные движения, придерживающий за талию, хватающий за руки. Крис пополз следом, поднялся, с трудом преодолевая электрический гул над головой. Он словно бредил, но упрямо шёл за ней, за своей чёртовой женой, ведомой руками невидимого партнёра.

— Рада! Остановись! Это же я!

Она исчезла в толпе одержимых танцоров. Кристоф зарычал, как зверь, и рванулся вперёд, расталкивая марионеток. Сразу увидел её: Рада приплясывала, крутилась на месте, изгибалась, как одинокая психопатка, выдавая невероятные кульбиты, которые никогда не смогла бы повторить в жизни. Мужчина подбежал к ней, схватил за руки и получил звонкую пощёчину. Он отшатнулся назад, глядя на жену в шоке.

— Рада, твою мать! Это же я! Это я, Крис! Твой муж!..

Она рассмеялась ему в лицо, бесноватая идиотка, и задёргалась всем телом, задрыгала ногами, после чего в остервенении начала выбивать судорожную чечётку, от которой из земли полетели облачка пыли. Яркое солнце превращало её лицо в осклабившуюся гримасу мучения, чужую, ослепшую маску боли, неспособную разобрать, кто перед ней – враг, друг или незнакомец. Музыка сменилась с мелодии танго на клубный бит: Кристоф зажмурился от бьющих в глаза солнечных лучей, а когда открыл наконец глаза, то обнаружил, что это не солнце вовсе, а стробоскоп: вместо ярко освещённого луга перед ним находился наполненный танцующими людьми ночной клуб, в уши долбило яростное техно, и там, в пульсирующем рейве человеческих тел, тонула убегающая Рада.

Он побежал следом. Кто-то врезал ему локтем по груди; Кристоф охнул от боли, ткнул кулаком в ответ, и где-то позади завязалась драка: неосторожный танцор перепутал его с другим. Человеческая куча навалилась со всех сторон, люди пыхтели, стонали, мычали, как животные. Стиснутый в толпе, Кристоф видел белые лица с оскаленными ртами, из которых капала тягучая склизкая слюна, растрёпанные волосы, обезумевшие, выпученные глаза людей-манекенов. Пустые трупы хотели танцевать, но им было тесно здесь, в ограниченном пространстве лимба. Словно поддакивая сменившемуся настроению танцоров, мелодия переключилась, сменившись с агрессивной электронщины на спокойный церковный госпел. Стробоскоп загорелся так ярко, что Крису показалось, будто он ослеп. Он увидел белоснежное пятно. В нём не было ничего, кроме бесконечной белизны. В самой сердцевине этой белизны появилась чёрная точка: Кристоф понял, что это Рада, с трудом идущая сквозь белую пустыню. Когда она оказалась совсем рядом, то сумела прошептать ему, зажатому меж потных человеческих тел, тихую фразу:

— Я всё вспомнила, дорогой. Но я не могу уйти отсюда. Прости. Отсюда нет выхода.

В тот момент, когда Кристофа вышвырнуло из «ночного клуба» в небытие, он успел ощутить на щеке её мимолётный, ускользнувший в бездну поцелуй, отдающий слабым привкусом губной помады и послевкусием парфюма. После слепящая белая пустота стала такой всеобъемлюще-полной, что заполонила всё сознание, срослась с каждым нейроном мозга и превратилась в вечность.

***

Вечность поначалу не имела чёткой конфигурации. Она была больше похожа на белесый плотный туман, штору или занавес, скрывающую изнанку реального мира. Времени здесь тоже не существовало. Но постепенно положение вещей начало меняться. Из тумана выплыли расплывчатые фигуры, очертания людей и предметов, геометрически-неверные формы каких-то рыб или китов, махающих причудливыми хвостами в молочном море.

Спустя некоторое время Кристоф начал понимать, что киты и рыбы – часть инсталляции на потолке больничной палаты. Такой же инсталляции, как и у него дома в Праге.

Округлыми предметами были ласковые манипуляторы больничного робота, а людьми – приходящая медсестра и врач. Немного сдвинув фокус зрения вправо, Кристоф мог разглядеть сенсорную больничную карту с историей болезни. Там почему-то стоял диагноз «паралич вкупе с глубоким аутистическим расстройством, вызваны частыми погружениями в VR-игры. Пациент Кристоф М.».

Заботливый робот вычищал из задницы Криса испражнения, подбивал подушки под головой, массировал пролежни на боках. По многочисленным трубкам текли внутривенное питание и кислород. Медсестра подолгу разговаривала с ним, положив мягкую и тёплую ладонь на запястье. Ещё она читала ему Данте Алигьери, Пушкина, Байрона; она вышивала своими тёплыми руками пушистый плед и рассказывала, что подарит ему этот плед, когда он придёт в себя. У медсестры были мудрые спокойные глаза, по какой-то причине знакомые Кристофу, смешные лучистые морщинки вокруг рта, которые превращались в настоящую паутину, когда она улыбалась, и кожа цвета кофе со сливками. Медсестре было, наверное, лет восемьдесят.

Врач грустно качал головой, сверяясь с датчиками над головой Кристофа. Когда он появлялся, Крис прилагал все усилия, чтобы хотя бы пошевелить пальцем. Борьба с собственным обездвиженным телом превратилась в ежедневное мучение: он ненавидел чёртов палец, тратил на него столько сил, что палец уже обязан был наконец-то пошевелиться. Но он не желал трогаться с места, словно превратился в весящую тысячу тонн железобетонную балку.

День проходил за днём; солнечный зайчик из окна, находящегося вне поля зрения пациента, перемещался по стенам, знаменуя смену суток. Медсестра прочитала всю «Божественную комедию», всего «Евгения Онегина» и принесла толстый сборник американской поэзии. Палец оставался недвижим.

В один прекрасный день чудо произошло. Кристоф сам ощутил, что палец пошевелился. Врач радостно взмахнул руками, опрокинул планшет с медицинскими данными и выбежал из палаты. Медсестра воровато оглянулась: в её взгляде появилась заговорщическая хитринка, будто произошло нечто неординарное, способное перевернуть мир с ног на голову. Она наклонилась к пациенту, так близко, что Кристоф смог ощутить на лице её дыхание.

— Вижу, ты наконец созрел… Я так долго ждал, когда ты проснёшься.

— Вё-ё-ёрдж?..

Медсестра рассмеялась каркающим голосом.

— А какой ещё дурак будет сидеть над твоей безвольной тушкой и вязать тебе, немощному, плед к выздоровлению? Пойдём, братишка. Кстати, благодаря тебе я удосужился прочитать «Божественную комедию». Действительно комедия, ничего не скажешь. Вергилий на меня совсем не похож, знаешь.

— Но… Я… Не могу встать.

— Можешь. Лазарь, воскресни! Встань и иди!

Срывая катетеры и провода электроэнцефалографии, Кристоф со стоном выбрался из больничной койки. Снова это начинается, всё заново, опять… Опять проходить через эту муку, сходить с ума, нырять в бездонную кроличью нору. Ему захотелось ударить Вёрджа, но он понимал, что Вёрдж – единственный, кого можно назвать настоящим здесь, в лимбе. Из которого он, судя по всему, так и не выбрался. Очередная реальность оказалась очередным обманом, красиво оформленной липой.

— А ты думал, всё так просто, браток? – ухмыльнулся проводник, показав золотую фиксу в переднем ряде зубов. Чепчик медсестры съехал набок, обнажив взъерошенную, как обычно, тёмную шевелюру. Сейчас Вёрдж напоминал престарелого транссексуала, нарядившегося в нелепую униформу медицинской сестры.

— Что тебе… Ещё.. Нужно… От меня…

— Я исполняю заказ. Знаешь, пойдём-ка в коридор, братишка. Мне есть чем тебя порадовать. Ты, кстати, должен быть мне благодарен. Тебя зашвырнуло так глубоко, что другой бы давно забил на поиски и оставил тебя здесь. Но Вёрдж не какой-нибудь дилетант, пусть все знают. Старина Вёрдж не кидает своих клиентов.

Пока он болтал, они шли по тихому больничному коридору. За панорамными окнами больницы виднелся пышный зелёный сад: там буйно цвела японская сакура, летали мелкие птицы между ветвей деревьев, плавали утки в мелком пруду, заросшем камышами. Вёрдж небрежно махнул рукой, показывая за окно:

— Вот – реальность. Когда я вытащил тебя, ты мог бы сразу переместиться туда, на Ту Сторону. И очнуться в точно такой же больнице, которую я специально скопировал для тебя. Но, знаешь…

— Что?

— Я ведь не выполнил заказ. Жену ты так и не спас, знаешь ли. И, судя по всему, застряла твоя супруга очень, очень глубоко. Мне удалось вытащить её с криптофермы. Она больше не танцует, как тогда. Но, братишка…

— Да что?! – воскликнул Кристоф, чувствуя очередной подвох.

— Достать полностью я её не смогу, прошу прощения. Знаешь, все эти хитрые коды, шифрования, ключи…

Кристоф схватил Вёрджа за грудки и припёр к стене. Кожа медсестры-негритянки побледнела, приобретя не кофейный оттенок, а цвет больничного кафеля. Зрачки расширились, но скорее не от испуга, а от удивления на гневную реакцию обычно интеллигентного клиента.

— Что ты имеешь в виду, сволочь? – прошипел мужчина в лицо проводнику.

— Не кипятись, браток… Твоя жена навечно останется здесь, точняк. Но она больше не страдает, поверь. Она в отдельной зоне лимба. Глянь направо.

Повернув голову, Кристоф увидел две стеклянные двери в конце коридора. За левой дверью простирался всё тот же цветущий сад: чирикающие птицы, пруд, утки в пруду, деревья, усыпанные зелёной листвой и поспевшими плодами. За правой дверью – огромная танцевальная площадка, милонг для танго, посреди которого недвижимо застыла хрупкая женская фигура. Кристоф почувствовал болезненную пульсацию в висках: он бы побежал без оглядки туда, к правой двери, если бы его не удержал за рукав Вёрдж.

— Братишка… Друг! Послушай меня! Выслушай меня! – ему пришлось встряхнуть Криса, чтобы тот начал слушать.

— Я слушаю, Вёрдж. Правда, слушаю.

— За дверью слева – Та Сторона. Реальность. Выйдя наружу, ты больше никогда не увидишь свою жену. Но и не столкнёшься с тем, что видел здесь. Ты уже прошёл свои девять кругов ада, думаю, с тебя хватит.

— А если пойду направо?

— Тогда… Тогда я не могу ничего гарантировать. Во-первых, ты навечно останешься здесь. Твоё материальное тело умрёт рано или поздно. Сознание будет оцифровано, я об этом позабочусь. Но ты останешься тут навсегда, понимаешь? Навечно. До тех пор, пока существует интернет, ты и твоя жена будете жить здесь.

— Но мы ведь будем вместе? – задумчиво спросил Кристоф, глядя на тонкую женскую фигурку, которая начала свой одинокий танец посреди пустого милонга. Сделала одно движение, второе: поворот, прогиб, грациозный выпад.

— Да. Навечно вместе. Навсегда здесь. Вдвоём, понимаешь? Просто пойми, что это ад похуже того, в котором ты уже побывал. Никакая любовь не стоит подобного, братишка.

Кристоф вырвал свой рукав из пальцев Вёрджа и пошёл к двум дверям, шаркая больничными тапочками по полу. Рада крутилась на танцплощадке, изгибалась, искрилась блёстками роскошного платья в свете закреплённого над головой стробоскопа. Опять одна, в объятиях невидимого партнёра.

За стеклом двери слева настоящая птица села на ветку настоящего дерева и выпучила на Криса чёрный, похожий на жемчужину, глаз, в котором отражался он сам, идущий навстречу. Глаз блестел любопытством и взаправдашней, неиллюзорной, жизнью.

— Подумай, братишка! – крикнул в спину верный проводник.

— Спасибо тебе за всё, Вёрдж, — с искренней благодарностью сказал Кристоф, повернул ручку одной из дверей и без раздумий шагнул за порог.

Его лицо озарило светом, и он радостно улыбнулся. Как в то время, когда был впервые влюблён.