Посмотрим, как он горит

Глава 1

За окном плескалась ночь — тёмно-синяя, с оранжевыми искорками.

Искорки размазывались по стеклу и исчезали, стремительно уносясь прочь. Смотреть на них было грустно.

Вера задернула занавеску и поправила салфетку на откидном белом столике. Вздохнула. Маленький ночник над её головой светил слабо и жалобно, а лампы под потолком не светили вовсе.

Она безнадежно пощёлкала выключателем — нет, не светили.

«Посиди пока, я схожу за чаем», — сказала мама перед тем, как уйти к проводнику.

С тех пор прошло уже полночи, а может, и целая ночь. Всё это время Вера сидела одна, то открывая занавеску на окне, то снова закрывая, а поезд меланхолично отстукивал своё «тудух-тудух» и покачивал её, как большая неуклюжая лодка.

Потом она вспомнила. «Мишука!» Полезла в рюкзачок и достала его — слегка свалявшегося, но тёплого, родного. Прижала к груди. Мишука был свой, домашний. У Мишуки были круглые зелёные глаза и пушистый коричневый мех. С ним можно было ещё немножечко продержаться. Ещё раз посмотреть на искорки, пощёлкать выключателем, подумать о маме и горячем чае в большом красивом подстаканнике.

Но когда из коридора донеслись громкие скрипучие звуки, она всё-таки не выдержала. Шагнула к двери, отвела её в сторону, с натугой толкая плечом. И вышла.

В коридоре тоже было темно.

Яркие злые огни неслись мимо окон, превращаясь в широкую жёлтую полосу. Потом полоса пунктирно задёргалась и погасла — за стеклами осталась только длинная кромешная чернота.

«Это потому что деревни закончились», — подумала Вера.

«Потому что мы едем теперь мимо леса. Или мимо полей».

— Мама? — Она вгляделась в темноту.— Ты где, мам?

Никто не ответил, и она медленно пошла по коридору, оглядываясь на закрытые двери.

Одна дверь оказалась открытой. Немного помедлив, Вера заглянула туда — в сырую холодную комнатку с четырьмя полками и откидным столиком, таким же, как в их с мамой купе.

За столиком сидел человек.

— Здра... здрасте...

Не дождавшись ответа, она робко протиснулась мимо двери. Протянула руку, чтобы потрогать его за плечо.

— Извините... а вы не знаете, где свет включается?

Плечо было холодным и твёрдым. Она потрогала, потом постучала, потом легонько толкнула его.

И он упал, ударившись об окно головой.

Вера взвизгнула. Сама не понимая, что делает, метнулась к нему, яростно вцепилась в рукав.

— Извините! Извините! Вы...

За окном снова вспыхнули огни, и она увидела, что это не человек, а большой пластмассовый манекен. На его плечи была накинута толстая куртка, вокруг горла обмотан полосатый шарф. Гладкое белое лицо смотрело безглазо и слепо.

Стараясь отдышаться, она немного постояла рядом с ним и шагнула назад.

Готовясь заплакать, но всё ещё сдерживаясь, крепко сжимая в руке вспотевшего Мишуку, вышла и быстро потопала по коридору.

— Мама! Мама!

— Папа. Папа! — передразнил хриплый радостный голос.

Кто-то широкий и тёмный встал в проходе, заслонив ей путь.

— Мамы тут нет, тут только я. Па-пу-леч-ка...

Вера в ужасе попятилась.

— Мама-а!

— Папа!

Она завизжала, и он с хохотом бросился к ней.

***

Залитый светом перрон встречал их ветром и запахом жареных пирожков.

— Вера Дмитриевна, простудитесь. Разве можно без шарфа, не май месяц.

Она посмотрела на него с улыбкой.

— Ну да, не май, всего-то конец апреля. Я никогда не болею, Антон, простуда меня не берёт. И мы же вроде договаривались «на ты»?

Антон кивнул.

— Договаривались. Опять забыл, Вера Дмитриевна, простите старого дурака.

В его серых глазах плавилась нежность, но лицо оставалось грустным.

— Не такого уж и старого! Всего на пять лет меня старше.

— А я думал, вы скажете: «Не такого уж и дурака...»

Она невольно засмеялась.

— Что? Ну что ты так смотришь? Так трагично и горестно. Я не пойму, мы на отдых едем или целину поднимать?

— Да вот думаю, — он помолчал, — какая ослепительная девушка. Почему, ну почему она не моя?

Пожилая проводница призывно помахала им рукой.

— Пассажиры! Если вы из нашего вагона, то торопимся! Поезд скоро отбывает!

— Уже бежим, мадам. Летим на крыльях ночи.

Он подхватил чемоданы. Вера отвернулась и прикрыла на минуту глаза...

***

Лежать было холодно. И жёстко.

Она быстро села и уставилась в темноту. Провела ладонью по полу и почувствовала под пальцами что-то вроде дедушкиного половика.

Где же это она?

А! В поезде. В этом поезде, где почему-то темно и никого нет. Только манекен в купе. И только... Она дёрнулась и огляделась вокруг.

Пустой длинный коридор, ряд закрытых дверей. Окна с мелькающими огнями.

Кто-то напал на неё. Да, только что. Кто-то высокий и страшный, он сказал, что он — папа, но врал. Папы у неё никогда не было.

Страшный напал, но потом куда-то делся. А она упала и лежит. Может быть, долго. Может быть, очень долго.

Её нога коснулась чего-то мягкого. Она вскрикнула, но это оказался Мишука. Всего лишь Мишука, бедный, бедный маленький мишка — валялся на полу вместе с ней.

Нужно было вставать и искать маму. Нужно было срочно найти маму, а еще лучше — срочно проснуться. Но в глубине души она знала, что не спит, поэтому встала и побрела по проходу — сначала медленно, а потом всё быстрее, ощущая свой страх, как большую тяжёлую жабу, притаившуюся в животе.

Вагон закончился. Дальше был только тамбур, куда детям ходить нельзя. Справа —большой коробок с кранчиком, из которого в поездах наливают воду, а слева — дверь, за которой сидят проводники. Сюда и собиралась мама.

Вера осторожно постучала, поскреблась в дверь кончиками пальцев.

— Дядя проводник, дядя проводни-ик...

Нет, это было глупо и по-малышовски совсем, что ещё за «дядя»? Она откашлялась.

— Товарищ проводник! — так обращаются в фильмах.

Никто не ответил. Конечно, чего она ждала? В этом поезде случилось что-то страшное: тут нет света, в купе сидят манекены, а по коридору ходит злодей. Если бы проводник был на месте, он бы такого не допустил.

Но где же мама? Может, она ушла в другой вагон?

Собравшись с духом, Вера отворила дверь в тамбур и шагнула в грохочущее и страшное. Пискнула от ужаса и открыла вторую — в новый вагон, широкий и гулкий.

Здесь всё было по-другому. Ни дверей, ни купе, зато два ряда столиков по обеим сторонам от прохода. Скатерти призывно белели в темноте.

«Вагон-ресторан! — догадалась Вера, — здесь едят!»

Она раньше никогда не ела в таком вагоне, мама говорила, что это ни к чему. Но было ясно, что обычно тут горит свет, а за столиками сидит куча людей. Ну ладно, может, все они ушли спать. Но где повар? И мама, где мама?

Вдохнув поглубже, Вера снова покричала:

— Мама-а! — голос прозвучал жалобно.

Возвращаться назад не хотелось. Она медленно пошла по вагону.

— Мама-а...

— Папа! — прошептал кто-то позади неё.

Не оглядываясь, она бросилась вперёд. Споткнулась, полетела в проход между столиками.

Не обращая внимания на разбитую коленку, перевернулась на спину и с ужасом глянула в нависшее над ней усатое лицо.

Это был... она знала его! Это был...

— Отойди от неё! Прочь, пошёл прочь!— голос раздавался из другого конца вагона.

Усатый медленно распрямился, отодвинулся от Веры и посмотрел поверх неё.

— А то что?

— А то... вот!

Маленький огонек с шипением пролетел над Верой и ткнулся усатому в грудь, рассыпая искры. Тот закричал, заметался, пытаясь потушить запылавшую рубашку.

— Вставай, девочка!

Сильные руки подхватили её, подняли и поставили на ноги.

Она оглянулась — рядом с ней стоял высокий мужчина в белом свитере, лицо его скрывалось под чёрной маской: такие обычно покупают на новый год.

— Бежим, — скомандовал высокий, подхватил её на руки и побежал по вагону. Позади раздался рёв.

— Сто-ой! Не уйдёш-шь! Не уй-дёш-шь!

Но высокий толкнул дверь и выбежал в тамбур. Двери вокруг Веры захлопали, обдувая её холодным ветром, и вот они уже неслись по проходу. На этот раз все купе были открыты. Добежав до серединывагона, высокий остановился и опустил Веру на пол. Быстро втолкнул её в купе, забежал следом.

—Тс-с, — он прижал палец к губам, — здесь он нас не найдёт, если будешь сидеть тихо.

Она молча глотала воздух открытым ртом и только показала ему на дверь.

— Точно, точно. — Он задвинул дверь и запер её. — Теперь сядь. Сядь, отдышись.

Огни проплывали по его закрытому маской лицу, глаза в прорезях маски вспыхивали оранжевым светом.

Вера присела на краешек полки и обхватила себя за плечи.

— Кто это? Я же его знаю, это же...

— Тихо! — Высокий быстро закрыл её рот тёплой шершавой ладонью. — Потом, не сейчас! Сейчас другое.

Она отодвинулась.

— Что другое?

— Ты должна вспомнить. Кто ты? Вспомни, девочка, вспоминай!

— Я? — Вопрос застал её врасплох. — Кто я? Это вы кто?! Вы и этот, усатый!..

— Тс-с! — Он схватил её за плечи. — Я друг, всё хорошо, ты в безопасности. Но всё-таки попробуй вспомнить. Для начала — как тебя зовут?

— Вера! — Она всё пыталась отодвинуться, глядя на него во все глаза. — Вера... или...

Или нет? Внезапно она поняла, что не уверена.

***

— Яна! Иди ужинать, сырнички готовы!

— Сы-ы-ырнички?

Она радостно вбежала в кухню, обхватила маму двумя руками, ткнулась лицом в тёплую спину.

— Сырнички я люблю! А почему говорят: «сырнички», они же не из сыра?

Мама засмеялась.

— Ну, потому что они из творога. А творог очень похож на сыр.

— На сыр? — Яна оббежала маму, заглянула в раскрасневшееся лицо. — Мамочка, хочу тебя огорчить, творог совсем не похож на сыр!

— А вот и похож! Можно даже сказать, что творог — это родственник сыра.

— Родственник? — она чуть не упала от смеха. — Дядя? Двоюродная тётя? Или бабушка? Хи-хи-хи!

— Хи-хи-хи! — передразнила мама. — Вот тебе и «хихи». Творог из чего делают? Из молока. И сыр тоже. И делают, между прочим, очень похожим способом!

— Да-а? Каким? — Яна протянула руку и подняла крышку со сковородки.

— Уронишь, Яна...

***

Она очнулась.

Воспоминание было таким ярким: мама, сырники, сковородка с толстым дном и огромной тяжёлой крышкой. Волосы у мамы были рыжими, как огонь.

— Итак. Тебя зовут Вера. Сколько тебе...

— Нет, — она покрутила головой, — меня зовут Яна. Это маму Вера зовут.

— Подожди.

Высокий быстро сел напротив неё.

— Какая Яна? Что ты говоришь? Тебя зовут Вера, а мамы у тебя... — он замолчал.

Наклонился вперёд, заглядывая в глаза.

— Что ты вспомнила?

— Маму. Где она? Где моя мама?!

Она вскочила, готовясь заплакать, но он снова закрыл ей рот ладонью. Медленно убрал руку и тяжело вздохнул.

— Так. С этим мы потом разберёмся. Давай всё-таки к нашим баранам. Сколько тебе лет?

— Восемь.

Он покачал головой.

— Нет, это не так. Ты уже большая. Очень большая, взрослая. Как мама. У тебя уже у самой может быть ребёнок. Такой маленький и тёплый... Такой добрый, отзывчивый... посмотри! — внезапно он указал на Мишуку, которого она всё ещё прижимала к груди.

Она опустила голову и чуть не закричала.

Вместо Мишуки на руках у неё сопел замотанный в покрывало младенец. Его блестящие глазки уставились прямо на неё.

— Уа! — громко сказал младенец, и она чуть было не выронила его.

— Что это?!

— Это...

Договорить он не успел — в дверь купе тихо постучали.

— Слышу-слышу! — вкрадчиво сказал сиплый голос усатого. — Слышу детский плач! Папочка идё-от.

С диким скрежетом дверь распахнулась. Обгорелый, пахнущий палёным Усатый ввалился в купе.

— Нет! — Высокий попытался схватить его за руки, но его ладони соскользнули, и он нелепо завалился вперёд.

А усатый вырвал ребёнка из рук Веры и метнулся прочь. Из коридора донёсся глумливый хохот.

— Стой! — Она вскочила.

Бросилась вслед за ним через ставшую вдруг узкой дверь, рванула по тёмному коридору.

— Не трогай! Не трогай, тварь!

Бежала на ватных, непонятно удлинившихся ногах, а в душе клокотало отчаяние. Уйдёт! Уйдёт, уже ушёл!

— Не трогай! — Голос не слушался, из горла доносилось сипение:— Не трогай мою дочь! Не тронь её!

Дочь? Она остановилась.

Какую дочь, у неё разве есть дочь?

Что происходит?

Задыхаясь, она прижалась лбом к холодному окну.

И отодвинулась, пристально вглядываясь в стекло — в мутном отражении угадывалась женщина. Взрослая женщина.

Вера? Яна?

— Вот ты где... — Высокий встал за её спиной, коснулся ладонью плеча.

Не такой уж и высокий, в принципе. На голову выше её, это да, но она ведь не каланча...

— Вера...

Она прижала ладони к лицу.

— Кто я? Кто ты?.. Где мы?!

Он помолчал.

— Пойдём. Сядем и я всё расскажу. Вы всё вспомните, я обещаю, Вера Дмитриевна.

Она позволила взять себя за руку иснова пошла за ним в открытое сырое купе.

Села на холодную полку, стиснула начинающие стучать зубы. Он присел перед ней на корточки.

Щелкнул выключателем — у изголовья нижней полки загорелся светильник.

— Итак. Сколько тебе лет?

— Двадцать... три.

— Верно. Как тебя зовут?

Она нахмурилась.

— Вера...

— Верно. Кто такой Виталий?

— Кто? — Вера поёжилась. — Я не знаю.

— А кто такой Антон?

***

— Добрый день. Простите, что заставил ждать, — худощавый парень в тёмно-сером худи улыбнулся и вежливо указал ей на кресло.

Глаза у него были прозрачными, как вода, и Вера прищурилась, пытаясь опередить, носит ли он линзы.

— Так и быть, прощаю.

— Очень рад. — Он церемонно поклонился,прошёл к заваленному бумагами столу.— На самом деле я спешил, как мог. Летел на крыльях ночи. Но пробки, ох уж эти пробки! Все куда-то едут, несмотря на поздний час.

— Moscow never sleeps, — рассеянно согласилась она.

Ну и врач. Взъерошенный, неуклюжий... худи, джинсы. Совсем не похож на психолога в элитной клинике.

— Так. Меня зовут Антон, это первое. А второе — Вера Дмитриевна, ваш муж рассказал немного о проблеме, но мне бы хотелось...

— Эй, эй, погодите. Если вы — просто Антон, то и я — просто Вера. А если я — Вера Дмитриевна, то и вы тогда Антон... м-м?

Он засмеялся.

— Нет уж. Просто Антон. И просто Вера, окей. Так, к нашим баранам. Ваш муж рассказал немного, но мне бы хотелось услышать от вас. Как вы считаете, у вас есть проблемы?

— Никаких.

— Отличный ответ! — он показал большой палец. — Тогда консультация окончена, прощайте, рад был пообщаться?

— Ну... — Вера замялась.

— Ага! Значит, всё-таки прощаться рано.

***

«Тудух-тудух».

Поезд продолжал отстукивать незатейливый ритм.

Она открыла глаза.

— Я вспомнила. Антон — это психолог в клинике. Мой муж отправил меня туда из-за депрессии. Подлечить нервы... А Виталий — муж.

— Верно.

Вера потерла глаза.

— Антон — это ты.

Он стянул маску и бросил её на пол. Глянул на неё снизу вверх и крепко сжал её руки.

— Хорошо. Это хорошо, Вера Дмитриевна, мы продвигаемся.

— Мы же договорились «на ты»...

— Точно. Итак. Что последнее ты помнишь?

Она задумалась.

— Поезд... как мы садимся в поезд. Солнечный день, ветрено. Проводница позвала нас и... дальше ничего, провал. Очнулась уже тут. Мама куда-то ушла, я...

— Стоп! — Антон сдавил её пальцы немного сильнее. — Не отвлекайся. Что было перед поездом? Ты вообще как, хорошо сейчас помнишь свою жизнь?

Она медленно кивнула.

***

Жизнь не радовала.

Детдомовское детство, полуголодное отрочество, брак по расчету в семнадцать лет. «Ну такое», — как сказал бы Виталик.

Такое себе.

Виталик был сильным, развязным и хорошо обеспеченным. С нужными связями и большим двухэтажным особняком. Приехал в детдом с благотворительной акцией, запал на неё и через неделю забрал к себе домой, к страшной зависти всех её бывших подруг.

А через год они поженились. Все думали: по залёту, но нет, залётов она избегала. Осмотрительно и успешно, что совсем не нравилось Виталику.

— Разве ты не хочешь малыша? — спрашивал он, удивлённо округляя глаза. — Не городи ерунды, все девочки хотят.

Вера была не «все». Может, потому что не знала собственную мать и семейные радости. А может, просто такая уродилась, неправильная.

Нет, мать у неё, конечно, была, не аист же принёс. Но Вера её не помнила.

Она приехала в детдом прямиком из больницы: попала под колёса автомобиля, получила черепно-мозговую, потеряла память. Сбивший её водитель рассказывал, что девочка выскочила на дорогу внезапно и была совсем одна — никаких взрослых он не видел.

Поиски родителей к успеху не привели, а сама девочка не могла ничего объяснить. Помнила только имя. «Вера, Вера» — первое слово после пробуждения, врачи даже подумали, что девочка сейчас начнёт молиться, но нет, это было лишь имя — бессмысленное, не приносящее успокоения.

Под этим именем её и отослали в детский дом.

Позднее она много раз мечтала опять попасть под машину и снова потерять память. Чтобы не помнить и отрочества. Ничего хорошего там не было, в лучшем случае «ну такое».

И самодовольный лоснящийся Виталик показался ей прекрасной возможностью изменить жизнь. В принципе, не прогадала. Не урод, не дурак, не сволочь. Нормальный такой мужик. Деньги давал,руки не распускал, работать не заставлял... правда, с последним как раз была проблема. Она и рада была бы работать где-то или хотя бы получить образование, но снисходительный мужблокировал все попытки. Никаких вузов и курсов, зачем тебе. «Ты же девочка!»

«Тебе пора стать мамой!»

Она всё же закончила в тайне от него онлайн-курсы ландшафтного дизайна, но найти работу так и не смогла. И махнула на это рукой. А спустя полгода узнала, что муж просил всех знакомых не давать ей работу и предупредить своих друзей. Такой вот «сарафанный» антипиар.

«Тебе пора стать мамой!»

Что ж, лучше растить детей и учиться быть матерью, чем продолжать вести жизнь фарфоровой куклы. И она почти решилась. Но тут начались проблемы с психикой: какие-то неврозы, тревожные сны, депрессия. Виталик отправил её в модную клинику, и там она познакомилась с Антоном.

***

— В общем и целом — помню. Тебя помню, консультации наши. Но что потом? — она зажмурилась.

Что потом?

Антон казался таким привлекательным. Вроде бы нелепый, странный. Фрик, как сказал бы Виталик, но при этом раскованный и свободный. С огромным жизненным опытом, кучей историй, яркой жизнью, полной приключений и странствий.

Ей нравилось приходить в клинику и болтать с ним обо всём — беседы нисколько не походили на сеансы психотерапии: просто болтовня и релакс, общение. Сначала два раза в неделю, потом три раза, затем каждый день. Каждый вечер, точнее.

За окнами темнело, Антон заваривал крепкий чай, подливал туда «фирменный» травяной отвар. Она забиралась с ногами в кресло и слушала его. Или сама говорила о том, что интересно: о просмотренных подкастах, прочитанных статьях. Высказывала своё мнение, он соглашался или спорил — было так странно. Как будто она дома, но не дома у Виталика и не в том «доме», где провела детство, а в утраченном home sweet home, который никак не могла вспомнить.

Через три недели он предложил ей совместную поездку, «в качестве терапии». Созвонился с Виталиком, вызвался сопровождать. Ничего особенного, просто путешествие на море, поездом. «Поселимся в разных номерах, но я буду за вами присматривать».

Ей показалось странным, что Виталик так быстро согласился, даже не поинтересовавшись, как выглядит «доктор» и сколько ему лет. Но думать об этом не хотелось.

***

— Консультации… Действительно помнишь?

— Да, а что?

Он покачал головой.

— Ничего. Песня одна вспомнилась. «Вы были обмануты, о, как вы были слепы...»

Вера оглянулась на дверь. Нахмурилась, мучительно пытаясь вспомнить.

— Мы сели в поезд. Но что случилось в поезде? Ты знаешь?

Антон вздохнул.

— Знаю. И расскажу. Но сперва я должен признаться... Я обманывал вас, Вера Дмитриевна. Как и ваш муж.

Поезд тряхнуло. За окном что-то вспыхнуло ярким зелёным огнём и снова погасло.

— Клиника «Re-memory» занимается не тем, о чём заявляет. Психологическая помощь — это только прикрытие. Плюс небольшой заработок, конечно, но прибыль от официальной деятельности ничтожна. Главное для нас — инвестиции влиятельных людей. И их оплата за услуги.

— Услуги? Инвестиции? — она задумалась. — Так вы... чем вы на самом деле занимаетесь?

Он мрачно усмехнулся.

— Наукой. Я серьёзно. Основная деятельность «Re-memory» — исследование человеческого мозга. Ты слышала о компании «Neurolink»? Они нашли способ подключать мозг к компьютеру. Грубо говоря, создают интерфейс «мозг-компьютер». За счёт внедрения в мозг электродов или размещения вокруг головы датчиков, считывающих электрические потенциалы. В этом же направлении работает и «Re-memory». Но цели у нас разные. У них — технологическое усовершенствование людей, превращение их в биороботов, а у нас — усовершенствование интеллектуальное. И эмоциональное.

— Подожди! — Вера посмотрела на него с отчаянием. — Я не понимаю тебя! О чём ты говоришь, какие роботы?

Антон помолчал. Медленно поднялся на ноги и присел на край полки напротив неё.

— Я... действительно много говорю, и это всё сложно. Но мне нужно объяснить тебе. Нужно, Вера. В клинике проводятся работы по... переносу сознания. Из одного мозга в другой. Не всего сознания, не личности, а только накопленных знаний. Эмоционального и эмпирического опыта. Мы делаем слепок. Погружаем человека в транс и копируем образ, шаблон можно сказать. Его психическое и эмоциональное состояние в этот момент. А потом этот образ можно записать другому человеку. Ты представляешь, какие открываются перспективы? Воля к победе для неуверенного, жажда жизни для потерявшего смысл. Олимпийское спокойствие для склонного к стрессу. И всего-то нужно: скопировать у одного, записать другому!

— Стой. — Она прижала ладони к лицу. — Я всё ещё...

Понимание пришло внезапно и ярко.

— Ты провёл надо мной какой-то эксперимент? Что-то сделал с моим мозгом? Я сошла с ума, да?!

— Тс-с! — Антон снова, уже в третий раз за эту ночь, зажал ей рот рукой.

— Дай мне договорить. Ты не сошла. Всё ещё можно поправить. Но... — он глубоко вздохнул, — твой муж. Он обратился к нам с просьбой: помочь его жене захотеть стать матерью. Виталий — наш основной инвестор, так что клиника не могла отказать.

Помочь его... жене.

Вера дёрнулась и изо всех сил укусила его за руку. Антон взвыл.

— Помочь его жене? Помочь за-хо-теть?!

— Вера, позволь мне закончить! Незадолго до этого в клинику обратилась женщина, страдающая от неврозов. В молодости она потеряла ребёнка, потом не смогла родить снова. И желание иметь детей стало её навязчивой идеей, буквально отравило жизнь. Мы оказали ей психологическую поддержку, ничего больше. Но во время одного сеанса записали её образ — в базу, для подробного изучения. И этот образ как нельзя лучше подходил тебе. Так нам казалось. Твоё природное спокойствие должно было сгладить привнесённое беспокойство и оставить только сильное, не осознаваемое желание стать матерью. Но всё пошло не так.

Он медленно отошёл к окну, сел за столик. Откинулся назад, спрятав лицо в тени.

— В мою задачу входило изучить тебя и подготовить... подготовить тебя к процедуре. Я почти сразу понял, что есть риск. Ты перенесла какую-то травму в детстве, а у этой женщины похитили ребёнка. Похитили и убили. Травмирующий опыт, связанный с ребёнком, плюс травмирующий опыт ребёнка. Сложно было предсказать последствия. Но я — только младший сотрудник, и решения принимать не мне. А твой муж готов был заплатить огромную сумму. Так что начальство велело продолжать. И я... — Антон закашлялся, — и я продолжил.

«Тудух-тудух».

Вера прикрыла глаза, вслушиваясь в перестук колёс.

— Ты вводил меня в транс? Я не помню.

— Конечно, не помнишь, в этом и фишка транса. Мы записали тебе образ в клинике, но я должен был контролировать его проявление. Присутствовать рядом с тобой. Чтобы помочь, если что-то пойдёт не так, понимаешь? Поэтому и предложил путешествие поездом. В пути я провел активацию образа и собирался наблюдать, как он приживается. Дорога дальняя, к концу уже было бы ясно, всё ли нормально. В случае успеха я... — он замялся и пожал плечами, — позвонил бы Виталию и улетел домой первым самолётом. А он прилетел бы к тебе.

Она кивнула.

— Но успеха не случилось, верно?

— Верно.

— Где мы? — Теперь это был её главный вопрос. — Где мы и почему здесь всё... так?

— Мы в поезде. В нормальном поезде, «Москва — Сочи». Но на самом деле ты лежишь сейчас на нижней полке в глубоком трансе, а я лежу рядом. Я пытался разбудить тебя, но ты не просыпалась. Поэтому мне пришлось использовать нейроинтерфейс и подключиться к твоему сну. Подключился, а тут... — он обвёл рукой купе. — А тут вот.

Вера прикусила губу. Замерла, вслушиваясь в ощущения: боль, солоноватый привкус. Всё так реально. Но если вдуматься — совсем недавно она казалась себе ребёнком и ждала несуществующую маму. А манекенв том купе? А усатый урод, отнявший у неё младенца?

— Всё это сон...

— Можно сказать и так. Но этот сон не безопасен для твоего разума. Какие-то образы из прошлого или... я даже не знаю, что это. Нам нужно выбираться! Анализировать будем позже.

— Позже? — Она вдруг осознала всё, что он сказал. — Анализировать? Препарировать меня? Мою голову?! Записывать в меня желания чокнутой тётки? Позже, мы будем это делать позже?!

— Нет. Вера, нет, подожди! Прости меня, я негодяй. Негодяй, но это работа, это моя... о, господи.

Антон закрыл лицо руками.

— Я знаю, как это звучит. Я не хотел... Раньше мне казалось, что всё оправдано — все те вещи, что мы делаем для богатых клиентов. Мании, пороки — их ведь тоже можно переписать кому-то. Все эти навязчивые идеи и фобии, для конкурентов и врагов... но я считал, что главное — цель. Цель оправдывает средства. А цель у нас в целом правильная...

— О да, — она покивала, — в целом!

— Так. — Антон решительно выбрался из-за столика и двинулся к ней. — Нужно выбираться, всё остальное — потом. Я проанализировал твой кошмар. Ясно одно: чтобы проснуться, нужно сойти с поезда. Сейчас идём, дёргаем стоп-кран и спрыгиваем. За его пределами ничего нет, мы просто очнёмся. Там и поговорим.

— Никуда я с тобой не пойду.

Вера отодвинулась от него поближе к стене.

Он чертыхнулся.

— Вера, это опасно, ты понимаешь? Ты что, хочешь дальше лежать и ловить глюки? Пошли, я сказал.

— Нет.

— Идём, живо! — Он схватил её за руку.

— Де-воч-ка... — хриплый голос усатого заставил их обоих вздрогнуть.

Усатый стоял в проеме двери и улыбался, обгорелая рубашка на его груди свисала клочьями.

— Где твоя мама? Ушла?

Она попыталась отодвинуться, попыталась встать, но не смогла даже отвести взгляд от его жуткой улыбки.

— Мама...

Да, где же мама? Где же она?

— Вера, нет! Не поддавайся! Ты взрослая! — кто-то вдалеке кричал, обращаясь к ней, но она не понимала его слов.

— Хочешь, я отведу тебя к маме? — Усатый наклонился, сверкнул глазами, и его усы ощетинились мокрым злым ежом. — Пойдём.

— Стой!... стой... — голос вдали. Смутно знакомый, чей?

Вера встала. Нужно найти маму, срочно. Но не с этим человеком — он посторонний, с посторонними не разговаривают и не ходят.

— Тебя ведь Яна зовут, да?

Она кивнула. Яна, да, это её имя. Откуда он знает?

— Твоя мама сказала мне. Попросила тебя позвать. Она там, у проводника, зовёт тебя.

И тогда она вдруг вспомнила. Сразу и всё.

***

— Посиди пока, я схожу за чаем, — мама вышла из купе.

Яна покосилась на сердитого попутчика напротив — почему-то казалось, что он сейчас начнёт ругаться. Но попутчик, с головы до ног укутанный в длинный полосатый шарф, искоса зыркнул на неё и снова уткнулся в книжку.

Яна вздохнула. Отодвинула занавеску на окне, попыталась что-то рассмотреть. Потом снова задвинула. Нет, в окно смотреть интересно, когда свет в купе выключен. Тогда видно все эти огоньки в деревнях, фонари на станциях, летящие мимо тени деревьев. А так — только отражение лампочек и её мутная глупая рожица.

— Яна? — в проёме двери возник большой усатый человек. — Тебя ведь Яна зовут, да? Твоя мама попросила тебя позвать. Она там, у проводника.

Яна с сомнением прищурилась. Мама сказала: «Посиди». Зачем она попросила этого усача позвать её?

И всё же она поднялась, протиснулась мимо полосатого к двери.

Полосатый быстро взглянул на неё поверх книжки, потом поднял книжку повыше, закрывая лицо.

Она шагнула к усатому, тот шагнул ей навстречу.

И вдруг прижал к её лицу мокрую вонючую тряпку.

Когда она очнулась, вокруг горел свет. Она приподняла голову, и сейчас же опустила обратно — голова ужасно болела. Яна разлепила сухие горячие губы.

— Мама...

Очень хотелось пить, в горле пересохло.

Через минуту она поняла, что лежит на каком-то диване возле приоткрытого большого окна. Диван был синий и очень гладкий, почти скользкий.

За окном пищали птицы. А в комнате кто-то тихо пел.

— Па... папа-па-па... па-па...

Яна повернула голову. Справа от дивана, но довольно далеко, шагах в десяти, стоял усатый в ярко-розовой, неприятного цвета рубашке. Повернувшись к ней боком, он склонился над маленьким столиком.

— Па... папа-па-па... па-па-а....

Она вдруг ясно всё вспомнила и задёргалась. Вскинулась, быстро садясь на диване. В голове зазвонило.

Усатый обернулся и округлил глаза.

— Как? Ты уже очнулась? Так быстро?!

Он пошарил на столике и поднял моток синей изоленты.

— А папулечка ещё не готов...

И тогда она сделала то, чего никак сама от себя не ожидала.

Вскочила на ноги и прыгнула на широкий подоконник.

Дёрнула створку окна и... ринулась вниз. Даже не посмотрев, какой там был этаж.

В ушах засвистело, в животе что-то ухнуло, взметнулось к горлу.

Она взвизгнула и почувствовала, как пятки ударились обо что-то твёрдое. Взметнулась вверх, оттолкнувшись от этого твёрдого и понеслась, словно птица — вперёд, вперёд.

— Стой! Не уйдёш-шь! — далеко позади раздался обиженный рёв, но она продолжала нестись, не чувствуя под собой ног.

Вперёд! Вперёд!

Впереди была широкая асфальтированная дорога, и она рванула к ней из последних сил — послышался дикий скрежет и свист, потом мир вспыхнул красным, она снова взлетела в воздух и стало темно.

***

— Вера, Вера! — Антон тряс её за плечи. — Очнись. Ты взрослая, взрослая!

Она резко выдохнула и закашлялась.

— Меня зовут Яна. Яна Полякова!

Он замер и отпустил её.

— Как?

— Яна! Вера — это имя моей мамы. Я... меня похитили в поезде. Прямо в поезде, когда мама пошла к проводнику. Какие-то уроды: один в полосатом шарфе, а другой — этот, усатый. Они... они, наверное, педофилы!

— Подожди. Подожди, что ты...

— Педофилы! Я была в той комнате. Там синий диван, а у него изолента! Он мне её показал! — она закричала, отталкивая его, отбиваясь и не давая себя обнять.

— Я очнулась, а он с изолентой! В розовой рубашке! И я прыгнула в окно!

Он всё-таки дотянулся, сдавил её в объятьях.

— Тихо!.. не надо, не надо этого вспоминать...

— Там было так высоко... — Она заплакала, прижимаясь лицом к его плечу. — Как я не разбилась, не понимаю. Так высоко! Он не ожидал, наверное. А я прыгнула и сразу побежала, даже не почувствовала удара. Но потом дорога... Наверное, там меня и сбила машина. Где это было, какой город? Почему... почему мама меня не нашла...

— Она почему-то решила, что ты погибла.

— Что? — Яна отодвинулась, вглядываясь в его широко распахнутые глаза.

— Ты сказала, тебя зовут Яна Полякова? Женщину, образ которой я тебе записал, звали Вера Полякова. В молодости она потеряла дочь, Яну. Дочь похитили и убили, так она сказала в клинике. Может, эти... заставили её так думать.

Некоторое время они молча таращились друг на друга.

Поезд продолжал методично постукивать по рельсам.

— Как это возможно... — Она прижала ладони к вискам.

— Совпадение. Случайность. Теперь мне ясно, почему это дало такой эффект — тебе наложили образ твоей матери. Потерявшей тебя. Поезд и всё вообще... всё совпало.

— Де-воч-ка... — теперь голос усатого раздавался издалека — видимо, он шёл по коридору.

— Нет! — Антон снова обнял её, зашептал, заглядывая в глаза: — его нет, его давно уже нет. Не думай о нём! Мы сейчас остановим поезд и сойдём, слышишь?

Она неуверенно кивнула. Потом покачала головой.

— Я не могу не думать. Он идёт, идёт... Почему ты не можешь помочь мне? Ты же поджег его там, в ресторане?

— Я могу помочь, только если ты ждёшь помощи. Если ты не думаешь, что осталась одна.

Антон обнял её ещё крепче.

— Я сожгу его, — пообещал он вдруг с яростью. — Сожгу его и весь этот поезд, мы сойдём и посмотрим, как он горит. А потом проснёмся. Ты веришь мне?

Яна всхлипнула.

— Да.

— Тогда бежим.

Он схватил её за руку и повлёк за собой из купе. Тяжёло дыша, с яростно стучащим сердцем она побежала за ним. Вперёд, вперёд, как когда-то.

— Стой! Сто-ой!

Дверь проводника, дверь в туалет...

— Не уйдёшь от папочки, не уйдёшь!

Холодный пропахший куревом тамбур. Антон обхватил её, прижимая к себе, и рванул стоп-кран. Тормоза завизжали, Яна с Антоном чуть не рухнули, с трудом удержавшись на ногах.

— Сейчас, сейчас, — он зажмурился, — сейчас спрыгнем!

Но дверь распахнулась, и усатый надвинулся на них. На глазах вырастая, немыслимо увеличиваясь в размерах. Огромный, чёрный, жуткий.

— Папочка идё-от...

— Никуда ты не идёшь, урод. Никуда! — Отпустив её, Антон двумя кулаками ударил усатого в грудь.

Оглянулся на неё, глянул дикими глазами.

— Прыгай! Прыгай, Вера!

В его ладонях вспыхнули оранжевые искорки. Он потянулся к усатому и вдруг обнял его, вокруг них заполыхало пламя.

Усатый заревел и принялся с силой колотить Антона головой о стенку.

Яна отвернулась.

Открыла дверь, посмотрела вниз. И, легко оттолкнувшись, прыгнула в черноту.

***

Она лежала на нижней полке. Поверх толстого шерстяного одеяла. Голова была тяжёлой — казалось, что-то давит на неё, равномерно и со всех сторон.

«Тудух-тудух», — равнодушно отстукивал поезд.

Вера... нет, всё-таки Яна приподнялась, ощупала голову. Что это, шлем?

Стянув с головы большой мотоциклетный шлем, она молча уставилась на него, силясь понять. Почему она в поезде? Почему она... в шлеме?

Рядом кто-то хрюкнул. Она посмотрела на соседнюю полку. Там, вытянув руки по швам, лежал человек. Тоже в шлеме; с опущенным, скрывающим лицо стеклом.

Потянувшись, она коснулась ладонью стекла, потом осторожно подняла его и заглянула в опухшее лицо Антона.

Её взгляд наткнулся на бессмысленный взгляд идиота. Антон слюняво улыбнулся, явно не узнавая её.

— Ы, — сказал он, и на губах у него запузырилась слюна. — Ы!

***

— Watched it burn... burn, yeah, burn...

Застрявшая в голове песня, кажется, собиралась пойти на третий круг.

«When Things Explode» — Unkle, кажется.

Когда вещи взрываются... Да, иногда так бывает, всё вокруг взрывается: и вещи, и люди, и приходится строить мир заново. По кирпичику.

Яна прошла по усыпанной гравием дорожке и остановилась у крыльца.

Такой красивый дом. Небольшой, но выстроенный со вкусом — никакой дурацкой лепнины, строгие четкие линии, высокие окна.

И цветы, сплошные цветы на клумбах вокруг — алые, жёлтые, настоящий пожар.

Пожар...

«Сожгу его и весь этот поезд, мы сойдём и посмотрим, как он горит», — так он тогда сказал. Что ж, она увидела. А Антон нет.

Но сейчас ей нужно думать о другом. Сейчас — о другом.

Она поднялась на крыльцо.

Пристально посмотрела на дверь, подождала немного, прислушиваясь к ощущениям. Задержала дыхание.

И постучала.

— Кто там? — голос из-за двери звучал глухо, но она узнала его.

— Это я, мама. Это я.