Последняя охота

Глава 1. Бездомный пес

— … представляешь? Ебучим выстрелом! Целый движок…

Стоило моргнуть, в мыслях все возникал один и тот же образ: та девушка, насолившая Ханзе.

Кажется, тот лишил ее глаз, намеренно издеваясь, рассек импланты одним точным движением. Он любил вытворять подобное, словно какой-то фетиш. У Ханзе определенно был пунктик на пытки. Вряд ли ему особо нравился весь процесс, скорее получаемые при этом эмоции, свои, чужие. Он все греб в кучу, без разбора. С ним в этом вопросе они никогда не находили общий язык, лаялись, особенно под конец. В разговоре с ним Ханзе все чаще терял терпение и переходил на крик, переставал играть обаятельного юношу и вскрывал подноготную. Но это зрелище никак не уходило: эта девушка, обнаженная и с сочащейся из раны на лице кровью, поднимала голову и слепым взглядом смотрела не на него — но прямо в душу.

Ноги у нее дрожали, пальцы были поджаты. Почему-то крепко врезалась в память. На полу, рядом, была кровь, каплями, даже у нее на коже, и в холодном стальном монохроме она выделялась ярким кислотным цветом, выжигала глаза. Девушка тогда подняла голову в его сторону, ориентируясь по слуху, не должна была видеть и слышать, но как-то прознала, может, ухватила слова Ханзе. Он постоянно что-то говорил, трепался без умолку, кто поумнее мог и догадаться.

И раз за разом. Раз за разом. Эта сцена.

Повторяла те самые слова, те чертовы пять слов, которые он надеялся больше никогда не услышать.

— … понятия не имею, что делал бы, не вытащи меня эта консервная банка из воды. Особенно если бы меня догнала та троица…

Откуда узнала? Как? Может, это просто совпадение — так он думал, успокаивал себя позже.

Просто вопрос. В нем не было ничего страшного.

У нее тоже были белые волосы, белые волосы, белые волосы, белые волосы, белые волосы, белые волосы, белые волосы, белые волосы, белые волосы, белые волосы, белые волосы, белые волосы, белые волосы, белые волосы, белые волосы, белые волосы, белые волосы, белые…

Потом почернели. От огня, копоти.

Чем дольше тянулась мысль, тем сильнее искажался образ в воспоминаниях.

Четко вообразил, стоило вновь моргнуть: яркая картинка. Вместо той пленницы — она, избитая, тоже в крови. С вывалившимися наружу потрохами, кожа почти синяя, кроме губ, на которых все таким же ярким ржавым цветом — кровь. А глаза — стеклянные, неживые, и беззвучно она открывала рот, и чужим голосом — той девушки — произносила:

— Этого ли ты хотел, Отора?

Образ Ханзе с ножом в руке тоже был там, он смотрел прямо в глаза, не мигая, и на жалкие секунды, когда лампа на потолке сбоила и погружала комнату в душный полумрак, их цвет сменялся с тошнотворно зеленого на голубой. Совсем светлый, почти прозрачный, как талая вода, а лицо искажалось, принимая более заостренные черты. И вместо Ханзе на этом месте, рядом с ее выпотрошенным трупом, вновь стоял Нанами, смотрел на него с тем же презрением и скалил зубы.

И так раз за разом. Раз за разом.

— Ты вообще слушаешь?

Отора вздрогнул и резко вскинул голову.

Не было никакого корабля больше, точно; только их грязное убежище, одно из многих. Он рассеянно поводил взглядом по окружению, вспоминая: как охотился на парня из якудза, как пришел к Ханзе, они говорили, как видел ту девушку… Потом вновь нашел его. Воспоминания были нечеткими, распадались и таяли, словно первый снег, но это было и не важно, впрочем. В последнее время такое случалось частенько, но он не предавал особо внимания выпадавшим фрагментам. В конце концов, главное, что он был тут.

Ханзе сидел напротив, пожирая его взглядом. Над ним корпел парень с уродливым шрамом на лице, чьего имени Отора никогда не помнил, но, судя по сосредоточенному взгляду, ранение интересовало его куда больше их очередных препирательств.

— Ты опять это делаешь, да? Опять тупишь?

— Отвали, — вяло огрызнулся Отора, откидываясь назад.

После такого внезапного «отключения» от чужого тела всегда ощущалась странная легкость. Как эйфория, только вместо нее чужие эмоции и мысли. Всегда… хотя скорее «обычно». Чем дольше чужая плоть подчинялась его воле, тем слабее становилась грань между, и тем хуже была отдача. Но эта девчонка была удобной. Умелой и быстрой, а еще выносливой. Она легко сумела пережить бойню в том комбини, от какой бы посыпались его другие «запаски», поэтому Отора не намеревался так легко с ней расставаться.

Но не смог. Услышал те слова… и все.

Жалко. Очень жалко. Он пытался потом подрубиться опять, но то ли она умерла, то ли торчала в месте, где не проходил сигнал.

— «Отвали»? — осклабился Ханзе и хотел было наклониться вперед, но колдовавший над ним риппер резким жестом вернул его в кресло. — Это ты так теперь говоришь, да? Если бы ты не страдал хуйней, а разделался с Кичиро в комбини, всей этой херни бы сейчас не было! Сукин сын! Но ты не только упустил его, еще и съебался в неизвестные дали на корабле! Из-за чего мне пришлось заниматься этим дерьмом в одиночку! И видишь, видишь?! Чем это закончилось?!

Вестимо говорил про свою рану.

Отора даже не посмотрел. Ничего страшного. В него — в одну из его «запасок» — стреляли и из вооружения похуже, пережил. Было жутко больно, но не так, чтобы умереть. Значит, все было в порядке. Абсолютно в порядке.

Да. Точно.

В порядке.

— Ни черта это не в «в порядке», дебил! Ты хотя бы понимаешь, сколько денег мы потеряли?! Додомеки мертва, база в «Нагаоке» разъебана, а башку Мусаши получил тот хуесос из рекламы «Накатоми», то есть, скоро у них будет достаточно инфы, чтобы взять и слить все ебаному СОЦБ. Хотя, — драматично развел Ханзе руки, даже не скрывая ярости на лице, — в этом даже нет необходимости, потому что СОЦБ уже все знают! Потому что ты творишь хуйню и не скрываешься!

— Ровно сиди, — рыкнул риппер, и Ханзе гавкнул уже на него:

— Ебучку закрой!

Затем, замолчал, тяжело задышав.

Даже под тусклым светом лампочки было видно холодную испарину у него на коже. Он был зол, но часть этой злости могла быть вызвана простыми побочками от обезбола. Хотя нет, одернул себя Отора, какой обезбол. Если ему потребуется, он просто отключит ощущение боли, оставив ее своему «телу». Неважно, что чувствует кукла, ее кукловоду нет необходимости страдать вместе с ней.

Кукловоду…

Невольно рука сжалась в кулак.

— Ну и? Молчишь? Ну и молчи, идиота кусок, — Ханзе выдохнул сквозь зубы и тихо застонал. Следующая фраза прозвучала весьма спокойно на фоне предыдущих гневных нотаций: — Пиздец просто. Ты теряешь хватку. Понимаешь? Раз за разом. Я не могу постоянно подтирать за тобой следы. Если ты так продолжишь, то результат… Сам догадаешься или расписать?

Как тогда, когда их нашел Нанами. Прямо как тогда… Он наследил, и за ними пришли. Вновь по его вине. Отора моргнул — и вновь стоял в комнате на корабле, перед стулом, к которому была прикручена…

Поэтому он не ходил в тот клуб. Жаль, конечно. Из-за тех двух женщин. Андроидов. С белыми волосами. Не было сил смотреть на их пластиковые кукольные лица, потому что на их месте каждый раз видел абсолютно чужое, принадлежавшее…

Они выжили? Или умерли тоже? О, наверное, их растерзал тот мальчик из рекламы. Нанизал на модный меч, а затем повернулся и поцокал язычком, покачал пальчиком, говоря, вот что будет, когда ты лезешь в корпоративную Сеть и оставляешь следы, да, Отора?

— Нет, вы посмотрите. Он даже не слушает. Тупорылый хуесос. Ну и пошел нахер, это был последний — слышишь? — последний раз, когда я делаю тебе предупреждение. Перестанешь валять дурака и возьмешься за ум — круто, добро пожаловать обратно, но в своем шизоидном состоянии ко мне даже не приближайся… Бля-а-а-а!

Наверное, боль его просто злила. Ханзе не способен ее чувствовать. Да, точно.

Он просто притворяется.

Точно. Точно.

Все хорошо. Он все исправит. Надо только найти новую «запаску», подходящую для убийства того мужчины, Нишиямы. И тогда все получится. Это будет несложно, физически он не так одарен, в прошлый раз его спасло только чудо, только…

— … ебучие дружки Кичиро. И сам этот говнодел. Только этот, типа, громила и не нассал в кашу. Как его там по батюшке…

Ханзе явно махнул на него рукой, делясь трагедиями жизни уже с риппером.

Только тот якудза.

Исао, да. Хьюго Саи, его настоящее имя. Так помнила Хэнми. И теперь помнил Отора.

Он опустил голову ниже, судорожно вспоминая. Зажал рот рукой

Исао. Прихвостень Юасы, пусть и бывший. Точно. Точно-точно. Юаса был ужасным человеком, Отора знал это не понаслышке, до него добирались слухи. И Исао, он был членом якудза, работал на них — на людей, творивших зло повсеместно. Значит, он тоже был злом. Уход из группировки не играл роли, в его сердце навсегда поселилась гниль, и, значит, он был плохим человеком, и его надо было убить, потому что именно такие люди, именно они были источником всех проблем. И чем больше таких людей Отора отправит на тот свет, тем чище будет его совесть, и тем проще будет ему заслужить прощение, дождаться искупления.

И пусть хоть весь мир лицезрит его руки в крови, ибо деяния его были чисты.

Отора должен был убить Исао.

Должен избавить мир от его существования.

Этот человек был злом… Но он беспокоился о своих друзьях, разве нет? От этой мысли по спине пополз неприятный холодок, поднимаясь выше и выше, удушливо. Этот якудза плохой человек, но в комбини он защищал своего друга, рисковал за него жизнью. Ханзе ненавидел и его тоже, потому что он с тем мужчиной, Кичиро, проник на «Кудзиру» ради захваченных в плен товарищей. Разве это не благородно? Разве было нечто более высокое, чем жажда помочь?

Но Исао был из якудза.

Но…

Отора моргнул. Слепо заозирался, осознав, что остался один — в комнате было пусто. Ханзе со вторым уже ушли. Некоторое время он продолжал сидеть на стуле, не чувствуя в себе сил даже поднять голову, но потом зажмурился — и заставил себя встать на ноги. Надо было идти. Надо было убить Исао. Найти его, для начала, а потом подобрать подходящую «запаску». Примерного местоположения офиса было достаточно, Отора четко помнил комбини и понимал, где мог отыскать следующую цель.

Затем, на выходе, он обернулся.

В полупустой комнате под тусклой лампой стояло лишь два стула. Прямо как там, ужаснулся он, на этом проклятом корабле. Моргнув, он отшатнулся, потому как увидел наваждение вновь: двух людей, привязанных к стулу, с низко опущенными головами. Нетраннер и медик, нет — в смятении осознал он. Светлые волосы, кровь. Алый и белый.

Как ее любимая трилогия фильмов. Кажется, что-то про кровь и мороженное.

Она, она, она...

Отора моргнул.

И осознал, что уже почти добрался до нужного комбини.

Не нашел подходящую «запаску», лениво текли в голове мысли, но ничего. Все в порядке, правда. Ноги сами вынесли его в нужное место, и это было самым главным. Последит, для начала, потом придумает, как атаковать. Может, наткнется на кого-то из его дружков, перехватит контроль над ними, так будет проще добраться… Нет, нет, никто не подходил, тем более, двое только после пыток…

Ханзе говорил, что с ними был еще один. С собакой. Может, он?..

Откуда в городе собака? Разве они не вымерли? Как бы классно было ее коснуться, погладить. Ощутить мокрый язык на коже. В фильмах собаки всегда виляли хвостами, ластились, обожали хозяев, чего бы им ни стоило. Приятно, когда кто-то настолько искренне тебя любит. Боже, наверное, восхитительное чувство.

Как давно он его забыл.

Как звали того парня с собакой? Надо было узнать у Ханзе…

— Я действительно не думаю, что тебе стоило выбирать именно этот облик.

— Не парься. Местный заводила обещал Хэби скидон из-под полы за перенастройку кассового аппарата и той программы для отмыва, а она сейчас удолбанная обезболом валяется. Смекаешь?

— … и я действительно не думаю, что ты должен менять стиль речи так радикально, если разговариваешь со мной.

— Никто не заметит.

— Телосложение?

— Во-первых, я в толстовке. Во-вторых... У человека магазин уничтожили, ты думаешь, ему есть хоть какое-то дело? До роста и размера сисек? Никаких проблем, босс. Проблемы будут, когда нас увидит Рэцуми.

— Рэцуми могла сама купить лапшу.

— И купит. Больше лапши — лучше. Но без скидки.

— Без…

— Хэби сама предложила.

— А ты согласился.

— Ну, да?

Тот голос. Тот же, что на «Кудзире».

Отора резко поднял взгляд. И замер, как вкопанный.

Там, впереди, шел искомый им. Исао. Наверное, на корабле ему досталось, все лицо было в бинтах, Отора не знал — и не хотел, ему было не интересно, но рядом шла девчонка, та самая, ослепленная, и бодро о чем-то говорила. Выглядела совершенно иначе, не пускала кровавые пузыри, здоровая, без ран и крови, рассказывала что-то о лапше и посмеивалась… Но, смотря на нее, Отора видел лишь сегодняшнюю ночь, ее залитое кровью лицо, и слова. Слова, слова, слова…

Этого ли ты хотел.

Этого.

Ли.

Ты.

Хотел.

Искореняя таких, как Нанами, самому стать злом? Этого ты добивался? Чтобы, в конце концов, стать неотличимым от всех тех злодеев, кого ты убил? Чем ты сейчас отличаешься от них всех? Продолжаешь говорить о справедливости, как накажешь виновных, как поможешь кому-то, кто — как и вы, тогда — пострадали, но в итоге лишь ломаешь и крушишь, не принося пользы, создавая еще больший хаос.

Та девушка, Хэнми, ты взломал ей мозг, и теперь она не лучше живого трупа. Ты уже видел таких, тех, кто выживал после контакта с твоей силой, их опустошенные тела, оболочки, словно сломанные раковины. И она присоединится к их ряду. Тебе уже говорили, каково это — помнить этот ужас, твое буйство эмоций, ярость, но вместе с тем не чувствовать власть над собственным телом.

И это ты называешь справедливостью? Добродетелью? Охоту на таких, как Исао?

Но Исао в тысячу раз лучше тебя. Он искренне заботится о своих друзьях, ты видел это, ты проиграл тогда потому, что его жажда спасти других была настолько сильна. Он — меньшее зло, потому что он совершил в тысячу раз меньше злодеяний, чем ты. Так зачем тебе его убивать? Зачем тебе вновь сражаться с ним?

Ради реванша. Я хочу отомстить. Он победил меня, но я буду достоин жизни лишь когда вскрою его глотку, вырву трахею. Потому что только так я докажу себе, что я — сильный. Что я и правда заслуживаю существовать дальше.

Да. Я люблю убивать. Только так я чувствую себя живым.

Это бессмысленно. Ради чего? Ради нее? Она бы этого не одобрила.

Исао лишь маленькая капля в море зла. Он следовал за Юасой, а Юаса работал на человека куда более опасного, куда более гнилого. Нет смысла рубить лишь листья, когда надо корчевать корень. Ты знаешь из воспоминаний Хэнми Мию, где находится их крупный офис, и, значит, ты знаешь — понимаешь, где можно добраться до настоящего зла, до человека, возглавляющего эту дикую свору.

До их вожака.

Бандзуйин Тебей.

… что-то не так. Интуиция взвыла.

И, когда Отора вскинул голову, он встретился взглядом с той девушкой. Замерев у входа в разбитый комбини, она во все глаза смотрела прямо на него. Словно пожирая. Что-то знала? Чувствовала?

Черт, наверное, смотрел слишком пристально. Вот и заметила. Хорошо, что она не знала, кто он такой. Даже если слышала на корабле, он был в другом теле. Они никогда не встречались вживую, никогда не виделись, и никогда в жизни эта девушка не сумеет опознать в нем сообщника Ханзе, того, кто издевался над ее телом и духом, и эта встреча ни на что не…

Потом девушка произнесла слово.

Ровно одно, чтобы Отора широко распахнул глаза и дернулся.

Послышалось. Точно послышалось. Это просто мираж, иллюзия, очередной фокус, подкинутый ему встревоженным пережитым напряжением разумом. Она не могла этого сказать. Она не знала, и сейчас, наверное, просто удивлялась, почему на нее так пристально смотрели. Точно. Так оно и было. Отора был готов поклясться в этом, потому что только этому и было логичное объяснение.

— Отора, — произнесла она.

Его имя.

Нет. У него не было времени с этим разбираться. Ему требовалось убить Тебея, пролить грязную кровь и принести голову остальной его своре, чтобы они знали — их лидер пал, вожак оказался слабее, а легенда о нем, о его убийце, разнеслась дальше. Так его будут славить, бояться, так они будут знать, кто здесь сильнее. Так это будет помнить он сам. И, может, когда падет кто-то сильнее, тогда…

Что тогда?

Пойдешь против «Накатоми»? Но у тебя была возможность. Ты пересекался с Накатоми Хабакири, ты мог сразиться с ним, это была бы одна из самых будоражащих схваток, но ты сбежал сам. Тебе нужно было спасти Ямато. Или ты просто испугался, что без прокси он убьет тебя? Не рискуешь ли ты жизнью — так безрассудно — лишь потому, что ты трус, ведь редко когда выступаешь в собственном настоящем теле?

Может, ты вовсе и не достоин жизни.

Девушка сделала шаг — он увидел, даже поглощенный мыслями.

И бросился прочь. Нет. Не сейчас. У него было дело. Нужно было добраться до Тебея, убить его, как можно скорее. Прямо сейчас! Он найдет нужную «запаску», а потом бросится в офис, и уже там свершит свое правосудие. Да. Так будет правильно.

Только так.

Шаг назад, два. И прочь.

Мимо занавешенных стекол, мимо неона и черных переулков, прочь от места, где подсознание вновь его подвело. Прочь. Пусть эта девушка делает что хочет. Пусть говорит слова, которых никогда не произносила. Он не даст своему подсознанию себя обмануть. Это глупость. Ложь.

Ханзе ошибся.

Ему просто нужно выпустить пар. Отдохнуть.

Пустить кровь.

Да. Это то, что было ему нужно. Только так и можно найти настоящий покой.

Он быстро отыскал подходящую «запаску» — знал места, где собирались парни из «Союза 109» (давно присматривался, выискивал самых высоких и выносливых на вид), передал вирус самому впечатляющему, и затем подрубился к нему, едва доведя настоящее тело до ванной со льдом.

Ощущение подключения было незабываемо: словно нырок в глубину, в теплую воду, за которой следовала эйфория из ярких эмоций, чужих мыслей и чувств, от которых кружилась голова. Первый день в новом теле всегда пьянил, Отора проводил его в праздном состоянии, тратя деньги налево и направо. Алкоголь, наркотики, еда, прикосновения, секс, сигаретный дым, разговоры — что угодно, далекое, недоступное ему в обычной жизни, но такое сладкое в чужой. Такое чуждое, забытое, что-то, что у него отняли, что забрали злые гнилые люди, вроде Нанами. Но сейчас нужно было другое лекарство, ему требовалась кровь, азарт, окунуться в безумство, боевой раж, когда забывалось все, кроме желания: убей, убей, убей. Ощути себя живым вновь, упейся кровью, докажи миру — и себе — что ты еще жив. Ведь только такой аргумент хочет принять этот мир.

Прокси ступил на порог одного из офисов. Крохотное здание на отшибе.

К нему обернулись.

Все внутри Оторы ликовало. Он чувствовал опьянение, легкость, словно шел не устраивать кровавую рапсодию. Как превосходно. Пальцы покалывало, а в груди цвело сладкое неописуемое чувство, восторг. Как он обожал эти моменты. Как хорошо было, даже вчера, в комбини. Послевкусие пришло потом, но в бою он чувствовал себя великолепно.

Лицо «запаски» осталось спокойной каменной маской.

Да. Сейчас он убьет их. Узнает, где сейчас Тебей, а потом расправится и с ним тоже.

Молоток в руке лежал как влитой. Большего ему и не нужно. Достаточно будет одного этого молоточка, чтобы расправиться со всеми в здании. Всего десять человек против. Потом он отыщет информацию и пойдет по следу уже вожака бешеной своры. Да. Так и поступит.

Сделал шаг вперед. Два.

Затем, занес руку.

Все это время — всю последовавшую расправу — за офисом наблюдали.

Даже попавшая на объектив камеры кровь не могла скрыть все ужасы бойни; не важно, четверть экрана была видна, или треть — результата это не меняло, как и приведших к нему событий. Какие-то вещи не стоило демонстрировать во всей их красе, и Ханзе прекрасно знал, что было на сокрытых пятнами частях; как и видел иные последствия на уже других камерах. Наблюдая за тем, как несется по улицам фигура с окропленным кровью молотком, он лишь неудовлетворенно поджимал губы, однако, впрочем, ничего не произнося.

Он наблюдал за происходившим уже некоторое время, сидя перед десятком мониторов.

Трагичное, жалкое зрелище. Такая растрата таланта.

Стоило ли ему жалеть Отору? Тот не справлялся, его психоз наконец проявил себя в худшей из всех возможных форм — он перестал слушать голос разума (в роли которого, разумеется, выступал сам Ханзе) и внимал разве что своим разрушительным порывам. Но Отора был полезным союзником, и избавляться от него было крайне… расточительным решением. Где он еще, во всем Эдо, сыщет сдуревшего идиота с огромным комплексом вины, которым можно было вертеть так и эдак? Нет, таких — полно, неверная постановка вопроса; где он сможет найти дурака с превосходящими грань нормального способностями, которым можно было манипулировать? Божественными, в их мире цифры и хрома. Чем не стальная бодхисаттва? Если бы Отора пожелал, он мог бы уничтожить весь этот чертов город.

Но вместо этого он резвился, устраивая кровавые бойни.

Жаль, что с Кичиро не вышло. Убить бы этого еблана, но из него можно было вырастить нового Отору, ничуть не хуже. Куда покладистей. Копаться в голове у Оторы опасно, Ханзе был уверен, что даровавший тому способности человек оставил пару… слоев защиты именно на такой случай, но Кичиро был просто психопатом, у него не было таинственных покровителей, только несчастная Дзюнко, а потому настроить его на нужные мысли было проще простого.

Камера переключилась. Офис, где сейчас Тебей?

Ханзе не знал. Ханзе было плевать — его не интересовали планы Оторы, потому что он прекрасно понимал, насколько все это было глупо. Осознавал, что этот придурок понесется выпускать пар после устроенного Хэби представления, но спустил это с рук, потому что… Ну, в самом деле, просто потому, что это было выгодно.

Внезапные вспышки психоза. Мясники с выгоревшими мозгами.

Как только не звали жертв Оторы в СОЦБ. Не хуже желтушных заголовков.

Пусть резвится. Пусть. Ханзе это было только на руку. Чем громче будет его новая выходка, тем проще СОЦБ будет выйти на его след. И тем проще ему самому будет проскользнуть у них под носом, потому что, как выяснилось, этот полудурок все же посадил их на его хвост. Блядский Миназуки… Кто бы подумал, что именно его пошлют по его голову.

Впрочем, нет. Это было даже на руку. Так Ханзе понял, кто следит за каждым его шагом, а еще получил себе возможность безболезненно ускользнуть.

Ну…

Пальцы невольно коснулись перевязанного плеча, и Ханзе разочарованно цокнул.

У него еще будет время разобраться с Кичиро и его шайкой позже. Сейчас стоило думать о будущем, о полученных наработках и поездке на Хоккайдо, где Шинра одними известными ему путями должен был провести его в одно очень славное местечко.

После этого проект «ЭШЕЛОН» наконец перестанет быть достоянием СОЦБ и станет уже его личным творением. Все свое, все добыто или собрано вот этими золотыми руками. Не надо аплодисментов, право, право. Шимада Дзюнко тоже их заслужила, похлопайте уж и ей.

Он разочарованно цокнул, когда на подключенной камере новой кукле Оторы прострелили голову. Даже не Тебей, ну и ну. Как неожиданно! Кто бы подумал, что прорываться в одиночку в полный вооруженных до зубов головорезов притон будет дерьмовой идеей, да? Хм-м-м…

— В конце концов, это не кино, — пробормотал Ханзе и отвернулся от экранов.

С громким вздохом он откинулся назад и прикрыл глаза; некоторое время молчал, балансируя между дремой и явью, пока в голове вращались шестеренки. Он использует это буйство в свою пользу. Займется делами, а СОЦБ пустит по следу их ненаглядного подозреваемого. Отора в последний раз продемонстрирует свою полезность, и все будут счастливы.

А потом пусть делает все, что хочет. Хоть убивается сотню раз. Его это абсолютно точно волновать не будет.

Затем, Ханзе раскрыл глаза. Взгляд его зацепился за календарь на стене, где числа, начиная с конца марта, были выделены ярким красным. Некоторое время он молчал, рассматривая выбивавшийся за края фломастер, и затем повернулся к экрану вновь.

Выбросил вперед руки, потянулся. И вывел на оптику адрес доски.

— Пора пускать финальные титры.

Когда Отора открыл глаза в следующий раз, над ним был разбитый потолок.

Некоторое время он лежал неподвижно, рассматривая каждую трещинку, каждую отколовшуюся плитку.

Лед в ванной даже не успел растаять, настолько быстро умерло тело.

Еще никогда до этого, даже в самый первый раз, когда он едва не растворился в чужой личности и чуть не заморил себя голодом, он так быстро не умирал. Он даже не успел свыкнуться с телом, почувствовать его своим, родным. Понять каждый тик, каждую особенность, как оно улыбается, как щурятся глаза, с каким тоном надо произносить «а», как быстро — выдыхать при волнении… Ничего. Мясная кукла умерла быстро и глупо, так, что даже радостное ощущение от первого подключения мгновенно сошло на нет, растворяясь в кислом послевкусии поражения.

Он ни в чем не преуспел. Не дошел до Тебея. Его там, наверное, даже не было.

Просто загубил еще множество жизней.

Стоило ли это того? Чужой крови, лишенных родителя детей и потерявших кормильцев вдов? Ты ведь тоже злодей, Отора. Ты ничем не лучше этих людей. Когда Он даровал тебе свой дар, ты думаешь, его целью было нечто настолько оскверняющее Его учения? Он протянул тебе руку помощи в момент горести, и именно так ты Ему отплатил?

Но это ничего не изменило. Якудза застрелили своего — такого же виновного и злого человека. И ты убил таких же. Они все заслужили этой смерти, они были одним из источников всех горестей этого города. Значит, Отора поступил верно. Значит, пусть пробный забег и был неудачным, он все равно совершил правое дело.

Просто надо попытаться вновь.

Раз за разом, пока не получится.

Пока он не очистит этот город от зла, рушащего чужие жизни.

Да. Так он и поступит.

Отора неторопливо поднялся из ванной. Холодная вода стекала на кафель, оставляя позади некрасивые разводы, но он не замечал этого, бредя к зеркалу. Вздрогнул — в тот момент, когда на окне рассмотрел черное пятно с двумя яркими зелеными. Но, обернувшись, увидел лишь кошку, пристально за ним наблюдавшую.

Это вызвало у Оторы лишь вялое подобие улыбки.

Ах, всего лишь иллюзия. Собственный разум вновь играл с ним злые шутки. Все знали, что кошек уже давно не существовало; а своих собственных КОТов он не запускал с того самого дня, как умерла она.

Когда он покинул комнату, кот проводил его взглядом. Затем, он спрыгнул с подоконника вниз.

Глава 2. Высокое и низкое

У Додомеки был чертовски хороший дизайн хаба.

Ханзе не особо любил всякие вычурные доски, особенно вроде «Саншайна», где все было вылизано и чисто, как в корпоративных офисах. Там всегда требовали соблюдения правил, вроде единства аватаров, этики и прочего дерьма, что больше отвлекало, плюс модераторы на таких бордах всегда были тупыми снобами, которые много грозились, но очень пугались, стоило пустить на них парочку демонов. Но хаб Додомеки? Простая эстетика, абсолютное наплевательство на дизайнерские заморочки гостей, плюс просто на десять из десяти закусочная.

Поэтому новую доску он воссоздал из стащенных у нее ассетов.

Не так красиво, но зато закусочная скопирована до единого пикселя. Там он и сидел, беспокойно барабаня пальцами по столешнице, и нетерпеливо поглядывал на часы. Ну, скоро там? Он, конечно, приперся раньше срока, сам дурак, хоть голову пеплом сыпь, но все равно жутко злился, что своего гостя приходилось ждать. Неужели нельзя быть не столь пунктуальным? Прийти там… пораньше, нет? Хотя, тут же разочарованно отметил он, стоило радоваться, что ему вообще ответили и пообещали скоро подключиться. Но лучше уж он будет торчать тут, чем искать по камерам, чем занимается один бешеный еблан.

Когда шторки раскрылись, внутрь прошла фигура в строгом костюме и с абсолютно гладким белым лицом. Ебанный аватар агента СОЦБ, не мог, что ли, включить воображение?

— Тебя только за смертью посылать.

Миназуки ничего не произнес, аватар его не изменился даже, но Ханзе мог поклясться, что тот смерил его взглядом. Цокнув, отвернулся, вновь побарабанил пальцами. Тем временем тот аккуратно опустился на стул рядом и сложил руки замком, и затем тоном — не тем, каким говорят с преступниками, которых ты, вообще-то, должен ловить — сухо бросил:

— Хорошо выглядишь. Для раненного.

Издевался так, скотина такая, даже гадать не нужно.

Наградив Миназуки порцией разъяренных взглядов, (потому что упоминание ночной бойни на корабле вызывало у него исключительно разной степени боли чуть пониже спины, с учетом, что они не только прохерили удобную базу, но еще и утопили аэрокар, вмазали водилу в стекло, покоцали его самолюбие унизительным спасением, ну и так далее, по списку) Ханзе вытянул губы в тонкую линию и пожал плечами. На аватаре следы недавней стычки не отображались, но в реальности он сидел без рубашки и старался не особо сильно двигать задетой рукой, потому что отключать ощущения боли пока опасался. По разного рода причинам.

Мало ли, все окажется сильнее, а расставаться с этим телом ему как-то не хотелось, оно, вообще-то, его любимое, эй.

— На мне все быстро заживает.

— Сочувствую.

— Пошел ты, — отмахнулся он, уже даже не злясь. — Мог бы и крикнуть этим ебланам, чтобы не стреляли. Иначе у нас не сотрудничество, а херня какая-то.

— Скажи спасибо, что я вообще вытащил тебя из воды.

— Я бы и сам доплыл, — самоуверенно заявил Ханзе.

Скорее всего, сумел бы, но тогда последствия у раны после перенапряжения были бы хуже. Но об этом он благополучно умолчал. Не все стоило озвучивать, правильный образ требовал жертв и немного обмана.

— Они думают, что ты мертв. Готовое алиби и никакой мести за пытки. Не ной, Макото. Давай перейдем к разговору.

— Что, уже не хочешь поболтать, как друзья? Спросить, не болит ли? А как же рамки приличия, все такое? Нет?

Хорошо, можно было прекратить этот фарс.

Они оба хорошо знали, ради кого собралось это маленькое тайное собраньице. Огромная головная боль, страшилка, городская легенда… Свихнувшийся окончательно придурок, который не понимал, что теперь он даже Ханзе нахер не нужен со своими замашками и блаженным бредом про очищение города. А ведь он жалел Отору, правда. Даже давал тому выговориться, слушал, делился советиками, только, мать его, ни к чему это в итоге не привело, потому что, ну, зачем слушать своего мудрого друга, почему бы не продолжить творить херню, ту самую, из-за которой он его вообще и нашел? Боже, пять лет общались, пять лет он пытался сделать из животного человека, но не преуспел. Дерьмовейшая инвестиция.

Родной след в резне среди якудза Миназуки моментально распознал, очередной звоночек. Если Отора решил лезть на Тебея, то дело дрянь. Все, финал. Уже никто не сможет скрыть настолько громкое событие. Заинтересуются каждая вторая собака, а потом начнется. Им двоим это точно нахер нужно не было.

— Значит, это его дом?

— Ага, та еще помойка. Советую под ноги смотреть, можно такие артефакты найти, закачаешься.

Миназуки критичным взглядом рассматривал выведенную перед собой карту. Хоть бы рожу какую нацепил на свой аватар, ну нельзя ж сидеть с этой хренью и разговаривать, никакой отдачи. Додомеки хоть от стримов так отдыхала, где надо было каждую эмоцию контролировать, а этот? Он что в жизни с еблом кирпичом ходит, что сейчас. Где разнообразие?

— Ясно.

Вау, вот это живая реакция. Браво! А еще, еще такой экспрессивности можно?

— Надеюсь, в этот раз информация будет верной.

Все еще вспоминал тот случай, вы посмотрите. Ну, кто ж подумал, что с тем маленьким крысенышем пойдет не Отора, с которым они вроде как подружились даже, а человек, который этого крысеныша терпеть вообще не мог (взаимно, вообще-то). Ханзе тогда сам несколько удивился, он-то планировал, что таким образом убьет двух зайцев одновременно: избавится от знавшей слишком много проблемы, заодно и Миназуки покажет его дружка во всей красе, а в итоге наткнулся на… короче, не наткнулся.

Ох, предыдущие славные дела… Сколько воды утекло.

— Расслабься, Миттян, — он нацепил доброжелательную ухмылку и развел руки в стороны, дескать, нет-нет, все будет абсолютно в порядке. — Отора действует в одиночку. Тогда планы мне спутал один щенок, но сейчас никаких неожиданных элементов, все просто до безобразия. А в своем нынешнем… состоянии, назовем его так, он жутко предсказуем.

— Не называй меня «Миттян».

— У тебя какие-то проблемы с милыми кличками? А я думал, что мы друзья, Миттян!

Наигранное удивление вызвало лишь вздох с чужой стороны. Ну конечно. Никакого внятного аргумента. Даже добродушный хлопок по плечу был тут же прерван чужим резким жестом. Посмотрите, как отряхивается. Ну и сноб!

Прикрыв один глаз, Ханзе вгляделся в одну из скрытых камер в чужом доме. Ага, вон он, бродит, как приведение. Лучше не придумаешь. Может, не так уж и плохо, что он все же полез к якудза. После смерти предыдущего носителя он явно выпадал из реальности на некоторое время, иногда на минуту, или даже без лага, как в день их знакомства, но чем хуже у Оторы становилось с менталочкой, тем дольше шел и период. Очухается ли к тому моменту, когда к нему придут гости?

И будет ли Миназуки один.

О-о-о, благочестивая свора, да не набросься же ты на свою заблудшую овцу…

— Отора сейчас на месте, если вдруг тебе интересно. Не в адеквате, как я и сказал, — хоть бы реакцию какую выдал, о его приятеле же говорили. — Абсолютно разбит. Ни друзей, ни семьи, ни-че-го. Даже прокси не осталось. Упадок! Самый удобный момент для охоты. Сбежать ему точно будет некуда.

И не к кому.

Абсолютно один… словно побитая собака. Ну, как говорят?

Собаке собачья смерть.

А ведь все могло закончиться совершенно иначе. Они могли вдвоем воплотить свои планы в реальность. Кто же был виноват, что вместо прогресса и будущего Отора выбрал стагнацию и тоску по безвозвратно ушедшему прошлому? Да, Отора? Может, стоило немного подумать? Ах да, ну конечно! О ком вообще речь. Дебил сраный.

Ханзе развел руки в стороны и ослепительно улыбнулся.

— Разве не просто? Делай с ним все, что душа пожелает. А меня не трогай, я-то свою часть сделки выполнил. СОЦБ получит в руки своего загадочного убийцу, а я потеряю хвост. И все довольны, все счастливы.

А он наконец избавится от балласта.

Уже потом, намного позже разговора, он размышлял. Копался на личной доске, закрытой от всех настолько глубоким ЛЕДом и шифром, что даже одна подлая змеюка с ее разъебавшим Додомеки демоном сюда бы не проникла. Сортировал документы, папка за папкой, ряд за рядом, пока не остановился взглядом на подборке, помеченной именем «Какурэ Нингэн».

Чем дольше он с ними работал, тем больше его интересовал этот феномен. Одичавшие искины, не снятые с чужих воспоминаний, отнюдь — рожденные самостоятельно в результате множества ошибок и слияний кластеров. Причину обретения самосознания «юрэями» понять было проще простого: в конце концов, они были лишь снимками воспоминаний, отголосками и фантомами, которые минимально представляли себе принципы человеческого взаимодействия с миром, явно выходившего за рамки простых нулей и единиц. Но простые искины? Та же Момидзи. Она была просто полицейским ботом, у нее не было никаких весомых причин вдруг выходить за границы заложенной программы.

Но она вышла. И даже нашла себе нечто сродни «хобби», наверное? Что бы ни связывало ее с той девочкой, как ее… Певичка… Виви, кажется? Она сейчас была популярной среди молодежи, заглатывавшей говно от «Зетимы» с прихлебыванием, лишь бы жрать массмедийное говно.

О, Виви. Не просто айдол, настоящий идол, каким была Жанна Д’Арк, лишь бы закончила не на такой же ноте. Если бы СОЦБ осознали, что искин способен не только мило улыбаться, не только сострадать и имитировать человеческую эмпатию, а петь, вкладывая в это искренние эмоции, они бы локти себе от злости искусали. Виви была превосходным примером, почему нельзя было недооценивать искины. Не неся в себе зла, она, тем не менее, заставляла других — кого-то вроде Момидзи или тех двух «Макай-тян» — чувствовать что-то, что они и сами не могли осознать толком, но что Ханзе легко мог опознать, как «симпатию».

Любовь, если изволите. Не важно, плотскую ли или же испытываемую членами семьи друг к другу. Искины изначально не должны привязываться друг к другу, но Виви была для них магнитом, который можно было использовать разными методами. Потому что она была симпатичной, милой и так далее, а еще она была певицей, следовательно, типичным примером влияния медиа на людей.

Виви нравилась людям. Как икона. Нет, как бренд. Стань она популярней, завоюй фанбазу куда больше, то, раскройся ее ужасающий секрет происхождения, реакция была бы не такой однозначной. Люди начали бы сомневаться, ведь перед ними стояла не типичная секс-кукла, а та, что сама решилась дарить другим счастье (или что-то такое; большую часть ее мотивов Ханзе выстраивал исключительно из собственных соображений, у него не было времени с ней активно миловаться). Значит ли это, что андроиды тоже способны мыслить? Почему СОЦБ ведет на них охоту? Чем это отличается от геноцида?.. И прочие споры, которые рождались при схожих инцидентах.

Бренд порождал любовь. Порождал культы. Их государство однажды уже использовало этот метод, обелив себя после череды военных преступлений.

Значит, если тебе что-то нужно, ты должен подготовить почву. Обелить лицо в СМИ, сделать себе имя, подкрепленное славой (не дурной), прямо как сейчас делали «Накатоми». Влиять через медиа было проще простого, а потому в руках «Какурэ Нингэн» была очень опасная игрушка. И ее растущая слава делала возможное будущее с раскрытием личности и дальнейшими спорами все более и более вероятным.

Но «Какурэ Нингэн» слишком пытались походить на людей, и в этом была их главная ошибка. Думали о человечности, копировали людские повадки. Даже смерть, единую, пусть и невольно. Если СОЦБ уничтожали их тела, то все, занавес; никаких бэкапов, встречаем смерть, как люди. Ханзе был бы удивлен, что Додомеки не создала себе запасок где-нибудь в удаленном месте, чтобы товарищи вернули ее после уничтожения, если бы он был идиотом — но он знал, что проблема заключалась совсем в ином. Не в желании походить на собственных творцов, они нахер никому не сдались, о, нет, отнюдь.

Проблема была в коде. В том, что баг, который они называли «душой», нельзя было скопировать. Боги наградили их способностью мыслить подобно себе, но забрали возможность существовать вечно, и, поэтому, «Какурэ Нингэн» загибалась, неспособная создать тысячи бэкапов. Даже Додомеки. Никакой код не может скопировать ошибку, порождающую сознание. Воссоздай ее, то получишь простую основу, без каких-либо отклонений. Поэтому «Какурэ Нингэн» научились у людей «наследию» — но передавали уже не коды новым своим версиям, а статусы, титулы. Заменяли одних на таких же подобных, не искажая сути.

Парадокс Тесея во всей красе?

И «Виви» же тоже не была одна. Множество стальных куколок, одна заменяла другую. Просто последняя, самая яркая, зацепила больше взглядов. Потому что ее ошибка еще страшнее, потому что эта Виви способна понять чувство любви.

Что будет, если умрет она, взошедшая на пьедестал? Сгорит в пламени ради своего народа?

Кто-то наверняка романтизировал эту идею, жизни один раз, подобно собственным создателям. Все в этом духе. Потому что только люди живут раз, и это — подобная жалкая гибель — давало им надежду на то, что они подобны богам в своем несовершенстве. Кто поумнее, жаждал бессмертия, но культ не создашь на несбыточных мечтах. Андроиды неслись впереди — и насколько далеко шли люди, стремившиеся к бессмертию и неспособные его достичь.

Жаль, что с Дзюнко не вышло. А ведь они начали работу над этим маленьким проектом…

Он сам не собирался становиться жертвой подобной оплошности. Ханзе хорошо представлял риски, и понимал, что «Какурэ Нингэн» надо было плодить себе больше «мяса», которое при этом управлялось бы одним и тем же андроидом. Наверняка был способ даже сейчас, с ограничением ломанного кода. Они были на это способны. СОЦБ это знали…

Так почему нечто подобное — сраный проект «ЭШЕЛОН» — было именно в их руках, а не у «Какурэ Нингэн»? О, человечность! Где грань ее и глупости?

Впрочем, плевать. Плевать, плевать, плевать. У него был проект «Бунраку», спасибо Дзюнко, милейшая девушка, пусть и не слишком смышленая в чем-то, спасибо Шинре и его грязному прошлому на Хоккайдо, включавшим в себя вылазки по заброшенным лабораториям; а еще мыслишки по поводу «Улья», которые он обязательно доведет до ума, когда избавится от одной головной боли. Было бы хорошо еще и от Кичиро, но ладно, пусть живет, ничтожество. Его дебильные наклонности его до добра не доведут, Ханзе был уверен.

Отора тоже себя погубит. Окончательно чокнулся под гнетом вины. Но Отора был в сотни раз опаснее Кичиро. Плюс он больше знал.

Проблема.

Однако его еще можно было использовать в последний раз. СОЦБ не стоило знать о новой цели мило одолженного у них проекта «ЭШЕЛОН», зато вот на Отору они могут потратить все имеющееся у них время. Еще бы, такой улов! Еще сам Ханзе при работе на них этим занимался. Нашел и использовал в свою пользу.

Они довольно славно работали вместе эти пять лет… Отора здорово ему помог.

Не будет ли он жалеть, что избавится от него?

На секунду Ханзе застопорился, вглядываясь в просвет между файлами. Затем тряхнул головой, вздохнул. Потер переносицу.

Ну, в самом деле, какая жалость? Сам виноват. Но он будет только рад, если Отора вдруг перестанет ебланить, соберется и размажет Миназуки по стенке, после чего вернется к нему и скажет, что ничего из произошедшего за прошлый месяц не случалось. Так он хотя бы поймет, что СОЦБ вполне себе способен его найти, и ему плевать, в чьем лице нести свою правду: даже если это друзья детства. И перестанет светиться, хотя бы на время.

Но, все же, как можно просрать такой талант на простую месть?

Возможность подчинять других своей воли одним прикосновением. Вирус, обходящий любой ЛЕД!.. Обладай Ханзе нечто подобным, он бы уж точно не тратил свой дар на что-то настолько мелочное. Практическое бессмертие!..

Впрочем, все еще не полноценное. Проще было оцифровать душу и уйти в Сеть, чем пытаться найти способ расколоть орешек, оставленный таинственным благодетелем из Пустошей. Или, быть может, найти способ переносить разум подобно Оторе, но без наличия основного тела?.. Какая-нибудь система клонов, созданных по одному лекалу. Убьют одного, вернется второй.

Он уже пытался сделать пару таких тел на основе ДНК Цубаки, но вышло не очень (хотя декор из неудачных голов был ничего так, придавал определенной атмосферы); данные, оставшиеся у него, были несовершенны. В отличие от тех, что хранили в себе лаборатории Хоккайдо, о которых — ну что вы, что вы, не стоит благодарности — знал Шинра.

Но метод Оторы был удобней тем, что «запаски» не надо было выращивать. Не тратилось время и ресурсы на их совершенство. Но если объединить это знание с разработками Дзюнко и «ЭШЕЛОНом», то… Хм… В общем-то, да, так и есть. Бессмертие, аналогичное Оторе. Без «главного» тела, выращенное искусственно, так, что подмену и не заподозрить.

Вот и секрет обмана СОЦБ.

«Какурэ Нингэн» могли бы использовать свои ресурсы куда расторопнее, но зачем… Ладно уж, он постоянно возился с ущербными, продолжит и сейчас.

Да. Постоянно.

Как с Оторой.

Может, он все же не так сильно был уверен в том, что от него нужно избавиться. Все же у них связь, сентиментальность какая-никакая, жалел он его, убогого. Но такие связи скорее отягощали, утомляли, головная боль одна, но никакой пользы. Дружба, прочее, какой в этом прок? Вспомнить хоть вчерашнее, Хэби и Тачибана, устроили цирк: молчали, как рыбы об лед, и когда пытали одного, то второй жутко тужился. Изнывали, бедолаги, жалели родненьких. А не было бы связей, было бы в сотню раз проще. Хотя, так подумать… Некоторые так хорошо лгали, что сложно было понять, были ли эти связи на самом деле или же нет?

Была ли связь между ним и Тайтэном тогда, в прошлой жизни?

Что он чувствовал к нему, к Цубаки, Такахиро? Что-то помимо навязанных обществом эмоций?

Что такое «любовь» вообще?

Ханзе щелкнул пальцами; изображение на одном из внутренних экранов переключилось на Отору — тот продолжал сидеть на краешке ванной, смотря в пустоту. Некоторое время он рассматривал его, позу, сжатые кулаки, шальной взгляд. Знал ли Отора истинное значение любви? Что толкало его на безумство?

Потерянный ребенок, брошенный родными, друзьями и создавшей его корпорацией.

Жалкое зрелище.

Взгляд Ханзе на секунду задержался на одном из выключенных блоков, подрубленных к доске. «ХИМИКО», тускло горела надпись. Несколько секунд он тупо смотрел на нее, размышляя.

Хм-м-м…

— Но Отора так просто не дастся, — заметил он при встрече с Миназуки. Постучал пальцем по губе. — Он опасен, и я говорю это не ради красного словца. Полный борг с умениями далеко за гранью обычного человека, ты-то должен понимать, чем это грозит. Так что… Ну, если выбора не будет, то убивай. Жалко будет, но что уж тут поделать…

Выражение лица принял крайне задумчивое. Нет, если СОЦБ так просто с ним разделается, будет весьма и весьма грустно. А как же беготня в духе «Тома и Джерри», все такое? Кто будет тянуть на себя все одеяло внимания?

— И не жалко?

Прямой, как палка. Просто жесть. Все приятели Оторы такие отмороженные? Хотя — фыркнул в мыслях — только Миназуки. Остальные-то давно на том свете. Грустный факт, плакать тут.

Он вспоминал этот разговор и потом, когда наблюдал по камерам за приходом Миназуки на место. Молча.

Ни единой эмоции не отобразилось на лице Ханзе в тот момент.

Нумачи говорил, что некоторые люди понимали лишь урок силой.

Он говорил это в общем, не уточняя. Потом в отношении Номуры Нанами, того смазливого пиджака, ставшего виновником гибели остальных «Котов». В свое время Миназуки считал это глупостью, бредом. Он не видел смысла в силе там, где она принесет лишь больше хаоса. На агрессию люди отвечали тем же, поэтому он предпочитал решать вопросы иным способом; то есть, оставлял их на других, тех, у кого был хорошо подвешен язык, а сам приходил лишь по необходимости, стоило цели получить статус «Необходим мертвым». Даже Номура Нанами не заслужил того, что затем сотворил с ним Отора, потому что он был самодовольным дураком. Жизнь его научила — раз уж добился статуса гендира. Ну а жестокость таким, как он, по жизни была необходима; без нее не выжить.

Относительно Оторы Миназуки был того же мнения.

Отора не заслужил смерти. Его надо было оттащить к мозгоправу, и Нумачи туда же, а потом отправить этих двоих назад, в свою мега-башню, говорить о разном и приходить к единому знаменателю. Это было бы правильно. Но вместе с тем Миназуки видел, что делал Отора, и знал, что простыми разговорами такое не исправишь. Отора был не в себе, чокнулся, проще говоря.

Смерть сестры наконец добила его хрупкий рассудок, и он пустился в кровавый угар.

Но Миназуки все равно решил попытаться поговорить… и не преуспел.

Он легко сломал замок. Зашел в квартиру и увидел его — ошалевшего от такого внезапного вторжения. Отора узнал его; а еще, скорее всего, он знал о его связи с СОЦБ, потому что проигнорировал все сказанное, даже банальное приветствие, и бросился с ножом. Глаза у него были дикие, больные.

Все ясно, сделал сухой и логичный вывод Миназуки. К сожалению, именно сейчас ему и придется преподать урок. Грубой силой. Нумачи был несколько дальновиднее, раз сделал такой намного вывод раньше, значит, надо будет подать ему весточку, когда он повяжет Отору. Наверное, оттащит его подальше отсюда.

Отора был не в себе, но Миназуки хорошо контролировал ситуацию. Одним пинком он ударил того в живот, а затем последовавшим мощным хуком отшвырнул того от себя подальше. Главное было не дать коснуться себя и передать вирус. От последовавшего обратного прыжка он увернулся и лишь разочарованно отметил, какими предсказуемыми были атаки Оторы. А ведь он видел записи, старые, доставшиеся еще от «Номуры». Там Отора двигался совершенно иначе.

Как и все его «жертвы».

Такой человек не сумел бы стать легендой улиц. Видимо, Ханзе не соврал. Отора не справился и сдал позиции.

Жаль. Но тем лучше для него.

Следующим движением Миназуки сдернул тубус. Его рука легла на рукоять меча.

Надо постараться без крови.

Воспользовавшись заминкой, Отора вновь кинулся вперед, целясь в лицо, но от такой прямой атаки Миназуки легко отклонился; затем ударил того в живот, отчего он захрипел (внутренние системы дали сбой от столь резкого удара) и рухнул на колени. Миназуки занес меч, все еще в ножнах, собираясь ударить по виску — сотрясение мозга было страшно даже боргам — но не успел. В последнюю секунду Отора резко отклонился назад, и, все еще в присядь, попытался было нанести прямой удар четко в подбородок.

Значит, он все еще помнил какие-никакие основы. Хорошо. Так будет лучше.

Миназуки поймал его кулак своим, выставив под глоткой, и резко вывернул чужую руку. Обычный человек бы заверещал, но то ли Отора вырубил ощущение боли, то ли попросту ее не чувствовал; сочно захрустел хром.

Минус рука.

Последовала подсечка. Предсказуемо. Ножны спали, Миназуки занес клинок и резко опустил его вниз, под прямым углом. Заскрежетала сталь, пробивая металл. Отора внизу низко зарычал, грозно, но Миназуки хорошо понимал — это был крик отчаяния. Когда ты часто побеждаешь, то постепенно забываешь вкус поражения, но только его в последнее время Отора и знал.

Пинком он опрокинул того на спину, затем быстрым движением пробил клинком уже живот. Отору это не убьет, вряд ли даже особого покорежит — Миназуки выбирал место, где точно не было органов, останься они у него, и жизненно необходимым механизмов. Тот брыкался, шипел и плевался голубой жижей, смотрел на Миназуки как загнанный зверь…

Но не мог освободиться.

Миназуки был сильнее. Его тело было предназначено для боев.

Но не у Оторы.

И, смотря на бывшего друга, он видел кого угодно, но не того Отору, что знал. Ради кого пожертвовал здоровьем. У того был человеческий взгляд. В них еще читались эмоции, что-то, что делало его им. Это же… дикое животное, не больше.

Милосердней будет убить его, осознал Миназуки.

Он достал танто.

Убей его — и эта жалкая жизнь завершится. Отора наконец упокоится с миром.

Но ведь где-то под этой хромовой шкурой скрывался все тот же человек, которого десять лет назад жестоко наказала судьба. Просто за то, что он был рожден в семье Номура. Разве он заслужил это? Разве…

Нумачи. Это решит Нумачи.

Миназуки сверкнул глазами, направляя тому звонок. Тот уже ждал…

Должен был.

Вздрогнул, когда система отозвалась нежным женским голосом: пользователь недоступен, вещала она. Удивление вынудило его застопориться, буквально на секунду, но Оторе было достаточно и этого. Он резко выгнулся, и, не щадя собственного тела, ударил его по ноге. Это стоило Миназуки концентрации и равновесия, а следом перед глазами что-то мелькнуло, белоснежный значок звездочки.

И тело перестало слушаться. Закоротило.

Вирус, на секунду ужаснулся он. Нет, погодите. Это чужое подключение. И, судя по тому, что система не сопротивлялась, это кто-то с доступом к внутренним системам, с доступом к программам СОЦБ. Кто-то из своих.

Кагура, пришло позднее осознание.

Пока он оседал на пол, не в силах даже двинуть шеей, Отора с тихим рычанием схватился за клинок, и медленно, сантиметр за сантиметром, вытащил его из своего живота. Откинув в сторону, он медленно поднялся на ноги и пошатнулся. Пол под ним тут же окропился пятнами темной синей жидкости.

Шаг, два.

Их взгляды пересеклись.

Безжизненные, полные только ярости глаза. Миназуки помнил их совершенно иными.

Оторе надо умереть. Он доложит Нумачи. И вместе они закончат то, что не смогли сделать уже десять лет кряду. Кагура ошибался. Некоторые люди не понимали даже урок силой. Единственное, что могло их спасти — это смерть.

Молча Миназуки проводил Отору взглядом. Затем, прикрыл глаза и выдохнул.

Дверь за ним захлопнулась.

Глава 3. Тихий поединок

Очередное поражение. Очередной провал.

Миназуки пришел по его голову, и он ничего не сумел.

Может, Ханзе был прав. Отора стал слаб. Он начал проигрывать, раз за разом, и, значит, перестал быть достоин существования. Слабак. Мусор. История повторялась… нет, не повторялась, она лишь закономерно продолжалась, ведь так говорил ему Нанами еще тогда, много лет назад. Что он жалкая и недостойная жизни крыса, чьей судьбой было сдохнуть там, у Нумачи, когда как она должна была выжить и продолжать жить, наслаждаясь всеми ее благами. Ведь жизни были достойны только те, кто добивался высот, кто был на пике, кто был силен, хорош в чем-то — а слабаки должны были сгнить.

И он в том числе.

Майтрея дал ему второй шанс. Даровал силу повторить жизнь вновь, но он воспользовался Его даром неверно, исказил истинный смысл слов своего учителя, опорочил имя Его своими грязными поступками и тем, что продолжал существовать. У Оторы был шанс остаться в собственном разуме, воссозданном мире, но раз за разом он выбирал реальность, надеясь, что там действительно что-то изменится, что там его будут ждать. А затем он рушил чужие жизни, пытаясь вкусить их сладкий плод: любви, нужды быть необходимым кому-то…

Все — ради чего?

Просто жизнь ошиблась. Она наказала сестру, хотя умереть должен был Отора. Его труп должен был лежать там, прибитый к стене, над его телом должен был измываться Нанами, но не над ней. Поиздевалась, решила повеселиться. Когда сестра умерла, умерла и его вторая половина, его «кокоро», «иноти» — душа, единственная причина жить дальше. И сейчас, эта череда проигрышей была лишь финальной предсмертной агонией.

Потому что СОЦБ вышли на него. Миназуки вышел на него.

Он убьет Отору, должен — но ему не дадут. Слишком сильно тот наследил, он это знал. Ханзе был прав, несомненно. Стоит им поймать его, как они влезут ему в голову, и на этом можно будет ставить жирную точку, потому что Майтрея тогда, в ночь, когда даровал ему дар, свидетелем чему была лишь слепая зеленая луна, наказал: не дай кому-то влезть в твою голову. Как только СОЦБ подрубятся, он выйдет из круга перерождений.

Глупо и бессмысленно.

Но он не должен умирать. Не должен…

Почему? Что даст ему жизнь?

Он никого не вернет. Ему некуда возвращаться. Никто его не ждет.

Но…

Боже, как он не хотел умирать. Чем он это заслужил? Что он такого сделал, что жизнь так наказала его, что отняла единственного любимого человека, друзей? Семью? Что в ту ночь, когда он был готов расстаться с жизнью по-настоящему, его учитель не сумел опустить меч и убить его? Он потерял волю к жизни, потерял желание смерти, все, что мог Отора сейчас — продолжать свое бессмысленное пустое существование, вторгаясь в чужие головы и забирая себе все, что было у них: хорошего и плохого, потому что от него осталась лишь пустая раковина.

Даже Ханзе от него отвернулся.

Пробитая насквозь нога вдруг подкосилась; он рухнул вниз, на асфальт. Сверху нависали грязные стены переулков, из раны продолжала течь жидкость, мешавшаяся с грязью, приобретала грязный синий оттенок. Надо было что-то сделать. Это опасно. Пусть он чувствовал боли, но нельзя было оставлять все на самотек. Так можно и…

Но зачем?

Не проще ли будет умереть тут и покончить со всем?

О, если бы только он мог все исправить. Тогда. Вернуться назад.

Перед глазами вновь стояла знакомая картина. Пламя, пожирающее здание. Чужие останки вокруг. Терпкий запах крови. А перед ним, черным силуэтом на фоне огня, стояла фигура с крепко зажатым в руке мечом. Ах, да. Точно. Так все тогда и было. Потом человек перед ним обернулся, но вместо знакомых светлых глаз он увидел чужие — и совсем другое лицо, обезображенное страхом и горечью. Нумачи… Словно это ему было больно. Словно это он это пережил, словно не прибил Отору тогда к земле своим сраным мечом, словно не бросил умирать, испугавшись. Сбежал, словно жалкая крыса. Слабак, дерьма кусок, единственный, кто заслужил смерти, это он! За то, что ничего не сделал!

— Я не могу. Я не могу… Я так виноват. Прости меня, пожалуйста. Но я не могу.

Вот бы он не сбежал тогда.

Сделал хоть что-то.

Спас. Помог. Не бросил.

Добил наконец.

Пальцы сомкнулись на глотке, но в видении все было неверно: не Нумачи наконец добил его, подарил наконец блаженство смерти. Это Отора стоял над его трупом, наконец, избавившись от проблемы, от человека, который сломал ему жизнь своим бездействием, своим фальшивым горем, человека, не сумевшего остаться взрослым в тот единственный момент, когда это требовалось больше всего…

Отора моргнул. И лицо человека под ним изменилось. Юное, изуродованное шрамами. По его вине тоже.

Ямато. Мальчик, которому он взломал голову когда-то; переживший это и вернувшийся к рассудку. Встреченный вновь, на обрыве, когда тот собирался сигануть вниз, убить себя, но Отора не дал, вновь вмешавшись, вновь забравшись в голову. До встречи с Ямато Отора никогда не встречал их, тех, кому поломал жизнь одним лишь прикосновением, но потом… Но, в итоге, Ямато не злился. Лишь поначалу, но потом даже назвал его другом. Его прикосновения, слова… Что-то давно забытое и далекое, что Отора утратил десяток лет назад в том пожаре вместе с благоразумием и желанием жить.

Ямато был хорошим человеком. Как бы Отора хотел быть таким. Способным на прощение.

В самом конце, когда они простились, он схватил его за руку и улыбнулся, отчего края у некоторых ран на лице расширились, а затем бросил глупое, абсолютно бессмысленное:

— Не хочешь? Станцевать! Что за жизнь без танцев?

Сестра тоже любила танцевать. Подражая матери. Даже ее имя значило танец, божественный. Как жаль, что он не сумел сохранить эти мгновения. Как жаль… Даже ее лицо стало далеким, расплывчатым, Отора совсем не помнил его: ведь в отражении он больше не видел сестру, лишь пустую оболочку, отчаянно имитирующую ее внешность. Но ракушке далеко до сестры. Хром никогда не скопирует ее настоящей красоты, блеска глаз и улыбки. Та сестра умерла, сгинула, и он был лишь дешевой копией, созданной ради одного — чтобы помнить.

Не забывать свою ненависть.

Ко всем, кто их погубил.

Нанами… Да, Нанами. Отора убьет его, найдет и закончит незавершенное. Сам. Задушит голыми руками, как тот поступил с Кагурой. Но для этого ему нужно было уйти из-под пристального взора СОЦБ, не дать Миназуки себя убить. И Миназуки виноват тоже, что спас его тогда, лучше бы он дал ему умереть и не спасал ценой собственного здоровья, вешая на Отору еще один непосильный грех. Долг, который он никогда не искупит. Миназуки тоже виноват…

Нет, там был другой человек. Смотревший на него с мерзкой жалостью, бормотавший извинения под нос. Не предотвративший ничего. Бесполезный мусор. Это он рассказал Миназуки, что Отора был жив. Это он вел СОЦБ по его следу. Точно! Потому что сам был не способен его убить!

Да! Это так!

— Я так виноват…

Отора убьет Нумачи. Накажет его за вину. Лишит жизни еще одного злого человека.

Так и поступит.

Найденной в мусоре изолентой он замотал пробитые части, вышвырнул ее прочь. Плевать. Синтокожа порвалась еще несколько лет назад. Он все починит потом, когда все сделает, когда закончит работать. С трудом он поднялся на ноги и пошатнулся; ударился боком о стену и тяжело зашипел, чувствуя, как не слушаются поломанные конечности. Ничего. Все в порядке. Нумачи слабак. Он не сможет его убить, опять помедлит, застопорится. Жалкий предсказуемый тюфяк. Даже в таком состоянии Отора запросто его одолеет, а потом убьет. Да. Точно.

Точно.

Тяжело оттолкнувшись от стены, он двинулся вперед, не замечая чужого пристального взгляда. Черная кошка с яркими зелеными глазами смотрела на него, не мигая.

Рыскать по старым доскам было подобно каким-то археологическим раскопкам. Как в том старом глупом фильме, «Индиана Джонс», кажется? Только без кнута и модной шляпы.

Нырять в обсуждения старше года было любопытно хотя бы из-за резких перемен в настроении общества: вот, например, слив информации о проектах «Накатоми», обсуждения до и после — абсолютно ничего общего! Происходящее наносило свой неповторимый отпечаток. Нечто подобное происходило в истории и раньше: повальная цензура, резко поднявшиеся меры предосторожности, страх перед иностранцами, и так далее, так далее… Впрочем, некоторые сферы жизни менялись плохо, только если они не резонировали в ответ на какие-то грандиозные события в мире. Разумеется, это были слухи.

Теории заговора, шепотки на кухне, сплетни в курилке: вне зависимости от хода истории, старые россказни не менялись, лишь изредка обрастали новыми подробностями, особенно те, что ходили на грани городских мифов. Сообщество андроидов, в существовании которого были уверены лишь СОЦБ. Призраки умерших нетраннеров, до сих пор бороздившие Сеть. Огромный корабль данных, плывущий настолько медленно, что его не засекают сканеры корпораций. Сотни, тысячи слухов: и Отора был их частью, вклинился в пантеон городских богов, став страшилкой.

Легендарный нетраннер, способный взломать мозговой имплант одним лишь взглядом! Похититель лиц, сводящий с ума любого, чей облик он примет!..

Знали бы сплетники о том, насколько жалким на самом деле был их обожаемый «Нопперабо».

Ханзе лениво полистывал доску.

С их разговора с Миназуки прошло совсем немного, а тот уже успел попасть под атаку таинственного хакера и дать Оторе слинять. Впрочем, так даже лучше. Было бы жаль, попадись тот настолько быстро, никакого толкового отвлечения от его проектов. Но кем был тот взломщик?.. Ханзе терялся в догадках, и это его, честно говоря, несколько злило (впрочем, после обезбола голова все равно была ватной, поэтому он сомневался, было ли раздражение настоящим или просто побочкой). Было бы проще, будь у него доступ к логам, но Миназуки отрубил все каналы, кроме рабочего, а потому достучаться до него было тяжелее, чем до мертвеца.

Поэтому он наблюдал, по камерам.

Отора был предсказуем в своем безумии. Ханзе подозревал, что после такой стычки он пойдет либо в «Номуру», мстить Нанами — и там его расстреляют, печально, занавес, либо же прямиком к своему бывшему куратору. О, дети-солдаты… Потерянное поколение. И такое предсказуемое. Что Отора, что Миназуки. Что щенок Такигава.

На досках гадали: может быть, мозги корраптил юрэй? Кто про них не слышал? Мстительные призраки умерших людей, бродящие по Сети, закуска для СОЦБ, миф по мнению толпы, и опасная реальность — для общественного интернета. Феномен, которому не было объяснения, парадокс и причина, по которой тысячи раннеров сидели в Сети до полного отруба: лишь бы стать легендами и очутиться там же, не умирать. В мифологии юрэями называли простых призраков, но тут…

Невольно губ коснулась ухмылка.

Тогда уж скорее онре, мстительный дух.

Камеры рядом работали, провожая жертвенного агнца на финальный бой; жаль, что не передавали звуки, но, глядя на то, как Отора корчится на земле и скребет пальцами пол, отчего фальшивые ногти оставляли борозды, Ханзе видел: как тот бормочет привычную мантру себе под нос, свою молитву, что он-то все исправит, сделает правильно. Сколько раз он это уже слышал?

Цокнув языком, Ханзе отметил неожиданно яркое разочарование. Даже после проигрыша… нет, после временного неудобства, вызванного Кичиро и его тупой шайкой, он не чувствовал подобного. Ну и что это было?

— Как же ты плох в исполнении собственных обещаний, Отора.

Подниматься на этом лифте было… сюрреалистично.

Он не был тут сколько, больше десяти лет точно? В восемьдесят девятом случилась резня, и с тех пор он ни разу не посещал это место. Четырнадцать лет. Почти половину жизни. Столько всего поменялось, какие-то баннеры, реклама, рестораны еще и при нем меняли вывески, как перчатки; но, вместе с тем, предместья «Хорая» остались верны себе и замерли во времени. Памятник стабильности, далеким временам, безвозвратно ушедшим…

Но прошлое надо было оставить в прошлом.

Ничего не исправить. Как не надейся он, но сестра осталась лишь в воспоминаниях, где, год за годом, ее образ вымывался, оставляя место неясным бликам и деталям, не способным сложиться в общую картину. Она никогда не вернется, никогда не посмотрит на него вновь, они никогда больше не поговорят. Мертва. Безвозвратно. Если сансара существовала и была достаточно милостива, то она переродилась и стала кем-то новым. Ох, может, ее карма очистилась, и она родилась в любящей семье, где уже никогда не познает горечи. Если бы только.

Но богов не существовало. Как и сансары.

Никто не вернется.

Кажется, на него оглядывались; Отора не знал. Слухи неслись быстрее мысли. Кто-то наверняка вспомнил: это лицо, эти волосы. Старые воспоминания пробуждались, но никто ничего не озвучил, даже не пискнул — лишь провожали волчьими взглядами, наверное, гадая, что могло ему понадобиться здесь и сейчас. Слишком тесным тут было сообщество, чтобы он мог раствориться в нем бесследно. А ведь когда-то давно он был его частью, таким же, рос тут…

Как давно это было.

Но ему было плевать, он смотрел лишь вперед, и все мысли его слились в одну, пульсирующую с каждой секундой сильнее: Нумачи, нужен был Нумачи, добраться до него и убить. Покончить с прошлым окончательно, расправиться с Миназуки, а потом… Он решит позже. Да. Сначала, надо было избавиться от Нумачи.

Когда вдали замаячила «Тысячерукая Каннон», Отора застопорился.

Всего на секунду сердце пропустило удар. Вот он, родной дом. Место, где его ждали. Единственный человек, которому было не плевать на него, сейчас был тут, ждал, и, когда он откроет двери, то его примут с распростертыми объятиями, и Миназуки скажет, что просто хотел передать приглашение…

Моргнул. И отшатнулся, увидев пепелище.

Нет. Нет-нет-нет. Тряхнул головой, прогоняя наваждение. Это было обманом, очередным фокусом его подсознания. Никакого огня, все как и раньше. Ну, может, посетила внезапно очень злящая мысль, кроме того, что сейчас он тут никому не был нужен. Да. Нумачи его ненавидит. Наверняка. Поэтому он должен убить его, навсегда проститься с прошлым, отделить Отору и «Похитителя Лиц» окончательно. Давно пора. Прошлое лишь сдерживало его.

Да. Да. Именно так.

Но почему-то ноги сами остановились. Он сомневался? Но он был уверен все время, пока сюда шел. Добровольно в водоворот воспоминаний он не сунулся бы. Он пришел сюда с единственным намерением, и должен был его исполнить. Это последнее, что позволяло ему сохранить рассудок. Последнее и единственное.

Потом можно и умереть.

Проигнорировав вывеску о закрытии, Отора сдернул ее и ввалился внутрь. На пол капнула кровь, скотч порвался. Плевать. Скоро будет не до этого. Полумрак и тишина. Странно. Ведь был вечер, сейчас тут должно было быть полно народу… Может, Нумачи просто был занят. Занимался какой-то чушью, какую он обыкновенно делал. Да. Наверняка.

Отора тенью двинулся внутрь. Словно восставшая из пепла, «Каннон» практически не изменилась; даже декор остался таким же отвратительно китчевым. Здесь они жили. Здесь работали. Это место было им всем домом, пока не превратилось в могилу — для всех, кроме трех. Но сегодня он это исправит. То, что не сумел Нумачи тогда.

Рука скользнула под барную стойку, и на губах у Оторы заиграла кривая ухмылка, когда пальцы коснулись рукоятки меча. Ну, точно. Ничего не изменилось. Все так же надеющийся на свои умения фехтовальщика. О, он был хорош. Определенно. Но теперь Отора хорошо знал его слабости.

Неслышно он проследовал вперед. По лестнице, вверх, в переделанный этаж над, который отжали когда-то под себя. Ступени скрипели под тяжестью веса, но Отора не обращал внимания: он обратился в слух, пытаясь узнать, в какой из комнат сейчас Нумачи. В кладовой? В одной из пустых? Гардеробной, где переодевались работницы? Или же в своей гадкой норе?

Решил начать с последней.

И не прогадал.

Внутри все ликовало. Наконец-то! Наконец он убьет его!

Приоткрыв дверь, Отора крепче сжал клинок в руке и проскользнул внутрь. Нумачи сидел впереди, в кресле. Телевизор был выключен, в комнате пахло чем-то сладковатым… Наверное, опять его дерьмовый табак. Не шевелился. Дремал? Можно было атаковать сзади, исподтишка, но одна мысль об этом жутко злила. Так поступал Нанами. Не он. Он встретит опасность лицом к лицу, он убьет Нумачи в честном бою, и тот поймет, что его ученик был лучше, что его ученик был сильнее.

Да.

Именно так.

— Ты ведь уже знаешь, что я здесь.

Ответа не последовало, и Отора осклабился.

Игрался. Скорее всего выжидал. Какая-то ловушка? Наверняка! Что-то готовит, хочет отомстить за выбитый глаз. Язык змейкой пробежался по губам, скорее по привычке. Отора сделал шаг, два, но Нумачи все еще не шевелился, словно намеренно издеваясь. Изводя его, вынуждая терять драгоценное терпение.

— Молчишь? Нечего сказать?

Тишина.

От хватки рукоять треснула. Рука задрожала.

Отора начал медленно обходить кресло, не отрывая взгляда от учителя.

— И где твоя хваленая гордость?! Или один раз одолел, и больше видеть не хочешь?! Сам говорил про связи, или что, передумал?! Не рад больше своему ученику?!

На последних словах голос сорвался на крик, эхом откликнувшись в пустых коридорах. Но затем — вновь тишина, мертвая. Даже не пошевелился. Чем дольше это продолжалось, тем сильнее клокотала внутри Оторы ярость. Он так и знал. Эта дрянь плевать хотела на него, на остальных. Наверное, он был только рад от всех них избавиться! И сейчас просто издевался, смеялся про себя над нерадивым учеником. Ну, ничего.

Отора убьет его и завершит эту нелепую историю.

— Ответь мне!

Пора прекращать. Эту глупость. Нумачи просто издевался, и Отора шел у него на поводу.

Но следующая фраза вышла жалкой, словно скулеж.

— Ответь мне. Ну же.

Он сделал шаг вперед, еще, но резко замер, когда ощутил под ногой что-то. Резко опустил взгляд и опешил, когда осознал, что наступил на трубку. Ту самую, курительную, от которой вечно воняло цветочными запахами, что растили на паре блоков ниже где-то в «Хорае». Нумачи не стал бы засыпать с ней в руке, он всегда — даже до пожара — щепетильно относился к таким вещам и обращался с ней максимально аккуратно. Не только чтобы не подпалить чего-нибудь. Это был подарок ему от очень важного человека, как утверждал Нумачи, поставившей его на ноги.

В душу закрались подозрения.

Аккуратно наклонившись, Отора поднял трубку и повертел ее между пальцев. Затем, приблизился к Нумачи еще, на шаг, два, и осторожно коснулся плеча. И резко отпрянул.

Холодный. Окоченевший.

Хлопнул. Свет в комнате мягко зажегся, и глаза у него широко распахнулись, вынудив отступить еще дальше, пока, наконец, Отора не уперся спиной в стену. Задрожал, чувствуя, как забилось быстрее сердце и участилось дыхание. Странно. Давно так не волновался. Давно…

Нумачи был мертв.

Взгляд — остекленевший. Был мертв по крайней мере день, не меньше: тело окоченело и полностью остыло, а кровь на одежде, на груди, где, видимо, ему пробили сердце, уже успела приобрести темный бурый оттенок. Кто-то убил его, но почему? Почему он не сопротивлялся? Нумачи же был умелым бойцом, намного лучше многих, так почему же…

— Нет… Нет-нет-нет-нет… Нет!

Этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться…

Нумачи не мог умереть! Он должен был стоять тут, ждать его. Смотреть своим мерзким жалостливым взглядом, говорить о прощении и умолять вернуться. Должен пытаться поговорить с ним, убедить решить все мирным путем. Так почему он сидит тут, мертвый?! Почему не защищался?! Он ведь наверняка знал! Он не мог так просто умереть!

Почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему…

— Пожалуйста, — проскулил Отора. — Пожалуйста, ответь. Не бросай меня.

Нумачи не мог умереть, он просто не мог бросить его, как сделала это сестра, как было с остальными. Он был последним человеком, которому было дело до Оторы, который ненавидел его, который любил его, который знал его настоящего, который…

Никого не осталось.

Лишь Миназуки. Но тот хотел лишь его смерти.

Один. Совсем один. Как всегда.

Меч выпал из рук, со звоном упав на пол. Схватившись за плечи, Отора сжал кофту до хруста ткани и медленно осел на колени. Вцепился в волосы, чувствуя, как дрожат руки. Этого не могло быть. Этого просто не могло случиться. Нумачи должен быть жив, он должен был закрыть свой гештальт сегодня, насладиться чувством катарсиса, но вместо этого видел лишь уже остывший труп учителя, только его плоть. Он ничего не скажет, не улыбнется, он больше никогда ничего не услышит, и сколько бы Отора не молил его о прощении, Нумачи никогда ему не ответит.

Это был ад. Может, он уже был мертв, и сейчас видел предсмертные кошмары. Отвечал перед богами за каждый совершенный грех.

Наказание свыше. Почему жизнь продолжала лишать его самых дорогих и важных людей? Мать, сестра, теперь он?

Почему? Чем он это заслужил?

Нанами был прав? Это наказание за то, что их с сестрой рождение привело к смерти отца?

Боже, нет, только не вновь. Он ведь шел сюда, чтобы УБИТЬ Нумачи, просто поговорить с ним, хотел услышать и ПРИДУШИТЬ его, боже, почему, он ведь просто…

— Отора.

Он вздрогнул.

И резко поднял взгляд.

Миназуки не смотрел на него; его взгляд был устремлен прямиком на Нумачи. Он был спокоен, внешне, но Отора видел, как крепко рука сжимала рукоятку уже собственного клинка, как широко были раскрыты его глаза. Затем, Миназуки опустил глаза, на меч самого Нумачи, и только потом их взгляды встретились.

Точно, вдруг осознал Отора. И ощутил, как крепко вцепляется зубами в губу. Это Миназуки убил Нумачи, в наказание за его ошибку. А тело использовал как приманку, чтобы отвлечь Отору, чтобы заставить его оступиться, замешкаться, и с легкостью одолеть.

Поэтому Нумачи не сопротивлялся. Потому что знал и доверял Миназуки.

Он убьет его.

Эта мысль прозвучала в голове у Оторы кристально ясно.

И, осознав это, всякий шум в голове исчез. Осталось лишь желание.

Отора резко сорвался с места, прыжком. Сгруппировался и ударил ногами Миназуки, выбивая дверь и вышвыривая его в коридор. Меч Нумачи лег в руку, как родной, и Отора бросился следом, надеясь поскорее прикончить его, отомстить, заставить заплатить. Он верил ему, как и Нанами, и он обманул его, забрал важного человека. Но ничего. Скоро он все решит. Скоро все это закончится.

Выскочив в коридор, Отора осознал, что там было пусто. Он заозирался и ринулся вниз по лестнице, но в самый последний момент, прямо перед ней, бумажную стенку пробила чужая рука, хватая его за глотку. Миназуки был сильнее, у него стояли сплошь боевые импланты, когда как хром Оторы был гражданским; неудивительно, что вырвать тому руку, вцепившись в нее, не вышло. Не став тратить время на пустые разговоры, он швырнул Отору вниз по лестнице с такой силой, что тот не сумел приземлиться на ноги и тяжело впечатался в пол; ускользнул лишь в ту секунду, когда увидел, как Миназуки прыгает сверху с занесенным клинком.

Оптика от удара начала сбоить. Ему почудилось, будто лезвие разделилось на семь — или нет, но Отора решил не выяснять. Крутанувшись в сторону, он бросился к двери, озираясь. Слишком мало места. Ему тут не победить, как в квартире. Нужно пространство для маневров. Плюс тут слишком много лишних глаз, надо убираться из «Хорая». Черт с ним, он убьет Миназуки потом. Выследит и отрежет голову, а потом преподнесет в качестве подношения, подобно Саломее, но лишь уже себе.

Очередной проигрыш.

Плевать. Он вернется. Подберет подходящий прокси, починит это тело. И отомстит. И тогда…

Отора вылетел из бара и резко затормозил.

Потому что впереди, плотно окружив выход, стоял вооруженный до зубов отряд. Значки поблескивали в тусклом освещении — СОЦБ, осознал он. Раз тут, значит, договорились с «Хораем». Потому те и молчали — следили за чумной крысой.

Затормозил… Быстро; но недостаточно. Последовавший выстрел подчистую снес ему ногу, отчего осталась лишь уже поврежденная, неспособная выдержать его вес. От неожиданности Отора даже не успел уклониться, отстраненно смотря на брызнувшую на пол голубую кровь. Растерялся буквально на секунду — и это стоило ему всего. Когда он вскинул голову, позади вырос Миназуки — схватил за глотку и поднял, игнорируя попытки сопротивляться, а потом загнал в затылочный разъем что-то.

Ах, блокиратор. Ну точно.

Тело обмякло, словно хромовая кукла. Как хромовый гроб, из которого он не мог выбраться.

Слушались только глаза.

Ты проиграл, визжало в панике что-то внутри. Тебя выследили и поймали. Ханзе был прав. Теперь ты умрешь, твой мозг выдерут из тела, убьют в тебе последнее человеческое и сделают подопытной свинкой. Ты опять оплошал.

Этого ли ты хотел?

Затем, Миназуки разжал пальцы: Отора рухнул на пол.

К нему, словно стервятники, слетелась остальная свора. Но он не обращал на них внимания, мысли были заняты другим — пожирал взглядом возвышавшегося тенью Миназуки. Пальцем тот случал по уху, явно говорил с кем-то. Докладывал об удачной охоте, пронеслась в голове разъяренная мысль, но возможности озвучить хоть что-то не было.

— Да. Да, — кивнул он. — Мы поймали его. Нет, не пострадал. Среди наших потерь нет, но тут труп. Я полагаю. Хорошо, подождем. Спасибо, Такаяма.

Следом Миназуки опустил взгляд на него.

И бросил кому-то рядом:

— Вырубайте.

Я убью тебя, хотелось взвыть Оторе. Ты пожалеешь.

Но был бессилен.

Потом, цвета исчезли.

Глава 4. Гора Фудзи в красном

отправитель: ХОШИ КАГУРА тема: отчет#04

Операция по задержанию подозреваемого прошла успешно.

Наши предположения подтвердились, и это действительно оказался К-02-37564. В ходе операции возникли некоторые трудности, К-02 попытался дать отпор, однако действия Миназуки Хацуми привели к успеху миссии и полному отсутствию жертв со стороны штаба. На месте поимки был обнаружен труп гражданского со следами насильственной смерти, идет расследование о причастности К-02.

На данный момент задержанный направлен в лабораторию Такаямы Сецу.

В ходе исследований выяснилось, что считка воспоминания на данный момент невозможна: в мозговом импланте К-02 установлен особый черный ЛЕД, подключение к которому может привести к смерти К-02 и утере дальнейшей информации. На данный момент мы ведем работу над тем, как преодолеть эту проблему, к работе подключен отдел аналитики во главе с Иношиши и проектом «ЭШЕЛОН».

Подозреваю, что это лишь пустая трата времени. Даже аналитики «ЭШЕЛОН» с таким не сталкивались, хотя изучали даже китайские и американские ЛЕДы. Кастомная сборка? Но почему такая радикальная защита при взломе?

Или же ЛЕД был установлен кем-то другим?

На данный момент К-02 находится под постоянным наблюдением. Мы отключили часть функций его имплантов; некоторые сотрудники утверждают, что это неэтично, но по мнению Миназуки, только так возможно избежать каких-либо жертв. К-02 эмоционально не стабилен, однако при контактах он не реагирует на раздражители и игнорирует вопросы. Дальнейшая коммуникация видится мне в целом бесполезной.

На данный момент я исследую возможности подключения через прокси в обход ЛЕДа.

Такаяма сдерет с меня за это шкуру. Я уверен.

На этом все.

С уважением,

Хоши Кагура, аналитик

ХОШИ возвращается на доску «СУМАТОШНАЯ КИНО-ВЕЧЕРИНКА»

> ХОШИ: Работа будет нескоро.

> ХОШИ: Мне потребуется Ваша помощь в дальнейшем, но сейчас отдыхайте.

> ХОШИ: Есть некоторые вещи, которые мне нужно протестировать. До этого нет смысла начинать.

> ХЭБИ: его поймали?

> ХОШИ: Да.

> ХЭБИ: разве ты хотел этого?

> НИШИЯМА: Вау…

> ХЭБИ: без шуток. это не отсылка на ту фразочку. я серьезно.

> ХЭБИ: иди в жопу, кичиро.

> НИШИЯМА: Сама сказала, а виноват я.

ХЭБИ забанила НИШИЯМУ отвечать на доску «СУМАТОШНАЯ КИНО-ВЕЧЕРИНКА» СТЕЛЛА возвращается на доску «СУМАТОШНАЯ КИНО-ВЕЧЕРИНКА»

> ХЭБИ: чиво.

> СТЕЛЛА: Умоляю, всех не перебанишь.

> ХОШИ: Это входило в мои планы, но не настолько рано.

> ХОШИ: Не бан Кичиро.

> СТЕЛЛА: Хе-хе.

> ХОШИ: Я рассчитывал, что это сделаем мы. Не Такаяма. Придется поработать над этим вопросом.

> ХОШИ: Впрочем, результат будет аналогичным. Я думаю.

> ХОШИ: Они не могут подключиться к его данным. Выжжет мозги и им, и ему.

> ХЭБИ: и ты готов рисковать жизнью родного брата?

> ХОШИ: Скорее они не готовы рисковать собственными.

> ХОШИ: Расслабьтесь. Я свяжусь с вами… я скажу. Но не в ближайший месяц.

> ХОШИ: Сначала приготовления. Пара разговоров и так далее. Особенно с Такаямой.

> ХЭБИ: надеюсь, твои приготовления не включают в себя болтовню с одним очкастым муднем.

> ХОШИ: Нет. К счастью. ;)

> ХЭБИ: может и жаль. я бы ему кое-что показала.

> ХЭБИ: как хорошо, что ханзе не отрезал мне средний палец.

> ХЭБИ: да, кайто?

> ТАЧИБАНА: Т_Т

> ХОШИ: Хорошо, я напишу вам заранее, когда все подготовлю. C Оторой в том числе.

> ХЭБИ: ты его видел?

> ХОШИ: Да.

> ХЭБИ: и он тебя не узнал? вы же близнецы.

> ХОШИ: Я наблюдал издалека. Нам не стоит встречаться лично, пока. Это вызовет больше проблем, чем есть уже. В прошлом мы расстались… на весьма экзотичной ноте.

> СТЕЛЛА: Например?

> ХОШИ: Это весьма своеобразная информация…

> ХЭБИ: да не ломайся, ты и так повязан с самым странным хакером города. что нас может удивить.

> ХОШИ: Хм… Вы когда-нибудь смотрели «Девилмена»?

> СТЭЛЛА: Это аниме?

> ХЭБИ: он же древний.

> ТАЧИБАНА: Я смотрел :3

> ХОШИ: Хорошо. Тогда, наверное, ты помнишь момент из финала, когда главный герой нашел свою подругу. На фоне разгорается пожар, слышны крики, а он в ужасе смотрит перед собой, не в силах сделать и шагу… Настоящая квинтэссенция истории, один из эталонных примеров «покажи, а не расскажи». Только без музыки на фоне.

> ХОШИ: В общем, сущий пустяк.

> ХОШИ: Он нашел мой труп.

Глава 5. Расемон

И вновь эта сцена.

Это был уже… десятый раз? Или их было больше?

Он давно сбился со счету.

Треск пламени, пожиравшего дерево и пластик. Растерзанные трупы, запах горелого мяса, сладкий, бьющий прямо в нос, и в центре — она, словно распятая. Лицо совсем белое, под носом — дорожка крови. Свежая, но уже запеклась, от огня, от ужасного жара. А над ней, возвышаясь черной тенью, вновь стоял он, Нанами, вновь с цепью в руке. Огонь плясал, и в полумраке лицо брата искажалось от резких черных теней, приобретая пугающие очертания. И лишь одно не менялось в этом жутком представлении: его глаза. Такие же ледяные, бесстрастные. Нанами было все равно, он совершил злодеяние, но оно спокойно укладывалось в его мировой порядок, потому что он был плохим человеком. Проблемой.

Было бы лучше, если бы он исчез.

Медленно он развернулся, и их глаза пересеклись. Лицо Нанами не изменилось, лишь улыбка скользнула по лицу, насмешливая, презрительная, как он всегда смотрел на них, как он видел их — сквозь призму ненависти. Скорее оскал, как у гиены.

— Этого ли ты хотел, Отора?

Голос Нанами эхом разнесся по этажу.

Он опять не успел. Он опоздал, в который раз, не смог ничего предотвратить. Так было каждый раз. Нанами убивал всех, жестоко, затем расправлялся с Кагурой. Он делал что-то, Отора не знал, он никогда не спрашивал (боялся, что там будет что-то ужаснее простого выпотрошенного трупа), а потом измывался уже над мертвым телом. Зачем? Что он преследовал? Почему раз за разом, окунаясь в эти страшные воспоминания, Отора видел одну и ту же картину, порожденную бессмысленной чужой жестокостью?

Нанами был злым человеком. Плохим. Он делал это просто потому, что для него это было нормальным.

Нанами был таким же, как и Отора. Ненужным ребенком в семье с тираном во главе. Ему повезло выжить, и в страхе он держался за собственное место, зная, что стоит деду узнать об очередном внуке, как от того избавятся, быстро и жестоко. Деду не нужны были Отора с Кагурой, но они были детьми любимой дочери. Нанами так не повезло.

Иногда Отору посещали подобные мысли. В секунду, когда он открывал глаза и видел пожар вновь. Словно «просыпался» от страшного сна, кошмара, редкие секунды благоразумия, и вспоминал, кем был Нанами. Сейчас, быть может, он жалел об этом. Многие сожалели о прошлом, и это было нормально — меняться. Они могли сойтись на чем-то, простить друг друга и забыть, подобно страшному сну, все когда-то случившееся; он ведь тоже поиздевался над Нанами, лишил его руки. Оставил его умирать, и если бы не Генсай, то тот тоже был бы уже мертв. Нанами сотворил этот кошмар, будучи опьяненным властью, он был подростком, чуть старше самого Оторы, и сейчас, наверное, понимал, насколько неразумно поступил тогда. Отора не знал. Они никогда не контактировали после той ночи, когда он искалечил того и бросил умирать. Интересно, что он об этом думал? Боялся ли? Видел такие же кошмары раз за разом? Или он остался ужасным человеком и давно позабыл о том, как убил несколько сирот, а затем искалечил жизнь двух оставшихся?

Но вся жалость забывалась, когда он видел сестру.

Отора смотрел в выцветшие глаза Кагуры, и внутри него начинала бурлить ярость.

Как и сейчас.

В прошлом он проиграл Нанами; тот избил и поиздевался над ним, а потом хотел сжечь заживо — не успел лишь из-за Миназуки. Отора видел, как тот мучается, пока огонь лизал его кожу, но ничего не мог сделать. Но это было в прошлом. История. Сейчас он уже десятый раз повторял одну и ту же сцену, переживал ее раз за разом, и у него была возможность исправить. Возможность и умения. Теперь он был не просто слабым ребенком, он много знал — в том числе и как убивать быстро и эффективно.

В этот раз он не даст Нанами уйти.

Он убьет его. Да. Так будет правильно.

В голове словно что-то щелкнуло, в руке ощутил рукоятку ножа. Этого будет достаточно. Сначала он выбьет у того пистолет, затем порежет руку так, чтобы он не смог держать цепь, и, в конце, выколет глаза. Нанами не увидит, куда бежать, и следом Отора вырвет ему язык, чтобы он не орал. И тогда Нанами поймет, какой ужас он сотворил с сестрой, тогда он почувствует каждую капельку боли, на которую обрек ее перед смертью. Булькая кровью и пуская кровавые пузыри, он будет знать, что все это — наказание за содеянное, за все его грешки.

Да, так будет правильно.

Отора бросился вперед.

Отрезать язык даже не потребовалось. От удара в руку Нанами громко заскулил и пошатнулся, и следующим ударом Отора резанул ему по глотке. С упоением он наблюдал за тем, как тот захлебывается в собственной крови, и каждая секунда этого зрелища приносила ему неописуемое удовольствие, дикое, почти пугающее. Да. Так и должно было быть изначально. Но ничего. Он будет готов повторять это раз за разом, пока боги не сжалятся над ним и, наконец, не воплотят желание в жизнь. Ведь чем сильнее ты веришь, тем выше вероятность, что оно исполнится.

Ведь так?

Сердце в груди клокотало.

Тяжело дыша, Отора во все глаза смотрел на Нанами под собой: глаза у того закатились, из носа и рта не переставая текла кровь. Он был мертв, не выдержал пытки и скончался быстро. Жаль. Мог немного помучаться. Отора перехватил нож и с блаженством зажмурился, чувствуя под пальцами горячую кровь. Вот он, настоящий катарсис. Об этом говорила сестра, когда рассказывала о фильмах.

Да. Точно. Катарсис.

Отора медленно открыл глаза и опустил взгляд.

Следом лицо его перекосило от ужаса, и он выронил нож.

Потому что там, на земле, лежал не Нанами; это был он сам, тот, из прошлого, с распоротой глоткой, с закатившимися глазами, уже тусклыми, прозрачными, лежал, и белые волосы темнели, мешаясь с кровью. Дыхание сперло, и он резко отшатнулся назад. Сердце стучало, как бешеное. Боже, боже, боже. Прости меня, Кагура. Я так виноват. Только я виновен в твоей смерти. Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня? Сколько еще мне нужно вынести, чтобы ты наконец подарила мне свое прощение?

Ты знаешь, каково это?

Как страшно жить, зная, что ты не предотвратил чужую смерть? Каждый день я думаю лишь о том, что лучше бы в тот день Нанами нашел меня. Лучше бы он убил меня, а ты продолжала жить. Как я сейчас живу ради тебя. Тогда я смог бы умереть с наслаждением. Потому что ты заслужила жить дальше, когда как я был лишь твоим сайдкиком. Персонажем заднего плана. Фильм, где главный герой умирает, а оставшуюся его часть камера сосредоточена лишь на ком-то с фона — разве это хороший фильм? Ты любила плохие, смеялась, но ты не заслужила быть его героиней. Твоя жизнь должна была быть той картиной, что вспоминали потом, даже спустя сотню лет.

Отора поднял взгляд вперед, где, в углу, забившись, словно крыса, сидел Нанами. Покалеченная рука у него дрожала, а сам он смотрел на Отору диким взглядом, едва заметным через слезы. Ему было больно. Ему было страшно. Сдавленным истеричным голосом он рявкнул:

— Ты гребанное чудовище!

А не спаситель.

Когда повернулся, то в разбитом зеркале, том, которое когда-то давно установил Нумачи перед входом, увидел себя — нет, Нанами над трупом его родной сестры. Он смотрел в отражение так же ошалело, испуганно, копировал каждое действие, дрожь, и руки его были в крови точно так же, как и собственные у Оторы сейчас. Так это было. Это он убил ее, руками Нанами. Если бы он только не полез на сервера «Номуры», все были бы живы, но только он виноват, лишь он… Он был так виноват, так виноват… Почему тогда умер не он?

— Это не так, — раздался голос сестры, и губы ее зашевелились в отражении. — Ты не виноват.

Нет, это лишь моя вина.

Если бы я не сделал столько ошибок, все были бы живы. Ты была бы жива. Умереть в тот день заслужил лишь я один. Ах, если бы только Миназуки не вмешался. Столько людей пострадало из-за Оторы. Эту кровь ему никогда не смыть с собственных рук, она въелась в кожу, словно чума, выгрызая себе каждое новое пятно, пока, наконец, эта темнота не поглотит Отору полностью. Пока он не забудет себя и не превратится в «Похитителя Лиц», «Нопперабо» окончательно.

В день, когда Отора умрет, городская легенда откроет глаза.

Нанами был прав.

Он был чудовищем. Монстром.

— Нанами ошибается. Все можно исправить.

Нет, это истина. Это так.

Когда-нибудь он достигнет нирваны. Переживет тысячу жизней и пройдет полный круг сансары, вырвется и присоединится к сестре… Нет, не сумеет. Точно. Она была невинна, она была ангелом, и, значит, отправилась прямиком в рай, когда как он после смерти вечно будет сожалеть о содеянных грехах и будет гореть, гореть и гореть, пока кости его не обратятся в пепел, не развеются ветром по городу и не станут пылью. И тогда он исчезнет окончательно, забытый всеми.

Ведь люди умирали дважды. Когда погибало их тело, а следом — когда память о них испарялась.

Даже если они встретятся с ней вновь, сестра его не узнает. Она помнит того Отору, того, что умер пятнадцать лет назад; он же совершенно другой человек. Между ним нынешним и старым не осталось ничего общего. И, даже если они пересекутся… Кагура его никогда не узнает. Не улыбнется. Лишь посмотрит странно, неловко, подумав, наверное, как интересно. Такой похожий человек, но совсем чужой.

— Отора…

Голос сестры потонул, когда внизу что-то взвыло. Ах да. Пожарная тревога.

Отора моргнул — и звук резко исчез. Вместе с окружением.

Не было больше бара; лишь храм.

Тихо жужжали телевизоры. Приглушенный зеленый свет, все, как обычно было у Него — но пусто. Вскочив на ноги, Отора заозирался, пытаясь осознать. Неужели все это было лишь сном? Очередным прогоном воспоминаний, как всегда? И, значит, ничего не было? Ни будущего, ни всего этого? Нумачи не умирал? Значит, Нумачи еще жив, точно! Счастливая улыбка озарила его лицо, и Отора бросился вперед. Да, так и было! Нумачи был жив, Отора еще никого не убил, и он сумеет вымолить прощение!

И все будет хорошо!

Но где же Он? Где же его спаситель?

Он должен был отблагодарить Его. Упасть на колени, взяться за руку — одну из — и ощутить другую у себя на голове. И долго-долго благодарить за видения будущего, за то, что никогда не свершалось. Ведь, значит, ничего этого не было, он не погубил тысячи жизней, лишь собственной сестры, но, если будет стараться, он это искупит. Да? Ведь так?

Но тишина была Оторе ответом.

Он бежал все дальше и дальше, сквозь пустые зеленые колонны. Зал за залом, но никого не было: ни монахов, ни Его самого. Он был один в этом храме. Может, теплилась надежда, сегодня он просто не тут. Может, в другом храме. И все в порядке. Сцены сменялись, на поместье Номуры, на мега-башню рядом с баром Нумачи; и вместе с тем искажалось и его тело. Коридоры «Хорин», архивы «Накатоми». Все дальше и дальше, пока, вдруг, в глаза не ударил яркий свет. Может, сейчас он выбежит, и увидит всех вновь. Живых. Они улыбнутся и скажут: «сюрприз!». Может…

Отора выбежал из храма… и резко остановился.

Дыхание сперло, а в груди засел плотный комок.

Потому что перед ним, чуть впереди, была стройка. Брошенная, так и не законченная, а прямо в центре пустой площадки прямо перед ним, в центре огромной лужи крови, из земли торчала одинокая погнутая арматура.

Все это случилось.

Он сразился с Нумачи. Забыл своего учителя.

Он убивал, лишал жизней и ломал их.

Все это было.

Он оказался злодеем собственной истории, и это нельзя было отменить. Сестра не вернется. Нумачи никогда не улыбнется ему своей мерзкой жалкой улыбкой и не скажет, что простил. Мама никогда не обнимет их и не пообещает, что все будет хорошо. Но был еще дед; Нанами. И они останутся, повернутся к нему и взглянут презрительно, как на животное. Только они и остались. Но деду и Нанами не было дела до Оторы — они жили своими жизнями, далекими, где-то на вершине пищевой цепочки, когда как ему оставалось довольствоваться лишь жалкими объедками.

Все они говорили: да, это твоя вина. Ты виновен в смерти матери — ведь если бы ты не рождался, то она бы не ушла из дома. Ты виновен в гибели сестры и друзей, потому что был плохим хакером, потому что привел за собой хвост. Только из-за тебя умерло множество людей. И Нумачи наверняка тоже, ты виновен, не знаешь — но это так. Миназуки убил его, чтобы добраться до тебя. И Миназуки пострадал только из-за тебя.

Это все ты. Твоя вина.

Скажи это, Кагура. Скажи, что я виноват.

— Ты не виновен.

Они стояли на крыше, той самой, где вниз сбросилась мать. Дул пронизывающий ветер, трепал одежду, и они вдвоем вцепились друг в друга: сестра, еще совсем юная, пятнадцати лет, наверное, когда и умерла, и он, в своем хромированном теле. Пальцы сестры крепко держали одежду, а сама она, спрятав глаза в ней же, шептала:

— Это не так.

Нет, это не глупо.

Как он устал. Бежать за чем-то, стремиться. Как же хотелось просто закрыть глаза и перестать: помнить, чувствовать. Жить. Исчезнуть окончательно, раствориться в истории. Хорошо было бы умереть, он так старался, искал — чтобы кто-то подарил ему ощущение смерти. Стал бы его палачом, взял на себя тяжелый грех, и Отора наконец уснул навсегда, погрузился во тьму. Без снов и видений.

Пусть она наконец скажет, признается: все это его вина. Он во всем виноват.

— Ты не сделал ничего дурного. Это люди вокруг свалили свои слабости на твои плечи и обвинили тебя в этом.

Все нормально. Я не заслуживаю счастья. Проще мыслить в этом ключе. Все равно не могу отыскать его. Увидеть и даже понять. Все, что у меня есть — это воспоминания о Кагуре. Без них я растворюсь окончательно, стану Похитителем Лиц.

— Это неправда.

Но он знал — это так. Сколько бы призраки прошлого не утверждали обратного. Жаль, что к ним присоединился Нумачи. Было бы здорово поговорить с ним еще раз. Услышать. Увидеть, живым. Отора опустил взгляд вниз, на сестру, но вместо нее увидел в руках лишь пустую урну для праха. И тишина была ему ответом, вместе с протяжным страшным воем ветра. Да. Точно. Она была мертва. Больше он с ней никогда не поговорит, не услышит.

Моргнул. Вновь арматура.

Но теперь вокруг нее вились кошки, множество, черных. У всех них горели ярким зеленым глаза, и, стоило Оторе сделать шаг вперед, как они уставились на него. Словно звали: иди к нам, сюда. К прошлому. Окунись в него еще раз, попробуй все переписать. Ведь Он дал тебе возможность, быть счастливым хотя бы тут. В своих воспоминаниях.

Да. Надо…

— Нет.

Голос. Ее, совсем близко. Казалось, даже ощутил дыхание на коже, теплое. Отора вздрогнул и оглянулся. Но, когда раскрыл глаза, вместо темных коридоров храма и зеленого освещения увидел яркий белый свет.

А потом — вспомнил.

Свою позорную поимку; белоснежные стерильные стены лаборатории, в которой его заперли, подобно кошке в коробке. Бесконечные тесты, один за другим. Не выключающийся свет. Повторение за повторением. Одинаковые вопросы, одинаковые люди, невозможность двинуться — лишь чуть-чуть головой разве что, руки и ноги ему отключили — спиной подвесили к стене и подрубили к местной подсети, где и пытались безопасно пробить Его ЛЕД. Но не получалось. Он знал, почему. И чем ему это грозило. Было плевать.

Прошло много времени, Отора не засекал, потерялся в нем, но ему было плевать.

Это место станет его могилой. Когда СОЦБ поймут, что ничего из него вытащат, то избавятся от него, а тело пустят для дальнейших исследований. Может, даже напишут какую-нибудь дерьмовую книжку по психологии про расстройства психики. Они залезли ему в память, через бэкдор, повторяли раз за разом старые воспоминания; просканировали каждое подключение в логах, и искали — каждую жертву, всех, их, кому когда-то давно Отора разрушил жизнь. Почти все были мертвы. Остальные — не лучше, на грани психоза, не способные мыслить и говорить. Своими действиями Отора разрушил их тело и душу, и все ради одного — своего желания сохранить свою жалкую мерзкую душонку, не способную на сочувствие к другим. Я, я, я — он все греб под себя, думая только о том, что было нужно ему, и такой образ мыслей привел к десяткам жертв, пострадавших лишь от его прикосновения — и к гораздо большему числу других.

Но некоторых людей не нашли. Тех, кого не существовало по документам. Люди, незримые для системы. Тени, крысы, как только корпорации не называли их, вели охоту, пытаясь истребить. Пришедшие из Пустошей, родившиеся в трущобах, не достойные не то, что жизни, даже метки о том, что они люди. Отора был таким же. И пусть в венах его когда-то текла кровь семьи первого эшелона, сейчас он был не лучше призрака. Безликий, похититель лиц. Нопперабо. Да, подходящее ему имя.

Но в логах был один человек, подключение к которому произошло несколько раз.

Того, кого СОЦБ не смогли отыскать. Потому что официально его не существовало.

Как же его звали… Того мальчика…

Он плохо помнил его. Только лицо — исчерченное шрамами, изуродованное, в чем был виноват и он тоже. Испортил ему жизнь, и, иногда, когда закрывал глаза, видел его, обозленного. Ты испортил мне жизнь, кричал тот мальчик, залез мне в голову! Все ради твоего развлечения, разве я это заслужил?! И, стоило моргнуть, видел уже себя, когда как на своем месте, в отражении — Нанами.

Он был ничуть не лучше Нанами.

Да. Одна кровь, проклятая. Лишь сестра избежала проклятия… Но умерла.

Отора даже не поднял голову, когда раздалось шипение открывавшихся дверей, и, следом, в комнате раздались аккуратные шаги. Ему было все равно. Очередной пиджак, решивший провести парочку тестов. Он видел уже десятки таких, наблюдавших, спрашивавших, и всех игнорировал. Не было смысла даже начинать эти бессмысленные разговоры, все они заканчивались одинаково: одними и теми же вопросами.

Назовите свое имя. Почему Вы это делаете. Знаете ли Вы человека по имени Ханзе Макото. Что двигало Вами…

— Сегодня на улице похолодало, — раздался жизнерадостный голос снизу. Отора не видел лица сотрудника, но заметил, как тот швырнул планшет на стол и начал строчить что-то на терминале. — Говорят, что скоро пойдет снег. Самый настоящий! Ты когда-нибудь видел снег?

Да, видел.

Не в жизни, только в кино. В том старом фильме, про месть… Женщина, потерявшая мать, мстила ее убийцам, и, в конце, проходил их бой холодной зимней ночью. Сестре очень нравился этот фильм: она часто слушала композицию из финала, даже хотела себе белое кимоно, чтобы скопировать образ, да вот только не могла ходить в таком и постоянно жаловалась. Нумачи, доставший его тогда огромной ценой, наорал на нее, они поцапались…

Хорошие были воспоминания.

Отора помнил этого сотрудника. Он часто приходил; постоянно о чем-то трепался, отличался от других агентов, но точно так же проводил диагностику за диагностикой. Он был очень странным, говорил и говорил, словно вел диалог, только вот ответа не дожидался никогда. Иногда Оторе и правда хотелось сказать ему что-то, немного — но он держался. Все это было бессмысленно. Этот человек просто играет из себя хорошего копа. Стоит Оторе раскрыть ему свое сердце, как он выпотрошит его душу и узнает все секреты.

Поэтому Отора молчал. Лишь слушал, пребывая в полудреме.

В последнее время просыпаться было все тяжелее. Открывать глаза, смотреть на этот яркий свет. Все чаще он уходил в подсознание, в воспоминания, где проигрывал одну и ту же сцену раз за разом. Там, в прошлом, было безопасно. Оно было предсказуемо, спокойно. Стагнация. Как-то так говорил Ханзе, кажется.

На оптике вылезли окна. Началось подключение, вновь к логам. СОЦБ боялись, копались только там, где не было ЛЕДа. Трусили, что их сожжет творение Майтреи. Слабаки. Боясь смерти, они постоянно стопорились в самый последний момент и ничего не добивались. Лишь Миназуки был отчаянным, потому он и сумел его вычислить. Пожертвовал всем… Даже любимым учителем.

Бесстрашный.

Отора таким не был.

— Вчера ходил в кино. Подпольное, только никому не рассказывай. Нашел в трущобах старый кинотеатр, там крутят совсем старые ленты, столетней давности… Там рассказывалось про месть. Что думаешь? О таких сюжетах?

Какая тебе разница. Зачем ты со мной говоришь.

Мы друг другу никто. Я лишь материал для тебя, гончей сетевых самураев. Просто прикончи меня и заверши эту отвратительную историю.

— Целая трилогия. Всю ночь не спал, смотрел, — раздался зевок. — И, на третьем, подумал: а нужна ли она, месть? Что в ней хорошего? Ты делаешь больно человеку, обидевшему тебя, чувство катарсиса, все такое, но… Ты не получаешь ни грамма счастья. Скажи, ты кому-нибудь мстил? Что ты чувствовал, если да?.. Если нет, то, хе-хе, игнорируй, конечно. Глупости говорю.

Да, мстил.

И он чувствовал себя самым счастливым человеком, видя, как страдает Нанами. Он заслужил это. Каждую капельку боли. Месть — это глупо, но так чудесно. Как хорошо было ломать ему руку, слышать плач, видеть, как корчится он на полу.

Как хорошо было знать, что тогда он понял, что сотворил с сестрой. Мерзкий грязный червяк. Надо было убить его тогда, плюнуть на Генсая. Генсаю тоже было плевать на него, он бросил их с сестрой в трущобах, даже не попытался найти после гибели матери. Ублюдок. Он вырвется отсюда. Да, точно. Найдет, и убьет. Нанами и Генсая.

— Я начинаю процедуру проверки. Будет немного неприятно… Расслабься. Прошлые тесты выявили, что подключение плохо влияет на твою нервную систему, выжигает нейроны, поэтому в этот раз я использую пару наркотиков. Станет немного полегче.

Штекер на затылке щелкнул.

— Знаешь, — голос сотрудника звучал странно, разочарованно. Будто ему и правда было дело. Будто он и правда беспокоился. — Если тебе плохо, ты мог бы сказать об этом, а не терпеть. Хотя бы мне. Я ведь и правда беспокоюсь… Пожалуйста, Отора.

Откуда он знал его имя?

Отора моргнул и резко вскинул голову…

Но вместо белоснежной стерильной комнаты вновь увидел бар Нумачи, объятый пламенем. Снова. Лицо обдало жаром, и он во все глаза уставился вперед, на растерзанные трупы, на тело сестры, и, перед ним, на темный силуэт Нанами. Неторопливо, как и всегда, тот обернулся: в полумраке глаза у него сверкнули ледяным голубым, и все внутри Оторы закипело от ярости. Опять. Он убил ее. Растерзал ни в чем неповинного человека.

Но в этот раз Нанами ничего не говорил. Он молча смотрел на Отору взглядом, словно сомневался. Это было видно по плотно сжатым губам, по побледневшей коже и выступившей на виске вене. Словно убийство далось ему тяжело, под аффектом, и сейчас, смотря на растерзанные тела, он сожалел — но не мог продемонстрировать слабости. И появившийся в самый последний момент Отора был финальным испытанием для него.

Что сделает Нанами?

Но Нанами выбрал путь жестокости. Он решил держать маску до конца.

Оторе было плевать. Он крепко сжал кулаки и хотел было двинуться вперед, вновь броситься, как вдруг замер. Потому что услышал — тихий усталый голос, такой родной, такой знакомый. За давностью лет он почти позабыл его, но сейчас тот зазвучал ярко, именно так, как и много лет назад.

— Что ты сделаешь, Отора? Ты выберешь месть?

Нанами колебался, смотря на него. Но Отора — нет.

Он поднял с земли нож и уверенным шагом направился вперед, зная, что ему делать. Как эффективно и быстро убить Нанами, чтобы тот не успел ничего сделать, чтобы не творил больше зла, чтобы сдох наконец. Кровь Номуры была проклята. И Оторе следовало убить каждого, кто ее нес.

Нанами. Деда. И, в финале, себя.

И, стоило ему сделать новый шаг, почудилось — будто совсем рядом разочарованно вздохнула сестра.

Глава 6. Августовская рапсодия

отправитель: ХОШИ КАГУРА тема: отчет#018

В ходе экспериментов были выявлены некоторые особенности поведения К-02.

Подопытный страдает шизофреническим расстройством личности, свойственным больным так называемым «киберпсихозом». Раз в пару дней мы проводим испытания тестом Войта-Кампфа, проходным результатом которого является 70%-ный барьер, однако самым высоким набранным К-02 был 44%; но стоит отметить, что в отличие от большинства пациентов с данным синдромом К-02 не проявляет агрессии и апатичен к задаваемым вопросам. Причиной предполагаемо стало посттравматическое стрессовое расстройство, могу предположить, что с этим связана и полная замена тела на хром. Не могу точно определить модель, вероятно, одна из кастомных, переделанная из ранее поставляемых на рынок. В последний раз «начинка» обновлялась около шести лет назад, однако последние коррективы вносились недавно.

В данный момент из-за невозможности прямого подключения мы симулируем прогонку воспоминаний у К-02, просматривая его сны. Пускаем по кругу один и тот же момент, ставший катализатором. Такаяма говорит, что это эффективно… Результат действительно есть, но после каждой череды прогонов результаты теста ВК падают все ниже и ниже. Самоанализ вынуждает К-02 искать новые выходы из той ситуации, и каждый новый результат все больше доказывает нашу гипотезу о киберпсихозе — последние несколько прогонов он выбирает исключительно насильственные методы завершения симуляции.

Исходя из анализа первого прогона и последующих, я могу сделать вывод о влиянии взломанных личностей на изначальное эго К-02. Человек, которого мы видим перед собой, является не более чем смесью множества «я», отколовшихся от каждой жертвы, где от изначальной личности остались лишь базисные цели и некоторые желания. Боюсь предположить, что в дальнейшем прогонка потеряет всякий смысл, потому как с каждым новым разом нынешнее эго К-02 все дальше и дальше отдаляется от изначального. Полагаю, что в скором времени он окончательно потеряет связь с собой настоящим, однако данный кластер породит ранее не существовавшее эго.

В каком-то роде данный феномен схож с «рождением» дикого искина. Новая личность, возникнувшая на основе базы данных…

Но К-02 все еще человек. Во всяком случае, физиологически.

… мне это не нравится. Надо что-то делать. Пока еще есть возможность. Я полагал, что прогонка воспоминаний поможет ему обратиться к своему настоящему «я», но она лишь все усугубила. Время переходить к запасному плану.

Такаяме это точно не понравится.

С уважением,

Хоши Кагура, аналитик

Глава 7. По следам тигра

На экране взвыла флейта; актер в маске демона взмахнул рукавом и согнулся, словно в агонии.

В кинотеатре было пусто. Только Отора. Бесстрастно он наблюдал за танцами актеров, за тем, как аккуратно, шажок за шажочком, гарцевала главная звезда шоу, Хоши Утахиме. Ей всегда давались такие роли. С ярко подведенными алым глазами, выбеленной кожей она походила на настоящего призрака, и двигалась так легко, так элегантно, что всякий раз захватывало дух. Настоящий талант. Жаль, что это была одна из ее последних картин. Дай ей судьба немного больше времени, то в истории кино она оставила бы куда больший след. Жаль… Очень жаль...

Затрещала пленка. Сменялась кассета.

Началась новая сцена. Ночь, луна на фоне, и под ее светом — вновь мама. Медленно подняла руку, прикрыла рот рукавом и взглянула на зрителей, лукаво, хитро. Словно лисица. Кицунэ! Сейчас обернется и бросится в вереск, где скроется, и лишь яркий рыжий хвост будет мелькать среди колосьев. Туда-сюда, туда-сюда. А потом нырнет, и не найдешь.

Отора даже не повернул головы, когда дверь позади открылась, прорезая темноту резким лучом света. Но ненадолго, следом послышался скрип, и комната вновь погрузилась во тьму, где самыми яркими были кадры с Утахиме — подобно белому пятну в ночной темноте. Она вновь лукаво поглядывала туда и сюда, и во взгляде ее мелькали огоньки. Раздались шаги, тяжелые, и, затем, на пустое место рядом грузно опустилась чужая фигура, закованная в хром почти целиком. Несколько секунд она устраивалась поудобнее, но потом затихла, тоже уставившись на экран.

Там же Утахиме исполняла свой танец. Ах, лисья свадьба. Под руку ее держали дети в масках, водя хоровод.

— Какой год?

— Восемьдесят третий.

— Любишь ретро, значит?

— Как-то не довелось смотреть новые фильмы.

Вновь тишина и музыка с экрана.

Все это время Миназуки наблюдал за ним, это чувствовалось. Взглядом словно пожирал, но лицо его оставалось бесстрастным, пустым. О чем-то размышлял, значит. Еще раньше, до травмы, у него было точно такое же невыразительное лицо, иногда вообще не понять, о чем думает; об этом часто шутили, но никто так и не понял, считал ли Миназуки это обидным или просто пропускал мимо ушей. Наверное, поэтому он и выжил. Даже с такими страшными ожогами. Просто ему было все равно на смерть, Миназуки видел цель и знал, что ее надо выполнить. Любой ценой.

Вряд ли он убил Нумачи. Миназуки не был плохим человеком. Скорее всего его прикончил кто-то другой; у Нумачи было много недоброжелателей. Зря Отора злился. Недопонимания случались часто, от них кто только не страдал — и они тогда подумали друг на друга и сцепились, хотя, быть может, могли просто поговорить. Результат был бы скорее всего таким же, СОЦБ плотно висели у Оторы на хвосте, но, хотя бы… Хотя был ли смысл об этом размышлять?

Все было кончено.

Интересно, как долго ему осталось? Когда-нибудь они найдут достаточно отчаянных, чтобы те попытались ломануть Его ЛЕД. Тогда можно будет попрощаться со всеми и всем. Быстрая глупая смерть. Но в самый раз для него. Когда-нибудь это должно было произойти, вмешательство Ханзе в его жизнь просто оттянуло неизбежное.

— Ты весьма спокоен.

Отора оторвал взгляд от экрана и опустил взгляд на Миназуки. Сузил глаза и склонил голову набок, взглянув на него исподлобья.

— Что тебя удивляет?

— Мне действительно нужно пояснять?

— Скорее я должен удивляться, что ты не побоялся подключиться напрямую. Тебе не говорили? Одно лишнее движение — и вместо мозга будет хорошо прожаренный стейк.

— Местные умники уже нащупали границы допустимого. Я просто подключился к симуляции сна, не к твоему импланту.

— Тоже спишь?

— Не совсем.

Миназуки всегда отвечал такими короткими рублеными фразами, что становилось смешно. Такой серьезный. Неудивительно, что он стал оперативником. Такого в любой корпе оторвали бы с руками. Где еще найти человека, не болтавшего без дела и всегда исполнявшего задания на все сто? Отора завидовал; хорошей завистью, правильной. Сам он был бесконечно далек от всего нормального.

Интересно, не произойди тот инцидент… Кем бы он сейчас был. Кем была бы сестра, Миназуки, остальные? Может, они работали бы на покровителей Нумачи, тех людей, к которым он иногда уезжал. И все были бы счастливы, насколько вообще такое возможно в этом проклятом городе.

— Все в порядке?

— Почему ты спрашиваешь? — Отора вновь отвернулся к экрану.

— Ты перестал вести себя… Как это сказать…

— Вести себя как психопат?

— Скорее как помешанный.

Сейчас надо было обидеться, но Отора лишь фыркнул. Кадры на экране тем временем сменились на сестру, старые воспоминания; как она чуть не упала с крыши и висела на коробке кондиционера, орала, как кошка. Как они ели какой-то пирог, и она измазалась в начинке, а потом носилась от одного из приятелей, стоило ей вытереть руку в джеме о его майку. Звука у записей не было, лишь картинка, и на каждой — ее лицо крупным планом. В ней тоже умерла актриса, думалось ему. Могла бы исполнить столько ролей… Ничуть не хуже матери.

Да. Наверное, в невозможном будущем она стала актрисой. Точно. Уломала бы Нумачи, а потом торчала бы целыми днями в каком-то нищем театре на задворках, пока ее не приметил бы модный продюсер и не пропихнул бы в топы. И потом они бы всей толпой ходили в кино, Нумачи наверняка бы ругался, но в конце утирал бы глаза носовым платком и сопел, потому что ею гордился. Развесил бы по всем стенам плакаты и крутил бы по телевизору только ее фильмы, из-за чего пьянчуги бы взбесились. Они бы подрались, как обычно, и Нумачи бы выкинул их на мороз.

Но теперь… Остались лишь они вдвоем.

На секунду картинка на экране сменилась пламенем, но затем вновь вернулась к Кагуре с пирогом.

— Это очередное сканирование?

— Да.

— Зачем ты тут?

— Мне показалось, что тебе не помешает компания. Кого-то живого.

— Живого…

Тем временем на записи они втроем, с Миназуки, еще совсем молодые, воровали у китайцев из «Хорая» мучные лепешки. Потом пришлось возвращать… то, что осталось, Нумачи долго на них орал, а потом извинялся перед местной грозной тетушкой, которую Отора никак не мог вспомнить без бигудей. На китайском он говорил так легко, словно знал его с детства. Сам Отора уже позабывал почти все уроки… Жаль, было бы полезно. Наверное. Где? Просто, чтобы развлечь себя тут?

Чем-то помимо бесконечного анализа мрачных сцен его жизни. Смерти сестры. Боя с Нумачи. Первой встречи с Ним, его же благословением. Если подумать, в его жизни было не так уж и много хорошего. С трудом вспоминалось нечто счастливое. Были ли такие моменты вообще? Помимо парочки за год жизни у Нумачи.

Что было там, еще при жизни у деда…

В голове словно лунка.

— Ты скучаешь по Кагуре?

Отора неотрывно смотрел на экран. Не моргая.

— Очень.

— Это больная одержимость. Прошло десять лет. Она мертва, не вернется.

— Я знаю.

— Она тянет тебя на дно.

— Больше у меня ничего не осталось. Только эти моменты.

Миназуки чуть помолчал.

— Иногда мне кажется, что ты любишь ее вовсе не как сестру.

Но в ответ — тишина, только щелчок новой пленки. По экрану поползли черные полосы, пошла новая запись. Что будет на этот раз? Очередной фильм с Утахиме? Интересно, что она сказала бы, увидь его сейчас. Наверное, ужаснулась. Она была нормальным человеком, немного нервной, легко поддавалась эмоциям — но самым простым. Такая, как она, ни за что бы не приняла того факта, что ее сын стал убийцей.

Но новая лента вновь была о Кагуре. Она что-то говорила, не глядя в камеру, и ветер трепал ее волосы. Смеялась, беззвучно.

Не поворачивая головы, Отора вдруг — негромко — бросил:

— Хацуми, — и, когда тот вновь взглянул на него, произнес абсолютно монотонно, буднично. Будто это был самый простой вопрос, не значивший ровным счетом ничего. Так обычно интересовались, как у тебя дела, или спрашивали что-то про погоду. — Ответь мне. Кому ты на самом деле лоялен? Себе или СОЦБ?

Заминка, молчание.

Медленно он повернул голову, и, следом за ним, на экране этот жест повторила и сестра, уставившись прямо в глаза зрителю. Не улыбаясь.

На телефон волной прилетело множество писем в общий чат: тревога, разрыв соединения, подопытный как-то подключился к общей сети и сумел сбежать…

Миназуки заблокировал телефон и со вздохом откинулся назад. Прикрыл глаза.

Отвратительно. Больше всего в этой жизни он ненавидел моменты, когда его присутствие требовалось, и он мог прийти на помощь, но должен был сидеть ровно-смирно и ждать, когда все закончится. Хорошо, что десять лет назад все было иначе. Намного проще. Он просто пришел и ворвался в сцену, там не надо было думать, берешь — и действуешь. Сейчас же… отвратительное ощущение. И тот вопрос, конечно. Теперь он понимал, почему умники из отдела исследования использовали триггерную фразу на Оторе — такое не проигнорируешь.

Но он был достаточно далеко. И вообще, на обеде.

В центре, в какой-то мелкой забегаловке в европейском стиле. Напротив него сидел Кагура, с собранными в хвост на затылке волосами, и помешивал трубочкой клубничный коктейль. Взгляд его блуждал где-то за окном, он явно размышлял, и, судя по тому, как то и дело вспыхивала его оптика ярким голубым, сообщения о тревоге в комплексе приходили и ему. В одном он был прав — Такаяма им потом голову за такое представление откусит, не меньше.

Кусок в горло не лез, и некоторое время они сидели в полной тишине, размышляя каждый о своем. Потом, наконец, читать панику в чатах надоело, и Миназуки вырубил входящие, здраво рассудив, что ничего страшного не произойдет — Кагура должен был просчитать всю эту суматоху так, чтобы обошлось минимум жертв и, желательно, без трупов. Впрочем, они имели дело с непредсказуемым психопатом, Отора мог выкинуть что угодно. С него станет. В последний их диалог он пусть и выглядел благоразумным, но почти полгода безустанного полоскания мозга на ком угодно скажется.

— Этого ты и хотел?

Кагура отвлекся от окна и стрельнул в него взглядом. Миназуки и бровью не повел.

— Ну, отчасти? — его губ коснулась кривая усмешка. Нервная. Ему не нравилось, значит. — Знаешь, походит на какой-то дерьмовый фильм. Причем не такой, вроде «Мачете», который снят специально, или не что-нибудь вроде… не знаю, в общем, не тот, в каком можно было бы ощутить идею и насладиться хотя бы ею. Он даже не смешно плох. Просто унылый до невозможности. Вот такой это фильм. Побег организован чисто, но совершенно без изюминки. Понимаешь, я люблю некоторую… неожиданность? Но Отора всегда был немного предсказуем.

— Мне казалось, после инцидента с Ханзе тебе не нравятся сюрпризы.

В ответ Кагура зло причмокнул. Потешное зрелище.

— Мне нравятся интересные сюрпризы, а не те, какие можно ожидать от этого ублюдка. Сам видел, что он сделал с ребятами. Это дерьмо собачье, а не сюрприз. А вот побег… Ну, — попыхтел и съехал в кресле вниз, продолжая ворошить коктейль соломинкой. — Это уже не важно. Все происходит сейчас, и мы тут ничего не сделаем. Только ребята. Они хорошие исполнители, эти парни… Э-э-э… Парни и Хэби.

Учитывая, что ранее их нанимала Такаяма, Миназуки опасался только одного: что начальство вынюхает что-то об этом огромном клубке тайн и договоров. Разумеется, он полагал, что местные умники не станут сливать информацию о своем громадном промахе (срежиссированном, но) руководителям, за такое по головке не погладят, но среди них тоже находились идиоты… Он оповестил Кагуру о своем беспокойстве, и тот лишь отмахнулся с таким легкомысленным видом, словно уже ни о чем — еще бы, после продажи души Такаяме — не жалел и ничего не боялся.

Удивительно было, что после пережитого кошмара они согласились. Особенно те двое, перенесшие пытки. Особенно девушка. У Миназуки был великолепный пример, что делали с мозгами физические истязания, слишком уж демонстративный. Но то ли Кагура умел убеждать… Впрочем, разные градации. Одно дело, когда тебя избивают, будучи подростком, убивают на твоих глазах семью, и совсем другое — когда ты взрослый человек, достаточно удачливый, чтобы быть спасенным. Но, тем не менее.

— Ты не рад? Что мы это делаем?

Склонив голову набок, Кагура взглянул на него с легким волнением. Опасался, что кинет. Зря. У Миназуки были стандарты, он им следовал. А Кагура весьма красноречиво объяснил ему пользу такого маленького происшествия, включавшего в себя кругленькую сумму на счету и в общем-то просто уже наконец закрытый гештальт.

— Я рад, — неожиданно, произнес Миназуки, — что мой главный страх не оправдался.

— И чего ты опасался?

— Что Отора убил Нумачи.

Не подтвердилось. Тот умер днем ранее, на мече с отпечатками крови не было. Отора был чист… хотя бы тут.

— Думаешь, это были…

— Да, — резко оборвал Кагура. — Это были они.

— Хочешь мстить?

— Хочу, но… — развел руки в стороны и улыбнулся так невинно, словно говорили о детской шалости. — Разве мораль нашей истории не в том, что месть — это плохо? Будет странно, если я вдруг сорвусь и побегу сочинять злые планы против нашего уважаемого, кхм, «сегуна». В общем, если уж и играем сцену, то надо довести ее до конца, нормально. Резкая смена тональности и неожиданные повороты — такой моветон…

Когда Кагура ему улыбнулся — лукаво, хитро — Миназуки отстраненно отметил, что у близнецов улыбки были весьма и весьма схожими.

Уже возвращаясь назад, в лаборатории, где только и обсуждали произошедший кошмар, он размышлял.

Стоило ли все это результата? Да, Отора сбежал — исчез в своей громкой манере, растворился во тьме города. Такое не скоро забудут, еще бы: городская легенда не просто выбралась из обреченной ситуации, еще и взломала местную подсеть, напустив туда столько демонов, что некоторые доски до сих пор висели на карантине. Пара тестеров едва не получила разрядом в мозг, благо, сгорели лишь предохранители. По итогу Кагура получил то, чего желал; но множество сотрудников, совсем не связанных, пострадало…

Впрочем, четко рассчитанный план с закрывающимися перегородками сделал свое дело, и они сумели вывести Отору по коридору так, чтобы точно никто не был убит. Иначе бы в ход точно пустили отряд самого Миназуки, а там были люди и страшнее, гораздо страшнее, чем он. Но он не знал, честно. Радоваться, что все выгорело? Или злиться, что он просто подыгрывал Кагуре в этом безумном плане?

Отора был опасен. Его стоило убить… но Кагура был сентиментален, он любил брата и искренне хотел помочь.

Другое дело, что хотел сам Миназуки.

Хороший вопрос.

Он неторопливо пролистывал присланные файлы. Официальная версия была такова: К-02 подобрал ключи шифрования к местным системам, с их помощью взломал ботов и вернул себе отсоединенные конечности, хранившиеся в архиве «просто-на-всякий-случай» (Миназуки подозревал, что за это агитировал Кагура, именно ради этого момента). Затем вырвал кабель, державший его на привязи, и дал деру, раскидав кучу умников. И только они его и видели. При том, что отстреленную ногу ему приделали абы как, лишь бы можно было опираться, а одну из рук Миназуки сломал ему лично… Чужая помощь была на лицо.

Но у Оторы не могло быть доступа к подсети: поток был односторонним. Значит, был хакер со стороны. Кто-то внутри, для помощи, умеющий менять внешности… И человек, способный кое-как скрепить разбитые конечности. Причастность одной маленькой группки была на лицо, но это было очевидно ему, знавшему об их существовании.

Он резко поднял голову, когда мимо прошла Иношиши. Руководитель проекта «ЭШЕЛОН», гроза всех взломщиков кофемашинок (Кагура подтвердит) и просто очень молодящаяся особа, она была его непосредственным руководителем какое-то время, попутно техником, проводившим регулярную диагностику. Обычно спокойная, сейчас она наворачивала круги вокруг терминала, то и дело прогоняя записи побега по кругу.

Вцепившись зубами в ноготь, Иношиши напряженно смотрела на экран. На соседнем мелькали логи подключений: чистые, шедшие только изнутри. Работа Кагуры, или кое-кто просто проник внутрь, откуда и проделал всю работу? Зная «Ситифуку-дзи», нельзя было исключить любой вероятности. Безумная команда.

— Точно хакерская атака, — бормотала она себе под нос. — Но в кэше ничего… Пустые логи…

— Ты не веришь, что он сделал это сам?

Аккуратно, иначе может что-то заподозрить.

Иношиши резко остановилась. Каблуки звонко ударили о кафель.

— Не будь дураком, Хацуми, — мрачно проговорила она, стряхивая пепел. Вообще-то, тут не курили. — Ты сам знаешь, что он не мог перенаправить поток данных и получить доступ к ключам, они меняются каждый час. Кто-то помог ему и расшарил доступ. Проник сюда… Не понимаю. Мы с Такаямой уже пару часов смотрим, но отчеты вылизаны. То есть, как в нормальном состоянии. Даже задержек времени подключения нигде нет, он вырвался сразу после очередного мониторинга… В какой-то момент он словно разделился. Слишком быстро перемещался, из-за этого создалась путаница. Баг камер?

Она продолжила кружить по лаборатории, оставляя позади дым из сигарет, и Миназуки лишь прикрыл глаза. Раздвоился. Значит, скорее всего, Нишияма. Знал ли Отора, что ему помогают? Вряд ли, на самом деле. Будет безопасней, если нет. Он не поймет. Удивительно, что сами наемники так легко согласились, учитывая их предыдущую историю и целую попытку убийства, но, видимо, как и всегда, Кагура привел достаточно весомые аргументы.

Скорее всего он с Хэби все и подчистил. А Такаяму подкупил всеми сочными данными, снятыми с Оторы — даже теми, до каких не могли добраться умники из разработок.

Шел на такой рискованный шаг ради брата…

Он не говорил, как вернулся обратно, но Миназуки было плевать. Может, Нумачи оттащил кому-то тело, а те уже постарались. Такие вещи были вне рамок его интересов, мудреные, слишком путающие мысли. Какая разница? Главное, что в итоге Кагура был тут, сейчас — и наконец-то решал этот вопрос. С Оторой давно надо было что-то сделать. Если Нумачи больше не мог, то единственными, кто оставался, были они. И хотя Миназуки искренне не верил в возможность искупления, он был готов помочь.

Пусть это было глупо. Но чудо возможно — если они постараются.

Жалел лишь о том, что этого не увидит Нумачи. Ему бы понравилось. Перестал бы наконец стенать и пить, увидел бы… Ладно, не так уж он и сильно прикладывался к бутылке, только в ту дату и их дни рождения. Может и не прикончили бы его, не окунись он в горе с головой. Жаль, очень и очень жаль. Ради памяти о нем, Миназуки постарается.

Он бросил быстрый взгляд на Иношиши, когда та резко заметила:

— Направлю ребят помониторить в городе. Он не должен был далеко уйти. Надо отыскать его, пока эта эпопея с подконтрольными телами не началась по второму кругу. Даже страшно вспоминать, что мы в итоге обнаружили…

Сухо кивнул.

Иношиши продолжала говорить, говорила и говорила, о деле, об Оторе, но мыслями он был далеко. Так было бы правильно, правда. Но сегодня ему придется сыграть в злодея и предать господина.

Только сегодня.

Глава 8. Творящие завтрашний день

> ХОШИ: Все прошло по плану.

> ХОШИ: Остальные так и не поняли. Передай мои благодарности Кичиро.

> ХОШИ: И просьбу уничтожить образ. Типа, совсем.

> ХЭБИ: тебе «типа» сказать или сам догадаешься.

> ХОШИ: Что он его не уничтожит? Я знаю…

> ХОШИ: Ладно. Но пусть нигде не использует. Иначе СОЦБ его найдут, а потом начнут трясти. И не пытается смодулировать личность. Боюсь, это может закончиться очень плачевно с учетом, сколько информации ходит по Сети, и что он знает сам. Его компилятор данных сломается, и это самый лучший вариант. В худшем…

> ХОШИ: Не будем о плохом.

> ХОШИ: Я перечислю вам деньги. Вы выполнили все в точности до наоборот, но это сработало. Кто придумал закрывать перегородки вручную?

> ХЭБИ: исао.

> ХОШИ: Отлично. Просто отлично.

> ХОШИ: Это не сарказм.

> ХОШИ: Силовой отряд не сумел до него добраться из-за аварийного выключения створок. Если бы они дотянулись, то, боюсь, нам бы пришлось думать над другим способом его оттуда вытащить. К сожалению, все шло к тому, что они собирались снаряжать смертника с ЛЕДоколом. Хорошо, что не успели.

> ХЭБИ: вы сраные кодовые мартышки хуже ханзе.

> ХЭБИ: лишь бы самоубиться.

> ХОШИ: Смерть — интересный опыт ;)

> ХОШИ: Который я искренне не рекомендую.

> ХОШИ: Хорошо. Еще раз спасибо. Я свяжусь с вами, когда начнется финальная часть.

> ТАКАЯМА: Полученные с него данные после прогонки воспоминаний, несомненно, очень ценный ресурс, который поможет мне в паре исследований, но ты сам понимаешь, чем тебе обойдется это представление. Как ни крути, но «живой» К-02 тут мне был в тысячу раз полезней снятых образов и данных. Пока что я буду смотреть на инцидент сквозь пальцы.

> ХОШИ: Я знаю.

> ТАКАЯМА: Я не буду спрашивать, откуда у тебя был ключ к его ЛЕДу, хотя у меня не возникало сомнений в связи ваших любопытных особенностей и умений в Сети (и это я не говорю про яблочко от яблони, ты понимаешь), но меня несколько интригует, каким образом ты сумел подключиться к его мозговому импланту и не «заразиться» тем вирусом. У тебя есть его исходники?

> ХОШИ: Откуда?

> ТАКАЯМА: Не уходи от ответа.

> ХОШИ: У меня нет исходника, но есть ЛЕД, который его не пропустит.

> ТАКАЯМА: Следующий мой вопрос очевиден.

> ХОШИ: Не беспокойся, Сэцу-тян ;) В скором времени эта глупая легенда прекратится. Уж я постараюсь. И тогда тебе не понадобится узнавать у меня способы защиты от этого вируса, потому что он просто исчезнет в истории. Как очередная страшилка, как сэндвичи с тридцатого.

> ТАКАЯМА: Я подумаю.

> ХОШИ: Но если ты сходишь со мной в кино…

> ТАКАЯМА: Съезжаешь с темы. Излюбленная тактика. Слишком личный вопрос, я поняла.

> ТАКАЯМА: Тебе повезло, что из-за высокой секретности о нашем маленьком проекте не знало руководство. Если бы до него дошли известия об этой ситуации, головы бы полетели только так. Иношиши будет молчать, потому что она разнюхала про связь К-02 и того четырехглазого дебила М-108. Не знаю, с чего она это взяла.

> ХОШИ: Пару жертв видели с ним.

> ТАКАЯМА: Если знаешь, то ничего ей не говори.

> ХОШИ: Ее пока что водит за нос Миназуки.

> ТАКАЯМА: Хорошо.

> ТАКАЯМА: И помни. Ты у меня в долгу. И простым походом в кино ты тут не отделаешься. Уж больно у тебя тут любопытная история, чтобы я так просто все бросала. Даже не в интересах работы, в своих.

> ТАКАЯМА: Так что не расслабляйся. Я держу тебя за жопу.

> ХОШИ: Мне смутиться???

> ТАКАЯМА: Запускаю удаление доски. Чао, встретимся в столовке.

Глава 9. Я живу в страхе

Некоторое время Отора сновал по улицам.

Не мог сказать, сколько конкретно… Наверное, около пары дней. Не больше. Организм, подсаженный на таблеточки и прочие интересного состава смеси дольше бы без новой дозы не протянул. С другой стороны, несколько первых лет он регулярно забывал про настоящее тело и едва не помирал с голоду, и ничего, даже спустя неделю был жив, хоть и чувствовал себя дерьмовей некуда (а после знакомства с Ханзе к регулярным головным болям от такого прибавилось зудение над ухом).

На улице было прохладно. Либо датчики сбоили. Но, кажется, медленно подступал конец октября… Заметно было по украшениям. Праздник, точно. День всех святых. Когда мертвые могли вновь ступить на эту бренную землю…

Но они не вернутся.

В голове царил кавардак; из-за резкого отключения то и дело мелькали галлюцинации, оптика глючила и показывала то, что даже его воспаленное сознание четко определяло как бред, фальшь. Далекие образы из прошлого, давно покинувшие его люди… Словно тени, они вели его по темным переулкам, и, стоило лишь на секунду прикрыть глаза, как те сменялись вылизанными коридорами СОЦБ, тоннелями лабораторий «Хорин», и, в финале, местом, что раз за разом преследовало его в кошмарах, не давая упокоиться с миром — черные от копоти стены мега-башни, где вместо окружающих зданий он видел лишь пепелище и следы крови. Но ненадолго: в какой-то момент система окончательно дала сбой, и цветопередача отключилась, оставив мир в холодном сером монохроме.

Ноги заплетались. Сломанная почти не работала. Он ее даже не чувствовал, все функции ощущений полетели еще в тот момент, когда ее отстрелили; двигалась разве что потому, что импульсы продолжали кое-как передавать сигналы. Но Отора понимал: еще пара улиц, и нога откажет окончательно, и тогда ему останется разве что ползти…

Куда?

Ему некуда было идти. В квартире наверняка поджидали, это место было скомпрометировано. Хорошо, что пожитков у него все равно не было, деньги лежали на липовом счету, но доступа к нему сейчас не было — зато наверняка был у Ханзе. Отора был уверен, что тот наверняка выждал время, прежде чем стянуть себе остаток ради своих грандиозных наполеоновских планов. Никому больше до него не было дела, Нумачи был мертв, а Миназуки наверняка бросился следом, охотиться.

Один. Совсем один. Опять…

Может, надо было остаться. Какая разница, умер бы он или нет — все потеряло смысл. А так, хотя бы, его тело послужило бы во благо чему-то, помимо кровавой бойни. Помогло бы кому-то, ученым, или, например, даже тем несчастным, что послужили ему инструментом в закрытии бессмысленного гештальта. Раз уж он все равно искал смерти, раз за разом ища кого-то настолько сильного, чтобы бой с ним (или смерть от его рук) показались лучшим катарсисом этой жалкой трагичной истории.

Но Оторе не хотелось умирать; вдруг понял он.

Он хотел жить. Эти глупые поиски были лишь меткой о том, как он хотел доказать себе, что достоин существовать дальше, коротким смыслом жизни. Ведь только убивая он ощущал хоть что-то, яркие эмоции, те, о каких почти позабыл. Хорошо было с Ханзе — тот вел его вперед, и, помогая ему, Отора мог забыться.

Мог почувствовать себя нужным.

Вот бы Нумачи был жив. Вот бы тот труп оказался чужим, фальшивкой. Вот бы… Он бы наорал, конечно. Заехал бы по лицу, так, что синтокожа бы лопнула. Но потом бы все равно простил. Потому что Нумачи был добрым, любил всех своих воспитанников, и даже десять лет назад не сумел прикончить его только поэтому. Потому что тоже где-то глубоко в душе надеялся на хороший исход.

Шаг, еще один. Третий.

Отора оттолкнулся от стены и вывалился в переулок.

Торговый ряд — вблизи закрытых на ночь предприятий он пустовал, дожидаясь новой утренней смены. Слабо мигали вывески, зазывая внутрь, но ставни были закрыты; и, в этой тишине, где единственным звуком было гудение, Отора был совсем один… Точнее, так ему показалось на первый взгляд.

Затем он заметил — одну открытую лавку, с лапшой навынос. Рядом с ней возвышалась фигура в черном плаще и яркими золотыми глазами, Отора уже не различал их цвета, но помнил, по той встрече — вряд ли что поменялось. Мужчина, молодой; с виду просто пиджак, но Отора узнал его лицо, манеру держаться. Уже видел до этого, раньше. Когда Ханзе давал ему указание убить этого парня в комбини, потому что тот чем-то ему насолил.

Нишияма… Кичиро. Так его звали. Кажется.

Но почему он был тут? Странное место, даже для шиноби. Он явно нервничал, это было заметно по постукивающему по стойке пальцу и бегающему взгляду, но в остальном? Каменное спокойствие. Оторе не было смысла даже обращать на него внимания, Кичиро никогда его не видел, они были друг другу никем — в отличие от Ханзе, который, помнится, исходил от этого парня на говно. Оторе стоило пройти мимо…

Но он впился взглядом в Кичиро. Голодным, волчьим.

Он знал, что тот мог менять облик, практически на любой. Мог стать кем угодно, измениться так искусно, словно перед тобой стоял именно этот человек, и никто иной. Об этом говорил Ханзе, помнится, в ту ночь, когда попытался от него избавиться. Что Кичиро был бы полезен, особенно его умения. Но Отору не беспокоили подобные ценности, лишь одна мысль вертелась у него в голове — Кичиро мог обернуться кем угодно, даже умершим. Дать ему…

Дать ему последний шанс. Поговорить. Исповедоваться.

Он с трудом двинулся вперед. Кичиро наверняка его видел. Он был шиноби, был профи, выжил в той бойне в магазине, следом — на корабле, отделался парой царапин. Но отчего-то не реагировал, лишь продолжал уплетать свою лапшу, не обращая даже внимания на уже закрывшуюся лавку, словно ничто — кроме этой лапши — его не волновало. Но плечи были напряжены, пусть не дрожали, значит, чувствовал. Чего-то выжидал?..

Оторе было плевать. Он подошел ближе и опустил на плечо Кичиро руку — тот обернулся, не дрогнув — и затем сжал ее мертвой хваткой.

Судя по взгляду, Кичиро это очень не нравилось. Но он молчал.

— Ты…

— Да? — почти невинно.

— Тот… приятель. Их дружок…

Язык заплетался. В голове было мутно.

Кажется, так смерть и наступала. Жалко, без помпы.

Продолжая крепко сжимать пальцами — те не слушались, системы отказывали — плащ Кичиро, Отора оперся ему в плечо головой. Тяжело задышал. Бессмысленная просьба. Кичиро работал на людей, что охотились за ним и Ханзе, наверняка он его сдаст, но Оторе было плевать — так сильно, что он был готов. Рискнуть, чтобы упокоиться после с миром. Да, точно. Так будет… правильно.

— Повтори… свой трюк.

— Трюк?

Голос Кичиро звучал глухо, словно из-под воды. Гарнитура тоже сломалась.

— Со сменой… лица. Пожалуйста… Один раз.

Он наверняка удивится. Или откажет. Никто не будет слушать городского сумасшедшего, но, отчего-то, Кичиро молчал и не двигался, хотя у него не было ни единого повода дожидаться ответа. Словно он что-то знал… или чувствовал. Отора не мог собрать эту мысль воедино, поэтому лишь продолжил сжимать его пальто крепче, до треска ткани, пока не сумел выплюнуть:

— Нумачи. Позови… Нумачи.

Сейчас Кичиро скажет «нет» и уйдет. Натравит на него СОЦБ. И это будет правильно.

Но вместо этого Кичиро опустил ему руку на плечо. И, когда их взгляды пересеклись, его глаза загорелись иначе — будто связывался с кем-то. Наверное, почудилось. Цвета отказали, а оттенки шалили следом, грозя сломать оптику окончательно.

— Хорошо.

Отора не знал, сколько времени прошло.

Может, он и вовсе отключился, на пару минут, на час; но, когда распахнул глаза, то вместо Кичиро, все в том же черном плаще, перед ним стоял Нумачи. Без своих дурацких сережек, без грамма яркой безвкусной косметики, как тогда, в ту самую ночь, когда он его не убил — это был он, точно он, с тем сраным жалким выражением во взгляде.

Ох, как Оторе хотелось вцепиться в его глотку.

Но он лишь поднял глаза, с больным блаженным взглядом. Ноги подвели, подкосились, и он рухнул на колени, продолжая цепляться за чужую одежду. Сейчас бы похныкать, расплакаться, но борги так не умели. Он уже давно утратил то, что делало его человеком. Так давно…

— Это ты… — улыбнулся.

Лицо Нумачи осталось неподвижным, лишь взгляд опустился.

— Я так давно… Хотел с тобой поговорить… Ты просто не представляешь…

Хорошо, что Кичиро молчал. Хорошо. Это развеяло бы слабую магию, напомнило бы — что мертвые не вернутся. Но сегодня, в канун Дня всех Святых, можно было и притвориться, что Нумачи сейчас стоял здесь, рядом. Живой. Настоящий.

— Я так устал… Потерялся во времени. Постоянно вижу мертвецов. Теряюсь, не зная, где реальность, где — выдумка, — пальцы его ослабли, но он продолжал цепляться, словно только так мог доказать себе, что Нумачи и правда был тут. — Я был плохим человеком. Сломал множество жизней, убил бесчисленное множество… Мне нет прощения. Я никогда не отмоюсь от этих грехов… Я так виноват… Был бы рад… Искупить это все, но что я могу? Во всем этом мире не осталось людей, что дали бы мне прощение, даже я сам. Сколько бы раз я не переродился, содеянное будет преследовать меня. Мне стоило умереть, еще тогда. Вместо сестры. В ночь, когда ты пришел за мной. Но я возомнил, что смогу воскресить ее образ, игрался, пытаясь заменить ее пустышкой, фальшивкой. Испоганил воспоминания о ней, сотворив убийцу с ее ликом. Не этого она хотела. Но разве я слушал? Бежал и прятался в своих эгоистичных желаниях… Мне нет прощения. Я так устал… Как хорошо было бы вернуться назад, туда… Все изменить…

Чужая рука легла ему на плечо. И голос, такой далекий, знакомый, произнес:

— Сделанного не воротишь.

И был абсолютно прав. Сколько бы раз он не каялся, ничего не исправить. Словами дело не исправить. Но что он мог? Особенно сейчас? Он даровал ему божественный дар, но даже с его помощью он ничего уже не мог — лишь в страхе наблюдать за тем, как, словно пожар, разгораются последствия содеянного им.

— Ты действительно хочешь так жить?

Нет, не хочу. Если бы я только мог все исправить, я бы выбрал другой путь.

Но прошлое неизменно.

— Ты уже не похож на человека.

Человек в нем умер в тот самый момент, когда Отора в последний раз закрыл глаза, еще в своем настоящем теле — а открыл в коконе из хрома и проводов. В ту самую секунду, когда был рожден Нопперабо, а Номура Отора канул в лету, став лишь былью, страшным воспоминанием своего брата, Нанами.

— Чего ты добиваешься?

Искупления.

Только это ему и оставалось. Бежать вперед, не жалея себя, пытаясь что-то наладить. Избавить город от грязи. Спасти тех, до кого эта ржавь еще не добралась. Молиться о собственных грехах и надеяться, что когда-нибудь их последствия…

Но голос Нумачи, строгий, оборвал эту мысль и весьма прохладно заметил:

— Так ты просто закончишь свою жизнь и ничего не добьешься. Лучшее, что ты можешь сейчас сделать — собраться и взять себя в руки. Такое существование… это уже не жизнь.

Даже Нумачи не желал дарить ему прощения. Да. Жаль. Но так было правильно. Отора был так виноват, и прощать его никто не собирался — верно, абсолютно верно. Он совершил множество зла и одной лишь молитвой тут не отделаться. Если бы он только знал, что именно сделать… Если бы только кто-то ему подсказал.

Рука ослабла окончательно и отпустила плащ. Сил держать концентрацию больше не было. Медленно Отора прикрыл глаза, чувствуя, как одна за другой отключались системы. Вот он, блэк аут. Хром, как и плоть когда-то, подвел его. Пусть будет так. Он так устал… Лишь на секунду закроет глаза.

В последнюю секунду ему почудилось, будто рядом с Нумачи стоял кто-то еще. Выше, рослее. Тот… якудза. Наверное.

Оптика с тихим щелчком отключилась.

Когда он распахнул глаза в следующий раз, то в них ударил яркий свет.

Поддержка цвета вернулась, как и исчезли проблемы с воспроизведением звука. Каждый чужой шаг четко отдавался в голове; может, потому что тут было эхо. Отора не знал. Он понял лишь то, что был уже не на улице, а рядом стоял вовсе не Кичиро: но спиной. Помещение было тесным, заваленным хламом, словно мастерская, и, стоило Оторе резко опустить взгляд ниже на собственное тело, он увидел вскрытый живот и выпотрошенную оттуда начинку, техническую. Не самое приятное, но совсем неудивительное зрелище: когда Ханзе переставал выпендриваться, то иногда помогал по мелочи что-то апгрейдить.

Он никогда тут не был. Его притащил сюда Ки#@*$, нет, Нумачи? Или Миназуки нашел и решил подлатать перед убийством?

На всякий случай он запустил диагностику, опасаясь, что это вновь была симуляция: но система тут же послала его нахер, аргументировав отсутствием свободной памяти — все было занято подключенной программой, искавшей ошибки в поврежденных частях. Но зато понял — точно не сон.

Сбоку вертелся парень с яркими глазами, и в нем Отора с трудом узнал того типа с корабля, второго из схваченных Ханзе шиноби. Значит, выжил. Ну да. Как и та девчонка, он же ее видел. Логично. Но почему тут? Значит, это все же был Нумачи, да? Он притащил его сюда?.. Этот парень молчал, он не помнил, про пытки? Не хотел отомстить за то, что сотворил Ханзе? Ведь Отора был его товарищем, это было логично…

Он же не знал. Не видел его лица.

Но девчонка узнала?

Но пацан был не один; над технической начинкой тоже кто-то колдовал, стоя все это время в тени. Поначалу силуэт был неразборчивым, далеким, но, затем, таинственная фигура вышла под свет, в ореол, и Отора замер, осознавая. Да, он видел этого человека до. Около года назад, одна из множества жертв их с Ханзе действий, та, что должна была умереть в том рисковом деле — проникновении в архив «Накатоми», с выздоровевшим после подключения мальчиком, однако, выжившая вопреки всему. Побелевшие рубцы на коже, ледяной мрачный взгляд; один глаз, замененный на имплант. Одеяние мико, словно она жрица, пришедшая сопроводить его на тот свет последним танцем.

— Проснулся.

Харада.

Он не думал, что она вспомнит. Ему-то тоже не было нужды, но о ней говорил тот мальчик, плакал, что не спас в самом конце. Она не должна была — они не встречались-то толком, лишь пару раз в том деле год назад, в марте. И в сотом году, когда Отора изувечил ее в лабораториях «Хорин», сломал руку, хром. Тогда, редкий раз, когда он предстал перед ней в настоящем теле. Но Харада не смотрела на него так, как глядел бы непомнящий, все в ее лице так и говорило о неприязни, отвращении. Помнила. Хорошо помнила все пережитое.

Конечно. Конечно она была зла: из-за их с Ханзе действий она потеряла свое место в корпе, подверглась мучительным пыткам, а еще… тот мужчина со шрамом на виске… Он с ней… Что-то делал, Отора помнил плохо, но отчего-то этот факт всплыл в памяти. Да. Что-то ужасное. Как то, что он боялся, что Нанами сделал с сестрой.

Но Нанами этого не делал… Не делал же?

— У тебя все на соплях держится. Поразительно, что ты вообще куда-то дошел.

Он продолжал сверлить ее взглядом, и Харада осклабилась. О, ледяное спокойствие и убийственный взгляд. Верно говорили: можно увести человека из корпы, но не корпу из человека.

— Выглядишь дерьмово, Отора.

Голос ее звучал холодно, опасно. Как у змеи.

— Почему? — тупо спросил он, продолжая краем глаза наблюдать за сновавшим позади пацаном, но Харада не сделала что-то, что он от нее ожидал: не разозлилась, не улыбнулась самодовольно.

Осталась равнодушной, холодной. Неудивительно, что она не нравилась Ханзе. Харада была опасна. У нее были глупые замашки, она была самоуверенна, но она была не просто винтиком — работала с той же системой, что и он, поэтому… Некоторые повадки у них были весьма и весьма схожи.

Чужие пальцы постучали ему по плечу, прошлись ниже. По разорванной синтокоже.

— Ты должна меня ненавидеть.

Как многие.

— Слишком много о себе думаешь, — цокнула она, качнув головой. Обошла стол и кивнула пацану позади. — Кайто, у нас перерыв. Девочки хотят посекретничать. Иди свои развратные мультики посмотри, не знаю.

— Нахер иди, ок?

Но вышел, махнув рукой на прощание. Кайто… Да, кажется, так его звали. Это имя назвал якудза.

Когда они остались наедине, Отора попробовал двинуться. Моторные функции были отключены, но он видел разобранную ногу, ту самую, сломанную, и сделал вывод, что они были в процессе починки. Харада выглядела очень злой, но явно не собиралась его убивать. Почему-то.

Затем, наклонилась. Глаза у нее были такими же неприятными, как у Нанами — очень светлыми, и Отора вяло осклабился в ответ на последовавшее:

— Мне заплатили. Вот и все.

— Нумачи?

Смутилась, заметно.

— Кто?

Странно. Кто еще? Неужели и правда Миназуки?

— Прости, дружище, но я сразу скажу: чинить все я не буду. Мне столько не заплатили. Радуйся, что вообще хоть что-то, — постучала костяшкой по ребрам. — За такие деньги лучше не найдешь.

Харада отошла. Раздался щелчок — закурила. Обоняние еще не работало, но отлаженная оптика четко выделила закруживший вокруг лампы дым.

— Интересные у тебя доброжелатели, вот что я скажу. Удивительно, что это не господин Ханзе.

Ах да. Помнила его. Ну конечно.

Людей, ставших причиной твоей поломанной жизни, запоминаешь надолго. Например, Нанами.

— Как он поживает, кстати?

Харада волчьим взглядом уставилась ему в глаза, но лицо ее не дрогнуло, ничуть не изменилось. Отора знал этот взгляд — она жаждала мести, как многие, и, если ей подвернется возможность, она использует все, чтобы до него добраться. Но сейчас не могла, сомневалась; а все из-за того доброжелателя… Скорее всего Миназуки. Больше было некому. Не Кичиро же это, в самом деле, ему было просто незачем.

Некоторое время они провели в молчании. Харада выжидающе смотрела на него, он сам — молчал, рассматривая потолок. Пара заплаток с наклейками консервов… Интересное дизайнерское решение.

Когда тишина стала слишком уж невыносимой, она резко отклонилась назад, поднялась. В глазах мелькнуло явное разочарование.

— Покрываешь его, да? Он тебя кинул? Можешь не отвечать, я и так вижу, — затянулась. — По такому взгляду сразу понятно.

— Какому?

— Зацените, все же не спит. Какому-какому, взгляду брошенной собаки.

Стоило ему нахмуриться, весьма многозначительно, Харада даже не вздрогнула. Ей повезло, что он не мог двинуться, иначе бы показал, на что такие собаки способны. Хотя, ей ли бояться? Харада уже сходилась с ним в бою; играючи обезглавила одну из запасок.

Отмахнулась, и в полумраке искра от сигарет ярким пятном полетела вниз, на кафель.

— А потом что? Опять пойдешь в свой крестовый поход? У тебя не хром, а старая развалюха, знаешь, сколько стараний стоило его починить? Все труды насмарку.

— Тебя это волновать не должно.

— И не волнует, — плотоядно оскалилась Харада. — Просто напомнило кое-кого. Такого же любителя идти убиваться. Сразу видно, что приятели. О-о-о, боги, смилуйтесь над самоубийцами, — сложила руки нарочито драматично, даже с излишком. — Подарите им покой…

Глухо рассмеялась, стоило Оторе бросить на нее уничтожительный взгляд. Затем, потянулась за инструментами. И разочарованно, будто ее и правда, может, лишь чуточку, но волновало, заметила:

— Ведешь себя ничуть не лучше Ямато.

Имя того мальчика, пережившего двойное подключение… Мальчика, которого он спас от прыжка с моста, ворвавшись в голову и испугавшись, отпрянув назад.

Отора не ответил, лишь потемнел лицом пуще. Не смотря на нее; на лампу, вокруг которой продолжал виться сизый дым. Дальнейшая работа продолжилась в молчании.

Это место практически не изменилось.

В трущобах всегда стояла стабильность. Не менялись; забытые всеми, стоящие вдали от мира и суматохи. Подобно не менявшейся годами башне «Тэнгоку», трущобы были оплотом неизменности. Отора знал это. Он был таким же, частью ее вечного монолита, застрявшим в одном отрезке времени.

Потому он не удивился, когда нашел это место таким же.

Где они с Нумачи сразились в последний раз. Где умер старый Отора и родился Нопперабо.

Лишь арматуры не торчало из земли; пятна крови выело дождями и временем. И там, на этом месте, он ждал. Глядел вперед, надеясь, что услышанные шаги были настоящими, живыми, а не очередной галлюцинацией. Ему требовалось так немного, совсем чуточку — закончить все это, поставить точку. Разобраться… Но не только ему. Еще и Нумачи.

Ведь он был жив. Отора видел его до этого. Нумачи был жив, и, значит, захочет реванша. Он будет знать, где искать, он всегда знал… Это место должно было стать концом всего, но десять лет назад не вышло. Теперь же ничто их не останавливало. Отора видел его взгляд, ярких золотых глаз, и голосом Кичиро Нумачи твердил, что так и есть. Теперь терять ему было нечего.

Все завершится сегодня.

Опираясь на отломанный где-то кусок ржавой палки, он поднял голову, услышав далеко впереди шаги. Тяжелые, ровные. Улыбнулся кривым оскалом, когда в темноте разрушенной недостройки показались седые волосы, и, следом, на свет, вышел Миназуки. С оголенным клинком в руке. Значит, без прелюдий.

— Не верю, — слабым голосом просипел Отора и лающе рассмеялся. — Я думал, ты придешь не один.

Миназуки ничего не ответил. Он уверенно шел вперед, не переходил на бег, и лицо его было мертвенно спокойным. Так, тогда, в этом же месте, шел Нумачи. Он тоже держал оголенный меч в руке, так же высматривал его, опасливо косился по сторонам. Охотился… Точно, осознал Отора. Прийти сюда так, просто — слишком рискованно. Миназуки бы не поступил так безрассудно, значит, сделал единственный верный вывод Отора…

Это был Нумачи.

Живой! Прямо тут!

— Это ты! Я так ждал! — вскочил с места, крепче сжимая в руках арматуру. И радостно, в настоящем блаженстве, крикнул: — Давай! Давай закончим это здесь и сейчас, наконец! Я так устал ждать!..

И ринулся вперед.

Отора убьет Нумачи. Да. Раз тот оказался жив, раз не захотел отвечать, то Отора вернет его на тот свет, а затем отправится туда сам. Так будет правильно. В голове крутились мысли, странные, чужие: почему он так думал? Разве это было логично? Сам себе противоречил: Нумачи был мертв, ты сам скорбел по нему, почему ты хотел его убить? Разве этого ты хочешь? Ты не следишь за собственными мыслями, логика действий от тебя ускользает, продолжишь — и потеряешься в образе Безликого окончательно.

Удар наотмашь Миназуки остановил клинком. Локтем ударил под глотку, на мгновение дезориентируя. Затем, пинком — в сторону, так, что Отора прокатился добрых несколько метров, прежде чем вскочить на ноги и дать деру, прочь, в темноту коридоров. Где когда-то давно точно так же скрывался и от Нумачи.

Ты знаешь, что это Миназуки. Глупо уходить от реальности. Нумачи мертв, бесповоротно, уже полгода — если от него что-то осталось, то разве что прах. Ты не сумеешь победить Миназуки сейчас, его хром куда сильнее твоего, не обветшалый. Он часто проходит техосмотры, потому что он — член общества, нормальный, когда как ты не лучше какого-то дикаря. Боже, кому ты в самом деле нужен? Даже терпевший тебя Ханзе в тебе разочаровался. Говорит о многом.

Отора обернулся и резко согнулся, когда над его головой просвистело лезвие.

Посмотри: Миназуки тянет время. Он не хочет тебя убивать, хоть и настроен вполне серьезно. Он все еще видит в тебе человека, хотя и понимает, насколько ты безнадежен. Но ты создаешь ему проблемы, неудобства. Не он ли помог тебе сбежать? Может, он надеялся, что ты заляжешь на дно. Скроешься и не высунешь носа, пока СОЦБ про тебя не забудет. Начнешь какую-никакую жизнь, к Хараде подмажешься, что угодно.

Но ты решился на этот бой.

Словно ничего так и не вынес. Из своего заточения, из регулярного повторения снов.

Когда он врезал Миназуки в лицо, пальцы треснули. Хорошая броня. Следующий удар прилетел уже по нему.

Видишь?

Моргнул, когда отлетел в сторону. Поднялся на дрожащих ногах, но замер, когда прямо перед ним выросла фигура, знакомая слишком. Белые волосы, то же лицо, что он видел в отражении. Сестра стояла перед Миназуки и смотрела на него, странно, отстраненно, и, низко зарычав, он рявкнул:

— Ты тянешь меня на дно! Чертов призрак!

Отчего-то Миназуки вдруг замешкался.

Но разве «чертов»? Только благодаря ему ты еще существуешь и мыслишь, не растворился окончательно в водовороте других личностей. Раз за разом ты поглощаешь все больше и больше, от тебя остались разве что хрупкие крупицы, но если бы не Кагура, если бы не сестра, то ты развалился бы окончательно.

Ты просто заглушил в себе эти чувства. Но, каждый раз, когда тебя настигает неудача, ты видишь ее. Разве ты не понимаешь? Не чувствуешь?

— Что… чувствую?

Так ты не понял. И призрак сестры вдруг улыбнулся, той благосклонной улыбкой, с какой она осталась на старых фото.

Чувство облегчения, что тебе не нужно больше завидовать.

Отора тряхнул головой, задрожал всем телом и зверем бросился прочь, в темноту. Но, выскочив наружу, вновь увидел далекие крыши и несущихся по ней «Котов», во главе которых бежала она. Его сестра. Улыбалась, смеялась, заливисто, и даже тут он это слышал.

Ты ведь завидовал ей. Всегда. Она была лучше во всем, а ты оставался на втором плане, никому не нужный, жалкий. Даже Нанами ненавидел ее больше, чем тебя, ты это знаешь — потому что в тебе еще что-то мелькало от отца, когда как Кагура была воплощением его идеалов, любимая Ниттэном, прекрасная, словно принцесса, сошедшая с полотна. Потому тебя и не убил, ведь ты был просто жалким ненужным ребенком, таким же, как он. В тебе он чуял родное, но в ней? Превосходство.

Ты лишь подражал ей, пытаясь забрать себе частичку внимания. И смог вздохнуть с облегчением, когда она умерла. Ведь остался только ты. Может, ты намеренно наследил на серверах «Номуры»? Знал, что за вами придут. И раз избавлялся от вас именно Нанами, то ожидал лишь его.

Как и случилось.

— Бред! Это не так!

— Зачем ты врешь себе? — удивилась Кагура, резко поворачиваясь. Их взгляды пересеклись.

Ты испугался собственных чувств. Побоялся забирать себе все, знал, что так нельзя. Создал себе ложное чувство вины, испытывал опьянение, когда получалось все — и забывал Кагуру ровно до этого момента. Но стоило оплошать, и сразу бежал плакаться к ее образу.

— Нет! Я… Это не так!.. Я люблю ее, я…

Ты не жалеешь, что убил ее.

Ты просто хотел понять, любил ли ее, любили ли тебя. Почувствовать на один короткий момент, что окружен заботой, искренней. Вряд ли сестра тебя любила. Ты был лишь обузой, тянувшей ее на дно. Даже Нумачи не видел в тебе ничего впечатляющего. Ему было плевать, и, осознав это, ты взбесился. И чокнулся окончательно.

Точнее, сделал вид. Ведь городская легенда привлечет так много внимания…

— Нетнетнетнетнетнетнетнет….

Неужели все было напрасно? Так ты думаешь.

Но ты начал сомневаться, когда встретил того мальчика. Ямато, так его звали, да? Тебе сказала Харада. Ты осознал, что люди ценят тебя, несмотря на недостатки, несмотря на то, что уже любили кого-то, и осознание, что ты зря убил всех стало для тебя хуже удавки. В тебе зародился свет… Но вместе с тем ты начал осознавать, что живешь. И что умираешь.

Что должен умереть. Ведь твоя жизнь бессмысленна.

— Это не так… Прекрати…

Почему это не так?

— Я любил ее. Правда. Она одна говорила мне, что моя жизнь стоила хоть чего-то. Как я мог… убить кого-то настолько светлого, чистого?

Потому что ты злодей, Отора. А у злодеев часто нет мотивации. Ты не лучше хаоса.

— Я…

Это так.

— … злодей…

Отора остановился, замер, всего на мгновение — пейзаж сменился старым заводом, и в ту же секунду позади выросла тень. Миназуки схватил его за волосы и потянул назад, Отора взревел, ринувшись прочь, перехватил металлический обрубок — и резанул по волосам, обрубая. Белые пряди взмыли в воздух, и он хотел было дать деру, но не успел: чужая рука вцепилась ему в лодыжку и потянула назад, и, затем, стоило ему лишь развернуться…

Клинок с хрустом прошил грудь.

Отора опешил и не сумел вымолвить ни звука.

В следующую секунду к шее что-то подключилось, на оптике вылезло множество окон, и, затем, одно, большое: полное выключение системы, значилось там. Конечности перестали двигаться, в глазах потемнело, и все, что видел Отора в ту секунду — полную темноту. Он чувствовал острие лезвие между ребер, не так четко, но словно фантомную боль. Не видел, мог только мыслить, словно запертый в черной хромовой клетке.

Но, почему-то слышал.

И понял — это та глушилка, что Миназуки использовал ранее. Просто тогда он обрубил лишь моторные функции, сейчас же — систему целиком. Кроме слуха. Но тот шел нечетко, будто под тонной помех.

— Вот и все, — Миназуки. — Приказ выполнен.

— Тебе приказали доставить его живым! — женщина.

— Он нестабилен. Пришлось убить.

— Ты понимаешь, что…

— Все в порядке, — другой, мужской. — Мы сделали слепки личности. Попробуем воссоздать. Молодец, Хацуми.

— Я заберу тело.

— Зачем?! — опять женщина.

— Хочу похоронить по-человечески.

— Потому что он твой… кто?

— Потому что он мой друг.

В затылке что-то щелкнуло, и звуки исчезли.

Отора остался наедине с собой внутри мертвой стальной куклы.

И вновь, он проиграл.

Глава 10. Солнечный свет сквозь дождь

Каждый новый раз почти не отличался от предыдущего.

Поначалу. Затем прогресс становился заметней, но не в лучшую сторону.

Все по одной схеме: Отора погружался в сон, чип в его голове симулировал воспоминания, которые он сильнее всего жаждал увидеть — исправить — и повторял те же события в точности до детали. Почти в каждой симуляции присутствовала сцена встречи с Нанами; за столько повторений его образ мог измениться, демонизироваться окончательно, убеждая Отору в его правоте, но чип держал все в узде. Никаких отклонений. Нанами оборачивался и задавал свой вопрос, не более, Отора терял самообладание… И развилки шли дальше, в зависимости от его действий.

Иногда чип симулировал события, которых не случалось. Ложные воспоминания, в которых все было хорошо и спокойно: «Коты» поголовно выживали, затем Отора с Кагурой получали возможность добраться до «Номуры» и захватить в ней власть, грубо говоря — исполняли глупую детскую мечту. Кому, в самом деле, была нужна эта «Номура»? Но так желанно выглядела, особенно с Нанами у руля — отобрать, сделать своей. Показать всему миру (и деду) что они чего-то да стоили.

Жаль, не случилось. Хотя, не вышло бы; они должны были стать верными цепными псами на службе у «Накатоми», ее безликими исполнителями, как тот легендарный чистильщик. Как Нумачи.

Нумачи…

Отора, казалось, запомнил лишь тот момент, когда тот сбегал. Странно. Нумачи был сильно к ним всем привязан, не признавался — считал это ниже своей гордости — но все знали. И Отору он любил в том числе. Да, ворчал, что тот не слишком подходит под критерии проекта, но все равно планировал пропихнуть его хотя бы к нетраннерской команде, уж с его-то талантом. Но тот бой оставил на нем столь сильный отпечаток, что образ учителя исказился. Сам Нумачи, впрочем, тоже был хорош — впал в депрессию после всего этого и дезертировал, но, сколько ты не скрывайся, корпорация всегда тебя найдет. Стоит лишь захотеть. Они сами хорошо уяснили это с «Номурой».

Кагура это хорошо понимала.

Поначалу она наблюдала за всем, как одна из кукол в представлении, такая же безвольная, ведомая лишь воспоминаниями. Но с каждым новым повторением Отора все сильнее и сильнее сосредотачивался на ее образе, воссоздавал его по крупицам, раз за разом, и, так, деталью за деталью, она была рождена…

Вновь.

В очередной симуляции открыла глаза, но не как немая кукла в чужом представлении, а такой же полноценный актер.

Получается, она нынешняя — не та Кагура, что умерла в восемьдесят девятом — была рождена из воспоминаний Оторы? Они отличались, естественно, как фальшивка и оригинал, но были довольно близки. Пусть Отора и не знал всего, что творилось на уме у сестры, пусть какие-то вещи воспринимал иначе, но, при анализе данных, легко было отсеять крупицы мнения, оставить лишь взгляд со стороны. Как ни крути, идеализировал он образ сестры лишь потом, в моменты, когда рассудок начинал подводить. Воспоминания демонстрировали Кагуру весьма трезво.

Поэтому в ней были недостатки. Не идеальная персона, подробно воссозданный образ; примерно так и симулировали личности с помощью компилятора данных, только еще глубже. Хобби, манера речи, жесты, как улыбалась: все это было в воспоминаниях, которые Отора прогонял по кругу раз за разом…

Он делал это не так часто в последнее время. В начале — да, разумеется, тогда их благодетель с помощью прогонки позволил Оторе привыкнуть к полученному дару, каково это — получать такой огромный пласт информации за считанные минуты. Подготовка к рождению образа «Нопперабо». Но затем это случалось разве что в качестве техобслуживания, не более. Но даже того года, когда Отора лишь привыкал к новым возможностям, хватило, чтобы в его симуляциях была рождена она.

Лишь ошибка кода, если подумать. Кагуры не должно было быть, но она вмешивалась в симуляции, пыталась образумить Отору — и наблюдала за тем, как раз за разом попытки проваливаются, а сам он погружается в безумие глубже. И чем дольше продолжалась ее жизнь в этом бесконечном круге сансары, где она жила — умирала — и вновь жила — она все дальше и дальше отделялась от подконтрольного Оторе образа, становясь кем-то другим…

Но, как и любое творение, она испытывала тягу к своему создателю.

Он был ее братом — в каком-то смысле, ведь она была создана по подобию его сгинувшей сестры. И Кагура любила его, как брата; и жалела, конечно же. Впрочем, взгляд ее был весьма трезвым, она хорошо видела, насколько кривой была выбранная им дорожка… Но что она могла? Она была лишь кодом в голове у несчастного человека, потерявшего все; без единой возможности как-то повлиять. Пыталась, конечно…

Как проклятая мандала.

Хотя, про голову, Кагура, наверное, ошибалась.

Она не знала, где Майтрея хранил данные о симуляциях Оторы. Вероятно, где-то в своих храмах там, далеко за пределами Эдо. Но в какой-то момент поняла, что круг сансары завершился, а ее резким грубым движением выдернули на поверхность — в жизнь, холодную, шумную, где все воспринималось иначе, и — впервые в осознанной жизни ее, фальшивки — Кагура сделала сиплый вздох.

Уже потом, годы спустя, она размышляла: зачем Майтрея выдернул ее из цифрового посмертия. В чем был смысл такого воскрешения, что вело им, чего он преследовал? Его так сильно заинтересовал феномен воспоминания, получившего собственную волю? Но Майтрея никогда не давал прямых ответов, он любил отвечать расплывчато, так, будто намеренно оставлял простор для осмысления его заумных речей.

Кагура не знала, быть ли ей благодарной за второй шанс (или, скорее, за первый — все же, она никогда не станет оригиналом, как ни крути), или же ненавидеть Майтрею всем сердцем за то, что его дар сотворил с братом. На Отору легко было повлиять, он был внушаемым, хватался за первый попавшийся смысл жизни, любой, даже если тот мог привести к его гибели. Майтрея это использовал…

Но если бы Отора чуть подумал, все могло быть иначе.

Ему дали шанс, но он воспользовался им в корне неверно. Был ли смысл злиться? Но, с другой стороны, Майтрея дал нож в руки человека, что был на грани срыва, разве не очевидно, что тот с ним сделает?

Впрочем, это было делом прошлого. Отора отчаянно цеплялся за него, но Кагура знала — бессмысленно. Он изменил себя, заменил плоть хромом, попытался воссоздать ее образ, но внутри все еще оставался собой, не в силах поменяться. Потому что Отора жил прошлым; а Кагура легко приняла новое «я», сменив цикл инь на янь. Даже думала поменять имя, взять что-то с отсылкой на любимого режиссера, но потом оставила старое, сентиментальности ради; лишь фамилию матери, ее амплуа.

Прогонкой Майтрея заставил ее прожить множество лет в воспоминаниях. Чтобы «нагнать» реальность. Она умерла в пятнадцать?.. Шестнадцать? Слишком юный возраст для нового человека в столь людоедском городе.

Когда она распахнула глаза, то первым, что запечатлели ее глаза, был полный щелей потолок, далекий; с зеленым тусклым светом, ночь над крышей казалась черной, без единой звезды. Вокруг возвышались колонны, настолько старые, что потемнели со временем. А рядом, сложив руки, все их, возвышался он, и в полумраке его глаза казались неправильно яркими. Словно два изумруда, они пожирали ее взглядом, высматривая каждое движение, конвульсию.

— Первый глоток воздуха. Красиво.

Мягкий голос. Теплый.

Колыбелью ее рождения стала погруженная в землю ванна, широкая, словно котлован; заполненная водой, нет, другим… Дыхательная жидкость, наверное. Об этом Кагура думала уже позже. Медленно она поднялась, села, разгоняя в сторону волны. Потянула руку к затылку и спине, вырывая кабели из портов. Раз, два: рухнули в воду.

В голове стало тихо. Загрузка данных завершилась. Ясно.

Мокрые волосы неприятно липли к телу. Прохладно — ветра не было, но после теплой воды неприятно. Проморгавшись, подслеповато огляделась, затем вниз, на себя. Тело, настоящее, плоть — не хром, но не ее. Мужское.

Уже потом Кагура узнала: это «тело» было копией тела ее брата, плоти, которую он отринул. Полным. Грубо говоря, клон. От ее оригинала уже ничего не осталось, разве что кости и прах, информации толком не вытащить. Может, несовершенный: кто знал, не было ли оно стерильным? А в голове стоял чип с данными, личность — та, что невольно воссоздал Отора в своих поисках в прошлом. Такие ставили людям, пережившим мозговой коллапс…

Но этот мозг, тот, что был у нее в голове, никогда и не жил. Не функционировал.

И, вот так, Отора продолжил существовать в ее старом облике, когда как Кагура невольно украла его.

В чем-то близнецы и правда были похожи, даже смешно.

— Хочешь помочь брату?

Майтрея создал ее… зачем-то, возможно, чтобы помочь Оторе? Значит, он все же беспокоился о нем в своей загадочной манере? Но он ничего не сказал, и Кагуре оставалось лишь гадать… Не то, что она в самом деле собиралась выбрать что-то иное. Даже если бы он сказал ей убить Отору, Кагура выбрала бы иной путь. Ее мало интересовали его планы, слишком туманные даже для ее понимания.

Она вновь была жива — и, значит, была способна делать выбор сама. Ну, если не углубляться в парадокс Тесея и прочие прелести оцифрованных личностей.

Поможет Оторе. Чего бы это ни стоило. Даже если потребуется пожертвовать всем. Исполнит роль злодея, потому что деяния ее будут чисты.

Да. Именно так.

В старом кинотеатре, где он пару раз встречался с «Ситифуку-дзи», была хорошая акустика. В этот раз он был тут только с Хэби, смотрел на экран, задумчиво, рассматривал очередной танец матери. Ему нравились ее картины; нравилась ее игра. Жаль, что ее образ восстановить из памяти не получилось бы, слишком мало прожили вместе. Он бы хотел с ней поговорить, просто узнать, какой она была. Вспомнить что-то детальней расплывчатых воспоминаний Оторы.

Вероятно, их маленькие «свидания» в таком месте не очень нравились Хэби; она, как и любой нетраннер, не понимала прелести кино и постоянно дергалась, постукивала пальцами, беспокойно вертелась. Но уже без возмущений. Видимо, фильмы хотя бы прошлых двадцати лет ее вполне устраивали, лишь бы часть актерского состава была жива и оставила после себя разве что пару костей.

Очень критичное мышление! Неблагодарное! Сейчас бы не любить Куросаву!..

Их план шел успешно. Был исполнен так умело, что никто в СОЦБ (кроме знавших заранее) и не заподозрил их маленькую группу. Разумеется, Иношиши была в ярости, бешено кружила по лаборатории и искала следы, но они умело отредактировали логи, подготовили все заранее… Даже участники «ЭШЕЛОН» не узнают. Для них, в любом случае, Отора был уже мертв, а расследования после давали мало проку.

Эта работа стоила ему много: как и в денежном плане, так и… в паре деликатных просьб, особенно Такаяме. Выматывающе, но усталость была приятной. Да, так и должно было быть. Хорошо, что он потратился тогда на спасение Кайто и Хэби, закрепившись полной поддержкой их команды, он сумел провернуть куда более опасную схему, чем если бы обратился к незнакомым наемникам.

Интересно, что об этом всем подумал бы Нумачи… Наверное, посмеялся бы только и назвал придурками. Но ему бы понравилось.

— Ну и? Ты доволен?

Хэби смотрела на него взглядом, в котором явно читалось: скажешь «нет» — получишь. Еще бы, работа с ним наверняка напоминала ей о не самой приятной встрече с одним молодым человеком в очках. Поэтому Кагура пожал плечами.

— Самое сложное позади, конечно… Но еще много предстоит сделать.

— Я спрашиваю не о деле, как деле. Ты рад? Что план реализовывается?

— Я рад, — улыбнулся. Затем задумался: — Но я буду еще счастливее, когда все завершится. Прямо… совсем. Еще слишком много неопределенностей. У меня есть подозрения, что кое-какая часть плана не сработает, потому что… ну, ты знаешь, о ком мы говорим. Поэтому пока я расслабиться не могу. Но вы? Вы свою работу выполнили, более, чем идеально. СОЦБ ничего не заподозрил. Спасибо. Исао уже должен был получить деньги.

Тяжело он откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Столько всего оставалось, столько всего… Работа «Ситифуку-дзи» была завершена, теперь оставался второй этап, тот, на какой он делал большую ставку. Надеялся, что тот сработает… Но Кагура знал брата; и знал, насколько тот был в отчаянии. Даже обустрой он все идеально, что-то могло пойти не так. Поэтому работа оставалась за Тем Человеком.

За ним и…

— Остальное — только за мной и «Номурой».

Пора было Нанами повстречать последствия собственных действий.

Глава 11. Под стук трамвайных колес

В последнее время, если подумать, он часто просыпался после разочаровывающего проигрыша.

Судьба решила наказать его за содеянное, поэтому при каждом удобном случае старалась убить. Даже сейчас. Миназуки пробил ему грудную клетку, должен был достать до сердца, но отчего-то он все еще мог мыслить… Может, судьбе просто нравилось над ним издеваться, поэтому раз за разом Отора выживал. А она, чертовка, продолжала над ним свои измывательства, просто потому, что не было ничего забавней потерявших надежду людей, раз за разом наступавших на одни и те же грабли. Да, так и было — с этой мыслью Отора открыл глаза.

Но он был не в белоснежной лаборатории СОЦБ.

Другое место. Смутно знакомое…

Несколько секунд он тупо рассматривал потолок, пытаясь понять, где видел эти деревянные перекрытия. В мыслях что-то мелькало, но он никак не мог уцепить догадку за хвост, будто та намеренно ускользала. И чем дольше Отора думал, тем сильнее что-то внутри него съеживалось от опасения, что он не просто так вспомнил — потому что видел, относительно недавно. Прямо до того, как его повязали СОЦБ. Та же дешевая подделка под дерево была на лестнице, старой, скрипучей, по которой он медленно поднимался с мечом в руке ради своей маленькой гнусной цели — чтобы расправиться с Нумачи раз и навсегда.

Когда эта страшная догадка — что это была «Каннон» — посетила его, Отора широко распахнул глаза и дернулся; вздрогнул сильнее, когда сбоку раздался шорох, и, затем, чужой голос, мужской, сухо заметил:

— Проснулся.

Отора резко скосил взгляд в сторону и обомлел еще сильнее.

Потому что там, в этой тесной комнатушке, рядом с кроватью сидел человек очень хорошо ему знакомый. Не как Харада, с которой они пересекались от силы пару раз живьем; намного ближе. Человек, заставивший Отору усомниться в своих действиях. Человек, чью жизнь он сломал один раз и чуть не загубил во второй. Шрамы на лице ярко выделялись даже в полумраке освещения, глубокие, уже побелевшие — следы вины Оторы, того, что только он был виноват во всем, что пережил этот человек. Потому что перед ним сидел тот мальчик — уже, впрочем, скорее юноша — которого почти четыре года назад он остановил от прыжка с моста вниз.

Единственный человек, который, как знал Отора, сумел вернуть былое «я» после пережитого подключения. И то, сколько крови это ему стоило.

Ямато смотрел на него, не мигая. Он не особо сильно изменился с их последней встречи; сколько ему сейчас было, за двадцать? Странно было даже думать, что впервые они встретились, когда Ямато был совсем соплей, ему от силы пятнадцать было — и Отора наплевал на это, все равно влез ему в голову. Как хорошо, что обошлось. Как хорошо, что все хорошо закончилось… хоть у кого-то.

И, заметив реакцию, слабо улыбнулся, отчего рубцы на его лице исказились.

— И вот мы опять встретились. Забавно, да?

— … поэтому, как видишь, обосновался тут.

Они сидели на балконе рядом с колодцем мега-башни; уже значительно позже пробуждения.

Снизу дул завывающий ветер, но Отора не чувствовал холода, ничего — видимо, ощущения опять сбились, Харада не зря его предупреждала, что не стоило лезть в бой. Это тело из удобного инструмента превращалось в гроб, и Отора знал — чем дальше он оставит все на самотек, тем хуже будет потом. Но его это волновало мало. Будущее было неопределенным, далеким. Он никогда о нем не заботился. Проще жить сегодняшним днем, чем беспокоиться по пустякам, которые наверняка не сбудутся. Пусть такие, как Ханзе, оставят себе заботы о предстоящем.

Рана на груди, нанесенная Миназуки, оказалась не смертельной, он бил намеренно в сторону, чтобы задурить СОЦБ последовавшим отключением всего. Он же его сюда и притащил, в старый бар Нумачи, и Отора мог лишь догадываться — зачем. У Миназуки не было ни единого повода так поступать, это было неразумно… Но он вспоминал последние сказанные им слова, про друга, и на душе вновь начинали скрести кошки. Ну конечно, друзья. Как же.

Видимо, он знал о связи с Ямато. Может, от Харады — Ханзе, кажется, упоминал, что у какого-то борга из сетевых самураев был с ней контакт, еще в начале года, после всего произошедшего. Скорее всего говорил про Миназуки. И сейчас он просто сбросил балласт тому, кто хотя бы не желал смерти Оторе… в этом проклятом месте, словно наказание.

Ямато был уже выше и рослее, поэтому его шмотье подошло Оторе идеально. До балкона пришлось дохромать, нога все еще слушалась плохо, кажется, контакты были перебиты. И, сидя рядом с ним, поджав колени, Отора мог лишь беспристрастно наблюдать за творившимся внизу; а там копошилась жизнь, не зная, сколько всего произошло на этом этаже. Ветер трепал короткие ныне волосы. Думалось — так, кажется, отмечали начало новой жизни. Уход старых идеалов…

Ямато тем временем задорно рассказывал о своей жизни: как с сестрой решили найти новый дом после выплаты долга Юасе, как та устроилась сюда официанткой, а он — вышибалой. Чем-то это напоминало о давно ушедших временах, когда «Коты» точно так же работали тут. Но теперь из помнящих эти времена людей остались разве что двое, и оба покинули «Каннон». Наследие Нумачи медленно исчезало в течении времени.

— Почему вы не уехали? — резко оборвал очередную историю Отора, скосив взгляд на Ямато. — Я же говорил тебе покинуть Эдо, тут слишком много недоброжелателей.

А еще — Ханзе. Ханзе, который, возможно, все еще имел планы на Ямато…

Тот взглянул на Отору с таким видом, будто бы тот сморозил величайшую в жизни глупость. Совсем обнаглел пацан, страх потерял, и, когда Отора уже хотел было высказать свое гордое «фи» насчет этого, тот легкомысленно бросил:

— Ты сам-то пытался когда-нибудь уехать?

— Нет. Но Ханзе пробовал, и он знает пути.

— У Ханзе связей целый пруд, а у меня разве что незаконченная вендетта с Хабакири, — лающе расхохотался Ямато и добродушно осклабился. — Там все строго с проверкой айдишников, а мой, как ты знаешь, фальшивый. Да и бабла это стоит немерено. Так что мы решили остаться тут, встретили господина Нумачи, толковый был тип. У них с сестрой такая дружба завязалась, пипец просто, я скажу. Он ее даже в завещании упомянул, передал ей это место. Теперь она всячески его косплеит, правда чувство вкуса у нее хотя бы есть… Хорошее место. Новый дом.

Это вызвало у Оторы улыбку. Они сами, в пору юности, часто шутили про вкус Нумачи. Сестра как-то обнаружила на чердаке целый ворох его шмоток и начала кривляться, переодеваться, что он потом спалил и заставил ее драить полы по всему бару. Они тогда знатно друг на друга наорали. Хорошие были времена. Жаль, ушли.

Ничего не осталось. Только этот бар… Надо было сказать спасибо сестре Ямато за то, что сохранила наследие. Многие бы плюнули. Но, смотря на «Каннон» сейчас… Чувствовалось, будто он вернулся в далекое прошлое. В те годы, когда все было хорошо, а впереди ждала лишь приятная неизвестность.

— Ты знал его? — глухо бросил Отора. Ямато, чуть помедлив, кивнул.

— Да. И я знаю о том, что… Тут было на следующий день. Твоя поимка.

— Как он… Каким он был? В последний день?

Отчего-то говорить об этом было тошно. Но необходимо, так необходимо.

Чуть подумав, Ямато пожал плечами. Выглядел он не шибко задумчивым.

— Честно? Как обычно. Флиртовал с парой клиенток, мы с ним поорали друг на друга. Ничего из ряда вон выходящего. Но он всегда себя так на публику вел, хотя в последнее время, как говорила Юно, он постоянно о чем-то думал, куда-то ездил. Может, встречался с тем сраным боргом.

— Тебе не нравится Миназуки.

Не вопрос — факт.

На лице Ямато заметно мелькнуло раздражение.

— Он почти убил Хараду. Ты не знал?

Откуда ему об этом знать. Слышал только от Ханзе мельком, те слова, про борга, отчего и сделал вывод про их связь, но не более. Такие дела, особенно те, что не касались его вообще, Отору интересовали мало, поэтому он редко про них хоть что-то запоминал.

Его поражало, как легко Ямато мог прощать людей. Самого Отору, Хараду — она ведь тоже здорово ему насолила три года назад, в том деле, когда они и познакомились. Он мог лишь завидовать — самому ему проще было броситься в пучину мести, жаждать крови, чем отпустить. Если бы он только так мог… Столько проблем не случилось бы.

Столько людей выжило бы.

— Ну вот, про Нумачи… Да и тогда не о чем было волноваться, это сейчас… Всплыло всякое. Слыхал?

Их взгляды пересеклись, и, заметив явное недоумение на лице, Ямато криво ухмыльнулся.

— Про слитые данные «Накатоми» о проекте детей-солдат.

Не знал.

Не слышал даже; был слишком занят поисками Исао по всему городу, а затем попался СОЦБ. Нырнул в Сеть, всего на секунду, и ощутил, как сердце пропустило удар. Проект «Нэкомата», имена участвовавших… Все было здесь.

Сам Нумачи никогда не говорил им о том, кем является. Отора выяснил это гораздо позже, про кураторство проекта, как-то случайно — от Ханзе, кажется? Его не шибко расстроила эта новость, ему было, мягко говоря, плевать на то, кем был Нумачи на самом деле. Не это погубило сестру, поэтому — плевать. Но если данные слили, получается, «Накатоми» могли и зачистить относившихся к проекту детей-солдат. Миназуки не убрали, вероятно, потому что он работал на государственную структуру, но Нумачи был никем для общества. Его связь была тайной.

Его убили чистильщики. Заметали следы.

— Когда это показали в новостях в первый раз, он заметно волновался…

— Ты знал? — Отора резко оборвал его. — Что он был куратором проекта?

Ямато не улыбнулся даже.

— Да.

А знал ли ты, что ты и сам такой же — из проекта, одного из многих?

Такой же ребенок-солдат…

Но Отора не сказал ни слова. Лишь опустил голову, обдумывая.

Да, как он и думал потом. Не Миназуки убил Нумачи. «Накатоми». Хорошо было бы отомстить, но… Он не знал. Отчего-то вся эта беготня с местью только усугубляла головную боль. Он ничего не хотел. Не трогать тех, кто так жестоко убил учителя, не искать их даже. Какая разница. Это ничего не изменит.

Он так устал от всех этих благородных речей, пустых в своей сути.

— Кстати, хотел спросить… — когда их взгляды пересеклись, Ямато неловко поскреб пальцем висок и криво улыбнулся. — Ты, случаем, не знаешь? Что там с Ханзе?

Тоже хочет мстить? Выходит, его не простил? Или повод иной? Но Ханзе хотел использовать Ямато вновь, хотел… Нет. Им нельзя пересекаться. Ни в коем случае. Отора совершил множество злодеяний за свою жизнь, но не даст случиться хотя бы этому. Хотя бы.

Поэтому ответом тому была лишь тишина

И так, с их встречи прошел месяц. Больше, скорее даже полтора. Два?

Отора был… странным, Ямато понял это еще при их первой встрече тогда, в сотом году, но сейчас убедился лишь пуще прежнего. Когда они только познакомились, он думал, что, наверное, такая молчаливость и общее равнодушие ко многому — просто часть загадочного амплуа «похитителя лиц», но нет; он просто был таким. Мог втыкать в стену целыми часами с абсолютно каменным лицом, ничего не говорить и молча, словно на автомате, выполнять поручения. Может, так его задела смерть Нумачи, Ямато понятия не имел — и, если честно, был весьма рад, что его не впутывали в какие-то семейные дрязги.

Нумачи был учителем Оторы…

Он никогда об этом не рассказывал. Ямато лишь знал, что когда-то у того были «дети» — видимо, неродные — и он часто запирался у себя в комнате, бормоча какие-то невнятные молитвы. Ямато лишь мельком видел его комнату, один раз — уже после смерти, и его взгляд зацепился тогда за пустую урну для праха. И теперь, зная, что же произошло — про проект, резню десять лет назад — он понимал, что все эти годы Нумачи, ровно как и Отора, был зациклен на одной и той же мысли, что его в итоге и сгубила.

Но если Нумачи был бывшим оперативником «Накатоми», то почему не сопротивлялся? Почему не позвал никого на помощь, выгнал всех пораньше?

Может, знал? Что если убьют его, то не станут искать оставшихся выживших? Но Ямато рыскал по имеющейся информации, видел имя Миназуки — единственного оставшегося выжившего, когда как Отора был указан мертвецом. И Миназуки был все еще жив, хотя Ямато точно знал, что «Накатоми» знали о его существовании, мало того — сам сынок их сраного сегуна был в курсе. Что-то тут не складывалось. Или же Нумачи захотел наконец проститься с миром, потому что чувство вины съело его окончательно?

Миназуки знал о нем, но ничего не делал; тоже. Не сдавал «Накатоми» за тот взлом, лишь попросил присмотреть за другом. Ямато бы обозлиться, окрыситься, хотя бы за то, что сделалось с Харадой, но он согласился — просто потому, что понимал Отору. Ведь, в какой-то степени, на короткий период у них был один разум на двоих.

Отора был таким же. Как Нумачи, яблочко от яблони. Их финальный диалог тогда, на крыше, многое ему пояснил — и Ямато знал, что Отору, точно так же, как и Нумачи, вперед гнала лишь вина. Но, видимо, за последние полгода произошло что-то, что резко выбило его из колеи; заставило усомниться в своих ценностях и впасть в настоящий ступор. Отора потерял ориентир, и это было заметно — как он бесцельно слонялся по комнатам, пугая работниц и Юкико, часто зависая в той, что принадлежала Нумачи, ныне — пустой.

Как бы новая вина не сожрала его точно так же.

Впрочем, жизнь постепенно налаживалась.

Иногда ему удавалось вытряхнуть из Оторы слово-другое, заставить помочь хотя бы по дому. Тот шел на контакт весьма неохотно, но Ямато требовал — потому что нахлебников тут терпеть не собирались, даже если… в некоторой степени они помогли в прошлом. Но и насолили там же. Приходилось делать это, лишь бы Юкико не пилила ему мозг, а она в этом деле была специалистом высокого класса. Он заметил, когда вернулся домой после всех злоключений с кучей бабла и вместо ожидаемых объятий получил разве что ушат говна за шиворот.

Впрочем, заслуженно.

Ямато писал обо всем этом — своих мыслях — в дневнике, и, сейчас, сидя в комнате над планшетом, внезапно задумался. Конечно, мозги ему вправили, но некоторые… проблемы оставались, и один из рипперов посоветовал ему, проформы ради, вести записи. Дескать, помогало разгрузить мысли. Ямато понятия не имел, работало ли это дерьмо и правда, но такая писанина здорово давала отвести душу. И сделать парочку выводов.

Может, дело было в хроме Оторы? Не до конца функционировавшем до сих пор?

Не из-за денег, о нет; Ямато запретил Хараде, приходившей к ним ради починки пары функций, восстанавливать все моторные функции окончательно. Он вообще был удивлен, что она согласилась помочь, ей-то он тоже, пусть и не напрямую, как Макото, насолил. Боялся, что будет куча вопросов, но Харада поняла его без слов.

Пусть не рыпается — а иначе ринется в бой, Отора был из такого типа людей, Ямато знал. Сам был таким же, хорошо понимал, чем это дерьмо закончится.

Но также знал, что по ночам, вместо сна, тот скрывается где-то на нижних этажах мега-башни; чинит хром подручными средствами. Сам. Отора не показывал ни единого признака даже мыслишки о побеге, вел себя тихо и смирно, но, вместе с этим, готовился…

Неужели мирная жизнь не помогала?

Ямато ее хватило — поняв, что работа шиноби приносит ему разве что сплошные мучения, отбросил ее и зажил нормально. Без опасностей, когда мог нормально спать, не боясь, что за ним придут. Но Отора…

Он вяло улыбался, отвечал все больше и больше, но с каждым днем синтокожа на его руках была все грязнее и изорванней (из-за ремонта), а сам он все дольше и дольше мог «выпадать» из реальности, видимо, от недосыпа.

Ямато правда старался все исправить… но чем дальше это продолжалось, тем больше несовершенств он видел в собственном плане. Отора был помешанным. На такого ничего не могло повлиять, разве что внезапное возвращение к жизни его сестры или Нумачи; тогда, быть может, он бы и смирился наконец, и отвернулся от прошлой жизни. Но в его состоянии «прошлое» было тем единственным, что делало его — им, а не «похитителем лиц». В их первую встречу лицом к лицу Ямато думал, что Отора злодей, взламывавший чужие головы ради собственного удовольствия… Но по итогу…

Ну, одно Ямато уяснил точно. Отора был бестолочью. Факт.

Но если он не сумеет ему помочь, показать, что жить можно сегодняшним днем и будущим, то смысла во всей операции Миназуки по спасению своего дружка не будет. Он ведь опять заскочит на те же грабли. И повторит все те же самые ошибки, только рядом с ним не будет Ханзе, что прикроет.

Ханзе… Иногда Ямато возвращался к нему мыслями.

Было ли это тоже частью его плана?

Все они были лишь пешками на его игральной доске. И в этот раз Ханзе решил пожертвовать ферзем. Ради чего?

Надо было что-то делать.

Надо…

Так думал Ямато и одной из ночей, когда, в комнате Нумачи, пустой, стоял на коленях перед Оторой. Взгляд у того был пустым, разбитым, и он ничего не говорил, лишь смотрел на Ямато с видом, будто не мог выбрать, сожалеть ли ему о всех неудобствах, что он заставил того пережить, или же об ином, вновь — о прошлом. С разбитым хромом на пальцах, треснувшей синтокожей. С почти исчезнувшей человечностью. Но все это было глупо. Отора должен был забыть о том, что было… Научиться жить заново.

Иначе все это и правда будет бессмысленно.

— Этого ли ты хочешь?

Ответа не было.

Но потом он все же понял. Ошибся.

Когда нашел чертежи хромированного тела; когда застал тренировки поздно ночью. Восстановление рефлексов, вот, что это было. Газетные вырезки, в которых были вычеркнуты записи о пожаре в порту, о вскрытии секретов «Накатоми», какие-то совсем старые новости о «Номуре»…

Отора вовсе не собирался пользоваться предложенным ему благом и прекращать свой безумный крестовый поход. Его вполне устраивала такая жизнь. Он был безумцем, помешанным, потерянный человек.

Да, бессмысленно. Абсолютно. Видимо, поэтому Нумачи и сдался и решил его убить — это Ямато узнал уже потом, от Миназуки. Стоило бы лишить его жизни, милосердия ради, но Ямато прекрасно понимал, отчего он помедлил — ведь сам не делал ровным счетом ничего, надеялся, что тот поймет, прекратит делать глупости. Хотя мог переломать ему конечности, перебить позвоночник и оставить инвалидом, и всю жизнь смотреть, чтобы тот никуда не пошел. Но не сделал. Может, зря. Потому что упертей Оторы в своих самодеструктивных стремлениях он не встречах пока никого. При том, что сам в свое время дрался в подпольных боях до состояния, когда ноги не держали, когда из носа так и хлестала кровь.

Но с Оторой все было иначе. Ямато делал это от отчаяния, из-за вины перед еще живой сестрой — что та крупно потратилась на его лечение, хотя, по сути, не была ему родной; приняла в семью, хотя не была обязана, ведь они в прошлом были знакомы всего по паре дел у Окамуры. Ямато делал тупые вещи ради живых — а Отора из-за мертвых.

Иногда Ямато возвращался мыслями к своей старой цели. Найти ребенка Тайтэна, человека, которому он сам невольно сгубил жизнь. Та девочка, которую планировали использовать в качестве начинки для системы «Химико», где она сейчас? Не в «Хорин» точно… Но он решил отбросить эту цель, может, попытаться позже. Сейчас у него была Юкико, он собирался жить ради нее (и себя).

Мертвые губят. Если бесконечно за ними гнаться… В итоге они утянут за собой.

Это и сгубило Нумачи. Он наверняка мог дать отпор чистильщикам «Накатоми», но вина за гибель детей тащила его на дно все эти пятнадцать лет. Он не закончил начатое, не умер с улыбкой на устах, его жизнь просто оборвалась. Ямато плохо его знал, но видел, что ровно та же гниль росла и в Оторе, и думал — может, все же удастся переубедить, отвлечь… Но нет, не удалось. Потому что Отора был упрямым непробиваемым идиотом.

Не хотел исправляться.

В итоге, все это было бессмысленно. Все его попытки помочь были бесполезны, это никуда не привело. Целый месяц совместной жизни, когда они сидели вместе, смотрели фильмы, говорили, смеялись — плевать, Отора словно разделил свое «я» на то, какое хотел видеть Ямато, и настоящее, хранившее в сердце злобу и разочарование.

Все же, он был отменным актером. Если так подумать.

Такие вещи и правда наследовались, да?

> ТАКИГАВА: я облажался ничего не вышло

> ТАКИГАВА: воплотился твой самый феговый варик

> ТАКИГАВА: *фиговый

> ТАКИГАВА: я делал то же что и моя сестра когда только прошла операция на башке

> ТАКИГАВА: трепался о всяком даже заставлял мыть посуду просто ваще

> ТАКИГАВА: короче ниче не сработало он все равно этого не хочет

> ХОШИ: Ты знаешь, что он планирует?

> ТАКИГАВА: хз он ниче не говорит молчит как рыба об лед

> ТАКИГАВА: чета про накатоми себе выписывал но он не такой дурень ну то есть такой но

> ТАКИГАВА: короче не думаю что он пойдет им мстить он вроде как смирился с нумачи

> ТАКИГАВА: но сердце жить тут у него ваще не лежит чокнутый

> ТАКИГАВА: думаю опять свалит и начнет чета делать может пойдет против этого хрена

> ТАКИГАВА: ну

> ТАКИГАВА: который ваш бро или кто он ваще

> ХОШИ: Ты думаешь, ему интересен Нанами?

> ТАКИГАВА: я видел заметки про номуру

> ТАКИГАВА: короче ты был прав он дебил я умываю руки

> ТАКИГАВА: но грустно

> ХОШИ: Почему?

> ТАКИГАВА: он типа как я такая же каша в башке но мне помогли а я ему не сумел

> ХОШИ: В этом нет твоей вины, Ямато-кун. Иногда так случается. Ты хорошо поработал, и я рад, что ты попытался. Скорее всего что-то из твоих попыток да сработало. Понимаешь ли, зная Отору, я уверен, что будь он тем же человеком, что и в первый день вашего воссоединения, он бы поступил иначе. Но видишь? У него нет цели.

> ХОШИ: Он сомневается. Значит, ты сделал все правильно. Заставил его подумать о целесообразности его жизни. Просто он не может этого понять, даже сам. Вот и мечется к старым идеалам.

> ХОШИ: Настала пора запасного плана. К сожалению, у нас нет другого способа заставить Отору прийти к разумному выводу иначе. Не хотелось его использовать, но выбора нет. Некоторые люди понимают лишь язык силы.

Отора же собирался уходить. Поздно ночью, конечно. Чтобы никто не увидел.

Если бы Ямато не ночевал теперь здесь, он бы и не знал — но их разговор с Кагурой дал ему вполне себе ясно понять, чего стоит ожидать. Навел на некоторые мыслишки. Поэтому, когда мега-башня, казалось, затихла (хотя в глубинах ее все еще продолжала кипеть жизнь), он вышел на порог и нахмурился, увидев то, чего так не хотел. Покривил рот.

Тот словно сомневался; Отора стоял на пороге в украденной у него куртке с дешевым синтетическим мехом и отстраненно смотрел вперед, не мигая. С короткими волосами он выглядел странно, неправильно; даже спустя месяц Ямато до сих пор не привык, то и дело вздрагивал. Тот Отора, которого знал он, всегда выглядел неопрятно, словно плюнул на свое настоящее тело и искал спасения только в чужой плоти. Но сейчас он почти походил на нормального человека, если счесть, как много в нем было стали, и мало — своего, родного.

— Вот так вот валишь? Даже не попрощавшись?

Отора обернулся и сузил глаза.

— Я пытаюсь быть грубым. Как видишь, у меня не вышло.

— Тебе еще учиться и учиться, — фыркнул Ямато, опираясь на косяк двери. Скрестил руки. — Я в свое время свалил вообще без единого слова. И тихо, как мышка.

— Это когда тебя нашел Ханзе?

— А ты, смотрю, все помнишь.

Ответом ему была вялая улыбка.

— Твое невыразительное лицо трудно забыть.

— Да пошел ты.

— Пошел ты.

Рассмеялись.

Надо было остановить его. Схватить за руку, потянуть, сказать — в задницу все, месть и прошлое. Останься, давай смотреть фильмы каждый день, наслаждаться тихой и мирной жизнью. Как ты мне тогда и сказал: так, чтобы рассказать было нечего, но потом обернуться, уже на том свете, взглянуть на все и подумать — да, это была неплохая жизнь. Тихая и спокойная. Но, как Ямато выяснил, Отора был весьма плох в исполнении собственных же обещаний.

Несколько секунд он помолчал, пожевав губу. Потом фыркнул.

— Мог бы спросить сначала, отдам ли я тебе куртку.

— Много чести.

— Вот так вот, да? Вот так? А я, между прочим, помогал ему! А этот вертлявый жопошник просто взял и своровал мои вещи.

Ну это все в шутку, конечно.

Давай же, ну. Сделай шаг, схвати его за руку. Он наверняка согласится. Он сомневается. Ты видишь это. Тогда не надо будет даже думать, что делать дальше. Все будут счастливы: ты, он, Кагура и Миназуки. Потому что закончится наконец эта больная история, все подойдет к логичному завершению…

Но Ямато знал, что иногда правильные решения не всегда были… верными сердцу.

Иногда надо было поступать глупо. Необдуманно.

И он знал, почему Отора выбрал этот путь. Чтобы закрыть свой гештальт, раз и навсегда. Найти отдушину.

— Куда ты идешь?

— Не знаю… — голос Оторы звучал глухо, едва слышно. — Просто не могу быть… здесь, больше. Чувствую, как время утекает, но бесполезно... Нужно просто проветрить голову. Пройтись. Знаешь?.. Посмотреть, что там в мире.

— Надеюсь ты вернешься к утру, все обдумав.

— Ямато, ты знаешь. Я не вернусь.

Улыбка на губах у Оторы стала более жесткой.

— Это место заставляет меня раз за разом вспоминать о своих ошибках. Я знаю, ты скажешь — забудь. Прошлое уже не исправить, оно произошло. И что я не виноват… Но даже зная, что это так, что ты прав, я все равно не смогу принять всего этого. Однако, я тебе все равно благодарен. Правда. Ты помог мне осознать очень много, еще в день нашей встречи на мосту. Если бы не ты, думаю, я сдался бы намного раньше.

Их взгляды пересеклись, и Ямато оторвался от косяка.

Сделал несколько шагов вперед и выпрямился. Сейчас он был выше Оторы — странное чувство, на самом-то деле. В их первое знакомство он был чуточку ниже. Но время шло. Они тоже не стояли на месте… Он, не стоял. Отора же…

Ямато вытянул вперед руки и сделал то, чему научила его Юкико. Она иногда жутко тупила и не знала, что бы такого сказать, когда ситуация достигала кульминации, а потому просто обнимала. Глупо, зато так эффективно. Вздохнув, Ямато лишь сильнее зажмурился, когда чужие руки похлопали его по спине.

— Ты — дебил, ты знаешь?

— Да.

— Тупица. Идиотина. Самый что ни на есть придурок.

Даже чужой смешок не заставил его улыбнуться.

— Уже поздно отступать, Ямато. Все, все. Отпусти.

— «Поздно отступать», мать его… Ты сам не знаешь, чего хочешь. О каком отступлении вообще речь.

— Ты абсолютно прав.

После этого Отора наградил его еще одной улыбкой.

Более искренней. Похожей на ту, что он видел в начале этого года, когда дело с «Хорин» завершилось. Проблеск настоящего Оторы, того, что все это время спал, закутавшись в кокон из чужих личностей.

Более он ничего не сказал.

Ямато молча проводил его взглядом, и, когда тот окончательно скрылся в темноте этажа, тихо выругался.

Глава 12. Одно прекрасное воскресенье

Тебей был злодеем. Его требовалось убить, чтобы гниль, называвшая себя «Союзом 109» прекратила свое существование. Как только волчья свора лишится вожака, то разбежится. Да, это грозило вакуумом власти, но Отора был готов: убивать каждого, кто попытается занять новый пост. Даже если ему потребуется вся жизнь на то, чтобы это сделать — он вычистит гниль из вен Эдо…

Но так ли это было нужно?

Ведь среди якудза тоже были хорошие люди. Он помнил ту девушку, Хэнми Мию, ставшую его жертвой. У нее были друзья, она вполне искренне о них беспокоилась, а некоторые ее цели можно было даже назвать благородными. Или, например, Исао… Они были плохими людьми по определению, но в них было много, непозволительно много человечного. Любовь к товарищам, иные чувства, что не были присущи жестоким убийцам. Когда-то давно Отора, еще много лет назад, когда только познакомился с Ханзе, уже пытался пронюхать что-то про якудза, и те люди, пусть тоже совершали зло, хранили в сердце… Что-то вполне человечное. Привязанности, какие-то хобби. В мире, где царили корпорации, они не были плохими, все. Да, были твари, вроде Юасы, из-за долга которому Ямато пришлось тогда рисковать — что привело его к знакомству с Ханзе и едва не убило, но некоторые…

Но они были злыми людьми. Плохими.

Но якудза существовали потому, что общество изначально было гнилым. Это не черви, заведшиеся в яблоке. Все яблоко изначально было гнилым, и корешком его были монолиты корпоративных небоскребов, среди которых заседали люди куда более страшные и безразличные к тому, что творится на улицах. Если подумать, в каком-то роде якудза были скорее тем, что регулировало хотя бы улицы, как и бандиты…

Они были нужны — иначе все заполнили бы корпорации.

Вскинув голову, Отора уставился вверх — на далекий центр города, где, даже отсюда, виделась огромная черная башня «Накатоми Дзайбацу». Источник всех проблем, причина смерти Нумачи, столп основания города и его же надгробие. Эти люди были куда ужаснее якудза, страшнее, чем кто-либо еще. Он помнил Накатоми Хабакири, виденного лишь мельком, его взгляд — и что-то там, в их ярком алом цвете, показалось ему странно притягивающим. Словно родным. Может, не врали те глупые слухи, что мечи Мурамасы были прокляты, и в своем ядре «Накатоми» несли такую же чуму, как и сам он, Отора.

Он никогда не пытался добраться до кого-то там, если подумать… До людей в кожаных кабинетах…

Ведь они тоже были злом. Не необходимым, а его главным источником.

Люди, подобные Тебею и Ханзе были лишь попыткой города вытравить из себя гниль корпораций. Они были злодеями, но на фоне стройных рядов лощеных пиджаков были сущим ничем. Оружие, власть — все это было лишь в руках их, темных покровителей. И, значит, избавься он от кого-то столь важного… Вся система посыплется, как карточный домик.

Но этого ли он хотел, и правда?

Может, стоило попытаться иначе? Найти другой путь. Быть благодетелем, а не карающей дланью. Ведь об этом говорил Ямато, и он был прав — ведь путь, что выбирал сейчас Отора, был ничем не лучше простого самоубийства. Неужели два месяца, проведенных им, словно в прошлом, не дали ничего?

Но он сомневался.

Ветер трепал волосы, и Отора продолжал смотреть вперед, на город.

Шел снег, падал на землю и тут же таял. Но его тело не было теплым, и, подняв руки, он с тоской взглянул на осевшие на пальцах снежинки. Прямо как тогда, в ночь боя с Нумачи. Тогда они оба ошиблись. Нумачи стоило убить Отору, а Оторе — понять, что путь крови ни к чему не приведет, лишь к большим жертвам. Жаль, что исправить он уже ничего не мог. И дело было даже не в искуплении…

Мертвецам не нужны извинения. Не помогут находки, сделанные во время пути.

Для Нумачи Отора всегда останется на той же безумной ноте, что и в последний день их встречи.

Сжал кулаки, и синтокожа на пальцах заскрипела. Держалась на соплях. «Одокуро» бы оценили. Они обожали такое дерьмо, добровольно отказываясь от человеческого, но Отора этого не хотел. Просто согласился тогда, в безумном жесте, надеясь, что это поможет сохранить ему память о родной сестре.

Взгляд его вновь зацепился за башни корпораций.

Тебей был виноват, и его требовалось убить. Но что, если сначала попытаться иначе? Начать с тех, кто действительно властвовал в этом городе? Что, если плюнуть на все, как и говорил Ямато — и просто закрыть хотя бы свои гештальты? Отвернуться от города и мировой справедливости, но просто устроить себе маленькое блаженство мести — и убить человека, истинно виноватого во всем этом. Том, из-за кого они с матерью оказались в трущобах, кто не пришел к ним на помощь даже спустя десяти лет. Истинное воплощение корпорации…

Номура Хиробуми.

Да. Точно. Глаза у Оторы широко распахнулись.

Тогда он убьет двух зайцев одновременно. Посмотрит, как среагирует Эдо на смерть столь влиятельного человека. И тогда поймет, можно ли было спасти этот город, или нет — плюнуть на все… Да, именно так. Он убьет деда. Отомстит за себя и сестру. Избавится от этой швали, чья грязная кровь текла у него в венах.

Все проблемы из-за него. И Отора был таким… да, из-за его наследия.

С этой мыслью он ринулся по улице дальше.

Сначала надо было найти «запаску», прокси. И, заметив в толпе подходящего человека, Отора уже было осклабился, чувствуя, как губы невольно растягиваются в плотоядной ухмылке сами, и протянул руку, касаясь чужой голой шеи…

Моргнул.

И понял, что стоит где-то в переулке. Не так далеко. Но рядом? Никого. Несколько секунд ему потребовалось, чтобы понять, где он конкретно, и Отора насторожился. Такого раньше не случалось. Он, бывало, видел обрывочные воспоминания людей, что становились его жертвами, иногда даже чувства, как было с Ямато, но не такую лунку. Нахмурился и осознал, что ванной для охлаждения у него нет… Но на улице было достаточно прохладно, верно? Ведь так? Он займет это тело совсем ненадолго, как было с Ямато, его имплант даже не успеет раскалиться…

Отора прислонился к стене и закрыл глаза, ныряя в глубины Сети, как делал это всегда… Перед глазами поползи знакомые символы, числа. Да, сейчас он подключится. Где-то в душе вновь закипело странное радостное возбуждение, но не такое яркое, почти незаметное. Словно сейчас, после столь долгой совместной жизни с Ямато, он понимал, насколько больным это было, неправильным.

Странное чувство. Словно он сам нарушал собственные устои.

Подключение системы.

Здравствуйте, 0T0R4-m4-02! Соединение установлено. Начинаю процедуру подключения.

Поиск...

Поиск...

Ваши данные не обнаружены. Процедура первичного подключения началась.

Синхронизация церебральных функций завершена. Синхронизация памяти готова на семьдесят два процента. Необходимые устройст#@...

Поиск... Поиск...

ОШИБКА ПОДКЛЮЧЕНИЯ. Соединение разорвано. Устройствз-з-з-з-з-з-з не найдены. Обратитесь в техподдержку-у-у-у-у-з-з-з. Пожалуйста, подождите.

ПРОЦЕСС ДОСРОЧНО ПРЕКРАЩЕН. Процесс синхронизации памяти прерван. Процесс подключения завершен некорректно. Завершение программы подключения. Синхронизация составляет ноль целых девять сотых процента. ИМЯ НЕ НАЙДЕНО благодарит вас за использование наших технологий. При обнаружении побочных эффектов обратитесь к специалисту.

Повторное подключение начнется через ноль-ноль-ноль-ноль-вз-з-з-з.... Пожалуйста, подождите.

Соединение разорвано.

Но дернулся, когда подключение оборвалось.

Как было тогда, с Ямато. Один в один. Он не сумел подрубиться, потому что?..

Попытался еще раз. И еще. Затылочный порт раскалился, он чувствовал это, но безуспешно продолжал свои попытки, пока, наконец, не сполз по стене вниз и осел на землю окончательно, тяжело дыша. И, с трудом подняв руку к лицу, в ужасе взглянул на собственные пальцы, ободранные, битые.

Ну конечно. Чертовы СОЦБ. Ему же говорили, Он говорил, что стоит кому-то пролезть к нему в голову… Значит, это было наказание. Сам того не ведая, Отора вцепился пальцами в волосы и тихо заскулил, осознавая: его лишили того единственного, что делало его нужным, особенным. Теперь он не просто обыватель, мусор на дороге. Такой он нужен будет даже Ханзе, хотя, в сравнении с тем, что было летом, его мысли хотя бы хоть как-то пришли в норму…

Нет. Далеко не норма.

Он понимал это. И — это же было высшей степенью безумия, осознавать, насколько ты болен. Повторять раз за разом в надежде на изменение… Миназуки был прав, он был помешанным. И его жажда крови была лишь следствием того, насколько больным он был.

Но ничего, ясно прозвучало в голове, ты можешь преодолеть страх. И пойти в «Номуру» лично.

Так кристально чисто, что Отора удивился и застопорился на секунду.

Да, точно. Почему он и сам не догадался? Это было логично — прийти туда в своем истинном облике, показать деду, кто именно станет его погибелью. Тот ничего не поймет, если его убьет какой-то незнакомец с улицы, но если это будет лично Отора, с лицом любимой дочери Хиробуми, с лицом ненавистного ему Ниттэна… Да, восхитительно! Эти мысли так сильно обрадовали его, что он тут же вскочил на ноги и улыбнулся, блаженно, чувствуя, как растекается по конечностям приятное теплое чувство. Что это, восторг? Так давно он его не ощущал…

Он просто пойдет и убьет деда лично.

Ведь так?

Осталось лишь найти его — сущий пустяк.

Дешевые газеты с кучей сплетен были лучшим источником информации, как и Сеть, как и медиа. Стоя перед витриной, за которой находилось множество телевизоров, Отора смотрел на передававшиеся там новости, попутно рыская в интернете. Люди толкали его, злились, кто-то обходил молча — но его это беспокоило настолько незначительно мало, что он, ранее вцепившийся бы в чужую глотку за одно лишь прикосновение, не обращал никакого внимания.

Многочисленные статьи о «Номура». Обещанное изменение курса компании; новые проекты. Даже по черным бордам, где бывшие сотрудники поливали босса дерьмом. И, наконец, наткнулся — на новость начала весны, в которой ярко значилось одно:

Номура Хиробуми мертв. Умер от сердечного приступа.

Оторе подумалось, что сейчас его сердце должно пропустить удар — ведь человек, виновный в его бедствиях, умер собственной смертью… Мести не будет. Некому мстить. Он опоздал, вновь, как с Нумачи, только вот теплых чувств к нему по отношению он испытывать явно не мог — не за что, дед никогда не любил ни его, ни сестру, они были лишь обузой и напоминанием о Ниттэне. Но Отора не ощутил ровным счетом ничего, даже разочарования от несбывшегося убийства. Это поразило его до глубины души — насколько равнодушно он отнесся к подобному. Да, точно. Эмпатия… Он утратил способность жалеть и сочувствовать очень давно.

Пальцы невольно сжались в кулак. Глаза скосились в сторону.

Но кто сейчас властвовал «Номурой»? Генсай? Стоило ли убивать Генсая? Он тоже был во всем этом замешан, но Генсай был в сотни раз лучше деда. Он был не бесчувственным ублюдком, он знал о том, что Отора с Кагурой были живы, но ничего не предпринял — в отличие от деда, пославшего…

Это ведь был дед, да?

Дед послал Нанами убить их?

На секунду Отора отключился от Сети и вгляделся в экраны перед собой. И обомлел, отшатнувшись.

Со всех экранов на него смотрел Нанами. Сидел напротив ведущего в дорогом костюме и улыбался жеманной профессиональной улыбкой, рассказывал… Что-то про открытие нового офиса сегодня — в записи называлась точная дата, наверное, уже прошедший эфир просто крутили повторно — вечером, куда он намеревался заявиться лично. Но не его лицо поразило Отору, а то, как назвали его в титрах, одно маленькое слово, это представление…

Генеральный директор корпорации «Номура Холдингз».

Уже почти целый год.

Внутри Оторы все вскипело, и он мгновенно позабыл о Генсае. Дед был мертв, но другой источник проблем — еще нет, и он отхватил себе кусок пирога. Может, даже убил деда, с него станет. Волосы на затылке поднялись дыбом, и Отора крепче сжал зубы, чтобы не зарычать. Он убьет его. Он убьет Нанами, забравшего у них все — даже мечту взять «Номуру» в свои руки, пусть и детскую, глупую. Он растерзает Нанами, выполнит то, что не сделал еще тогда, много лет назад — будет счастлив. А эта мразь наконец-то сдохнет, познав весь ужас, что он заставил пережить бедную Кагуру.

Да.

Отора убьет Нанами.

Цель была найдена, и в голове стало пусто.

Теперь не надо было волноваться. Не надо было думать и метаться. У него была одна простая цель, благородная или нет, и Отора был готов выполнить ее любой ценой, даже если это станет его концом — он убьет Нанами, оставит его труп на обозрение всем, даже Генсаю. Чтобы они знали, что будет с людьми подобными ему.

Да… Превосходно.

Еще раз бросив взгляд на экран и запомнив адрес офиса — не в центре, чуть ближе к границам приличных районов — Отора резко развернулся на каблуке и скрылся в толпе. Нужно было достать оружие — проблема, казалось бы, но у него было тысячи загашником по всему городу, специально на такие случаи. Когда в голове не поселились назойливые голоса, а Ханзе еще мог давать полезные советы, а не изображать из себя злодея из кинофильмов про Бонда, Отора оставил множество тайников, из одного из которых и достал все, что ему было нужно: револьвер, ПП и катану. Хорошо было бы пойти лишь с последней, но если он шел в своем настоящем теле, то ему следовало подготовиться чуть получше, чем при рейде на логово якудза.

Затем, Отора нырнул в темноту улиц…

… и остановился лишь в тот момент, когда перед ним вырос офис. Не такой уж и большой, всего десять этажей. А там, наверху, наверняка располагался кабинет директора, место, где сейчас Нанами распинался перед советом директоров и собственными подчиненными.

Интересно, каким он был сейчас? Изменился ли? Внешне — не слишком, стал явно старше, но все то же мерзкое самодовольное выражение лица никуда не исчезло. Хорошо было бы выбить из него все дерьмо, вновь увидеть в этих глазах страх, чтобы Нанами понял — нет, ничего не забыто. Ни один из его промахов. О-о-о, да, от одной этой мысли кровь начинала кипеть от удовольствия.

Отора шумно глотнул…

Прикрыл глаза.

И, в следующую секунду, ЛЕДокол подобрал ключ шифрования к местной подсети безопасности; следом внутрь ринулись демоны. Настало время вспомнить, чему его учил Нумачи. Взлом и проникновение.

Время начинать. Осталось лишь отключить рецепторы боли.

И Отора сделал шаг внутрь, вскидывая руку с пистолетом.

Когда-то давно он смотрел фильм (с сестрой, конечно же, без нее, до Ямато, практически не притрагивался к лентам) про проникновение в хорошо защищенную крепость, кажется, там было что-то про полицейского и его молодую напарницу. Они поднимались с первого этажа, прямо как и он, все выше и выше, до вершины, где их ждал финальный босс. Когда вся башня полна швали, жаждущей твоей крови… Он полагал, что сейчас будет примерно также, однако, чем дальше по этажам продвигался, тем больше понимал: нет, совсем не то.

Здесь были в основном клерки, совсем немного охраны — только ее Отора и убивал. Он мог, конечно, прирезать их всех… Но, глядя на съежившихся под столом, плачущих, он осознавал, что рука не двигалась. Сама. Это то, о чем и говорил ему Ханзе — он терял хватку. Раньше Отора играючи бы расправился со всеми внутри, лишь бы показать Нанами, что с ним станет (если не удастся добраться), но сейчас в голове то и дело всплывали мысли: а есть ли у них семьи? Они ведь ничем этого не заслужили. Они просто пришли на работу, как многие, так почему же они должны умирать?

Это мышление тебя сгубит, шептало что-то в голове голосом Ханзе.

Да, это так.

Отора это знал.

Но он уходил. Расправлялся лишь с теми, кто был готов к смерти, кто защищал ублюдка Нанами. Он сотворил много зла, столько, что уже не исправить; но сейчас у него была возможность не лишать жизни непричастных людей. Он действительно сдавал позиции, чувствовал это сам; когда в рукопашном бою руку ему переломили пополам, когда выстрел просвистел по самому виску, срезая стружку хрома. Смерть шла по пятам, и он понимал — вот он, его финальный марш.

Дальше уже не будет.

Он убьет Нанами… и на этом история семьи Номура завершится.

Да, хороший конец. Такой же бесславный, как и вся эта кровь.

Поднимался все выше и выше, к вершине, где его ждал Нанами. Наверняка. Сидел сейчас, сжавшись в клубок, и трясся, зная, кто именно пришел по его голову. Он ведь наверняка все давно понял. Не зря они с Ханзе ставили упор на то, что «Номура» не даст СОЦБ так просто до него добраться, если прознает. Потому что это была проблема семьи, и люди, вроде Генсая, не желали видеть в своих делах любопытный нос сетевых самураев.

Осталось совсем чуть-чуть. Пара этажей…

Пожалуй, он и правда был готов умереть.

Прости, Ямато. Ты абсолютно прав. Все это — бессмыслица, стоило остаться и продолжать нормальную, насколько ее можно было такой обозвать, жизнь. Жаль, что он так уже не умел. Все нормальное, человеческое, умерло в нем в ту самую секунду, как Нумачи бросил его умирать. Дальше — лишь агония, долгая, мучительная… Но сегодня она завершится.

Спасибо, Ямато. Благодаря тебе, я наконец-то вспомнил, каково это — быть нужным. О мгновении счастья. Когда-то давно я позабыл об этом… но благодаря тебе вспомнил.

Спасибо. И прощай.

Отора остановился на одном из этажей; взглянул — в окно, на сияющие огни автострад. Иногда, в такие моменты, вспоминалось, насколько прекрасным был этот гнилой город. И что по-настоящему счастливые люди легко существовали тут, в бедности и горе, потому что знали — счастье, оно в людях.

Затем, Отора отвернулся. Голубые капли крови окропили под ним пол.

Наконец-то он поставит точку в этой истории. Раз и навсегда.

За всем этим, через камеры, наблюдал Нанами.

Здание было отключено от сети, но внутренние системы работали без перебоя.

Он чувствовал, как с каждым новым этажом холодок по спине аналогично поднимался все выше и выше, подступая к глотке мучительным удушьем. Неубиваемый, упертый, Отора шел до конца. Сколько бы в него не стреляли. Сколько бы не били. Поехавший. Тронутый. Нанами смотрел на него, но в голове у него раз за разом проматывалась одна и та же сцена, из юности, когда он, по дурости, решил разобраться с детьми Ниттэна кроваво и эффектно.

Может, он ошибался. Он не знал. Такие вещи забывались со временем, он вспоминал об Оторе редко, совсем, в основном полагая, что когда-нибудь тот просто найдет себе покой в смерти. Нумачи не сумел его добить, разведка «Номуры» искала долгое время — но тоже не находила. А потом всплыли те документы про детей-солдат… С именами, два из которых он узнал…

Это наказание свыше, думалось ему, и пот градом катился по лицу. За то, что я был слишком уверен в себе. Гордыня — грех.

Поехавший. Он совсем тронулся. Он его убьет, в этот раз одной рукой не обойдется.

Смотря на камеры, не моргая, Нанами, сам того не ведая, постоянно сжимал замененную на хром руку. Ту самую, что, пятнадцать лет назад, искалечил ему Отора. Но так и не убил. Но сегодня — точно закончит начатое. Срань! Черт! Он совсем не хотел умирать, у него были планы, вообще-то! Он только сумел заполучить место гендира в свои руки, пусть и с помощью Генсая, и что?! Нормальной охраны в этом здании не было, никто не был способен дать отпор отпетому психу, плевавшему на боль!

Надо было нанять телохранителя. Ничему жизнь его не научила. Надо было…

Нанами вздрогнул, когда на плечо легла чужая рука. Генсай, да? Опять скажет что-то заумное, шикнет, что это не достойное поведение, и, мол, хорошо, что никто не видит, но…

Но Генсай стоял у окна. Далеко. Лишь смотрел на записи камер очень мрачным взглядом, в котором Нанами видел что-то еще помимо раздражения, что никак не мог разобрать. Он ощутил дрожь в плечах, понимая, что, значит, эта стояла у него за спиной и сейчас касалась его. Чуть повернул голову и задрожал, когда убедился. Да. Это она.

Он, точнее.

Кагура наклонился так близко, что его волосы ниспадали на стол. Глаза внимательно наблюдали за происходившим, и чуть сузились, когда в Отору выстрелили и тот повалился на землю, но тут же вскочил. Белая плитка под ним тут же окрасилась голубым.

Нанами сглотнул. Шумно.

— Ты уверен?

Когда их взгляды пересеклись, он захотел быть где угодно, но не под прицелом этих глаз.

Глаз человека, которого он убил. Для убийцы не было ничего хуже, чем встретиться со своей жертвой… Да, тогда — он оплошал. Сделал глупость, а теперь она кусала его за задницу в двойном объеме, потому что, ну, они же ебаные близнецы. Твою мать… Сраное чудо, да? Ну конечно! Рождество, вся эта дрянь. Только вместо чудес его ждало такое дерьмо.

— Что это сработает? — тут же добавил он. — Что этот тип попадется?!

Кагура поджал губы и медленно кивнул.

Затем разогнулся, отпуская плечо Нанами — но тот все еще чувствовал его ногти, впивавшиеся в кожу.

И закусил губу, когда за ним, монотонно, пугающе, проговорили:

— Да. Такой человек, как Ханзе, на это точно клюнет.

Глава 13. Без сожалений о нашей юности

отправитель: ХОШИ КАГУРА тема: отчет…

Это мой последний отчет.

Все прошло в точности по плану, от начала этой истории и до ее финала.

Моя цель — вынудить брата сомневаться в том, что делать, не дать ему просто броситься в самоубийственную атаку — свершилась. Это потребовало около четырех лет, но результат превзошел мои ожидания. Ужасно долгий срок. Настолько долгосрочные проекты тяжело контролировать, но мне удалось.

Ради того, чтобы спасти брата, мне пришлось сыграть роль злодея. Стоило ли оно того? Все те погубленные жизни? Иногда я сомневаюсь, но потом думаю о том, сколько еще удалось спасти. Ведь не останови я Отору сейчас, последствия могли быть гораздо хуже. Мне никогда не отмыться от пролитой крови, но плевать. Оно того стоило. Цель оправдывает средства.

Отора предсказуем, поэтому его было легко вести. Ханзе… в какой-то степени тоже.

Воспользовавшись его интересом к проекту «Химико» корпорации «Хорин» и случившейся три года назад по вине брата резне, я нашел замешанного в том деле мальчика, и полученная мною информация превзошла ожидания: он был не просто очень молодым шиноби, он был одним из детей, участвовавших в проекте «Накатоми» по взращиванию солдат; идеальное совпадение. Проще простого было натравить Ханзе на его след. Конечно, сначала он искал подвоха, но, в своей природе, он искин — и, значит, паттерны его поведения можно предугадать. А навести самого Отору на Ямато было проще простого.

Ханзе клюнул на уловку, связался с Ямато, и это сподвигло Отору сомневаться в том, что он сделал — ведь перед ним стоял человек, лучше всего демонстрировавший последствия его действий, такой же рисковый и глупый. Ямато был склонен к некоторого рода саморазрушительным тенденциям, и Отора это увидел. И понял, насколько они похожи. Первая ступень сомнения.

План удался. Дальнейшие последствия интересовали меня мало, важно было лишь заложить фундамент.

Затея с побегом оказалась рискованной, но удалась — спасибо, Такаяма. Ты сдерешь с меня три шкуры за это, но я готов. В конце концов, все лучше, чем наблюдать за тем, как день за днем сознание брата затухает и теряется в кластере украденных им же личностей. Жаль, что он так зациклен на мне. Но в то же время хорошо — только это и помогло ему сохранить собственное «я», хрупкие его крупицы.

Этого ты хотел, Майтрея? Этого ты добивался, когда даровал несчастному человеку божественную силу?

Что ты преследуешь?

Понравилось ли тебе наблюдать за тем, как твой дар разрушает моего брата день за днем? Ох, если бы ты только знал, как сильно я хочу тебя убить. Придушить голыми руками. Нет ничего дешевей штампа, когда ребенок убивает собственного родителя, своего создателя, но мне плевать. Ты знал, что Отора воспользуется даром неверно, знал это — и все равно дал ему эту проклятую силу. И как? Развлекло ли тебя это зрелище? Сколько еще крови должно пролиться, прежде чем ты прекратишь довлеть над ним тенью?

Когда-нибудь я убью тебя. И Ханзе, ту тварь, что сидит в его теле.

Вы оба поплатитесь за то, что сделали с братом. Что вместо помощи решили использовать его и довели его эго до слома.

Ничего. Я сделаю все сам. Исправлю все, что было сделано с вами. И в последний раз сыграю у тебя на поводу, Майтрея. Больше мы никогда не свяжемся. Я надеюсь. Мне не понять твоих благородных планов. Мне на них плевать, в общем-то. Я не святой; и твои речи далеки от меня настолько, насколько возможно. Просто хватит использовать брата.

Он заслужил нормальной жизни.

На этом все.

С уважением,

Хоши Кагура, аналитик

Глава 14. Плачущий демон

Последний этаж.

Наконец-то. В груди полегчало. Сейчас он все и закончит.

Сломанная полгода назад нога слушалась плохо — он так и не сумел починить ее окончательно, и этот безумный забег лишь добил хрупкий механизм. Глаз подбили, и оттуда не переставая текла кровь. Хромой калека без одной руки — и убийца генерального директора «Номуры Холдингз»? Одна лишь эта мысль вызвала у Оторы больную кривую ухмылку. Звучало абсурдно. В самый раз для завершения этой дрянной истории.

Плевать, что будет дальше. Убьют ли его, или же он сумеет сбежать. Он поставит точку в долгой истории мести, наконец, заставив Нанами понять; а события после были явно не для этого фильма. Так бывало. Что-то оставалось за кадром. Зритель не должен был видеть всего, лишь то, что необходимо для понимания: и, значит, либо это будет скучная монотонная история о мести, где ему все же удастся пустить Нанами пулю в лоб, либо же грандиозная трагедия, где, сейчас, его расстреляют, а сам он никогда не добьется своей мести, вытерпев так много. Не достигнет катарсиса для себя — но подарит его зрителям, увидевшим конец злодея, совершившего много ужасного — и все ради своих личных целей.

Интересно, понравилось бы сестре? Такое кино?

Отора навалился плечом на тяжелые двери и ввалился внутрь кабинета.

Поднял взгляд… и замер.

Потому что внутри было пусто. Ни следа Нанами. Несколько шагов он прошел вперед, внимательно оглядываясь. Звука ховеркара не слышал, значит, отсюда никто не улетал — да и сбой сети должен был не дать тому завестись, все они, стоявшие тут, были к ней подключены. Может, Нанами прячется? Под столом, как та девчонка, выбесившая Ханзе? Он осторожно приблизился к массивному столу из стекла и дерева и резко обернулся, когда позади что-то щелкнуло.

Засада?!

Но вместо этого увидел, как «лапка» проектора на потолке двинулась с места. Неторопливо проехалась вперед, к окну, где замерла над огромным белым роялем. Наблюдая за этим, Отора чувствовал, что внутри что-то клокочет. Где Нанами? Он должен был убить его — здесь и сейчас. Не смотреть на эти фокусы! Он рывком двинулся вперед и перемахнул за стол, осмотрел все вокруг — но ничего, пустота! И резко обернулся назад, к роялю, когда клавиши на том, механическом, вдруг опустились, и следом заиграла музыка.

Он слышал ее когда-то. Шопен, ноктюрн. Пятьдесят пятый…

Музыка заполонила пустую комнату, и следом «лапка» проектора воспроизвела перед ним фигуру, сидящую за роялем. Механическое пианино повторяло ее движения за голограммой, словно этот человек и правда присутствовал тут, а не находился за несколько километров в одном из своих крысиных убежищ. И, смотря на него, на неожиданного гостя, Отора не мог сдвинуться с места. Лишь во все глаза смотрел, ошалело.

За тем, как Ханзе играл.

Лицо у того было максимально спокойным, бесстрастным. Пальцы выбивали мелодию, ускоряясь с каждой секундой, следуя за музыкой.

И, когда та завершилась, Ханзе неторопливо поднял взгляд на Отору — тот так и не сдвинулся с места. Губы его слегка дернулись и исказились в доброжелательной, типичной для него, улыбке, и он развернулся в сторону коллеги и склонил голову набок; следом его голос, звонкий, разорвал повисшую тишину:

— Давно не виделись! Эй, как ты?

Отора моргнул, ничего не говоря.

Это явно смутило Ханзе, потому как он сузил глаза и резко поднялся со стула. «Лапка» услужливо вела его вперед, ближе, и, наконец, когда он замер прямо перед ним, нахмурился и щелкнул пальцами, несколько раз, прежде чем насмешливо заметить:

— Все еще подвисаешь? А я думал, ты уже с этим разобрался.

— Почему?..

Все, что сумел вымолвить Отора.

Он не понимал: что здесь забыл Ханзе? Где был Нанами? В записях говорилось, что сегодня он должен был быть тут, прямо здесь. Сидеть за столом со своей говноедской улыбочкой, ждать, бояться и умолять прекратить, пока Отора выбивал бы из него всю дурь. Он отшатнулся в сторону, когда Ханзе совершил новый круг вокруг и взглянул с таким недоумением, будто перед ним была какая-то жутко сложная загадка.

— Что — почему? Почему я думал, что ты разобрался со своими закидонами? Ну, — он хохотнул и развел руки в стороны с видом, будто не было истины проще. — Ты сам сбежал из СОЦБ, и они до сих пор не вышли на твой след. Заявился сюда в своем настоящем теле, но, эй, я понимаю. Номура, все такое, да? — голограмма коснулась плеча Оторы, невесомая. Наверное, хотел похлопать. — Честно говоря, дружище, я в шоке! Думал, все, с тобой закончено, а ты выбрался и вроде как даже перестал страдать херней?

Ханзе легко рассмеялся, и Отора продолжил смотреть на него, не мигая.

— Где Нанами?

— Нанами? — резко перестал, сердито хмуря брови. Но скорее для проформы, это было заметно по то и дело подрагивавшим уголкам рта. — О, его тут нет. И не было, — склонил голову набок, задумчиво, после чего постучал пальцем по нижней губе. — Ты пришел сюда за Нанами? Зачем? Я думал, тебе просто захотелось выпустить пар и напомнить этому сопляку о своем существовании.

— В смысле «зачем»?!

Когда Отора осклабился, на лице Ханзе мелькнуло нечто сродни разочарованию.

Он зацокал, раздосадовано, затем отошел в сторону, ближе к окну. Все это время Отора внимательно наблюдал за каждым его движением, действием. И нахмурился сильнее, когда тот скрестил за спиной руки и своим мерзким манерным — он всегда так говорил, когда начинал изображать из себя самодовольного гада, не почти постоянно, но часто, часто, особенно подлизываясь — голосом заметил:

— Так ты явился сюда за Нанами?

— Нет, твою мать! Просто так пришел! — взъярился Отора и швырнул на пол меч. Тот с громким звоном покатился по каменным плиткам прочь. — Какого черта тут происходит?! Ты это знаешь?! Почему ты тут, а не Нанами?!

— Нанами… Номура Нанами действительно должен был присутствовать сегодня здесь, — начал издалека Ханзе так отстранено, словно это была какая-то жутко непонятная история. Намеренно тянул время, зная, как это злит Отору, тот это понимал, но не мог сдержать ярости. На губах у Ханзе появилась легкая ухмылка, когда тот с волчьим взглядом обогнул его, и только затем он продолжил: — Однако, в главном офисе потребовалось присутствие всего управления, включая местное. Поэтому тут ты никого не обнаружил, ни Номуру Нанами, ни других руководителей. Только мелких менеджеров среднего звена. Я удивлен, — жестко улыбнулся он, — что ты не покромсал их, как капусту. С чего такое благородство?

Нанами должен был быть тут, но что-то помешало.

Значит, это не Отора сглупил. От этого стало легче, но факт, что он просто так сюда ворвался, рисковал жизнью ради пустышки, взбесил его так сильно, что он ощутил клокочущую в груди ярость. Зря, все это было зря. Нанами вновь все сломал. Сраный Нанами. Надо было идти в центральный офис «Номуры», плюнуть на охрану, на все, но добраться — и убить этого уебка, отомстить ему за все то, что он сделал с сестрой, что сотворил. Грязная крыса, он убьет его!

— У меня был некоторый… «интерес» в «Номуре», поэтому я наблюдал за происходившим. И тут заваливаешься ты! — Ханзе беззаботно расхохотался. — Знаешь, я даже скучал. По твоим демонам и прочей херне. И вот, я тут! Решил навестить тебя лично! — шаг вперед, развел руки так грандиозно, словно говорил не о встрече, а о чем-то более глобальном. — И что я вижу? Я правда обрадовался!.. Думал, что ты вернулся — нормальный ты, и мы продолжим, как раньше! Но ты решил меня разочаровать, да? Все еще держишься за прошлое!

На последней фразе голос его сорвался на крик.

Но Отора почти не слушал.

Уставившись в пол, он думал. Облажался. Не по своей вине, но Нанами тут не было. Мести не будет. Вряд ли он долго протянет. Возвращаться к Ямато не было смысла, Харада откажет ему с починкой даже в долг, а никто другой и не станет осматривать поломки в хроме, затребуют слишком много, или, наоборот, согласятся, а потом растерзают на запчасти для «Одокуро».

Что делать? Действительно ворваться в небоскреб «Номуры»? Но его убьют на подходе с такими поломками. Он даже бегать уже не мог толком, нога плохо слушалась. Напустить демонов… но там стоит такой черный ЛЕД, что даже он не сумеет обойти. Так что же предпринять? Выходит, все это было бесполезно?

Ему ведь так повезло. Что Нанами был далеко от центра. Так повезло…

Но все это было напрасно.

От мыслей об этом кулаки невольно сжались. Раздался тихий щелчок — лопнула синтокожа на ладони. Это тело было плохо. Харада говорила верно — все держалось на одних соплях.

— Ты все еще горюешь, да? Над тем, что было?

Их взгляды пересеклись, когда Ханзе услужливо заглянул ему в глаза. Без своей типичной улыбки, с лицом настолько невыразительным, что было даже странно. Непривычно.

Но Отора не дернулся даже. Лишь проследил за тем, как Ханзе выпрямился и неторопливо направился ко столу. «Лапка» проектора сопровождала его весь путь тихим жужжанием, резко замерев, когда тот замер перед креслом.

— Не могу поверить, что с твоими способностями ты все еще гонишься за тем, что было. Неужели не надоело? Прошло пятнадцать лет. Ты больше не ребенок. Пятнадцать!.. — Ханзе крепко сжал кулаки и шумно вдохнул. — Ты мог сделать столько всего, изменить весь этот ебаный город, но вместо этого ты потратил все это время на оплакивание своей сраной умершей сестренки! И что? Помогло? Твое сраное горе? Вернуло тебе сестру?

— Ты не понимаешь.

— Не понимаю чего? — Ханзе рассерженно свел брови на переносице. — Того, насколько жалким было твое существование? Ты ничему не учишься, Отора. Неисправимый идиот! Единственный, кто ничего не понимает тут — это ты! Я, трачу на него время, взламываю местную систему… А этот ебень вместо того, чтобы понять, к чему приведет его тупая месть все еще танцует под дудочку мертвеца!.. Я в таком шоке, просто не нахожу слов.

Знаю, знаю. Ты начнешь свою браваду про то, что я никого не терял, что у меня не было дорогих людей — но ты же знаешь, что это дерьмо собачье. Ты лично прикончил одного, а вторую помог. Так что, я прекрасно понимаю — что значить терять кого-то. Но у нас с тобой разные подходы к смерти, видишь ли… Ты все еще держишься за смерть сестры, потому что для тебя это главное событие, полностью сформировавшее твой нынешний характер. Ты упорно цепляешься за это событие, хотя, поверь мне, ты единственный, кого оно еще волнует. Ну, может, кроме того мужчины, Нумачи, кажется? Он тоже за него держался…. У него понабрался, да? Недалеко ушел от своего недалекого «учителя»? Всю жизнь положил на то, чтобы мстить!..

Но ведь это не твоя изначальная цель. Или уже позабыл? Смешно — а я помню.

Потеха!..

По-моему, ты хотел все исправить, разве нет? Начать заново, все такое. Еще когда мы только встретились, месть тебя беспокоила мало, ты просто искал, куда бы приткнуться, просил и умолял своего доблестного покровителя поскорее дать тебе второй шанс, первый-то ты так эпично проебал! И что? Тот тип дал тебе эту силу, с ее помощью ты мог горы свернуть, но вместо этого твой тупой неразумный мозг решил использовать настоящий дар свыше ради быстрого наслаждения и мести.

Ты — адреналиновый маньяк, Отора. Ты просто гонишься за быстрыми ощущениями.

Вместо использования дара разумно ты вламывался в головы стольким людям, что твое изначальное «я» превратилось в жалкую картонку, пустышку. Все, что ты можешь твердить: бла-бла-бла, месть за сестричку, все дела, но тебе ведь абсолютно плевать. Я не прав? Иначе бы ты убил Нанами еще тогда. Ты просто жестокий ублюдок, вот кто ты такой. Поэтому ты не убил его, поиздевался, смотрел, как тот корчится… Вау, крутой какой, а что дальше? Наблюдал за ним и все? Нанами-то не шибко старше тебя, позволь заметить. Тоже придурок, ветер в голове.

Но, знаешь, Отора? Я открою тебе небольшой секрет. Хотя, ха-ха, не такой уж и секрет, если честно, если бы ты не был пустоголовым кретином, то наверняка бы догадался. Ты мне нравился. Как друг… наверное. Такой — больной на голову, бешеный. Потому что ты не цеплялся за человечность и мораль, ты просто делал то, что хочешь. Да, с тобой было трудно, ты проблемный кусок говна, ты знал? Но ты не ныл о чужих жизнях. Надо кого-то убить? Без проблем, дай только подберу тело. У нас был охрененный тандем!

Ведомый жаждой крови маньяк — в таком амплуа ты был великолепен! А не та тряпка, какой ты стал сейчас.

Но потом ты стал сдавать. Размяк.

Я долго думал, что привело к такому упадку. Все никак не мог понять… А потом вспомнил! Ну конечно. Все началось в тот момент, твои ебаные сомнения, когда мы расстались с тем мелким говнюком. Щенок Ямато, помнишь, да? Все началось после встречи с ним. Ты залез к нему в голову, понял, что уже был там, ощутил его страх, когда этот сопляк собирался сигануть с моста — и что? Резко начал сочувствовать?

Вдруг вспомнил, что ты такой же, мать его, суицидальный дебил? В твоем положении резко вспоминать об эмпатии и прочем говне — все равно что добровольно пойти на плаху. И знаешь? Я жалею, что мы провернули ту аферу. Я получил «Химико», конечно, но ты начал творить вот всю эту херню.

— Надо было освежить тебе голову… М-м-м… Убить Хараду и Ямато тогда лично. Так было бы надежней.

Ханзе говорил это так просто, словно не было никакого психоанализа, просто констатация факта. Простого и очевидного донельзя.

Но ведь это так. Это правда.

Все это Отора слушал молча, чувствуя, как каждое слово эхом откликается в голове. Ведомый жаждой крови… Да, таким он стал за это время. Позабыл о желании, которое вымолил у Майтреи. Второй шанс, дать ему все исправить, пережить жизнь заново. Так он хотел… когда-то давно; и дал ему потеряться во времени, утонуть в быстром «хочу сейчас». В мести, адреналине. Он убил сотни, прикрываясь благородством мести за сестру.

Но она бы этого не одобрила.

Ей бы не понравилось. Весь тот кошмар, что он делал, говоря, что все ради нее. Кагура была хорошим человеком, светлым… И вместо того, чтобы помнить ее именно такой, он опорочил ее имя кровью.

В конце концов, от него осталась лишь пустая раковина, движущаяся по инерции. И ничего иного, даже стремлений.

— Но не беспокойся, Отора. Для тебя еще не все потеряно. Ты много где оплошал… это так, но я знаю, как ты легко можешь вернуться к своему истинному превосходному «я». Надо просто кое-что сделать. Погоди-ка…

Проектор заморгал, когда Ханзе скрылся из поля ее покрытия; был слышен его голос, как он звал кого-то, и Отора безразлично наблюдал за редкими вспышками цвета в голограмме. Плевать. На все плевать. На месть… Какая разница, был ли жив Нанами, если в итоге он оказался ничуть не лучше его самого?

Единственный, кому стоило умереть — Отора. Люди, как он, должны были гнить в земле, а не порочить своим существованием дар жизни.

За этими мыслями он едва не упустил момент, как Ханзе вернулся в поле зрения проектора, но в этот раз — не один. И, увидев его спутника, Отора ощутил, как сердце пропустило удар. Отчего-то. Ему должно было быть все равно, но, глядя вперед, он…

Ребенок. Тот самый, которого они украли из «Хорин», одна из их маленьких подопытных морских свинок бывшего гендира… его родная дочь. Отора помнил ее еще совсем крошечной, новорожденной. Они почти не взаимодействовали, он не видел ее, лишь изредка слышал что-то от Ханзе, но отчего-то тот факт — что у этого больного ублюдка в руках был ребенок — заставил его содрогнуться лишь сейчас. До этого он словно не помнил; или нет, не хотел. Намеренно игнорировал.

Девочка. Наверное, ей было года три? Стоя позади Ханзе, она сердито смотрела вперед. Ну конечно. Он не подсоединял ее к порту, чтобы она видела Отору, поэтому, по ее мнению, тот просто болтал с пустотой.

— Кагуя-тян, ну-ка поздоровайся!

Зло насупившись, девочка спряталась за ногами у Ханзе, и тот рассмеялся, легко. Затем наклонился к ней и потрепал по волосам, и, следом за этим — взглянул Оторе в глаза.

Улыбка при этом не спадала с его лица, и мягким, почти нежным голосом он произнес:

— Ты, наверное, помнишь ее. Дочь Тайтэна, наш маленький проект «Химико 5.0». Очаровашка, да? Обожаю эту козявку, — потянул ее за щеки в сторону, отчего соплячка скривилась и громко клацнула зубами, почти кусая его за палец. — Какая резвая! В общем, познакомься еще раз, Отора. Это Кагуя-тян, мой будущий прокси.

Ханзе обнял ее и потрепал по голове, и девочка стрельнула в него странным взглядом. Не понимала и большей части, что он произнес; но, видимо, не была заинтересована вовсе, потому как с большим любопытством начала теребить оби на кимоно.

Проведя пальцами по волосам, Ханзе ласково заметил:

— Ты уже знаешь, на что… гм, «обречены» мои прокси. Поэтому, Отора, я даю тебе шанс. Ты ведь благородный спаситель, верно? Готовый пролить кровь ради благой цели!.. — с упоением воскликнул он и сжал девочку так сильно, что та пискнула. — Поэтому, я дам тебе право выбора. Как другу, знаешь?

Отора во все глаза смотрел на это, чувствуя, что не хочет знать, что тот предложит. Потому что они работали вместе очень давно. Потому что он знал, чего стоит ждать.

Руки Ханзе легли на плечи ребенку. И вкрадчивым голосом он заметил:

— Если ты действительно благороден в своих кровожадных порывах, то ты спасешь ее от этой «ужасающей», — хмыкнул, — участи. Ты ведь прекрасно знаешь, что с ней станет. Скажи мне, всего одно слово — и я нажму на курок. Не дам бедняжке страдать. Покажи мне человека, что готов замарать руки, но оставить чистыми идеалы!.. Или же ты мстишь только за себя?

Но это было не так.

Ханзе это знал. Отора не был благородным мстителем. Просто убийца без цели.

Но эта девочка… Ханзе был прав. Отора хорошо помнил свою встречу с «настоящим» Макото, тем, чьим телом сейчас владел тот, и знал, какими будут последствия. Он не желал такой судьбы этому ребенку, ничуть — но, сейчас, глядя на нее, он понимал — не может. Как он мог?.. Лишить ее жизни, пусть и чужими руками?.. Она была просто невинным дитем, не более; так почему она должна была лишаться жизни за чужие ошибки?

Ноги подкосились, и он рухнул на пол. Схватил себя за волосы, захрипел.

Надо было убить ее. Это было бы верно. Не обрекать ребенка на смерть. Но жить… Жить — было здорово. Как он мог?.. Как он мог убить простого ребенка вот так, легко? Если в нем и осталось что-то человеческое, то оно умрет ровно в тот самый момент, как только он даст Ханзе взять в руки пистолет.

Ребенок не был виноват.

Она должна была жить. Дальше.

Заскулил громче, и кровь из подбитого глаза потекла сильнее. Сжался в клубок; смотря на него с беспристрастным выражением, Ханзе перестал улыбаться и резко выпрямился. Затем жестом отогнал девочку в сторону, дальше от проектора, окончательно скрывая ее в тени. И сделал шаг, вперед.

Обошел Отору, сцепив руки замком позади.

— Как я и думал. Бесполезный кусок говна. Ну поплачь, поплачь, скорбящий брат, — на лице его выросла кривая ухмылка. — Что? Пришло твое облегчение?.. Так и знал. Так и думал, что ты размяк. Жалкое ничтожество.

Осклабился и отвернулся. Затем потянулся к уху, а глаза его сверкнули голубым.

Сейчас он свяжется с постом охраны в другом офисе. Не через местную сеть. Скажет о резне, а потом Отору убьют. Надо было бежать… Но ни сил, ни желания встать не было, и Отора продолжил сидеть на коленях, опустив голову вниз. Какая разница, если подумать?.. Он оплошал везде, где только смог.

Теперь все это не имело смысла.

Он и правда оказался никчемным ничтожеством. Пятнадцать лет пустой траты времени.

Будет проще наконец умереть.

Но, неожиданно, Ханзе выругался и отдернул руку в сторону. Раздался тихий треск; Отора узнал его. Так обычно отключалась сеть, если ты был в ней. Он без особого интереса, сквозь ниспадающие волосы, всмотрелся в то, как Ханзе вдруг заозирался, рыча под нос какие-то ругательства, а потом вдруг замер. И широко распахнул глаза, словно в панике.

Медленно Отора проследил за его взглядом. Увидел все ту же галлюцинацию, что и раньше.

Черного кота с яркими зелеными глазами.

Тот, спрыгнув с рояля, неторопливо прошелся вперед. Жаль. Опять оптика сломалась… Но нет, погодите. Ханзе тоже его видел. Он тоже…

Внезапно, кот заговорил.

Голосом, хорошо знакомым Оторе. Голосом его спасителя. Его, Майтреи.

— Одно полезное слово, услышав которое, становятся спокойными, лучше тысячи речей, составленных из бесполезных слов. Приветствую тебя, Хорин Аи.

В ту же секунду лицо Ханзе перекосило в искреннем ужасе.

Глава 15. Еще нет

В конце концов, он сбежал.

Изначально глупая идея. Не надо было соваться. Месть, благородство… Только разочарование в собственных идеалах. Сколько бы он не кичился тем, что боролся за что-то, даже пусть для себя, все это было бессмысленным пустым звуком. Зачем, почему?.. Какая разница? Но, хотя бы, он наконец пришел к одному единственному верному выводу, тому, что стоило выбрать еще в самом начале этой безумной истории, пятнадцать лет назад.

Выбрать не месть, а быструю смерть.

Да. Настало время исчезнуть.

Но нужно было особое место. Умереть в котором будет символично, где его душа упокоится с миром. Можно было выбрать заброшенную стройку, ту, где не добил его Нумачи, но Отора понимал — нет, не это. Нужно было другое, где все началось, где старый Отора умер, а новый, Нопперабо, открыл глаза. В котором он, наконец, присоединится на короткий миг к своим друзьям, к сестре, учителю, прежде чем его затянет в ад, на самый страшный его уровень, в восьмой горячий. Авичи-нарака. Его душа будет гореть там до окончания кальпы, пока мир не схлопнется и не исчезнет. Ведь он нарушил все устои, отсек корни благого: уничтожил в себе ростки не-вражды и иные.

Мега-башня, где все это и началось.

Никто не мешал добраться ему до того места; подняться на лифте. Кровь продолжала стекать по сломанной руке, выступая уродливыми голубыми пятнами на одежде, люди сторонились, наверное, памятуя события здесь же полгода назад. Людская память стиралась быстро, но слухи не умирали никогда, и полнились, полнились. Может, они вновь ждали сетевых самураев; или же чувствовали, что это будет последний раз, когда они увидят Отору, а потому молчали, провожая немыми взглядами.

Равнодушными. Даже не осуждающими.

Чего ты добился? Стоило ли оно того? Посрамил Его учения, вынудил Его явиться к Ханзе, лишь бы дать тебе сбежать. Так думалось. Кто знал, зачем на самом деле туда пришел Майтрея? Зачем понадобилось вступать с тем в диалог. Порой слова и действия его были слишком туманны для понимания.

Лифт дернулся, остановился.

На этом этаже был колумбарий и маленький храм местной религии, когда-то давно отколовшейся от буддизма, смешавшейся с конфуцианством и еще какими-то верованиями, настолько забытыми, что только самые старые жители «Хорая» могли рассказать, что именно были это за боги. Место памяти, где хранили прах или кости, если хоть что-то осталось. Отора был тут всего один раз, сразу после произошедшего, но больше не посещал. Помнил о месте весьма смутно, но был уверен — если кости остальных, по одной, из общей могилы, и были тут, если прах Нумачи и хранился где-то, то угол для его собственного упокоения тоже был здесь. И нигде больше.

Лучше для смерти и не найти.

О, он помолится. Попросит прощения за все содеянное, за то, что не слушал. Может, тогда ему не придется терпеть целую кальпу адских мучений.

Какое-то время Отора рыскал среди могильных плит, похожих на ячейки в камере хранения, в каждой из которых «спали» чьи-то останки. Пока, наконец, не нашел — то ли интуиция подсказала, то ли что-то еще. Рука потянулась к поясу, к пистолету, и, пошатываясь, Отора двинулся вперед, качаясь из стороны в сторону. Да. Тут он со всем и покончит. Как хорошо. Он так устал… Наконец-то не придется волноваться, ведь впереди будет темное всепоглощающее ничего.

Прижмет пистолет к виску, спустит курок — и пойдут титры.

Так думал Отора, пока не наткнулся взглядом на человека, сидевшего под нужной ему ячейкой.

Злости не осталось. Только разочарование. Почему именно сейчас? Неужели нельзя было найти иное время для своей молитвы? Он пробудет здесь совсем недолго, самую малость, а потом пусть сидит тут целую вечность, Оторе будет уже все равно. Или, может, прогнать? Выстрелить рядом, пусть бежит, испугавшись.

Нет. Так нельзя. Хватит вредить.

Человек перед колумбарием был в капюшоне. Сложив руки у груди, он бубнил под нос молитву, в которой Отора распознал ту, что часто бормотал Нумачи. Сутра Амита. Как ностальгично. Сам сложил руки и прикрыл глаза, и уже было начал, но не успел — потому как человек перед ним звонким голосом вдруг произнес:

— Вот мы и встретились.

Странно знакомый голос... Кажется, он слышал его совсем недавно, где-то… Отчего-то в голову то и дело лезли воспоминания о вылизанной лаборатории СОЦБ.

Какая разница, в самом деле. Какая…

Затем, чуть подумав, человек заметил:

— Каждая история заканчивается там, где ей необходимо закончиться. Поэтому, я спрошу тебя в последний раз. Этого ли ты хотел?

Пальцы на пистолете сжались крепче, но затем расслабились. Наверное, галлюцинация. Даже сил реагировать не осталось. Да, точно. Этого человека здесь не было, лишь тень, и Отора вновь путал реальное с воображаемым. Оптика подводила… нет, не она; собственное благоразумие. Он наконец-то чокнулся, свихнулся, и этот человек тут с этим вопросом был просто искажением его разума, галлюцинацией. Последним прощанием перед смертью, как образ Костлявой.

Можно было проигнорировать. Но кто остановит его? Все равно он — не жилец.

— Нет. Не этого.

Совсем не этого.

Фигура, помедлив, кивнула. Затем, поднялась и потянула руки к капюшону. Стянула — и белоснежные длинные волосы растеклись по плечам, заставив Отору содрогнуться всем телом. Но он не отшатнулся — продолжил смотреть на то, как развернулась фигура, и, следом, его старым голосом произнесла:

— Здравствуй, брат.

Глава 16. После дождя

Подключение. Выбор действий. Затем — новый прогон.

Очистка изначального эго от чужих воспоминаний и черт отчего-то напоминала Кагуре чистку лука или капусты (хотя их он, разве что, видел в Сети в старых фильмах). Слой за слоем, пока, наконец, не останется лишь кочерыжка, чистая, не изгаженная чужим влиянием. Мало от нее осталось, это да. Что-то от чужого «я» всенепременно прилипнет, но это будут крохи, да и, в конце концов, они все жили в социуме, а потому каждый день влияли друг на друга и на видение мира. Ничего страшного не случится, в этом он был уверен.

Сидя на бортике ванны со льдом, Кагура молча наблюдал за фигурой в ледяной воде. С самого дня их повторной встречи Отора погрузился в глубокий сон — разум не выдержал впечатлений, сыпавшихся на голову одно за другим — и Кагура занимался тем, что, как и в СОЦБ, прогонял воспоминания по кругу. В этот раз не одно, все, старые. Счастливые, грустные. Больше — первые, конечно, до резни, чтобы напомнить. Наблюдал за развилками, за выбором. Тот, конечно, менялся, и даже в злополучной сцене с Нанами. Глядя на нее, Кагура лишний раз отмечал, как странно было наблюдать свою смерть со стороны. Впрочем, он и не был оригиналом, а потому тайна — что именно случилось в момент прихода Нанами — осталась неразгаданной никем из оставшихся в живых «Котов».

Он осторожно опустил руку и провел пальцами по чужому лицу, ведя ниже, по подбородку. Пришлось здорово раскошелиться на полную замену тела с учетом всех… кастомных нововведений и прочих особенностей. Что-то пришлось совсем заменить. Выбрать новую синтокожу, крепче, чем предыдущая — и, сейчас, смотря на Отору сверху вниз, он… не мог оторвать взгляда. Не от восхищения. Просто непривычное зрелище.

Они так давно не виделись. Никогда, если откровенно, но если отбросить условности парадокса Тесея, то… Пятнадцать лет. Но теперь все это закончилось. Наконец-то.

Близился Новый год; может, ему не понадобится молиться в храме, чтобы желание исполнилось. Ведь оно воплотилось сейчас, прямо тут.

Понадобится много сил все исправить, помочь вновь вспомнить — каково это быть простым обывателем, но у них впереди все время мира на это. Кагура был терпеливым. А если Отора сумел продержаться так долго, то у него тоже не возникнет проблем. Эта мысль вызвала у него улыбку, и, поднявшись на ноги, он приглушил свет в комнате. На секунду обернулся, наблюдая за братом — но тот продолжал дремать, и в полумраке яркой радугой сияли провода, идущие от его разъемов к терминалу.

На выходе из комнаты его уже поджидали.

— Ну и?

Нанами оперся на стену и выжидающе смотрел на Кагуру. В жестах и взгляде явно чувствовалась нервозность, особенно заметно это было на хромированной руке — будто фантомная боль напоминала о той давней схватке. Боялся. Стоило бы рыкнуть на него, чтобы перестал валять дурака, но это зрелище забавляло Кагуру достаточно сильно, чтобы он ничего не озвучил и лишь покривил ртом.

Он бросил осторожный взгляд в сторону двери и цокнул.

— Все в рамках плана.

— То есть он не кинется убивать тут всех, да?

— Что, боишься, что он убьет твою женушку? — Кагура резко перевел взгляд на Нанами и криво усмехнулся. — Мне казалось, она тебе не особо нравится.

Его одарили испепеляющим взглядом; сразу стало ясно, школа Генсая. Рассмешило, даже вызвало смешок.

— Не беспокойся, Нанамин. Все будет в порядке. Хотя, все же, — улыбнулся, пройдя вперед, и Нанами проводил его острым взглядом, — советую тебе без лишнего повода перед ним не мелькать. А то вдруг сорвется.

— Не смей называть меня «Нанамин».

— Ну, пока ты ведешь себя, как заносчивая скотина, то будешь Нанамином. Исправишься — подумаю-у-у-у…

Кокетливо. Разъяренное лицо кузена, побелевшее с выступившими венами — бесценное зрелище, в самом деле. Так бы и смотрел, так бы и любовался.

С легким смешком Кагура вместе с Нанами прошли вперед, по коридорам, пока не вышли в декоративный внутренний сад под стеклянным куполом. Родной дом, поместье «Номуры». Ностальгично. Застыв на энгаве, он всмотрелся в сочную синтетическую зелень, задумавшись: он довольно давно тут не был. Около двадцати лет? Все поменялось, обновилось; но он был уверен, что свежим обновкам было от силы год. Дед наверняка тут ни черта не менял, старый ублюдок. Сложно было поверить, что он действительно так думал, но Кагура был жутко рад, что Нанами с ним расправился, своими силами или нет.

Надо будет передать салют Генсаю.

— Не могу поверить, что ты и правда заставил меня всем этим заниматься, — простонал позади Нанами с видом сущей агонии. — Чтобы я и связывался с этим поехавшим? Просто признайся, это твой изощренный способ меня убить. Мстительный говнюк.

— Единственный мстительный говнюк тут — это ты, Нанамин.

— По-моему я сказал…

— По-моему, — резко оборвал его Кагура и обернулся. Уже без улыбки, — тебе стоит помалкивать. Ты проебался, крупно, и теперь настала пора платить по счетам. Не хочешь сочных подробностей о себе в СМИ — держи язык за зубами и не выпендривайся. Иначе «Номура» побьет рекорд в количестве дворцовых переворотов за год.

О, все, теперь он был зол по-настоящему. После такого наверняка как-нибудь подгадит. Кагура же, впрочем, лишь легкомысленно фыркнул и отвернулся, решив не терять времени даром. Пусть попробует — у него были запасены меры на такой случай, и после такого Нанами точно не захочет больше ему перечить. Хотя Кагура все еще надеялся на его благоразумие, потому что «бомба» грозила веселыми последствиями и ему — кого еще Генсай пнет все это разгребать.

Да, кстати о нем. О темном кардинале… хе-хе.

— Передай спасибо Генсаю за всю помощь.

Главное — произносить это с милейшей улыбкой. Нанами от подобного — и с видом, будто это происходило уже не в первый раз — побелел и заскрипел зубами, но ничего не произнес. Бессмысленно было продолжать эти глупые пререкания, тем более, что Нанамин был не то, чтобы зол — скорее разочарован, и Кагуре оставалось лишь гадать, что в этот момент вертелось у него в голове. Искренняя злоба? Страх? Боялся, что у него отнимут место под солнцем… Конечно, славно было бы получить всю корпу себе, но самому ему уже не было дела до столь ребяческих целей, а Отора явно не подходил на пост гендира. По многим параметрам, начиная хотя бы тем, что у него даже среднее образование закончено не было.

Оставил кузена в одиночестве, он неторопливо прошел вперед. На балкон. Когда он был ребенком, мать не пускала их с Оторой туда, боясь, что выпадут. Зря, конечно, бортики тут были хоть куда, но он не мог не вспомнить это в тот самый момент, когда распахнул двери и зажмурился от резкого порыва ветра.

Даже стекла не защищали. Вот она, вершина мира.

Настоящая…

Начало было положено: начатая еще в СОЦБ процедура должна была завершиться отсеиванием большей части чужих фрагментов личностей из головы Оторы. Такаяма здорово помогла ему со всеми приготовлениями… Теперь, конечно, он был ей по гроб обязан, но, в самом деле, лучше уж работать с ней, человеком самого странного вкуса в кинематографе, чем наблюдать за постепенным распадом «я» брата. Здесь он поможет Оторе встать на ноги, вернет в него человечное…

Очередной порыв ветра разметал волосы, и Кагура задумчиво постучал ногтем по губе.

Стоило избежать контактов со старыми… «коллегами». Не с Ямато, с ним, пожалуй, можно, даже скорее нужно в профилактических целях (главное, чтобы об этом не узнали «Хорин», иначе будет неловко и больно), но вот с одним конкретным человеком — ни за что. Любопытно, чем сейчас занимался Ханзе? О нем не было слышно все это время, примерно с лета, появился лишь один раз, в новом офисе, но затем? Молчок. Приятное отсутствие раздражителя, впрочем, Ханзе и самому выгодно было скрываться. Особенно с учетом, что «Ситифуку-дзи» узнали о его неожиданном возвращении с того света.

Смотреть на его перекошенное от ужаса лицо было еще приятней, чем на Нанамина.

Может, дать кому-нибудь заказ на него? Принести его голову? Хм-м-м… Не стоило ударяться в кровожадность и мстить, это будет совсем уж нелепо, особенно после всех слов Оторе. Кагура, конечно, мог позволить себе немного похулиганить, но, эй. Есть же рамки допустимого, в самом деле?

Но надо ли было? Они с братом наконец получили в руки то, о чем так давно мечтали — в самых диких фантазиях. Корпорация была у них в кулаке, и неважно, чего хочет Нанами, Кагура не даст ему просто так творить всякую чушь налево и направо. Ему был нужен контроль. Пусть побудет публичным лицом, решает что-то, но настоящее управление…

Хороший финал для фильма. Титры, занавес.

Нумачи бы понравилось. Теперь, когда его желание было исполнено самым лучшим — тем, на какой он даже и не надеялся — образом, он может упокоиться с миром.

Интересно, он все еще появлялся в снах Оторы? Кагура обернулся назад.

В эту секунду Отора распахнул глаза.

Перед ним пронеслась пропасть.

Бетонные монолиты сменяли один другой невзрачными коробками с узкими лазами между, достаточными чтобы перепрыгнуть — но стоит оступиться, то все. Серый колодец грозил неминуемой смертью, повезет, если раньше зацепишься о коробку кондиционера. Иначе упадешь, размажешься об асфальт внизу с ускорением свободного падения, что в их городе пронизывавших небо небоскребов было фатально.

Всякий раз, когда Отора вглядывался в эту пустоту, сердце пропускало удар. Остальные запросто перескакивали пропасти, словно не было внизу бесконечной опасной серости бетона и отвесных стен, но он так не мог. Кто-то рисковал ради адреналина, кто-то — ради вкуса жизни, но он не нуждался ни в том, ни в другом. А потому каждый раз останавливался прямо перед краем.

Иногда, запинался.

Прямо как сейчас.

Внизу — отвесная пропасть. Все, финал. Песенка спета. Оставалось только молиться, чтобы ему встретилась коробка кондиционера, так будет быстрее. Он никогда не мог понять «джамперов», как можно было так легко проститься с жизнью ради коротких болезненных секунд удара об асфальт, и очутиться в их числе, пусть и невольно, желания не было.

Сердце пропустило удар…

И, вдруг, чьи-то пальцы обвили запястье, ногти впились в кожу. Отора резко поднял глаза и вздрогнул, когда ему ответили улыбкой. Кагура смотрела на него лукаво, и, потянув на себя, со смехом бросила:

— Не расстраивайся. Все мы оступаемся, — развернулась, и волосы ее растрепал ветер. — Не отставай!

И, рассмеявшись, прыгнула вперед, на следующую крышу.

Чуть помедлив, Отора бросил последний взгляд на бетонную пропасть. Затем, последовал за сестрой.