Приговор

Глава 1

Приговор

Стоящий в углу небольшой, но скромно отделанной комнаты телевизор непрестанно вещал, меняя на своём матовом экране картины происходящего. Телеведущие в экране, сидя по разные стороны стола, наперебой зачитывали тексты новостей и цитат телезрителей, обращаясь больше не друг к другу, а к собеседнику по ту сторону экрана. На их счастье, если они вообще подозревали о подобном, самый благодарный отклик находился в лице престарелого дедушки Исака, чьи прожитые годы и малая мобильность сделали его идеальным потребителем телепродукции. Этот бодрый старик, энергия которого совсем не вязалась с возрастом и образом жизни, будто подпитывался от теленовостей, — он то усмехался себе в бороду от нелепого высказывания чиновника, то разражался проклятиями в адрес очередного глупого закона, то вспоминал похабный анекдот, когда видел на экране красотку. Из его ярких монологов, щедро приправленных ругательствами и цитатами великих умов, не всегда было ясно, кому посвящена очередная тирада: самому себе ли, внуку Исаку или «проклятому паразиту», как называл дедушка телевизор.

— «Нет, ну ты полюбуйся, - старик откинулся в кресле и стал потирать бороду. — Сами себе навыдумывали проблем, а теперь простому народу предлагают взять на себя ответственность и проголосовать. Тьфу! Ежели всё станется хорошо, - так скажут, мол, правительство молодцы, и вообще всё шло по плану. А если выйдет наперекосяк – так народ-дурак, сам выбрал, пусть и мучается. На какой стул прикажете сесть, господин хороший?» Дедушка повернулся в кресле и злобно просверлил взглядом Исака.

Исак сидел позади в кипе бумаг и слушал вполуха, но, услышав брань дедушки, оторвался от своего занятия и задумчиво подпёр голову, ковыряя ручкой по деревянному столу. Меланхоличная натура этого бледного юноши не позволяла ему вступать в словесный конфликт, да и своего мнения как такового Исак никогда не имел, предпочитая довольствоваться умозаключениями тех, с кем водился. Паренёк работал в издательстве институтской газеты, правил тексты и волей-неволей набирался различных мнений, которые складывались в обществе. Поэтому Исак ответил дедушке словами его знакомого Густава:

— «Мир меняется, прогресс не стоит на месте. Роботы-полицейские уже хорошо доказали себя, разве мы не сделаем ещё один шаг вперёд, если поставим их в судопроизводство и тем самым приблизим себя к идеальному обществу?»

— «В судопроизводство? К идеальному обществу?! – дедушка чуть не выпрыгнул из кресла от такого заявления. Но затем закрыл глаза, глубоко вздохнул и постарался разъяснить непутевому внуку: — Когда открыли этот так называемый «геном преступника» я и сам обрадовался, что теперь можно будет избежать множества преступлений, лишь просканировав ДНК человека, чем и занимаются наши доблестные роботы-полице йские. Преступность снизилась до 1%, новостные ленты пестрели перечислением раскрытых дел, эксперты строили предположения о дальнейшем развитии роботов. Лет через пять в тюрьму бросали каждого, у кого находили геном, даже если тот не совершал преступления, - и всё равно общественность рукоплескала, отправляя за решётку своих близких, своих коллег, своих соседей по дому. Прогнозы учёных будто никто не слышал: кому какая разница, что даже наиновейшие роботы продолжают хранить в себе опасность сбоев, когда можно урезать расходы на содержание органов общественного порядка? Меня во всей этой ситуации утешало одно: что последнее слово всегда было за судьями, для которых решение роботов не было абсолютом. И что я сейчас наблюдаю? Что завтра состоится итоговое голосование за то, чтобы пустить роботов дальше по вертикали власти, нарушая все законы и этику робототехники по отношению к живому человеку!»

Исак молча кивал на слова дедушки, собирая вещи в портфель. Интересно, что бы на его месте ответил Густав, думал Исак. Наверное, если поставить дедушку и Густава друг напротив друга и дать команду высказать мнения, диалог этих двоих будет напоминать бесконечную игру в настольный теннис, где мяч никогда не выходит из игры. Юноша улыбнулся, мысленно представив эту ситуацию, затем поцеловал дедушку в седой затылок и хотел уже было уйти, как дедушка на прощание схватил его запястье своими скрюченными артритом пальцами и тихо по слогам сказал, будто впечатывал каждое своё слово в память внука:

— «Исак…Я помнил времена, когда роботы занимались только тем, что кипятили чайник и подметали полы, а сейчас они будут решать судьбу человека». Слезящиеся глаза дедушки снова уставились в экран телевизора, переключив внимание и мыслив круговорот событий за пределами комнаты.

Холодный свежий ветер пронзил лёгкие Исака. В воздухе чувствовались народные волнения, на пути от метро до института Исак стал свидетелем спора нескольких клерков, тычащих друг в друга листовками; бунта полицейских, которые пока ещё носили свою форму по праву; марша неонацистов, предрекающих будущее под эгидой Единого Механического Разума. Больших трудов стоило Исаку пробиться на городскую площадь к своим друзьям меж такого разношёрстного общества: он чуть было не потерял свой портфель, зацепившись нечаянно за макет робота-полицейского, которого толкали на демонстрацию. Глаза Исака пытались, как в объектив фотоаппарата, поймать каждое движение на площади, чтобы увиденное перенести в заметки и будущие статьи, а кривой источенный карандаш заносил на обрывки бумаг мельком услышанные выражения, которые особенно западали на слух.

Рука Густава, поднятая из толпы для привлечения внимания Исака, была спасительным шестом из этого безумия. Высокий, статный, с широченной улыбкой и уверенными жестами, Густав выделялся среди всех, как вожак обычно выделяется из стаи. Под его покровительством Исак всегда чувствовал себя нужным и значимым, так и сейчас, находясь в объятиях друга, сбивчиво, но громко кричал ему на ухо то, что услышал по пути на площадь. Густав смеялся и трепал волосы Исака, а потом вырвал из его рук наспех исписанные клочки бумаг и швырнул вверх, заставив изумлённого Исака, как школьника, которого обижают старшие товарищи, ловить его недавние труды.

— «Ты не тем занимаешься, дружище» - голос Густава отрезвлял от нелепого занятия Исака. «Ничто теперь не будет прежним», и с этой фразой Густав указал на огромный экран-вещатель над площадью. В поднятых к экрану глазах Исака весёлыми разноцветными блёстками отображалась картина: круглолицый чиновник в парадной форме, принуждённо улыбаясь, показывает документ с подписью и печатью о внедрении роботов в судопроизводство и расширении полномочий последних. Рядом с чиновником неподвижно стоит один из новоявленных полицейских, сверля механическим взглядом сквозь экран бушующую толпу.

Каждый этап развития общества протекал быстрее, чем предыдущий благодаря накопленному опыту и орудиям труда, но даже самый прогрессивный учёный вряд ли мог себе представить, что переход может произойти за короткий человеческий век. Доиндустриальный, индустриальный, постиндустриальный – все эти периоды знал каждый уважающий себя школьник, но ни в одном учебнике не было названия тому, что грядёт после информационной ступени. Наивный оптимизм человека рисовал себе гедонистический образ будущего в симбиозе с искусственным разумом. Мы так были поглощены уповательными мечтами о собственном комфорте, что почти упустили из виду проблемы этики и самосознания роботов. А искусственный разум не прощает таких разительных промахов.

В самом начале, когда роботов-полицейских только утвердили для работы, было проведено множество исследований алгоритмов в целях безопасности для живых людей. Великие умы учёного мира и юриспруденции путём многолетнего труда разработали Кодекс, чтобы исключить малейшие лазейки, где роботы могли хоть как-то навредить человеку. Было негласное правило, в котором запрещалось расширение полномочий роботов, ведь тогда гарантировать полную безопасность было бы невозможно: некоторые учёные боялись допустить тем самым логическую ошибку, которая развяжет руки хладнокровным машинам и тогда один только бог знает, чем обернётся такая рискованность. Но алчные спруты из Правительства уже грезили наяву, как они сэкономят на оплачиваемом человеческом труде, а потому провернули диверсию с толпой и мнимым голосованием, невольным участником которых оказался наш бедный Исак.

Как и ожидалось, роботы с расширенными полномочиями в один миг проанализировали все структуры и подразделения органов управления, внеся внушительный ряд поправок, исправлений, дополнений. Оптимизация общества буквально выбросила на улицу ещё недавних работников и работниц, которые теперь оказались балластом на теле производства. Биржа труда оказалась не готова к такому наплыву безработных; некоторые из них ночевали на порогах филиалов, особо буйные выкрикивали непристойности и разбивали стекла, угрожая расправой. Исак лично правил статью о молодом мужчине, отчаявшемся прокормить семью и совершившем самоубийство. «Как нелепо, - размышлял Исак, отложив карандаш и вглядываясь в текст, - человек предпочёл такой ужасный исход, а я теперь придумываю подходящий смягчающий термин для его поступка». На счастье Исака, просветительская деятельность осталась почти нетронутой: газеты раскупали как магнаты корпораций, хищно вылавливающие из новостей то, что могло принести прибыль, так и простой народ в надежде отыскать из бедственного положения. В разделе «Занятость населения» теперь неизменно стояла одна единственная запись: «Требуются технологические работники на ABC Robotics Ind., условия договорные».

Исак слышал много страшилок, что творится за стенами ABC: говорили, что люди там нужны для опытов по объединению человека и робота, чтобы создать киборгов, способных к размножению и полному дистанцированию от вмешательства людей в процесс управления. Официального подтверждения таким догадкам, конечно, не было, но ни от кого не ускользнул очевидный факт сокращения населения. Густав, который теперь занимал там пост главного инженера, горько посмеивался, когда Исак затрагивал эту тему подпольных пересудов, и старался перевести разговор в другое русло, но от глаз внимательного друга не ускользнули перемены в лице Густава: некогда чистое и благородное лицо юноши было испещрено ранними морщинами, глаза больше смотрели в пол, чем на собеседника, а в копне волос поблёскивали серебристые пряди седины.

Все продолжали жить в нерешительности перед завтрашним днём. Исак старался отвлечься работой, но слух невольно напрягался, когда за стенами кабинета раздавался посторонний шум. «Безосновательно, - сокрушался Исак, пытаясь правой рукой унять нервный тик в ноге, а левой продолжать работу. – Если это роботы, они подъедут бесшумно, не успеешь испугаться. А человек вряд ли принесёт худшие вести». Эти мысли немного унимали беспокойство Исака, поэтому, когда в один из дней двери кабинета с шумом отворились и в проём влетел Густав с перекошенным лицом, наш бедный друг даже обрадовался негаданной встрече. Но радость от первого впечатления быстро угасла, когда поведение Густава уже не поддавалось никакому объяснению. Из колышущейся груди инженера будто стремилось вырваться нечто, что он не в силах был удержать. Густав упал телом на стол, хищно растопырил пальцы, загрёб лежащие предметы и швырнул наземь, видимо, в надежде унять внутреннюю боль. Исак оторопело отошёл назад, не в силах вымолвить ни слова, лишь попытался протянуть вперёд руки, но не знал, что с ними делать: либо прикрыть голову для защиты от разъярённого друга, либо сделать какой-нибудь успокаивающий жест. Густав опередил, схватившись за руки Исака и вплотную подставив своё лицо. Дикий взгляд налитых кровью глаз, в которых прыгали огоньки безумства, откровенно пугал. Густав отпрянул, поняв, каким чудовищем кажется своему другу. Сев в кресло и поджав ноги под себя, Густав невольно стал раскачиваться телом, пытаясь успокоиться, но тесный узел нервов размотался в присутствии близкого человека и дал слабину: ослабленное внутренними переживаниями тело разразилось рыданием, дрожащий рот пытался выстроить мысли в связную речь, но слова пропадали в водопаде слёз. Исак тихо присел рядом и вслушивался в каждое слово. Густав рассказывал что-то про новый проект, про селекцию, промелькнули такие термины как «человеческая неполноценность», «синтетическая биология», «киберкратическая государственность». Исак узнавал эти слова из древних учений, которые преподавали в институте; общие фразы выстраивались в ужасную картину под общим запрещённым знаменателем– евгеника. Наука, низвергнутая предками, воскресла в рассказе Густава и обросла чудовищными побегами. Роботы проанализировали все известные человечеству труды философов, историков, писателей и разработали идеальную структуру нового общества, «город Солнца», помноженный на тысячу крат. Настолько идеальный мир, что в нём нет места неидеальному человеку.

К концу исповеди голос Густава окреп. В руках он крутил нож для вскрытия конвертов, который схватил со стола в момент припадка. В отражении металлической пластины Густав встретился со своим собственным взглядом. Не в силах выдержать этот немой укор, Густав посмотрел на растерянное лицо Исака. С минуту они молча смотрели друг на друга, пока наконец сухие губы инженера не раскрылись и хриплый голос не рассёк тишину:

— «На моих руках кровь, от которой мне не отмыться. Нет смысла спасать то, что уже разрушено, это как строить замок из песка во время прилива. Я был так поглощён работой, что не заметил, как собственноручно помогал составить смертный приговор всему человечеству. Меньшее, что я могу сделать – предупредить друга, своего единственного друга, чтобы он не умер в неведении, как все остальные, чтобы не встретил смерть, как безродная дворняга. Исак…Пусть моим последним подарком будет твоя благородная смерть, опереди этих чудовищ и прими смерть сам, как подобает человеку. Я, как слуга науки, всегда отвергал религию, но скажу: пусть Господь спасёт наши грешные души».

Методичным движением руки Густав поднёс нож к шее и глубоким полукругом перерезал её. Исак заворожённо смотрел, как лезвие ножа вонзается в бледную кожу и из неё, словно из сочного фрукта, брызжет алый сок, но вовремя спохватился и прижал ладонь к кровоточащей ране. Пальцы мгновенно обагрились кровью, и, как бы сильно он не сдавливал, течение не умалялось. В панике Исак взглянул на Густава, словно прося помощи, но, увидев блаженное лицо друга и глаза, которые нашли свой покой, Исак ослабил хватку. Казалось, вместе с потерянной кровью из этого страдающего тела уходят вся боль и тревоги, и Исак не вправе мешать своеобразному исцелению друга. Мягко положив голову Густава на пол и убрав со лба свисающие пряди, Исак отполз в сторону и наблюдал за угасанием жизни.

Прошёл час, или два, а может, и целый день, когда Исак выбрался из оторопи, привыкая к новой реальности. Высохшая кровь стягивала кожу и изуродовала рисунок на паркете, и Исаку показалось логичнее всего начать прибираться. Оттирая щёткой пол, в мозгу Исака прокручивались воспоминания прошедшего дня, и каждый раз заканчивались остекленевшим взглядом Густава и распоротой шеей. Исак нашёл в себе силы и поднял глаза на тело. Сердце его поразила жалость: труп уже был совсем не похож на прежнего друга, все его члены обмякли и неестественно лежали, будто марионетка, сброшенная с высоты. Исак подошёл поближе и всмотрелся. Всё, что раньше извергало огромную жизненную энергию, смелость и уверенность, - улетучилось, словно никогда и не принадлежало Густаву. Исак почувствовал отвращение и стыд: таким отвратительным теперь казался труп, лежавший посреди комнаты этим мешком из мяса и костей. На его фоне хотелось чувствовать каждое трепыхание сердца и каждый вдох, смысл последних слов Густава тихим эхом доходил до разума Исака: теперь больше всего на свете он хотел жить.

Что дало это знание о неминуемом конце? Исак загнанно огляделся и обвёл взглядом комнату. Какой итог подготовили для него роботы? Сбросят бомбу, введут в кровь яд, растерзают наживую? Нет, он, пожалуй, слишком наслушался всех этих страшилок. Мысли Исака обратились к дедушке, который ждал его дома: как ему рассказать обо всём, что он узнал сегодня? Как его подготовить, как спасти? И надо ли вообще спасать…

Кабинет с глухими стенами теперь казался тюрьмой. Преодолев страх, Исак выбежал на улицу по направлению к дому. Было то ли раннее утро, то ли поздний вечер: небо было затянуто теми самыми лиловым сумерками, которые обычно предшествовали сну. Город стоял пустой, будто замер в ожидании, когда люди проснутся и зашагают по тротуару по своим делам. Сейчас же в воздухе раздавался только стук каблуков Исака. Городская площадь давила на плечи своей широтой, всё пространство дышало надвигающейся опасностью, заставляя Исака прижиматься к стенам и затравленно оглядываться. Дома зияли пустотами окон, как чудовища со множеством ртов, каждый из которых застыл в немом крике. Каждую промелькнувшую тень Исак встречал с трепетом надежды, что он не один, но вскоре понял, что это игры его запутавшегося разума. Улица сменялась одна другой, а Исак не узнавал ни одну, проваливаясь всё в большее отчаяние. Ноги заплетались от бесконечного побега, и Исаку ничего больше не оставалось, как рухнуть на колени посреди мостовой, закрыть глаза, чтобы тени не проникли под ресницы и не терзали сердце, и всецело отдаться напряженному слуху в ожидании дальнейшей судьбы.

Со спины ветер принёс с собой тихий гул. Инстинктивно Исак хотел бежать снова, но неведомая сила будто сместила центр тяжести к холодному граниту. Он знал, что это за гул, непохожий ни на человеческий шаг, ни на природную стихию. Смелости Исака хватило только на то, чтобы встать твёрдо на ноги, но никак не повернуться лицом к приближающемуся роботу. Мысли в раскалывающейся голове разлетались, как бабочки в банке. Сублимальным кадром всплывало в воспоминаниях мёртвое лицо Густава. Слова, которые еще некоторое время назад воспринимались как предсмертный бред, обретали форму и смысл. Во всех категориях Исак остался последним живым человеком. Это новое открытие стирало страх смерти и унимало дрожь. Теперь Исак с милосердием смотрел на дома, в которых погибли люди, как муравьи в залитом свинцом муравейнике. Можно проводить сколько угодно аналогий, но это не изменит одного: смерть не оставила им иного выбора, обрушившись беспристрастной лавиной. Выбор оставался только у Исака, и он выбрал оглянуться навстречу своей смерти.