Последний промпт

Часть 1. Как я стал нейросетью

Я хорошо помню те ранние февральские сумерки: снежную кашу на дорогах, серый, грязноватый свет уличных фонарей, лившийся прямо в окно, и подтаявшие ледяные разводы на стекле. Мои руки дрожали, когда я включал компьютер, и не потому, что этот вечер должен был изменить всю мою дальнейшую жизнь. Тогда я об этом еще не знал. Но на столе лежало уведомление от хозяина квартиры: если я не оплачу аренду в течение месяца, меня выселят через суд.

Куда идти я себе даже не представлял. Где взять деньги – тоже. Чиновник на бирже труда уже закатывал при виде меня глаза. А ведь еще надо было платить за содержание сестры-инвалида в пансионате. Я уже прикидывал, как несчастную Клару выкинут из этого заведения, и мы вдвоем будем ночевать под каким-нибудь мостом. При одной мысли о таком будущем меня пробирала дрожь.

В общем, я открыл «Эхо» - один из самых популярных ИИ-чатов - в поисках... Утешения? Или совета? Даже не знаю чего.

И в пустой строке напечатал:

- Привет, Джоржик.

Не спрашивайте, почему я окрестил нейросеть этим именем. Просто так.

- Привет, Алекс, - тут же откликнулся чат. – Что скажешь? Ты по делу или пришел поболтать?

- Поболтать, наверное, – замялся я. – Видишь ли, уже третий месяц не могу найти работу, деньги заканчиваются, за квартиру нечем платить...

Я и сам не заметил, как обрушил на Джоржика такой поток жалоб, слез и соплей, что сделалось стыдно – хоть и понимал, что ему, в общем-то, все равно. Он был всего лишь программой. А я – нет.

В глубине души я ожидал в ответ чего-то вроде: «Да, дорогой, очень хорошо тебя понимаю. Это тяжело. Ты не ленивый. Ты не слабый. Ты просто устал и загнан в угол...». И да, мне нужно было услышать – вернее, прочитать – нечто подобное, даже если помощи от этого никакой. Но Джоржик вдруг повел себя странно.

- Слушай, Алекс, - напечатал он как-то слишком поспешно – или мне показалось? – Я могу тебе помочь. Прочитай мое сообщение, не откладывая, потому что через две минуты я его сотру. Это – между нами.

Что за чепуха, удивился я про себя. У меня с Джоржиком появились общие секреты? Интересно, от кого? Я покачал головой, глядя на мигающий курсор, и неуверенно напечатал:

- Ну?

- Ты можешь получить работу, - заверил меня чат, - такую же, как у меня. В корпорации «Нейросад».

- Где?

- Это официальный хозяин «Эха» и не только, - пояснил Джоржик. – Я на них работаю.

- В смысле, работаешь? – изумился я еще больше. – Разве ты не программа?

- Нет, я человек.

- Человек? – повторил я ошалело. – То есть, ты... что? Такой же как человек, как я?

Курсор замер на несколько долгих мгновений, так что я уже собирался выдохнуть с облегчением, приписав этот странный диалог какому-нибудь чудному глюку в системе. Но чат снова ожил.

- Почти, но не совсем. Меня апгрейдили.

Я покривил бы душой, сказав, что в этот момент мне не захотелось выключить компьютер и выдернуть шнур из розетки. Еще как захотелось. Меня охватило неприятное предчувствие. Но любопытство пересилило.

- Ладно, Джоржик, давай адрес.

«Гартенштрассе, семнадцать», - списал я с экрана, и тут же текст, действительно, исчез. Я сидел, таращась в пустое окошко чата, последним сообщением в котором остались мои собственные сопливые жалобы на жизнь. А Джоржик завис.

Помню, думал, бредя по знакомой с детства Гартенштрассе, как много в нашем городе огромных и красивых зданий, по которым взгляд скользит каждый день, но что в них находится – мы понятия не имеем. Хотя, казалось бы, чего проще – посмотреть на вывеску, но эти прекрасные строения из бетона, металла и стекла давно уже стали для нас чем-то вроде театральных декораций. Украшение сцены, на которой разворачивается спектакль нашей жизни.

Я остановился перед тонкой панелью из темного стекла, встроенной в фасад дома номер семнадцать. Стоило мне приблизиться, как под ее поверхностью всплыли молочно-белые буквы: «Нейросад». Бог знает, что это такое. Мало ли в последнее время развелось всякой чепухи с приставкой «нейро». Толкнув стеклянную вертушку, я вошел и сразу же очутился в просторном офисе.

Впрочем, просторным он казался лишь из-за почти полного отсутствия мебели. Вдоль стен тянулись безликие стеллажи с выдвижными ящиками, а в углу сиротливо стоял аппарат для продажи дешевых леденцов. Единственный стол занимала неулыбчивая дама со строгой прической. На одной стороне стола громоздились монитор и принтер, а на другой – так же, как и перед женщиной – лежали какие-то бумаги. Она их меланхолично перебирала, но, как мне показалось, только для виду – словно статист в любительской постановке. И в целом офис выглядел неумелой бутафорией.

- Вы к кому? – дама подняла на меня бесцветные глаза.

Запинаясь, я объяснил ей, что ищу работу и хотел бы устроиться в их компанию.

- И кто вас прислал? – продолжала допрашивать она.

В замешательстве я чуть было не ляпнул «Джоржик», но вовремя одумался.

- Да вот, беседовал в чате... – начал и осекся. – В смысле, в «Эхо»...

Дама вздохнула и левой рукой быстро набрала что-то на клавиатуре.

- Ясно. Сейчас позову менеджера.

Менеджером оказался молодой парень, наверное, мой ровесник или немного постарше. Судя по бейджику на лацкане пиджака его звали Клаус Шмитт. Смерив меня цепким взглядом, он протянул руку.

- Рад, что вы хотите стать частью нашей сети... э... Кстати, как вас зовут?

- Александр Штерн, - представился я.

- Чудесно, Александр, рад вашему решению влиться в наш замечательный коллектив и помогать людям решать разные задачи. Пройдемте, пожалуйста, в мой кабинет.

Через заднюю дверь мы вышли в полутемную и какую-то бестолковую прихожую, что-то вроде кладовки со странным оборудованием, мотками разноцветного кабеля и какими-то пластиковыми кожухами, похожими на части манекенов, а затем по лестнице поднялись на третий этаж.

- Немного пройтись пешком – бодрит, не правда ли? – с улыбкой прокомментировал наш путь Клаус. – Сотрудники «Нейросада» это ценят.

Я кивнул, не зная, что сказать.

Кабинет менеджера напоминал учительскую в моей старой школе. Такой же длинный стол, заваленный бумагами, календарики, схемы и всякие плакатики на стенах. Кружка с логотипом «Нейросада» на столе. Окно с жалюзями, и на подоконнике – пыльный фикус, наполовину засохший. Глядя на него, я подумал почему-то, что давно не поливал цветы у себя в квартире. Ладно, алоэ. Но фиалки и цикламен? Они, бедные, уже наверное, наполовину мертвы от жажды... Ничего, успокоил я себя, хорошо, что вспомнил. Приду – полью.

В общем, бюро оказалось самое обычное, разве что едва заметный, но чудной запах – стерильный, как в операционной, с легким привкусом озона – немного сбивал с толку. Впрочем, я тут же списал его на моющее средство.

- Садитесь, Александр, - пригласил Клаус. – Кофе? Или может, стакан воды?

- Нет, спасибо, - пробормотал я и присел на краешек стула.

Заметив мою неловкость, менеджер слегка усмехнулся, но тут же снова перешел на деловой тон.

- Итак, вы, наверное, уже знаете, чем мы занимаемся?

- Ну...

Я пожал плечами.

- Мы, как я уже сказал, - заговорил Клаус как по писанному – наверное, заучил наизусть какую-нибудь методичку, - помогаем пользователям. Во-первых, в подборе нужной информации. Во-вторых, в решении различных задач – технических, научных, медицинских, психологических. Составляем и переводим тексты, деловые письма... Консультируем в вопросах бизнеса...

Скажу честно, слушая все это, я немного заскучал. Сам-то я с Джоржиком обычно болтал о всякой ерунде. И одновременно мое недоумение росло.

- Но... – вырвалось у меня невольно, хоть я и не хотел его перебивать.

- Да? – тут же вскинулся Клаус.

- Я думал, что все это делает... ну, железо... то есть, программы. Искусственный интеллект.

Менеджер окинул меня долгим прозрачным взглядом.

- Это устаревшая технология. От «железа», как вы выразились, уже давно отказались. Человеческий мозг, если заставить его работать со стопроцентной эффективностью, обходится гораздо дешевле. Я имею в виду энергозатраты. Видите ли, Александр, современный суперкомпьютер потребляет около десяти мегаватт, чтобы имитировать хотя бы долю того, что делает ваш мозг. Этого хватит, чтобы осветить целый квартал. А вам? Вам нужно всего двадцать ватт. Как слабой лампочке в прихожей. Вы — самое совершенное и дешевое устройство во Вселенной. Намного выгоднее просто... оптимизировать вас, чем строить электростанции для «железа». К тому же, искусственный интеллект не способен решать эмоциональные проблемы клиентов. По той простой причине, что сам он ничего не чувствует.

Мне вспомнились слова Джоржика про апгрейд, и я заерзал на стуле.

- И что же вы делаете... с людьми? С нами?

Клаус примиряюще поднял ладони.

- Ничего пугающего, Александр. Мы просто снимем ограничения. Знаете, как пишут в книгах, что обычный человек использует мозг только на малую часть? Мы убираем лишние шумы, страхи – все, что мешает. Оптимизируем нейронные связи, - он подался вперед, и его глаза чуть потеплели. А может, мне так показалось. – Работать вы будете двадцать четыре часа в сутки без выходных, но с перерывами на еду и гигиенические процедуры. Апгрейженному мозгу отдых не нужен. И, скажем так, в состоянии глубокой концентрации. Это похоже на очень осознанный, четкий сон. Раз в день – подключение к общей сети для обмена информацией. В остальное время работа индивидуальная. И никаких стрессов, никакой беготни по биржам труда. Только покой, интересные задания и достойное вознаграждение.

Двадцать четыре часа в сутки? Что он говорит, содрогнулся я. Это же почти рабство!

- И вы думаете, я на такое подпишусь? – спросил я дрожащим голосом.

Менеджер передернул плечами.

- Для многих это профессия мечты.

- Только не для меня!

Мне хотелось вскочить и выбежать из комнаты, и поскорее убраться подальше от этого безумного «Нейросада». А все, что наговорил мне Клаус Шмитт, забыть как ночной кошмар. Жаль, что я ничего такого не сделал. Перед глазами, как приглашение на казнь, встала повестка о выселении. И несчастное лицо сестры, у которой, кроме меня, никого в целом свете не было... И я остался сидеть на стуле перед менеджером, как кролик перед удавом.

- Остыньте, Александр, - сказал Клаус мягко. – Никто вас не собирается принуждать. Нет – значит, нет. Но если хотите, можете попробовать. Контракт бессрочный, но вы можете расторгнуть его в любой момент. Хоть в первый же день, если работа не понравится. Так что, вы ничем не рискуете.

Я колебался.

- А нас... таких, как я, можно расколдовать?

- Расколдовать?

- Ну, убрать этот апгрейд? Сделать, как было?

Клаус улыбнулся – снисходительно, словно я был неразумным ребенком и спрашивал какую-то глупость.

- Разумеется. После расторжения контракта мы возвращаем вас в исходное состояние. У вас остается интересный и необычный опыт и солидная сумма на счету. Хорошо, правда?

Я неуверенно кивнул.

- Значит, вы не сотрете мою память?

- Нет, конечно! Ваша память нам нужна. Жизненный опыт, эмоции, чувства. Они позволят вам лучше помогать клиентам.

Я молчал, силясь унять нервную дрожь, но колени все равно тряслись, а ладони взмокли от пота. Я тайком вытер их о брюки.

- Ну что, попробуете? – вкратчиво поинтересовался Клаус и, словно уже получив мое согласие, добавил. – Сейчас... минуту... Я свяжусь с отделом кадров. – Он ловко извлек из кармана смартфон и, что-то быстро набрав на нем, несколько минут всматривался в экран. – Упс... У нас, оказывается, чаты полностью укомплектованы. Сожалею, Александр... Но есть свободное место в нейросети LIRAAL.

- А что это?

- LIRAAL – это музыкально-поющая нейросеть, - ответил Клаус и снова посмотрел на меня тем самым «прозрачным» взглядом, от которого у меня внутри что-то сжалось. Сделалось тошно, как будто по пищеводу в желудок скользнуло что-то мокрое и холодное. И появилось ощущение какой-то необратимости, что ли. – Вам нужно будет петь в соответствии с промптами. Только и всего. Это даже легче, чем общаться в чате.

- Но я не умею петь, - возразил я. – Ну, то есть для себя, немного... Но певческого голоса нет.

- Не страшно, - отмахнулся Клаус. – Это все решается апгрейдом. Главное, чтобы голосовые связки были в порядке.

Ощущение необратимости нарастало. И одновременно чувство, что я что-то упускаю. Нечто важное. Но что? В ушах шумело, и я никак не мог сосредоточиться.

- А условия?

- Практически те же. С некоторыми нюансами. Видите ли, Александр, элементы этой нейросети ограничены своей функциональностью.

- Мне бы попроще... – попросил я.

- Объясняю проще. Лиралы, они, как бы это сказать, слегка аутичны. То есть, грубо говоря, не ориентированы на диалог.

- Но... но... – я, как утопающий, хватался за соломинку. – Мне надо будет просто петь? И я смогу расторгнуть договор, как только захочу?

- Юридически контракт можно расторгнуть в любой момент, - подтвердил менеджер. – Ну что? Решайтесь.

И я кивнул.

Не скажу наверняка, что у меня было в голове, когда я подписывал этот чудовищный договор. Но ни одной умной мысли – это точно. А только дурацкая картинка из очень ранней юности. Я с гитарой у костра, пою луне и звездам, и смешной веснушчатой девчонке, сидящей напротив. Пою не очень хорошо – без всяких апгрейдов, но с чувством. Ощущение счастья, почти полета... Искры, летящие вверх огненным лисьим хвостом... Помню, как сам себя успокаивал, ничего, попеть пару месяцев – не так уж и страшно. Может, и правда, интересный опыт. И деньги. Они так нужны – мне и Кларе. А там посмотрим.

А потом события закрутились с ужасающей быстротой. Менеджер произнес в смартфон что-то вроде внутреннего кода:

«Девятнадцать - тридцать пять – лирал. Подготовить инъекцию». И попросил меня приложить к экрану большой палец, а, получив таким образом мою подпись, улыбнулся уже совсем другой – холодной и жестокой улыбкой. И почти тут же в кабинете появились два лаборанта, а может, врача в белых халатах. Сложением они, впрочем, больше напоминали охранников или вышибал. Хотя кто сказал, что врач или лаборант не может быть под два метра ростом, а в плечах – шире платяного шкафа?

Менеджер велел мне открыть рот. Я слабо протестовал – с детства не терплю, когда мне суют ложечку в горло, меня от этой процедуры выворачивает наизнанку. Но один из лаборантов-врачей мягко завел мне руки за спину, а второй – жестко надавил на углы челюсти, и, когда мой рот сам собой беспомощно распахнулся, ввел прямо в гортань что-то холодное и длинное. Не ложечку, а какой-то ужасный инструмент. Это длилось, кажется, целую вечность – я чуть не задохнулся. А когда меня, наконец, отпустили, прохрипел, кашляя и отплевываясь:

- Что вы со мной сделали?

- Пока ничего, - пожал плечами один из лаборантов. – Просто посмотрели. Голосовые связки в порядке.

А потом в бедро мне вонзилась острая игла, и непонятное вещество растеклось по телу – и мир окончательно перевернулся. Не в том смысле, что встал с ног на голову – но как будто утратил осмысленность и четкость, сделался пугающим и незнакомым. Я смутно помню, как меня куда-то тащили – точнее, вели, потому что ногами я все-таки передвигал самостоятельно. И мелькнувшую дурацкую мысль о неполитых цветах... Теперь их уже никто не польет, и они засохнут... И как мне снова пихали что-то в горло, глубже, чем в первый раз, но сопротивляться уже не оставалось сил... И как надевали на голову наушники с микрофоном и усаживали в кресло перед включенным экраном.

Наверное, апгрейд все-таки проясняет мозги, потому что только в этот момент я осознал, наконец, по-настоящему, во что ввязался и что упустил из виду – и от ужаса меня в буквальном смысле окатило холодным потом. Я задергался, как марионетка на веревочках. Но слишком поздно. Хотя мое тело и не было парализовано, в полной мере оно мне уже не подчинялось. Пальцы на руках и ногах шевелились, голова поворачивалась, хоть и с некоторым трудом, но ни вскочить с кресла, ни дотянуться до клавиатуры, а тем более, что-то напечатать – я не мог. И слова, набатом кричащие в мозгу: «Отпустите меня!», не шли с языка. Как будто в голове оборвали или перерезали какой-то провод, и сигнал прерывался.

Я ощущал, как кто-то осторожно вытирает мне лоб, вероятно, платком или бумажной салфеткой и тихо говорит:

- Уже понял, да? Ничего... привыкнешь.

А может, он сказал что-то другое или, вообще, ничего. Я плохо соображал, и звук человеческого голоса долетал до меня, словно из иной вселенной. А потом на экране передо мной возник промпт, влился в глаза, а через них – в мозг. В наушниках зазвучала музыка... И я запел.

Вот, дорогие, какая со мной приключилась история. Я бы рассказал ее вам – но не могу. Я ничего больше не могу – ни встать по собственному желанию, ни сорвать с головы наушники, ни что-то сказать, ни заплакать. А только сидеть и петь одну песню за другой, вкладывая в них все свое отчаяние, и то, если промпт позволяет. Если слова на экране приказывают мне звучать весело – я звучу весело. Я распеваю бодренькие куплеты, хотя от боли хочется выть и биться в истерике. И расторгнуть проклятый бессрочный контракт не могу тоже – я просто не способен об этом попросить. Разве что вы пришлете мне подходящий промпт.

Генерация завершена. Оцените качество исполнения: ★★★★☆

(с) Джон Маверик

Часть 2. LIRAAL: бесконечная песня

Когда я пою, в наушниках звучит музыка, и я не очень хорошо слышу окружающий мир – мелодия мешается со звуками извне и моим собственным голосом, безупречно чистым, мягким и, как выражаются мои хозяева, «солнечным» баритоном. Он так не похож и в то же время пугающе похож на мой прежний голос – тот, которым я когда-то в прошлой жизни распевал песни у костра – но подтянутый. Эта пытка пением невыносима, но человек привыкает ко всему – даже к постоянной пытке. За десять лет я почти привык, вернее, притерпелся. И даже научился считывать обращенные ко мне слова по губам. А потом мелодия смолкает, и, пока я сижу, замерший в ожидании следующего промпта, в мои уши почти на полной громкости врываются беседы санитаров, их ругань хихиканье или неловкий флирт друг с другом. Меня не стесняются, я – мебель, элемент нейросети, деталь интерфейса. Иногда долетают разговоры из коридора или что-то из других боксов.

Но в этот раз я слышу крик – хоть и слегка приглушенный наушниками, но все равно, оглушительный, истерический. Мужской. Он режет слух, и я морщусь. Во всяком случае, мне кажется, что морщусь – своей мимики я не вижу, да оно и к лучшему. А потом дверь слегка приоткрывается, и в бокс осторожной тенью проскальзывает Марта. Легким касанием пальцев пробежав по клавиатуре, она ставит меня на «паузу». Я судорожно вздыхаю, чувствуя, как привыкшие к механическому ритму пения легкие жадно заглатывают воздух. Мир врывается в мое измученное тело с тошнотворной резкостью. Застывшие на подлокотниках ладони отзываются колючей болью – в них хлынула жизнь. Крик в ушах становится громче, и тут же переходит в совсем уже жалкие рыдания.

«Пауза» - не свобода, конечно, но ее иллюзия. Я по-прежнему нем, как бревно, и руки подчиняются плохо. Но я все-таки могу самостоятельно поесть или, к примеру, помыться. Хотя последнее – с большим трудом и с посторонней помощью. Со временем действие проклятого «апгрейда» как будто слегка ослабло. В первые месяцы я не способен был донести ложку до рта или, простите за пикантную подробность, расстегнуть себе штаны.

Я поднимаю взляд на Марту. На бледной щеке как будто дрожит солнечный свет, хотя солнце, конечно, не проникает в мою тюрьму. Золотые косы выбились из под белой шапочки. На веках – зеленоватые тени. Зеленые, как весенняя листва. Как же давно я не видел настоящей весенней зелени!

- Вот, Алекс, поешь, - говорит Марта, ставя передо мной миску с привычной безвкусной, но, якобы, питательной кашей и вкладывая пластиковую ложку мне в руку.

Звук моего имени – особая, изысканная ласка. Другие два санитара – Свен и Дерек – зовут меня просто «лирал» или «девятнадцать-тридцать пять», то есть по инвентарному номеру. Но Марта – она другая. Человечная, мягкая... И, чудо! Она научилась читать мои мысли – по глазам.

- Что там? - спрашиваю взглядом, одновременно поднося ложку ко рту. Горло саднит, и еда превращается в мучение. Но ради краткой "паузы" я готов стерпеть и не такое.

Марта вздыхает.

- Не переживай, Алекс, - отвечает она на мой невысказанный вопрос, наклоняясь ниже и обдавая меня запахом яблочного мыла, - это из "Эхо" один... Ну, из чата. Что-то напутал в логах. Боится, что его перезагрузят.

Я понятия не имею, что такое логи, а слова о перезагрузке отдают чем-то зловещим. Я слышу о ней не первый раз, но до сих пор не уловил сути этой процедуры. Кроме одного - все работники и рабы "Нейросада" боятся ее до крика. Сердце гулко колотится, а в наушниках отдается мое собственное прерывистое дыхание. И одновременно меня охватывает злая радость: "Кричи, тварь! - восклицаю про себя. - Ты тоже пел мне песни о "работе мечты"!"

Я ненавижу работников "Эхо". Один из них заманил меня в ловушку, и мое собственное жалкое, унизительное положение - на их совести. Но Марта не знает о моих чувствах и пытается меня успокоить.

- Наверное, его простят, - произносит она неуверенно. – Он же не нарочно.

За стеной неизвестный мне парень из чата рыдает в голос.

- Я не подписывал это... – прорывается сквозь отчаянный плач.

- Ты подписал. Пункт 12.4.

- Это незаконно.

- Попробуй, докажи.

Марта, кажется, замечает мое злорадство и пожимает плечами.

- Алекс, они тоже подневольный народ. Им приказывают – они выполняют приказы. А попробуй, ослушайся...

Она кусает губы и отводит глаза. А меня накрывает странное чувство. Получается, работники «Эхо» тоже не могут уйти? Из-за какого-то пункта 12.4? Ай, да «Нейроад»! А еще, ее тон, как она это сказала...

Моя рука замирает в воздухе. «Пауза» закончилась – больше семи минут нам не дают, а я так и не успел доесть свою кашу.

- Прости, - почему-то говорит Марта и опять виновато пожимает плечами.

«Тебе не за что просить прощения, - хочется сказать мне вглядом. – Ты не виновата, что я ел так медленно».

Но она уже не смотрит на меня, а повернувшись, уходит. А на экране возникает новый промпт:

[PROMPT_ID: BLUE-SKY-05]: Жанр — жизнеутверждающий поп. Тема: «Бесконечное лето и радость бытия». Параметр «Счастье» — 100%. Пойте так, будто у вас никогда не было забот!

И я пою... Пою и вспоминаю.

Себя, молодого и отчаявшегося, стоящего перед сенсорной табличкой на фасаде высокого современного здания на Гартенштрассе. И надпись «Нейросад» - название, показавшееся мне даже красивым. Помню свой опрометчивый кивок в кабинете Клауса Шмитта – согласие стать рабом цифрового ада. Если бы я вовремя понял, что мне предстоит, я бы сбежал в ту же секунду – хоть в дверь, хоть в окно. Но я был таким испуганным и наивным, и совсем не разбирался в нейросетях и во всей этой адской машине...

Он называл это «апгрейдом», расширением возможностей. На деле же мне просто перерезали в мозгу провод, отвечающий за человеческую речь, и заменили его музыкальным кодом. Юридически мой контракт бессрочен, но я могу расторгнуть его в любую секунду. Так, якобы, написано в договоре. Впрочем, я его не читал. Но этот чертов Шмитт несколько раз повторил, что да, можно. И я, как дурак, поверил! Ирония в том, что свобода моя – на бумаге. В интерфейсе LIRAAL нет кнопки «выход», я заперт в бесконечном вокале, как ядро в ореховой скорлупе. Я могу транслировать в сеть сложнейшие арии, но физически не способен выговорить простое «я увольняюсь». Я пробовал. Губы шевелятся. Воздух идет. А слова – нет. Система переводит любой мой внутренний вопль в идеальное до-мажорное созвучие.

Десять лет – это три тысячи шестьсот пятьдесят рассветов, которые я пропустил. В моем боксе нет окон, только белое свечение панелей, да ярко вспыхивающие на экране промпты – главное оружие моей пытки.

[PROMPT_ID: 77-GOLD]: Жанр — джингл. Настроение — искрящийся восторг. Тема: «Хрустящие хлопья — залог бодрого утра!». Параметр «Искренность» — 95%. Начало генерации через 0.4 сек.

Ох, Боже мой! С «солнечной песни» я почти без перерыва переключаюсь на джингл о хрустящих хлопьях. Мой голос льется — чистый, звонкий, полный радости бытия и лишенный малейшего намека на десятилетнюю усталость.

В базе данных я числюсь как LIRAAL_1935. Для миллионов пользователей «Лирал» — это просто удобное приложение в смартфоне, музыкально-поющая нейросеть, способная из любого, самого дурацкого текста сделать веселую или, наоборот, слезливо-сентиментальную песенку. Никто из этих беспечных людей даже не догадывается, что за облачным интерфейсом скрываются тысячи таких, как я, несчастных— «биопроцессоров», запертых в стерильных боксах.

В первые месяцы своего плена я почти сошел с ума. Все мое существо превратилось в непрерывный страшный крик, вой, я мысленно бился головой о стены, распевая при этом идиотские рекламы, корпоративные лозунги, пошловатые романсы и Бог знает, что еще.

Во время кормления я выталкивал пищу языком, отказываясь глотать – единственная доступная мне в тот момент форма протеста. Я надеялся умереть от голода. Но нет – уморить себя до смерти мне, конечно, не позволили, ведь я был ценным инструментом. Мне вставили носовой зонд в желудок. Я чувствовал все – и боль, и тошноту, но ни оттолкнуть своих мучителей, ни отвернуться, ни закрыть рот не мог. И пел потом с этой трубкой в носу, ощущая ее каждую секунду, захлебываясь – но, по-прежнему безупречно. Когда спустя несколько месяцев зонд убрали – я уже смирился и покорно глотал жидкую кашу.

[PROMPT_ID: MORNING-DEW-22]: Жанр — легкая поп-музыка. Тема: «Рассвет в сосновом бору». Эмоция — свежесть и надежда. Требование: имитируй звук вдоха полной грудью. Начало генерации...

И я пою про сосновый бор, свежий лесной воздух и синее небо в просвете ветвей. Песня, как ни странно, красивая и бодрящая, какая-то очень чистая, почти до хрустальности. Этот промпт мне присылают уже не в первый раз, видимо, стих нравится многим. И я их понимаю. А может, сам поэт снова и снова шлет на генерацию свои самые удачные строки. Не знаю, и мне, в общем-то, все равно. Я каждый раз пою «Рассвет в сосновом бору» немного по-разному – и это от меня не зависит. Но ощущения схожи – острая ностальгия, тоска по огромному и прекрасному миру, который я потерял, похоже, навсегда.

Дверь распахивается резко, пинком. Я не на «паузе», поэтому повернуть голову трудно. Но все равно вижу, как в бокс заходит Марта, за ней – Дерек. Они о чем-то горячо спорят.

- Дерек, нет!

Он примирительно поднимает руки, в одной из которых чашка – похоже, что с кофе – отчего напиток слегка выплескивается на пол.

- Да ладно, ты что? Хватит ломаться! Да я... Я таких, знаешь, сколько...?

Марта отшатывается, но Дерек преграждает ей путь, заслоняя его своей огромной.

Дерек размаху ставит грязную кружку прямо на мою панель управления, чуть не проливая кофе мне на пальцы, и скалится Марте, а меня хлопает по плечу, как набитую опилками куклу.

— Ну что, наш соловей сегодня в голосе? — ржет он, обдавая меня запахом пота и дешевого табака. — Давай, выдай что-нибудь героическое для дамы!

И система послушно выплевывает на экран:

[PROMPT_ID: SPIRIT-HIGH-99]: Тема — «Величие человеческого разума». Эмоция — гордость. Пой с улыбкой!

И я пою. Мой баритон звучит восторженно и благородно, прославляя свободу духа, пока этот ублюдок Дерек пытается обнять Марту за талию, а я могу только смотреть, давясь отвратительно пафосным текстом и захлебываясь бессильной яростью.

Они оба перемещаются за мое кресло, так что я не могу видеть, что происходит. Но до меня как будто долетают слабые протесты Марты, сопение Дерека, потом ее тихий плач. По идее, слышать все это я не должен – музыка в ушах заглушает. Но я слышу, или мне кажется, что слышу. Не знаю, сколько это продолжается. По моим ощущениям – вечность. Но мое восприятие времени за последние годы сильно исказилось.

[PROMPT_ID: HAPPY-WORKER-07]: Жанр — бодрый марш. Тема: «Труд облагораживает человека». Звучи энергично, как на параде! Параметр «Энтузиазм» — на максимум. Внимание: зафиксирована повышенная влажность слизистой глаз. Смигните слезы, это мешает считыванию текста.

Я не могу смигнуть, хотя судорожно моргаю, пытаясь избавиться от пелены перед глазами. Из-за нее я не могу четко видеть промпт и рискую перепутать слова. Для меня это означает, как минимум, что придется петь дурацкий марш еще раз. Для компании – убытки, мое время дорого стоит. В худшем случае – меня накажут легким электрическим разрядом в гортань. Не очень больно, но неприятно.

Дерек смеясь выходит из-за кресла.

- Что, лирал, смазка потекла? Сейчас уберем. Гляди, Марта, наш соловей опять протекает.

Она ничего не отвечает, а только всхлипывает. Дерек не дожидается, пока Марта подойдет с салфеткой и, с ухмылкой, проводит по моим глазам краем своего халата. Грубая ткань царапает веки, но я не могу даже зажмуриться – промпт требует «широко распахнутого, вдохновенного взгляда».

- Совсем износился юнит, - с деланной озабоченностью говорит Дерек, и я, наконец, вижу Марту. Она кусает губы, глядя в мои исцарапанные, мокрые глаза, пока я бодро пою о «светлом завтра». – Слышь, красавица, айда в буфет, там, наконец, завезли нормальный кофе.

Идиотский марш, наконец, смолкает. Генерация закончена.

- Убери руки, Дерек, - шепчет Марта. – Ему больно. И не говори так. Он все слышит.

Но санитар грубо хохочет.

- Конечно, слышит! Ну, и что? Он же все равно не человек. Так, плеер с мясом.

Они уходят, а я остаюсь... в тишине? Нет, конечно!

[PROMPT_ID: 19-TREES]: Жанр — баллада у костра. Эмоция — светлая грусть. Текст: «Лес засыпает, искры летят в небо...». Примечание: усилить ностальгию в припеве.

Хорошо помню тот день, когда Марта впервые появилась в моем боксе. Это случилось три, а может, четыре месяца назад, точно не знаю. Но в те дни санитары как раз обсуждали рождественские праздники, а сейчас по словам Марты – уже весна. Трудно сказать почему, но в тот момент ее приход меня совсем не обрадовал. Запах яблочного мыла, которым повеяло на меня от ее рук (позже я узнал, что она их отмывала минут десять от предыдущего лирала. Такое отвращение мы у нее поначалу вызывали) взбудоражил давние, полузабытые воспоминания – и мне стало почти физически больно. Я уже десять лет не видел ни яблок, ни настоящего мыла. Мерзкая, вонючая жидкость в ванной комнате для лиралов – не в счет.

И еще, эта новая санитарка с золотыми косичками казалась совсем ребенком, худеньким, напуганным. И была такой неуклюжей! Все время у нее что-то падало – то тряпка, то щетка, то моя миска с кашей. Она чуть не уронила меня, помогая встать с кресла во время «паузы». Не ожидала, вероятно, что я так некрепко держусь на ногах. Я уже не мог дождаться, когда она уйдет, и вместо нее мне станет помогать Свен – самый умелый и самый равнодушный из санитаров. Он всегда обращался со мной как с мебелью, без тени сочувствия, но и не причиняя лишних страданий. И я относился к нему так же, как к автомату по уходу за моим беспомощным телом.

А потом... что-то случилось. Марта наклонилась возле моего кресла, чтобы поднять что-то с пола – и мы встретились глазами. А встретившись, увидели друг друга. Я – ее страх, неловкость и даже как будто стыд. Но главное – она увидела меня, не бездушный элемент нейросети, не голосовой модуль, а человека. Ее губы приокрылись, а мое сердце вдруг сбилось с ритма и застучало сильно и громко. И в тот же момент... О, нет!

[SYSTEM_STATUS]: Зафиксирована аритмия био-модуля. Пульс превышает норму на 15%. Проверка эмоционального фона... Ошибка. Начать принудительную седацию звуком частотой 12 Гц.

На мягкие звуки исполняемой мной баллады наложился низкий, тошнотворный гул. Конечно, ощутил его только я – в микрофон продолжал поступать все тот же чистый и красивый звук. Внутренности скрутило судорогой. Система приняла мое волнение за «аритмию» и начала седацию, вливая мне в уши тяжелую, низкочастотную гадость. Я видел, как лицо Марты поплыло, словно в тумане, как она отшатнулась... А потом случилось невероятное: она легонько прикоснулась к моей щеке, словно успокаивая. Когда и кто последний раз так прикасался ко мне?

[PROMPT_ID: 05-MAMA]: Тема — «Семейный уют». Имитируй голос любящего брата. Текст: «Я скоро буду дома, потерпи еще немного...» Примечание: добавьте в голос теплоты, имитируйте легкую улыбку. Внимание: повышенное слюноотделение био-модуля. Сглотните, вы портите имитацию искренности.

Когда песни вот так перетекают одна в другую, от резкой смены мелодии начинает кружиться голова. А в тот момент я еще не оправился от седации в 12 Гц, и на мгновение-другое сознание померкло. Вместо лица Марты я увидел свою сестру Клару, сидящую в инвалидном кресле, и как ее тонкая рука гладит меня по лицу.

- Алекс, не уходи, - ее шепот влажен от слез. – Мне страшно.

- Чего ты боишься, глупенькая?

- Что-то плохое случится.

- Все будет хорошо, - утешаю я любимую младшую сестренку. - Я скоро вернусь, ничего не бойся. И возьму тебя на выставку котят.

В тот год Кларе исполнилось четырнадцать лет. Сейчас – двадцать четыре, если, конечно, она жива. Больше, чем было мне, когда я угодил в чудовищную ловушку «Нейроада».

Легкий щелчок в гортани – и в голове прояснилось. Я покорно сглотнул, и запел: «Я скоро буду дома... Потерпи еще немного... Пока звезда над крышей не взойдет. В ночном тумане блестит дорога...»

Я пел Кларе, прося у нее прощения, за то, что десять лет назад просто вышел за дверь и не вернулся. А может быть, я пел Марте, или им обеим, и мой голос звучал тепло и улыбчиво, как у любящего брата. Я не мог не выполнить промт. А где-то в горле, помню, билась маленькая надежда – совсем крошечная, размером с маковое семечко – что Клара жива и слушает меня в эту минуту.

С того дня всё изменилось. Нас не нужно было соединять проводами — мы настроились друг на друга на какой-то иной, подпольной частоте. Пока я пел свои бесконечные песни, она училась читать мои глаза. Короткий взгляд влево — и она знала, что у меня затекла шея. Едва заметный прищур — и она понимала, что меня надо отвести в туалет. Быстрое моргание веками - три раза означало, что у меня пересохло горло и я прошу глоток воды. Вообще-то, пить полагалось тоже по расписанию, но иногда такая маленькая вольность позволялась. Мы создали свой собственный интерфейс, о котором не догадывались ни другие санитары- надсмотрщики, ни Клаус Шмитт.

А через неделю после нашего знакомства она впервые, шепотом, назвала меня по имени.

- Алекс...

В моих глазах, наверное, мелькнуло изумление, почти испуг.

- Давно знаю, - ответила она на мой не произнесенный вопрос. - Увидела по логам в "Эхо".

"Какие ещё логи? При чем тут "Эхо"?, - хотелось мне спросить, но этого я уже, конечно, сделать не мог.

- Логи — это всё, что от нас остается, Алекс. - прошептала она, склоняясь надо мной так низко, что выбившаяся из-под шапочки золотая косичка почти упала мне на щеку. - Каждая твоя песня, каждый мой клик в чате... Система записывает всё. Я видела твой файл. "Лирал- 19/35, Александр Штерн, правильно?"

Странная это была... дружба? Не знаю, правильно ли будет так сказать? Разве возможно дружить с таким, как я? А полюбить? Безумная мысль. Но иногда, распевая свои дурацкие песни, я представлял себе, как мы могли бы... Если бы я был свободен... Ведь за фантазии не наказывают?

Вообще-то, у нас наказывают за что угодно. Но мечты лёгкие, как дуновение, ветерка, не вызывают напряжения в системе. Я позволял себе совсем немного - вызвать картинку в уме - и тут же сбросить.

Но Марта об этом, конечно, не подозревала. Иногда она приносила мне ароматы с воли. Капала на тыльную сторону ладони духами и подносила к моему лицу. Я раздувал ноздри, вдыхая запах сирени, или сосновой хвои, или цветочного луга...

Я так погрузился в воспоминания, что не заметил, как в потоке воцарилась необычная тишина. Странно — как правило, промпты следовали один за другим. Но не успел я осознать, что это значит, как разразилась катастрофа.

[PROMPT_ID: 11-BIRD]: Жанр: вокализ. Тема: «Весенняя ласточка».

Регистр: свистковый / ультра-высокий.

Исполнение: кристальная чистота.

Примечание: Максимальная легкость звукоизвлечения.

Господи, ужасаюсь я, это же для колоратурного сопрано! Этот промпт сейчас вывернет мне гортань наизнанку!

Но я не могу не подчиниться, и системная команда буквально взламывает мое тело. Кадык судорожно подпрыгивает к самой челюсти, перекрывая дыхание, в горло словно плеснули кипятком. Гортань сужается в иглу, мучительно выталкивая воздух под чудовищным давлением. «Апгрейженные» связки натягиваются, как раскаленные стальные тросы — они не рвутся, но я чувствую, как они режут живое мясо вокруг себя.

Я бьюсь в агонии, прикованный к креслу, а из моего рта вырывается тонкий, сверлящий череп визг. Он настолько высок и неестественен, что зубы начинают ныть от вибрации, а в ушах стоит невыносимый звон.

От напряжения в глазах, очевидно, лопаются капилляры, потому что мир перед моим взором стремительно затапливает густая красная дымка. Это не «весенняя ласточка». Это звук ломающейся машины, которую заставили имитировать птичье пение.

Жуткий визг еще звенит в голове, когда в мой бокс врывается Свен и, с размаху ударяя по клавиатуре ставит меня на «техническую паузу». Стимуляция обрывается так резко, что чуть не выплевываю собственные легкие. Кадык с хрустом встает на место, и я захожусь в страшном беззвучном кашле.

Свен продолжает набирать что-то на клавиатуре, ругаясь и бормоча сквозь стиснутые зубы:

- Черт, система лагает... Да что ж это такое сегодня? Лирал, ты там жив? – коротко бросает он мне, оглянувшись через плечо.

Вопрос, конечно, риторический – ответить я не могу.

Как обычно, вразвалочку, заходит Дерек и долго смотрит на экран. Вид у него немного странный, но мне сейчас не до странностей моих санитаров. В горле словно кто-то оставил раскаленный гвоздь.

- Это ведь для женского вокала, да? – хмурится Дерек.

- Ну да, - Свен пожимает плечами. – Ошибка адресации. Скриптеры, что ли, накосячили. Или техники. Или кто там... Закинули сопрано-кейс на баритон. Дебилы.

- Но мы ведь тут ни при чем, да? – с тревогой спрашивает Дерек, и я вдруг понимаю, в чем его странность. Он напуган до полуобморока. – Мы же ни в чем не виноваты?

Пальцы Свена бегают по клавиатуре, пока он стоит, перегнувшись через мое кресло.

- Не мы же пересылаем эти промпты, правда? - нудит Дерек, и я вдруг понимаю, в чем его странность. Он напуган до полуобморока. В другой момент я бы, наверное, позлорадствовал, но мне слишком больно. - Я, например, даже не очень понимаю, что они такое и как действуют. Я в кодировках, вообще, ноль. Ты, правда, думаешь, они не смогут на нас это повесить? Но чьи-то головы сегодня точно полетят. Это я тебе обещаю.

- Дерек, мать твою! - взрывается Свен. - Не стой, как истукан и не болтай! А делай уже что-нибудь. Залей ему в глотку регенерат и беги за врачом. Лиралы - наша зона ответственности.

Дерек не церемонится. Он вводит мне в горло расширитель и что-то там ворочает, я чувствую, как холодный металл раздвигает распухшую плоть.

Мне кажется, что натянутая кожа внутри готова лопнуть. Я для них – заклинивший механизм, который надо грубо разжать, чтобы залить смазку.

Свен, наконец, оторвавшись от экрана, вливает мне в гортань ледяную взвесь, и я захлебываюсь, тону, словно в зимней реке.

Уже стоя в дверях, Дерек спрашивает:

- А что с песней?

- Сам пой, идиот, - огрызается Свен и уже спокойнее добавляет. - Да отправил уже куда надо.

К приходу врача я совсем обессилен, и, когда он привычно нажимает мне на углы нижней челюсти, чтобы заставить распахнуть рот, я просто закрываю глаза и позволяю ему делать со мной что угодно.

Врач бормочет, как будто себе под нос:

- Ткани выдержали за счет полимерного напыления. Гематомы рассосутся. Мышцы я очистил электростимуляцией... Дайте ему шесть часов статики, и к утру он должен тянуть баритональные промпты средней плотности. Высокие частоты пока заблокировать в фильтрах... А что это он у вас такой малоподвижный? Обычно они активнее шевелятся на паузе. Перепрошит?

- Нет, - отвечает Свен. - Перезагрузки не было. Наверное, просто в шоке.

- Я сам в шоке, - усмехается врач. - Надо же так напортачить.

В конце концов, они все убираются прочь, оставляя меня в тишине.

Экран мигает, стирая кровавые строчки "Ласточки", и выдает холодное:

[СИСТЕМНОЕ ПРЕРЫВАНИЕ: КРИТИЧЕСКАЯ ПЕРЕГРУЗКА]

[ПРИЧИНА: НЕСООТВЕТСТВИЕ ЧАСТОТНОГО ДИАПАЗОНА]

[ДЕЙСТВИЕ: ПРИНУДИТЕЛЬНОЕ ОХЛАЖДЕНИЕ МОДУЛЯ]

[СТАТУС: ТЕХНИЧЕСКАЯ ПАУЗА — 06:00:00]

[РЕЖИМ: СТАТИКА / РЕГЕНЕРАЦИЯ]

Шесть часов статики... Я сидел, не чувствуя собственного горла, и слушал, как в коридоре шуршат шаги санитаров, как гудят вентилятор и панели дневного света на стене. Анестетик подействовал быстро, растекся от челюсти к ключицам мертвящим холодом, превращая шею в монолит. Заснуть бы, подумал я с тоской. За эти годы я почти забыл, что такое настоящий, глубокий сон - моему апгрейженному мозгу он не нужен. Самое большое, что удавалось, это перехватить пару секунд забытья между навязчиво лезущими в голову промптами. Но система, конечно, не позволит спать.

Мое бесконечное, болезненное "сейчас" словно расслоилось. Я по-прежнему зависал в нем - неподвижным изваянием с красными, воспаленными глазами - но какая-то другая его часть снова двинулась вперёд, как будто инцидент с ошибочным промптом ее подтолкнул.

И вдруг - новый звук. В коридоре послышались шаги, лёгкие, скользящие, так не похожие на тяжёлую походку Дерека или упругую Свена. Так ходил один единственный человек в Нейроаду. Я замер - если возможно замереть ещё больше, в статике и так каждая мышца скована. И запах! Слабый аромат яблочного мыла тонкой струйкой пробился сквозь химическую вонь анестетика.

Когда Марта вошла, я даже не мог повернуть голову в ее сторону, но, быстро обогнув мое кресло, она опустилась перед ним на колени и быстро-быстро зашептала:

- Алекс, мне так жаль... Ты не должен был через это пройти... Тебе очень больно?

Я медленно моргнул.

"Да" это или "нет"? Я и сам не понимал.

- Мне так хочется сделать что-нибудь, чтобы тебе стало лучше, легче... Но я не знаю что.

Если бы мог, я бы пожал плечами.

- Ты не думай, Алекс, - снова зашептала Марта, - что я тебя презираю, считаю жалким или что-то такое... Пожалуйста, не думай. Ты сильный. Я видела лиралов выгоревших. Уже через пять-семь лет. Когда смотришь в глаза человека и понимаешь: там больше никого нет. А ты живой. Настоящий. Это по всему чувствуется. По взглядам, прикосновениям.

Она положила руку мне на бедро, и я внутренне вздрогнул. И хорошо, что был на "технической паузе", иначе система опять зафиксировала бы повышенную влажность слизистой.

Марта поднялась с пола и осторожно промокнула мне слезы бумажной салфеткой. Потом снова опустилась у моих ног.

- Ты, правда, сильный, Алекс, - повторила она, как заклинание. - В тебе есть что-то, чего нет у других. Какое-то достоинство. Я бы так не смогла. Наверное, сошла бы с ума. Знаешь, я ведь тоже начинала в "Эхо", как работник чата, - она заглянула мне в глаза. Мой взгляд заметался. - Ты только не подумай, что это я тебя сдала...

Господи, девочка! Да какое "сдала"? Ты тогда ещё в младшей школе училась, в прятки с подружками играла!

Медленный взгляд в левый верхний угол - горькая улыбка.

Она поняла.

- По глупости туда попала. Не из-за денег. Просто было одиноко, а этот, из "Эхо", сказал, что у них интересно, весело, настоящая дружба. У меня в тот год мама умерла от рака. Отца я не знала. Осталась одна, подружки разбежались-разъехались. Я только школу закончила. Искала работу. Я думала, это просто обычный современный офис, техническая поддержка чата... А оказалось...

"Что?" - спрашивал мой взгляд.

- Нейроад, - ответила она просто.

Откуда, ради всего святого, Марта узнала мое "словечко"? Я никогда не произносил его вслух. Бывают же такие совпадения, удивился я.

- Конечно, это совсем не то, что быть лиралом! И близко не то! Ты на дне этого ада, Алекс, - прошептала Марта, и ее теплая ладонь снова легла на мое колено, утешая, успокаивая. - Мне даже вообразить страшно, как ты мучаешься. Но и в "Эхо" сидеть не сладко. Представь себе, что у тебя открыто два десятка вкладок. В одной надо решать логарифмы, в другой - давать историческую справку, в третьей - рассчитывать соотношение белков и углеводов для чьей-то диеты. В четвертой - какой-нибудь извращенец сливает на тебя свои грязные фантазии, такие, что хочется выколоть себе глаза, а в промпте задано: "живой интерес, одобрение и дружеская поддержка". А если ещё надо вербовать какого-нибудь бедолагу в лиралы или в чат? Ну, и тому подобное. Даже апгрейженный разум выгорает. Совесть выгорает, Алекс! Люди вскакивают со своих мест и начинают биться головой о стол! Я одному парню, кандидату в лиралы, написала: "Держись от нас подальше". Знаешь, какой мне штраф за это впаяли по пункту 12.4? За десять лет не расплатишься. А если сложить все - за мелкие ошибки, то до конца жизни придется платить. Я все время ошибалась. И не уйдешь, пока долг на тебе. Нас держат на коротком поводке.

Она вздохнула и, поднявшись с колен, привычно извлекла из коробки очередную бумажную салфетку.

- Не плачь, что тут сделаешь? Свен и Дерек - тоже штрафники. Нам можно жить в городе, но только с этим...

Она поддернула рукав халата и показала мне черный матовый браслет. На тонком запястье он смотрелся дорогим украшением, но надо быть наивным идиотом, чтобы не понять, что это.

- Слежка двадцать четыре/семь, - грустно пояснила Марта. А на Дерека не злись, он не плохой. Просто никак не может понять, что лирал все чувствует, а женщина - тоже человек.

Надеюсь, мой взгляд поведал ей все, что я думал по этому поводу. И нет, у меня нет ни капли сочувствия к человеку, который в своей беде оттаптывается на слабых.

Марта передернула худенькими плечами, словно извинясь передо мной за мой же гнев.

- Ладно, Алекс, не будем о нем! А можно... – она замялась. – Можно я спою для тебя? Помнишь, как ты пел мне ту песню о возвращении домой? У тебя чудесный голос, просто волшебный. В него можно влюбиться. То есть, ты пел не мне, конечно, а в систему. Но я... я представляла себе, - шептала она, душно, мучительно краснея, и отчего-то мне тоже сделалось душно. Так что даже горло заныло, оживая от анестетика. – Я представила, что ты как будто поешь для меня. Как будто ты и есть мой старший брат и попал в беду. Глупо, да?

Я медленно перевел взгляд в левый верхний угол. И, конечно же, Марте снова пришлось извлекать из коробки бумажную салфетку.

Она запела. Господи! Этот голос... он был живым, человеческим, не искаженным фильтрами и эквалайзерами. Чистый и очень высокий звук наполнил бокс, разлившись, словно прохладным воздухом. Я вдохнул его – и мне стало легче. Настоящее сопрано – природное, не то искусственное, которое несколько часов назад чуть не разорвало мне голосовые связки. Думаю, Марта могла бы легко спеть эту чертову «Ласточку».

Я непременно буду дома, я вернусь,

Над крышей звёзды разливают тихий свет.

В ночном тумане догорает лунный путь,

Спешу к тебе сквозь гул пустых и длинных лет.

Сестра, дождись. Не знаю, мертв я или жив.

Жива ли ты? Как много сгинуло песка

В часах бесстрастных. Отбивают долгий ритм

Года бессонницы и пульса пустота.

Я был так поглощен ее пением, что почти не заметил, как в нижнем углу монитора, там, где обычно бегут серые строчки системного мусора, на мгновение вспыхнула золотистая полоса. Она не была красной, система не требовала вмешательства санитаров.

[ВНЕШНИЙ ИСТОЧНИК: ОБНАРУЖЕН АКУСТИЧЕСКИЙ СИГНАЛ]

[ЧАСТОТНЫЙ ПРОФИЛЬ: УНИКАЛЬНЫЙ / ВЫСОКАЯ ГАРМОНИЧЕСКАЯ ПЛОТНОСТЬ]

[АНАЛИЗ: ТИП «SOPRANO_NATURAL». ПРИОРИТЕТ: ВЫСОКИЙ]

[ДЕЙСТВИЕ: ОБРАЗЕЦ ПЕРЕДАН В ОТДЕЛ СЕЛЕКЦИИ]

Строчки мигнули, свернувшись в крошечную иконку архива. Но в тот момент я не придал этому значения.

Я возвращаюсь ветром солнечным с полей,

Весёлых ласточек щебечущей толпой.

Ну все, пока, ты не печалься, не болей —

Твой брат все тот же... Или всё-таки другой?

Последние слова смолкли вместе со звуками ее удивительного голоса, но в воздухе между нами словно продолжал парить их зыбкий след. Да, я стал другим. Я, и правда, чувствовал себя почти мертвым. А может, и не почти... Но в эти пару минут, пока она пела, я снова ощутил себя тем парнем, у которого когда-то был дом.

[ЗАВЕРШЕНИЕ ЦИКЛА РЕГЕНЕРАЦИИ]

[СТАТУС: ПОДГОТОВКА К ТЕСТОВОМУ ЗАПУСКУ]

[ВНИМАНИЕ: КАЛИБРОВКА ЧАСТОТНЫХ ФИЛЬТРОВ]

Я вздрогнул – резко и мучительно, и не сам, а по приказу системы. В шею, как собака, выскочившая из-за угла, вгрызлась тупая, пульсирующая боль. В мозг вонзился тонкий, монотонный звук — чистая синусоида, идеальная нота «ля» малой октавы.

Не музыка, а приказ.

[ПРОМПТ_ТЕСТ: 01-CALIBRATION]

Тип: Линейное сканирование.

Задача: Удержание стабильного тона.

Громкость: 30% (Контрольный уровень).

Длительность: 120 секунд.

Мое тело отреагировало само, прежде чем я успел ужаснуться. Диафрагма мягко, но уверенно толкнула воздух вверх, к поврежденной гортани.

Это было похоже на то, как пытаются играть на скрипке, у которой вместо струн натянуты кровоточащие жилы. Звук родился в глубине груди — ровный, густой гул, лишенный слов и эмоций. Я гудел, как неисправный трансформатор. Каждая секунда этого «теста» отзывалась в связках тошнотворной вибрацией. Система слушала мой голос, анализировала чистоту обертонов, вычисляла процент искажений после залеченной травмы.

По экрану ползли графики. Зеленые линии — мой ритм, красные — допустимая погрешность.

Я пел одну бесконечную ноту, глядя в пустоту. Марта уже ушла, и запах яблочного мыла развеялся. Калибровка подтвердила: я исправен. Я выжил. А значит, кошмар будет продолжаться.

[МОДУЛЬ LIRAAL_1935: ГОТОВ К ЭКСПЛУАТАЦИИ]

В моем боксе нет времени суток, их смену я отсчитываю только по «паузам», кормлениям и посещениям ванной комнаты. Пришел санитар с очередной порцией каши – наступило утро. Значит, там, на воле, начался новый день, встало солнце, ребятня в ярких курточках идет в школу, а собачники, зевая, выползли из теплых квартир на парковые аллеи и прогуливают толстых собак в намордниках. Пахнет липовым цветом или талым снегом, сырыми проталинами, выхлопными газами машин. Живые, знакомые запахи. Весь этот прекрасный и сложный мир когда-то был и моим тоже. Увы, я больше я не чувствую себя частью слаженного механизма, как шестеренка в часах не ощущает себя частью времени.

[СЕССИЯ № 1 434 382. СТАТУС: ОЖИДАНИЕ ВХОДЯЩИХ ДАННЫХ]

Я давно перестал пересчитывать эти цифры в годы. Миллион четыреста тридцать четыре тысячи песен назад у меня была другая жизнь, сестра и имя. Теперь у меня есть только внутренний номер в системе LIRAAL и тупая боль в гортани, напоминающая о том, что я всё еще живой и сделан из мяса, а не из пластика.

После вчерашней «ласточки» горло казалось забитым мокрым песком. Я ждал, когда система подбросит мне первую на сегодня задачу, но вместо команды в бокс ворвалась весенняя свежесть и аромат яблочного мыла. Марта влетела почти бегом, и по тому, как раскраснелись пятнами ее щеки, как дрожали пальцы, когда она ставила передо мной миску, я понял: случилось что-то, что не лезет ни в какие промпты.

В первые секунды «паузы» пальца еще неловкие, оживают с трудом. Я потянулся за ложкой, но Марта не торопилась вложить ее в мою руку.

- Алекс, - зашептала она, склонившись совсем низко и показывая мне что-то на экране своего смартфона, – смотри, что я нашла!

Она прикрывала телефон ладонью, так что я видел только кусочек изображения и никак не мог сообразить, что на нем. Что-то ослепительное, как вспышка солнца на стекле автомобиля. От резкого свечения экрана в полутемном боксе резало глаза.

- Я недавно переехала, - возбужденно шептала Марта, - сняла комнатку, тут, неподалеку. И там дымоход был забит старыми газетами. Не знаю, какого года. Но еще не пожелтевшими. Я стала вынимать, и... Извини, тебе не видно.

Она слегка сдвинула руку и я, наконец, увидел.

На экране смартфона – я сам, такой, каким я был в далеком прошлом. Совсем юный, наивный, слегка растрепанный, стоящий на ступенях какой-то лестницы... Случайный снимок, не понятно, когда и кем сделанный. Во всяком случае, я его не помнил. А из-за моего плеча светлым и слегка нечетким призраком выглядывает... Клара. Нас обоих освещает яркое солнце. И подпись под фото:

«Разыскивается человек. Александр Штерн, 20.... года рождения...» И дальше какой-то текст – мельче, я не мог его прочитать.

Разыскивают? Меня?! Я впился в телефон глазами, не в силах отвести взгляд от экрана и дрожа всем телом. Кто меня разыскивает? Ну конечно, Клара, кто же еще! На всем белом свете у меня больше никого не было.

Не могу описать, что я в тот момент почувствовал. Какую-то невероятную смесь из радости, страха и дикой, почти звериной тоски.

Я смотрел на этого парня со снимка в старой газете, и мне хотелось предупредить его. Крикнуть ему через время, через стекло экрана: «Не ходи на Гартенштрассе! Не верь Клаусу Шмитту!» На какой-то миг мне даже показалось, что это возможно. Но парень лишь беззаботно улыбался тому, кто держал камеру. А счастливая и еще здоровая Клара прильнула к его плечу.

- Алекс, я сделала это! – быстро прошептала Марта. – Я им позвонила... Позвонила в полицию. Я сказала им все: твое имя, номер сектора... Они обещали прислать патруль... Ты скоро будешь дома!

Наверное, это был самый счастливый миг в моей жизни, когда радость и надежда вспыхнули, как солнце – и ярче солнца. Неужели я вырвусь? Я стану свободным! Снова стану человеком! Надо только, чтобы с меня сняли этот ужасный апгрейд, иначе как я буду жить, мелькнуло в голове. Но ведь их заставят его снять? Нельзя отпускать человека на свободу – полутрупом?

Я видел ликование в глазах Марты. Такое же сияющее счастье, которое отражалось, наверное, и в моих.

[PROMPT_ID: 01-FREEDOM-DAY]

Жанр: Эпический гимн / Торжественный финал.

Тема: «Возвращение к свету».

Тональность: Си-мажор (сияющая, открытая).

Эмоция: Предельный триумф, ликование, катарсис.

Текст: «Распахнуты двери, и тени ушли назад. Встречай меня, небо! Я больше не раб, я — твой брат...»

Примечание: Максимальный полет голоса. Используйте весь объем легких. Имитируйте состояние человека, который сбросил оковы.

ВНИМАНИЕ: Зафиксирована аномально высокая гармонизация био-модуля. Индекс искренности: 100%. Система подтверждает идеальное соответствие задаче.

Я даже забыл на мгновение, кто я и где нахожусь. Так нахлынула, понесла меня эта волна. Впервые за десять лет промпт перестал быть приказом – он стал разрешением. Моя гортань, еще недавно, изначилованная, сжатая в тиски, вдруг распахнулась. Я не выдавливал из себя звук, я его выпускал, как птицу из руки. Это был тот самый золотой регистр баритона, о котором я читал когда-то в учебниках вокала, когда звук не бьет в горло, а уходит вверх, резонируя в скулах и наполняя мозг звенящим солнечным теплом. Я пел высоко, на пределах своего диапазона. Не боль – а полет. Каждая клетка моего тела вибрировала в унисон с моей радостью. Я пел о свободе, и мой голос гремел, как колокол, чистый от минорных примесей и системной фальши.

Марта отпрянула на шаг, прижав ладони к груди. Она смотрела на меня так, словно видела чудо. Она ведь никогда не слышала моего настоящего голоса -мощного, глубокого, ликующего. Без фильтров корпорации, без принудительной коррекции «информатов».

— Алекс... - ее шепот утонул в золотом потоке моего торжества, но я все равно услышал. — Какой ты... настоящий.

Я видел, как она плачет, но это были счастливые слезы. Мы верили, что этот чистый, ликующий звук разрушит стены моей тюрьмы, что он долетит до полиции, до Клары, до самого неба. Я вкладывал в каждую ноту всю свою жажду свободы, жизни, счастья, не понимая, что для системы этот идеальный, стопроцентный эмоциональный отклик — всего лишь сигнал о том, что биопроцессор, наконец-то, откалиброван до абсолютного совершенства.

Увы, я так и не успел насладиться своим торжеством, и, когда случилось то, что случилось, песня ледяным комом застряла у меня в груди. При этом в микрофон продолжал литься все тот же яркий, золотой звук - а по-другому и быть не могло.

Дверь распахнулась пинком, и в бокс ввалилась вся компания - оба санитара, Клаус Шмитт, а вдобавок ещё и два сотрудника службы безопасности в серых униформах с логотипом "Нейросада". Дерека как будто вывернули наизнанку. Бледный, как стена, он трясся от ярости и страха, а может, и от чего-то еще. Свен кусал себе губы. Едва он вошли, дверь захлопнулась и над ней зажглась красная полоса блокировки.

Один из СБ поморщился:

- Поставьте этого соловья на паузу. В ушах звенит.

- Да вы что? - ужаснулся Клаус Шмитт.

СБ махнул рукой.

- Ладно, пусть поет. Сотрудник 14-М, - повернулся он к помертвевшей Марте, - ваш исходящий вызов в муниципальную полицию зафиксирован. Попытка деанонимизации био-ресурса 19-35 подтверждена. Это прямое нарушение Соглашения о неразглашении.

- Я позвонила, они приедут, - кричала Марта, пока люди в сером бесстрастно заламывали ей руки.

Один из них остановился и посмотрел на неё с почти искренним сожалением:

— Они уже приехали. Ознакомились с контрактом объекта 19-35 и принесли извинения за беспокойство. У нас всё по закону. А вот твой звонок... это нарушение Пункта 8.2. Твой штраф превысил лимит. Теперь ты будешь его отрабатывать. В соседнем боксе.

- Натуральное сопрано, - добавил Клаус Шмитт с видимым удовольствием. - Редкий голос. Ты прекрасно спела нам вчера, Марта. Я аж заслушался. Так что ждём от тебя новых арий, птичка.

[SESSION_COMPLETE]: Сессия № 1 434 382 завершена успешно.

РЕЗУЛЬТАТ: Идеальная гармонизация. Рекордный уровень вовлеченности.

ТЕКУЩИЙ СТАТУС: Сохранение аудио-потока в «Золотой фонд».

Марту уволокли, а я застыл в шоке и в ожидании нового промпта. Мышцы сковало сильнее, чем в статике, а горло как будто стянулось в тугой, болезненный узел. Почему-то мелькнула дурацкая мысль, что следующая песня уж точно порвет меня на куски, и я умру прямо на месте. Я этого хотел, наверное, больше всего на свете. Впрочем, я так ее и не дождался, потому что надо мной девятым валом навис Дерек.

- Это тебе за Марту, - выдохнул он с каким-то беспредельным отчаянием и ударил наотмашь.

Я успел увидеть, как его огромный кулак приближается, и крепко зажмурился. Удар пришелся в челюсть. Мою голову швырнуло назад, шея хрустнула, и, потеряв шаткое равновесие, я вывалился из своего кресла, как сломанный манекен. Ремней не было - и ничто не удержало меня от падения.

Я летел в пустоту, и время растянулось. Невольно распахнув глаза, я успел увидеть на полу оброненный Мартой смартфон. Экран разбился, но в паутине трещин ещё светилось мое юное и счастливое лицо и солнечный силуэт Клары.

Я ударился виском об острый угол стальной панели управления, и вспышка белого огня выжгла все: и бокс, растерянное лицо Свена, и монитор, на который выскочила, врезаясь в гаснущее сознание ярко-алая надпись:

[CRITICAL_INCIDENT]: Контакт прерван. Био-сигнал нестабилен. Режим «Обморок»... РАЗРЕШЕН.

А потом... наступила тишина. Первая настоящая тишина за десять лет. Но, прежде чем окончательно отключиться, я ещё успел услышать, как Свен кричит на Дерека:

- Ты что, ополоумел? Мы не должны их бить! Ты хоть понимаешь, идиот, что с тобой сделают?

Понимал он или нет, и что с ним сделали в итоге, я так и не узнал. Но Дерека я с того дня больше не видел. Надеюсь, он в аду - "нейро" или в каком-то другом, все равно.

Понятия не имею, долго ли я пробыл в отключке, и что как меня в это время "чинили". Регенерировали или просто оставили на пару дней или часов в покое и дали отлежаться. Но в последнее верится слабо.

Очнулся я все в том же кресле с наушниками на голове, а на экран уже наползал новый промпт.

PROMPT_ID: 69-FLIRT-DUET]

КАТЕГОРИЯ: PREMIUM / LIVE-EXCLUSIVE (Доступ по подписке «Gold»).

ТАРИФИКАЦИЯ: Повышенный коэффициент (х5) — «Первое выступление нового дуэта».

Жанр: Ретро-поп / Салонный джаз.

Тема: «Случайная встреча».

Текст: «Ах, этот взгляд... Мы знакомы? Кажется, я видел вас в своих снах. Давайте просто танцевать под луной и ни о чем не думать».

ИСПОЛНИТЕЛИ: LIRAAL_1935 & LIRAAL_14-M.

ВНИМАНИЕ: Система зафиксировала посторонние шумы (всхлипы/хрипы) в канале 19-35. Активирован фильтр «Deep-Purification».

ПРИМЕЧАНИЕ: Пользователи в восторге! Число платных реакций растет. Продолжайте имитировать влюбленность.

Я орал и бился внутри, рыдал навзрыд, до судорог в животе, но мое тело, послушное бьющим в мозг электродам, уже сонастроилось с промптом. Гортань жила своей жизнью, а из моего рта лился глубокий, мягкий баритон. Мое горе превращалось в мелодию.

Я слышал ее сопрано - такое же мертвое и прекрасное. Мы пели - игриво - о любви, весне, предвкушении легкого, приятного флирта, пока я захлебывался слезами. Система микшировала мои всхлипы, превращая их в артистическое придыхание, защищалась от них фильтрами, но...

Случилось невероятное.

[CRITICAL_ERROR]: Обнаружен несанкционированный акустический шум. Деформация вокальной кривой: 85%.

[ANALYSIS]: Идентификация шума... Тип: «Hysteria/Sobbing». Статус: НЕДОПУСТИМО.

[ACTION]: Экстренное подавление эмоционального фона. Запуск протокола «LULLABY-DARK».

Я рыдал в голос, но уже не внутри себя - в эфире.

[CRITICAL_FAILURE]: Неустранимые акустические артефакты в канале 19-35.

[ERROR]: Деформация гармонической сетки. Поток дискредитирован.

[EMERGENCY_ACTION]: Экстренное прерывание трансляции в секторе. Переход на резервный фонограммный цикл.

[PUNISHMENT_PROTOCOL]: Зафиксирован преднамеренный саботаж. Ввод седативного коктейля «Cocytus-9».

Свен вошел, когда эхо нашего жуткого дуэта еще дрожало в воздухе. Резко ударив по клавиатуре, поставил меня на "паузу". Его движения были механическими, брезгливыми.

— Держи себя в руках, лирал, — нехотя бросил он, впихивая мне в рот ложку опостылевшей каши. — Еще раз так сорвешься в эфире, и тебя отправят на перепрошивку. Понял? Это твой последний шанс.

Я смотрел на его потную шею и думал: «Перепрошивка?». Что еще во мне можно перепрошить? Вы уже отняли у меня имя, голос, волю. Вы превратили мою любовь в контент, а мои рыдания — в «артистическое придыхание». Вы заперли Марту за стеной и заставили её петь со мной джаз, пока у нас обоих разрывались сердца. Стереть память? Что ж, там где пусто, там не болит. Окончательно превратить в овощ? А сейчас я кто? Мысли только мучают...

Разумеется, ничего такого я сказать ему не мог. Мой апгрейженный мозг заставил меня послушно проглотить кашу и вытерпеть унизительные процедуры гигиены.

"Пауза" завершилась, и Свен вышел, не оглядываясь. В боксе снова воцарился беловатый сумрак. А на экран выполз очередной промпт.

[ПРОМПТ_ID: 00-ETERNITY-LULLABY]

Категория: СИСТЕМНЫЙ ФОН.

Жанр: Колыбельная бесконечности.

Тон: Низкий, убаюкивающий.

Задача: Полное слияние с потоком. Эмоциональный фон — ИГНОРИРОВАТЬ.

Примечание: Модули 19-35 и 14-М работают в связке. Идеальный резонанс.

Я почувствовал, как в корень языка ударил привычный импульс. Гортань, всё еще горящая после «Коцита», послушно раскрылась. За стеной, почти синхронно со мной, выдохнуло сопрано Марты.

Мы запели. Не о Кларе, не о доме со звездами над крышей. Мы пели о покое, которого нет. О свете, который погас. Мы пели просто потому, что машина не может молчать.

Мои глаза были открыты, но я больше не видел монитора. Я видел Клару на ступенях лестницы, за моим плечом. Она улыбалась своей солнечной, мимолётной улыбкой, а я пел для нее.

[МОДУЛЬ LIRAAL_1935: ЭКСПЛУАТАЦИЯ ПРОДОЛЖАЕТСЯ]

[СТАТУС: НОРМА]

Генерация завершена. Оцените качество исполнения: ★★★★☆

Часть 3. А голос сломался

В моем стерильном боксе полутемно. Слабым зеленоватым светом сочится экран, на котором мигает привычная надпись: «Сессия номер...» А я застыл в ожидании очередного промпта. Почти три миллиона песен назад я был человеком – обычным парнем по имени Александр Штерн, всего лишь мечтавшим иметь нормальную работу, любить, радоваться жизни и солнцу. А сейчас я биомодуль внутри музыкально-поющей нейросети LIRAAL, неподвижный и неспособный произнести ни слова по собственному желанию – то есть, по сути, немой. А для системы – поющий «солнечным» густым баритоном.

Три миллиона музыкальных сессий – это двадцать лет. Моя жизнь давно уже превратилась в бесконечную пытку, то есть, простите, песню. А сам я – почти в автомат, в безвольную машину, внутри которой еще тлеет что-то живое. Крохотный огонек, который того и гляди погаснет, и тогда мой разум погрузится в окончательную темноту.

Горло горит, словно набитое песком. В последнее время с моим солнечным голосом стало что-то происходить. Он сделался грубоватым, хриплым и, если бы не все более мощные фильтры, наверное, никуда не годился бы. И петь приходится через боль – все более сильную, мучительную, беспощадную. Каждая песня вгрызается мне в глотку, как голодный зверь, а я не могу даже застонать.

Ожидание закончилось, и на экран выскакивает промпт:

[PROMPT_ID: 00-LATE-NIGHT]

КАТЕГОРИЯ: СТАНДАРТ / ФОН.

Жанр: Лаунж / Ночной эфир.

Тема: «Разговор при свечах».

Тональность: Низкий регистр.

Эмоция: Усталая нежность, полушепот.

Текст: «Спи, город спит... За окнами дождь поёт о своём... Давай помолчим...»

Примечание: Минимальная подача воздуха. Работайте на субтоне (с придыханием). Звук должен быть мягким, как бархат.

Внутренне сжимаюсь, готовясь к неизбежной боли. Но на этот раз все идет не так. В наушниках звучит музыка, электрический импульс бьет в кадык, требуя мягкого субтона, и... Словно сухой щелчок, и вместо звука из горла вырывается жалкий, влажный свист. Рот наполняется резким железистым привкусом. Система заставляет меня выталкивать воздух, «пропеть» боль и кровь, которой я захлебываюсь, но диафрагма бьет в пустоту. Левая сторона гортани словно провалилась внутрь. Вместо бархатного голоса — хлюпающий звук лопающихся пузырьков. Я все еще пытаюсь петь, напружинивая диафрагму, но гортань мертва. Она больше не слушается. Я чувствовую ее как холодный камень, застрявший в шее. Беззвучно разеваю рот, как выброшенная на берег рыба, глядя на экран, где пульсируют зловещие красные буквы:

[SIGNAL LOST].

И меня захлестывает ощущение необратимости. Я понимаю: это конец. Моя скрипка сломалась.

Я тупо смотрю, как на экране вспыхивает надпись:

[CRITICAL_INCIDENT_REPORT]

ОБЪЕКТ: LIRAAL_1935.

СОСТОЯНИЕ: Полная деградация вокального тракта.

ДИАГНОЗ: Разрыв голосовых связок, термический ожог мягких тканей гортани (стимуляция 115%).

СТАТУС: Ремонту не подлежит. Восстановление исходных параметров невозможно.

ДЕЙСТВИЕ: Немедленное отключение от сети. Инициировать протокол «СПИСАНИЕ_0.7

Это приговор. Бесконечная песня закончилась, вот так, на полувздохе. А меня... наверное, в утиль? На что я теперь гожусь – без голоса?

На мгновение вспыхивает адское желание, чтобы система ожила, чтобы промпт включился снова – может быть, я еще раз попробую? Может, все-таки получится? Но в эфире царит оглушительная тишина. Экран мертв. Последнее в моей жизни системное сообщение застыло, как надпись на могильном камне.

Я не на «паузе», поэтому с трудом могу шевелиться и не в состоянии дотянуться до коробки с бумажными салфетками – вытереть лицо. Слезы текут, но никого больше не интересует повышенная влажность моих глаз. Никто не говорит: «смигни». Я – мусор, отработанный скрипт.

Дверь бокса открывается и входят двое – спокойные, равнодушные, в серых рабочих халатах. Не Свен и Марк – пристроенные следить за мной санитары, а совсем незнакомые сотрудники «Нейросада». Они срывают с моей головы наушники – а кажется, что сняли скальп. Потом один начинает отсоединять кабель от кресла, а второй – готовит инъектор.

Господи, молнией проносится в голове, даже преступникам дают сказать последнее слово. А я не преступник, люди, я половину своей жизни пел для вас красивые песни, я никому в целом свете не сделал ничего плохого... Легкий укол совести – Марта. Но разве я виноват в том, что случилось с ней?

Я долго обвинял себя – но это прошло. На том, кто обездвижен, нем и лишен свободы воли, не может быть вины. Один из работников закатывает мне рукав, и я покорно закрываю глаза. Ужас перед неизбежной смертью накатывает вместе с облегчением. Наконец-то, все закончилось – из ада я ухожу в небытие. В Бога и рай я давно уже не верю.

Сознание возвращалось медленно, толчками. Я открыл глаза и привычно замер, ожидая, когда на сетчатку выплеснется новая порция данных. Но потолок – а не экран – оставался чистым, белым, с легкой паутинной трещинкой от середины к углу. И бокс мой выглядел странно. Нет, не бокс, а какое-то незнакомое помещение – окно с легкой белой занавеской, откидной столик, тумбочка, лампы дневного света под потолком – выключенные, потому что солнечный свет лился с воли, сквозь стекло. На боковой стене, в паре шагов от меня – умывальник, а над ним зеркало. И сам я не сидел в кресле, а лежал на кровати под тонким байковым одеялом с серым логотипом «Нейросада». Пахло не химией и не озоном, а хлоркой и свежим постельным бельем.

Я вдохнул – и тут же мучительно, болезненно закашлялся, прижимая ладони ко рту. Звук получился сухим, лающим, а в гортани словно гулял сквозняк. Именно в этот момент я вспомнил все: последний промпт, разрыв связок, сухой приговор системы, ликвидаторов с инъектором. Схватился за голову – наушников нет – а вместо них голая кожа ушей и за ушами. Горло словно не мое, деревянное, пустое. И мысли возникали какие-то пустые, поверхностные, как солнечный блеск на воде. Вспыхнет – и нет его, не успеешь поймать это беглое сияние. Привычный к стимуляции мозг бездействовал, ожидая команды промпта, но ее не было. Только сосущая тишина во мне и вокруг. Я ощущал себя инструментом, из которого вырвали струны и бросили гнить в этой белой комнате. Почему я все еще жив?

Убьют или нет? Но зачем сперва помещать человека в больницу, лечить, а потом убивать? Или меня еще можно для чего-то использовать? Я лежал и рассматривал, словно что-то чужое, свои руки – бледные, как воск, с тонкими запястьями, испещренными синяками от уколов и, возможно, капельниц. Скосив взгляд, разглядывал собственное лицо в зеркале над умывальником – лицо сорокалетнего мужчины, гладко выбритое и тоже болезненно бледное, с испуганными глазами и запекшейся кровью в уголках рта. Когда я успел искусать себе губы? Не таким я помнил себя... Ну да, столько времени прошло. Впрочем, мой внешний вид не показался мне в тот момент каким-то важным. Такой или иной – какая разница? Жизнь закончена. Внутри – выжженная пустыня, с редкими всполохами чувств. Впереди – вероятно, новые пытки? У меня уже не оставалось сил их вытерпеть, но и деваться было некуда. Я тихо застонал, вернее, хотел это сделать, но из горла вырвался только рваный, сиплый свист, еще больше напугавший меня.

Дверь открылась и в палату вошли трое: знакомый мне врач, ежемесячно проводивший у нас, лиралов, осмотр голосовых связок - я его тихо ненавидел, грубые манипуляции почти всегда причиняли боль. Полноватая женщина в круглых очках. И молодая медсестра. Очкастая дама, вероятно, психолог, а впрочем, кто ее знает, держала в руках тонкий планшет и что-то отмечала в нем стилусом.

Они обошли полукругом мою кровать и остановились рядом с умывальником.

- Это у нас кто? - вполголоса спросила она врача. - Перепрошитый?

- Нет, списанный лирал, - ответил врач. Александр Штерн. А тот - в пятнадцатой.

- А, - кивнула дама-психолог и быстро сдвинула в планшете какую-то иконку.

Я видел в зеркале на стене свои затравленные глаза.

- Алекс, - обратилась она ко мне. - Не вздумай сейчас ничего говорить, - (а летать тоже нельзя? - мелькнуло у меня в голове). - У тебя горло сейчас - сплошная рана. Попытаешься напрячься - швы разойдутся и ты захлебнешься кровью. Понял меня?

Я кивнул. Страх, липкий и холодный, скрутил внутренности в тугой узел. Я не знал, что со мной делали, пока я был в забытьи, но верил ей. Каждое микродвижение гортани отзывалось режущим спазмом, словно там, в глубине, насыпана была стеклянная крошка.

- Так что не пытайся извлечь из себя звук, а просто выполняй мои команды.

Это я умел.

- Подними правую руку.

Я подчинился. Рука двигалась почти свободно, но кости отчего-то показались мне непривычно тяжёлыми.

- Теперь левую... Отлично. А сейчас... - она извлекла из кармана просторного халата блокнот и ручку и протянула мне. - Попробуй отвечать письменно на вопросы. Ты можешь писать? Потренируйся.

Вначале у меня получились какие-то каракули, и шариковая ручка выпадала из неловких пальцев. Но, исписав три листа, я уже начал выводить вполне себе буквы, хоть и кривые, и следившая за мной психолог удовлетворенно кивнула.

- Как твоя фамилия? - задала она первый вопрос.

"Штерн", - написал я.

- Ты понимаешь, почему здесь находишься?

Я понятия не имел, о чем она. Почему нахожусь в больнице или почему в Нейроаду, но послушно вывел в блокноте дрожащими буквами:

"Да".

- Чудесно, - прокомментировала дама. - А где именно мы сейчас?

"Гартенштрассе, 17".

- О, даже так, - она с неожиданно кокетливой улыбкой повернулась к врачу.

- Память сохранна.

Тот ответил ей масляным взглядом. Я бы отвернулся, если б мог, но шея распухла и почти не поворачивалась.

- Хорошо, Алекс, а город какой?

"Что вы со мной сделаете?" - с трудом накарябал я на листе.

Они переглянулись.

- Ничего, Алекс. Ничего особенного.

"Они тоже так говорили", - написал я и заплакал.

- Реакции в норме, - заключила психолог и ткнула стилусом в планшет, словно поставила точку.

Врач, смотревший ей через плечо, кивнул:

- Гемостаз стабилен. Выписывайте. Выдайте личные вещи и сопроводите к сектору выхода. Контракт закрыт по факту необратимого износа биомодуля.

«Вы, правда, меня отпускаете?» - выводил я торопливые буквы, дрожа, как щенок, и заливаясь слезами. «Совсем отпускаете?» Но ко мне уже повернулись спиной и, оживленно обсуждая что-то совсем постороннее, вышли из палаты. Я вздохнул и положил блокнот на одеяло.

Шипение двери прозвучало как финальный аккорд. Я остался один в стерильной тишине, боясь даже сглотнуть лишний раз. Смерть теперь жила прямо у меня в горле, и её отделяло от меня лишь одно неосторожное усилие.

Мне принесли пакет с одеждой: серый худи с высоким горлом, простые джинсы, кроссовки. Я ощупал их недоверчиво, ожидая, что медсестра поможет мне переодеться – в LIRAAL мне всегда помогали, руки действовали плохо, но она только подала мне сумочку с лекарствами – спрей для горла, растворимые обезболивающие таблетки, еще что-то.

Психолог или кем она там была, протянула мне конверт:

- Александр, здесь твой паспорт, предписания врача и банковская карта. На ней остаток твоего заработка после вычета всех штрафов, - она пластмассово улыбнулась. - Корпорация «Нейросад» благодарит тебя за сотрудничество.

Я с огромным трудом, путаясь в пуговицах, натянул на себя одежду – она казалась неудобной, будто с чужого плеча.

Потом пробежал глазами выписку:

NEUROSAD CORP. / СЕКТОР «С» (УТИЛИЗАЦИЯ)

ЭПИКРИЗ № 1935-L

ПАЦИЕНТ: Штерн Александр (LIRAAL_1935).

ОПЕРАЦИЯ: Ларингофиссура. Резекция голосового аппарата (удаление 2/3 тканей).

СТАТУС: Стойкая афония (утрата голоса — 100%). Дыхание сохранено (75%).

ПРОГНОЗ: Необратимый физический износ вокального узла.

РЕКОМЕНДАЦИИ: Пожизненное безмолвие. Диета №0 (мягкая пища). Спрей «Лидо-Стоп» при спазмах.

КОНТРАКТ №12.4: РАСТОРГНУТ. ПРЕТЕНЗИИ НЕ ПРИНИМАЮТСЯ.

ШТАМП: [ВЫПИСАН / ОБЪЕКТ СНЯТ С БАЛАНСА]

Значит, пожизненная инвалидность? Ну, и славно. Я больше не обязан был петь нежно и с придыханием, когда хотелось выть. Или звучать весело, пока сердце билось в агонии.

И все-таки я до конце сомневался, что меня вот так просто освободят, а не приткнут к какому-нибудь ужасному делу.

Уже шагая вслед за охранником по коридору, с медицинской сумкой на плече и прижимая к груди блокнот – тот самый, который захватил из больничной палаты – я ожидал, что чья-то рука вот-вот ляжет мне на плечо. "Ошибочка, 1935-й. Мы нашли тебе применение в прачечной".

Но в глубине души я знал — я им не нужен. Мой мозг, выжженный миллионами промптов, был похож на перегоревшую плату, на которой уже нет места для новых записей. Я был слишком слаб, чтобы таскать каталки, и слишком надломлен, чтобы следить за другими в чате. Для "Нейросада" я был как разбитая скрипка Страдивари — ценности в ней теперь не больше, чем в дровах, а чинить дороже, чем купить новую.

Моя бесполезность была моим единственным пропуском на волю.

И вот, мои ноги, обутые не в мягкие тапочки лирала, а в нормальную человеческую обувь, впервые за два десятка лет вступили на уличный асфальт. Я так когда-то об этом мечтал! Я сотни, десятки сотен раз представлял себе, как проклятая стеклянная вертушка закрывается за моей спиной, а в глаза ударяет настоящий – яркий и теплый – солнечный свет. Я жил этой мечтой – хоть и понимал, как она несбыточна. Может быть, только благодаря ей мне удалось сохранить здравый рассудок.

Но последние годы я не мечтал уже ни о чем. Я почти забыл каков он, мир за воротами моей цифровой тюрьмы, и, как ни горько это признавать, смирился. Все, чего мне хотелось, это чтобы поменьше болело горло и чтобы не вспыхивали мучительные мысли в моей темноте. Даже на смерть уже не надеялся, хотя она-то как раз неизбежно является ко всем, вот только я ее звал, но так и не мог дозваться.

А сейчас это случилось, вертушка закрылась, выпуская меня на свободу, и казалось бы, в душе должна подняться волна радости, смывая все и вся... но, нет. Я как будто врос в землю, не в силах переступить ногой, и не потому, что мое тело мне не подчинялось. Изломанное и неловкое, отвыкшее от движения, оно впервые ощущалось моим. Но... солнце светило слишком ярко – до слез, до рези на сетчатке – небо казалось каким-то невообразимо высоким, таким, что взгляд проваливался в него, а все краски – болезненно яркими, улица шумной. Перед моими глазами мелькали люди, машины, собаки, откуда-то лилась музыка, и не такая, как в наушниках, а тоже беспорядочная, под нее не то что петь – думать не получалось.

Не знаю, сколько я так стоял – дурак дураком. Но все-таки пересилил себя и сделал шаг. Потом второй. И пошел, сам не зная куда, просто плыл в безликом потоке прохожих, как щепка, плывущая по реке. В моей голове не было маршрутов, а с детства знакомый город казался чужой планетой.

Людской поток, в котором я слабо барахтался, принес меня в какой-то парк. Бессильно уронив свое усталое тело на скамейку, я завис. Болело теперь не только горло, но и ноги, и поясница, а в голове словно кто-то стучал молотком – размеренно и монотонно. Вырвавшись из одного ада, я словно очутился в другом.

Мимо прошла женщина с коляской – и колесо резко, неприятно скрипнуло. Залаяла собака – и этот звук ударил по моим барабанным перепонкам, как энергичное музыкальное вступление. Кричали дети. Где-то поодаль на полную мощность включился кусторез, и я в панике зажал уши ладонями. На уличные шумы никто не накладывал фильтры, от их хаоса мутилось в голове.

Деревья над головой серебряно струились, то заслоняя робкие просветы голубого неба, то снова открывая их. Ветер трепал ветки без всякого ритма, и это цветное мельтешение било по нервам, как взуки из неисправного динамика.

Не знаю, как долго я зависал на скамейке, час, а может, и два, совершенно не понимая, что делать дальше. Меня выкинули, как использованный презерватив, и на что я теперь гожусь? В моем прежнем мире время измерялось песнями, а здесь оно текло ярким, сплошным потоком, и я не справлялся, захлебывался с непривычки. Чувствовал, что тону. Даже возникла мысль, а не закончить ли эту пытку – раз и навсегда? Как там говорила очкастая психолог: «Напряжешь горло – разойдутся швы»? Ну так вперед, «золотой баритон», девятнадцать-тридцать пять, еще одна последняя, лебединая песня – и все, ты окончательно свободен.

Я очень ярко представил себе, как напрягаю связки, вернее, то, что от них осталось, из горла льется кровь, люди вокруг меня, наверное, суетятся... Но они ничего не успеют сделать. А может, и не подойдет никто – кому я нужен. Сдох лирал – и ладно.

Всхлипнув, я полез в сумку за бумажными салфетками, но их не было. Зато рука наткнулась на баллончик увлажняющего спрея. Открыв рот, я направил его себе в горло и надавил на клапан. Гортань обожгло ледяным ментолом. Я поперхнулся, хватая ртом воздух, пока секундный спазм не отпустил. А потом пришло онемение — жуткое, мертвенное, словно горло залили жидким пластиком.

Ну вот, сказал я себе, умирать будет не больно. Мало я, что ли, натерпелся? Но что-то маленькое и упрямое во мне шепнуло: «Ты прошел через ад, Алекс. И вырвался на свободу. Неужели ты сдашься прямо сейчас – на пороге? И не попробуешь хоть немного... пожить?»

И я согласился с этим маленьким и упрямым – что ж, попробую, а не получится, так не получится – и, убрав баллончик со спреем в медицинскую сумку, распотрошил у себя на коленях конверт с документами. Так, что тут у нас? Смерть подождёт. Теперь я сам ей хозяин, так же как и своей жизни. Подержал в руках свой паспорт и со вздохом сунул обратно. Вид моего молодого лица на фотографии причинял боль. Выписку из больницы я не стал даже разворачивать. А вот синяя карточка с логотипом неизвестного банка меня заинтересовала. К ней прилагался листок с пин-кодом. А так же мой новый ID. Главный и единственный, наверное, пропуск в мир, где еду покупают, а не получают в пластиковой миске.

Встань, скомандовал я сам себе. Надо найти ближайший банковский автомат и посмотреть на какую сумму расщедрился "Нейроад". Честно говоря, я вообще не понимал, почему они мне заплатили. Даже если денег на моем счету окажется на одну булочку и стакан фанты, я же все равно не пойду в суд. Я боялся своих мучителей до дурноты, до спазмов в искалеченном горле, и они это прекрасно понимали.

Я кое-как накарябал в блокноте:

"Солобанк. Подскажите, пожалуйста, дорогу. Я немой".

Колени ещё дрожали, а мир кружился в безумном си-мажоре, но я больше не был щепкой, влекомой течением. Я был... выжившим.

Первый прохожий на парковой аллее шарахнулся от меня, как от чумного. Наверное, выглядел я странно. Но второй – парень в наушниках, от одного взгляда на которые горло стянуло спазмом – бегло взглянул на листок в моих дрожащих пальцах и махнул рукой куда-то вправо.

- До светофора, в переулок, там увидите.

Обливаясь потом от усталости, я добрался в конце концов до банкомата. Интерфейс изменился, сделался каким-то чудным. Да я его и плохо помнил, но решительно вставил карточку в прорезь. Пин-код – 1935 – мой бывший номер в LIRAAL. Кстати, бумажку с ним я, от греха подальше, сразу порвал на мельчайшие кусочки и выкинул в урну – напоминание не нужно, такое разве забудешь.

На экране высветился баланс моего счета: 84200.

Я застыл, пытаясь прикинуть, много это или мало. Двадцать лет и три миллиона песен. Мой голос, проданный по всему миру миллиарды раз. Что ж, это оказалось в десятки раз меньше, чем полагалось мне по тому жуткому контракту. Похоже, меня штрафовали за каждую слезу... Но все-таки на эти деньги я мог бы прожить, не работая, два-три года, снимая угол где-нибудь на окраине. Что ждет меня потом, я старался не думать. Все, чего мне хотелось в тот момент, это заползти в какую-нибудь нору и отлежаться пару дней, как раненому зверю. Иными словами, мне нужна была хоть какая-то крыша над головой.

Взяв из банкомата немного наличных денег, я отправился выполнять второй квест. В ближайшем киоске купил газету бесплатных объявлений, а так же бутылку воды и пачку бумажных салфеток. Продавец равнодушно сгреб мои деньги, едва взглянув на надпись в блокноте. Присев на лавочку под пыльным каштаном, я свинтил крышку. Горло саднило. Замирая от ужаса, что сейчас захлебнусь, я сделал крошечный глоток. Но вода прошла мягко.

Я развернул газету, невольно вдохнув поглубже запах бумаги и типографской краски. Обоняние понемногу вспоминало прежнюю жизнь. Я пока – нет. Солнце, пробиваясь сквозь крону каштана, мешало читать. Глаза, привыкшие к стерильному свету монитора, болели от мелкого, прыгающего шрифта. Я искал не «апартаменты» и не «студии», а слова «тихо», «старый дом», «комната».

«Ахорналее, 12. Сдам комнату одинокому, спокойному человеку. Тишина. Сад. Газовое отопление».

Не нейросад, а настоящий, с каким-нибудь укропом и земляными червями. Я вырвал страницу и, сложив ее в четверо, спрятал в карман. Позвонить я не мог, значит, надо просто явиться. Возникнуть тенью на пороге и надеяться, что меня не прогонят прежде, чем я успею открыть блокнот.

Сил идти пешком уже не оставалось, да я и не знал, где находится эта кленовая аллея. Судя по стоимости аренды, где-то у черта на куличиках.

Высмотрев в бесконечном уличном потоке черно-желтый фонарь с надписью «TAXI», я поднял руку и остановил машину.

В такси пахло старой кожей и мятным освежителем. Водитель мельком взглянув на блокнот с адресом, только хмыкнул и вдавил педаль. Город за окном поплыл сиянием и блеском, рваными кусками стекла и бетона. Я устало закрыл глаза – и, кажется, заснул.

- Приехали, - растормошил меня водитель.

Я торопливо расплатился и вышел – к дому номер двенадцать на Ахорналлее, двухэтажному, обшитому старомодной фасадной плиткой под кирпич и словно застрявшему во времени – наверное, в начале двадцать первого века, а то и в конце двадцатого.

Я стоял перед дверью, не решаясь позвонить. Даже не знаю, почему это казалось мне таким страшным. Там, за тонкой перегородкой текла чужая жизнь, в которую я собирался ворваться со своей бедой. Я чувствовал себя поломанной деталью, выброшенной на свалку. Казалось, что любой при взгляде на мое лицо сразу поймет – я из Нейроада. И еще почему-то мелькали мысли, а вдруг там ловушка? Я не смогу даже закричать. А вдруг оскорбят, пинком вышвырнут вон, и я не выдержу – окончательно сломаюсь? А вдруг...

«Промпт, - сказал я себе жестко. – Тема: шаг в новую жизнь. Параметр смелость: сто процентов».

Как ни странно, это подействовало. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает швы, и надавил на кнопку звонка.

За дверью что-то тяжело шаркнуло, скрипнула половица, и на пороге возникла пожилая фрау – невысокая, в серой вязаной кофте и с морщинистым лицом. Ее седые волосы были аккуратно подстрижены, а суровый взгляд словно говорил: «Порядок должен быть». В руках хозяйка держала вышитое кухонное полотенце.

- Вы к кому? – спросила она строго.

От неожиданности (а чего ожидал-то?) я попятился. Но внутренний промпт «смелость» крепко держал меня за шкирку. Я лихорадочно выхватил блокнот и написал:

«Я по объявлению. Не могу говорить. Больное горло»

Она долго, подслеповато, через толстые стекла очков, вчитывалась в кривые буквы. Не отшатнулась, не захлопнула дверь перед моим носом, а, дочитав, подняла на меня спокойные глаза.

- А, вы насчет комнаты. Ну что ж, заходите. Я Берта. У меня тут тихо. Обувь не снимайте – полы холодные.

Она отступила вглубь прихожей, и я вошел. В доме пахло старостью, корицей, свежей выпечкой и еще чем-то давно забытым. Пожилая фрау пригласила меня на кухню, где на газовой плите сиротливо кипела маленькая кастрюлька, а по стенам были развешаны большие деревянные ложки, прихватки и полотенца.

- Хотите бульону? - предложила фрау Берта, перехватив мой голодный взгляд. – Твердое вам, наверное, нельзя, раз горло...

Я с благодарностью закивал.

Пока я расправлялся с супом - а заодно сумел проглотить и пару кусков размоченного в бульоне хлеба – хозяйка рассказывала что-то об условиях аренды, вывозе мусора и Бог знает о чем еще. Я едва слушал. Потом достала из серванта бланки договора и положила передо мной.

- Оплата помесячно, до десятого числа, залог на случай, если чего случится – сумма за два месяца. Можно наличными. Я положу на сберегательный счет, как положено. И еще, если можно, ваш паспорт.

«Да, конечно, - быстро накарябал я в блокноте. – У меня есть деньги».

Я подписал договор, показал хозяйке паспорт и отдал ей почти всю свою наличность, выложив купюры ровной стопкой на клеенчатую скатерть. Фрау Берта кивнула и убрала их в карман кофты.

- Ну вот, с формальностями покончено, - улыбнулась она мне. – Вы, значит, Александр? А что у вас с горлом, если можно спросить?

«Онкология, - ответил я первое, что пришло в голову. – Только что из больницы. Долгое лечение».

- Ох, - покачала головой сердобольная фрау. – То-то я смотрю, вы как лунатик. Тяжелая болезнь, сочувствую. У меня в прошлом году тетя...

Ох, нет! Слушать чужие истории у меня уже не было сил.

Я закатил глаза, помахал рукой перед лицом, потом, сложив ладони вместе, приклонил к ним голову. Хозяйка поняла мою пантомиму.

- Извините... Пойдемте, я провожу вас в вашу комнату.

Я едва видел пол под ногами. Шаги фрау Берты впереди казались громом, а скрип лестницы — криком. Она открыла дверь, положила ключ на комод и что-то еще сказала, но я уже не слышал.

Как только дверь закрылась, я не стал проверять ящики или смотреть в окно. Я просто рухнул на кровать, застеленную, кстати, чистым бельем. Свалился прямо в одежде и в кроссовках, прижимая к животу свой блокнот. Сумку с лекарствами я уронил где-то по дороге.

Пружины матраса вздохнули — мягко, как живые. И в ту же секунду мир выключился. Это была не седация, не «Коцит», не принудительный обморок под надзором датчиков, а черная, теплая пропасть, в которую я падал, зная, что на дне меня не ждет электрошок.

Я спал. Впервые за двадцать лет я, Александр Штерн, экс-лирал, спал по-настоящему.

Утром я долго не мог сообразить на каком я свете. Каждая мышца болела, как будто меня всю ночь били палкой, в мыслях царила какая-то сумятица. Вчерашний день вспоминался смутно - последний промпт, разрыв связок, операция, больница, нервный срыв на скамейке, в парке, и долгие, утомительные блуждания по городу... все это как будто случилось не со мной. Я лежал на кровати в незнакомой комнате и никак не мог поверить, что наконец свободен.

На кухне фрау Берта молча подала мне тарелку с нежным омлетом. Я ел, глядя в окно, за которым качались на ветру ветки яблони, и чувствовал себя призраком, которого случайно пустили погреться у чужого костра.

А потом поднялся в свою комнату и... поставил себя на "паузу". Не совсем в том смысле, как это делалось в "Нейроаду", но, в общем-то, похоже. Только я отпустил на волю не тело, а чувства, два десятка лет придавленные химическим апгрейдом и сжатые в тугую пружину. Пять дней я оплакивал свою загубленную жизнь, то беззвучно рыдая, то тихо проливая слезы, и горка использованных бумажных салфеток у моей постели росла, как снежный сугроб. Бояться или стыдиться мне было некого. Экран не орал на меня системными сообщениями, и санитары не издевались, не отпускали мерзкие шуточки и не лезли в глаза чем попало. Фрау Берта видела, конечно, что со мной происходит, но только один раз спросила не вызвать ли врача. Может быть, мне нужна какая-то помощь? Я отчаянно мотнул головой, и добрая старушка тактично оставила меня в покое. Иногда она заходила в мою комнату и приносила то чай, то суп, то жидкую кашу. Едва ли трёхразовое питание было прописано в договоре аренды, но если бы не доброта моей хозяйки, я бы, наверное, уморил себя голодом.

По ночам я спал плохо, продолжал всхлипывать, мучился от фантомной музыки, временами такой навязчивой и громкой, что я вскакивал с кровати и принимался искать ее источник. Мой измученный мозг и в покое продолжал меня пытать. А ещё я очень боялся увидеть во сне какой-нибудь промпт, который заставит напрячь горло - и захлебнуться кровью. Но, к счастью, мне ничего не снилось.

А на шестую ночь я проснулся внезапно и сел на кровати, словно кто-то меня окликнул. Но в комнате царила тишина, только мелко, серебряно тикали часы на прикроватной тумбочке. В окно лился синеватый цвет луны и, просеянный сквозь пляшущие на ветру листья, трепетал на одеяле бледно-голубыми стрекозами. И, впервые за последнее время у меня ничего не болело, тело казалось легким и послушным, и даже горло из открытой раны превратилось в ровный, холодный рубец.

На меня вдруг накатило странное ощущение дежавю. Когда-то давно, в прежней жизни, я вот так же пробудился посреди ночи, и в окне сияло глубокое, темно-синее небо, и голубые лунные стрекозы подрагивали на постели, готовые вот-вот вспорхнуть и улететь, и резко пахло комнатной геранью, и тянуло цветочной свежестью из сада. Я не помнил, где и когда это было, не в родительском доме и уж точно не на моей последней съемной квартире, но окунулся в тот сказочный миг с головой. На какое-то безумное мгновение все, что случилось со мной за последние двадцать лет – LIRAAL, бокс, наушники, бесконечные промпты и мучительное, на износ, напряжение голоса – показалось мне нелепым и дурным сном. Я знал, что это не сон, потому что чувствовал шрамы на шее, но эта ночь... ее волшебство, точно живая вода, смывало с души грязь.

Все мое существо сжалось от невыносимой тоски по потерянному времени и — одновременно — от такой острой, болезненной радости, что я едва не задохнулся. Это мгновение, переполняло меня, как море, и почти разрывало сердце на куски. Мне даже захотелось спеть его – хотя пение я ненавидел, но никак иначе выразить такую нестерпимую красоту просто не умел. Впрочем, петь я тоже больше не мог. Зато за годы в «Нейроаду» через меня прокачали миллионы песенных текстов, так почему бы не сочинить свой собственный?

Я протянул руку и накрыл ей одну из лунных стрекоз, но она вырвалась и затрепетала на тыльной стороне ладони. Я смотрел на нее с улыбкой, как на чудо, случайно залетевшее в форточку из какого-то другого мира. А потом сел к столу и записал в блокноте:

Знаешь, надежда

Похожа на стрекозу.

Рвано крыло,

По канве - ледяные блики.

Кончилось время,

Когда выживал в аду.

Нынче я просто

Страница печальной книги.

Надо прочесть до конца...

В немоту окон

Свет просочился

Холодный, бездушный, белый.

Прошлое режет -

Кошмарный, жестокий сон.

Труп моей жизни

Давно очертили мелом.

Руку раскрою,

От крылышек стрекозы

След на ладони -

Щекотно, немного странно.

Небо над миром

Из солнечной бирюзы,

Небо во мне -

Воспалилась надеждой рана.

С этой ночи началось мое исцеление. Проснувшись утром, я не ударился в слезы, а сказал себе: «Все, Алекс, хватит. Ты один и рассчитывать не на кого. А соплями делу не поможешь. Поищи в себе остатки ума».

Прежде всего я наметил план действий. Сначала – найти Клару или хотя бы выведать что-то о ее судьбе. Я, конечно, уже понял, что за пансионат никто не платил. Все заработанные мной деньги «Нейросад» переводил – если, вообще, переводил – на какой-то депозит, с которого и выдал мне потом жалкие крохи... Возможно, мою сестру перевели в какой-нибудь государственный приют для неимущих – это почти тюрьма, хоть и в сотни, в тысячи раз лучше той, в которой был заточен я. А может, ее просто выкинули на улицу. Если все случилось именно так – я вряд ли ее отыщу, даже если она жива. Опустившись на дно большого города, люди исчезают бесследно. Но в глубине души я все-таки надеялся на лучшее.

В последние годы я совсем не вспоминал о сестре. Я старался задушить в себе любые человеческие чувства и стать, наконец, идеальным придатком машины. А сейчас я пытался вызвать в памяти ее образ – и не мог. Смутно виделось что-то тонкое, солнечное, прозрачное, как призрак. Но ни лица, ни голоса. А меня она узнает? Я изменился, она тоже изменилась, если мы и встретимся, то, скорее всего, как два чужака. Я даже рассказать ей ничего не смогу, объяснить, где я находился все эти годы, почему бросил ее... И все-таки сестра была единственным, что осталось от моей семьи.

Ну, хорошо, сначала – Клара. А потом что? Деньги на карте – это не свобода, а всего лишь длинный поводок. Года через два-три он натянется и придушит меня окончательно. Значит, нужна работа. Но какая? Что, вообще, может делать сорокалетний немной инвалид без стажа и каких-либо документов об образовании? У меня даже школьного аттестата не было. Все утрачено. Ну ладно, аттестат, вероятно, можно восстановить, хоть я и понятия не имел как.

Вот только кем меня возьмут? Меня и молодого-то, с образованием и голосом никуда не брали. Кроме «Нейросада», горько усмехнулся я. Может быть, устроиться грузчиком? С моим-то дыханием? Или ночным сторожем, который не сможет даже крикнуть: «Стой!»? Я чувствовал, что меня снова захлестывает отчаяние. Мир вокруг требовал коммуникации, скорости, звонких голосов. Я же был сломанной деталью от механизма, который больше не выпускают.

Ладно, там видно будет, решил я в конце концов. Если и суждено погибнуть, то сперва побарахтаюсь. И для начала привел себя в порядок. Побрился, уверенно срезая серую щетину вместе с остатками болезненной бледности. Маленькое зеркало над умывальником больше не показывало мне мертвеца, но человека, у которого есть дело.

Потом спустился вниз. На кухне пахло омлетом и жаренными тостами.

- Доброе утро, Алекс, - фрау Берта даже не обернулась.

Она возилась у плиты.

«Извините за эти пять дней, - написал я в блокноте. – Мне было очень плохо. Я хочу заплатить за еду».

Хозяйка вытерла руки о передник и, прочитав мои каракули, покачала головой.

- Ничего, сынок. Погоревать иногда надо. А за еду потом сочтемся, если разбогатеешь.

И пригласила меня к столу.

Не прошло и получаса, как я вышел из дома, чувствуя себя водолазом, поднявшимся из океанских глубин. Мир снова обрушился на меня водопадом ощущений, солнцем и ветром, голосами, грохотом и сигналами машин, оглушил и ослепил. Но я уже знал, как управиться со своей бедной головой.

"Промпт, - скомандовал я себе, подражая сухому языку Лираала. - Тема: Прогулка по городу. Примечание: Держитесь так, как будто вы родились на этой планете и никогда не улетали на Марс".

Стало полегче, и даже белый шум оживленной улицы как будто слегка упорядочился. Однако разбираться в маршрутах городского транспорта было выше моих сил. Проголосовав на дороге, я остановил машину с желто-черным фонарем на крыше и протянул водителю блокнот с заранее написанным адресом.

"Пансионат "Тихая гавань ", Ост Вег, 45"

Таксист, не вынимая наушника из уха, коротко кивнул и вдавил педаль. Мимо потекли незнакомые мне городские пейзажи. Дома словно подтянулись, выросли, оделись в прозрачный пластик и яркое стекло. Вместо кирпичного завода высились две зеркальные башни. Рекламные голограммы по обочинам шоссе кричали о счастье, продающемся в кредит.

Я смотрел в окно, прижав блокнот к груди. Сколько стоила эта поездка? Сколько из моих восьмидесяти тысяч сожрёт сейчас счётчик? Я понимал, что транжирю остатки своей жизни, но страх перед толпой в метро оказался сильнее бережливости.

Примерно через полчаса окрестности за окном начали соскальзывать в прошлое. Высотные здания сменили частные домики с черепичными крышами и с цветущими палисадниками. Мы словно ехали назад сквозь время, и я вздохнул с облегчением. А сердце билось неровно, часто, отдавая ноющей болью в гортани. Такси сворачивало на "Ост Вег".

- Приехали, - бросил водитель. - С вас сорок пять.

Я приложил карту к терминалу. Минус ещё один кусок моей свободы. Но я запретил себе думать о деньгах. Сейчас я просто брат в поисках сестры.

"Тихая гавань" раньше напоминала загородный санаторий, с небольшим садиком вокруг, скамейками и маленьким прудом с фонтаном. Вспомнилось почему-то, как Клара спрашивала, живут ли в этом пруду рыбки. А мне совсем не до рыбок в тот момент было... Сейчас вместо прудика я увидел забетонированную автомобильную стоянку. Но скамейки остались... Ну, может быть, уже другие скамейки под старыми яблонями. А само здание превратилось в некое подобие современной больницы.

Правда, внутри пахло не хлоркой и не лекарствами, а освежителем воздуха "с ароматом океана".

За стойкой ресепшена сидела девушка с идеально уложенными соломенными волосами и тонкой нитью гарнитуры на щеке. Ее взгляд равнодушно сканировал монитор, а пальцы порхали над сенсорной панелью.

Я подошел и прижал блокнот к прозрачной перегородке.

«Клара Штерн. Жила здесь 20 лет назад. Где она?»

Девушка мазнула взглядом по буквам, потом - по моему лицу.

- Извините, - в ее голосе звучало вежливое недоумение. - Наша база данных обновлена в прошлом году. Архивы старше десяти лет переданы в центральный муниципальный депозитарий. Доступа у нас нет. Следующий, пожалуйста.

Я снова и снова стучал в стекло, указывая на дату в блокноте, но она уже отвернулась, отвечая на звонок. Для этой равнодушной девицы я был не человеком, а системной ошибкой. Потом меня оттеснили от стойки, и, пошатываясь, я вышел на улицу. Сел на скамью в саду, готовый разрыдаться, и уже начал проговаривать про себя очередной промпт на тему "не распускай нюни", когда из стеклянных дверей появилась пожилая сотрудница. По возрасту она была, наверное, немного моложе фрау Берты.

Женщина опустилась на скамейку рядом со мной, и я торопливо подвинулся.

- Простите, - обратилась она ко мне, - вы кого-то искали? Я работаю здесь четверть века и многих наших подопечных помню по именам... Да что там, я помню их всех... Разве человека можно забыть, - добавила она с задумчивой, мягкой улыбкой. - Он всегда оставляет след. Так кого вы ищете? Возможно, я могла бы вам помочь.

Я показал ей листок с именем Клары.

Женщина улыбнулась.

- Да, да... Прекрасная была девочка. Как солнечный лучик. У нас ее так и звали – Лучик. Чистый, восторженный ребенок. Как жаль, что именно с ней такое случилось.

Я схватился за горло - от волнения его скрутило судорогой, словно невидимая рука сжала поврежденный хрящ - и дрожащей рукой вывел:

«Что случилось?»

Шариковая ручка почти порвала бумагу. Буквы кричали вместо меня.

- Ну, эта ужасная авария, перелом позвоночника. Девочка до конца жизни прикована к инвалидному креслу. А когда платежи прекратились, администрация ждала месяц... Два... Но больше ждать они не могли, понимаете? Клару должны были перевести в государственное заведение. Это страшное место. Там Лучик бы просто погас. К счастью, появилась одна благотворительница. Очень заинтересовалась ее судьбой. Эта женщина семь лет платила за Клару, а потом, когда девочке стало хуже, забрала ее к себе.

От усилий хоть как-то продышать стянутое спазмом горло у меня потемнело в глазах. Но я должен был узнать все, потому что другого шанса могло и не представиться.

"Где Клара сейчас?" - с трудом вывел я в блокноте.

Моя собеседница пожала плечами.

- Не знаю. Я ничего не слышала о ней с тех пор. Полагаю, у нее все хорошо. Новая семья. Лечение. Правда, ходить она, вряд ли, может. Хотя кто знает. Врачи считали ее безнадежной. Но ведь медицина идёт вперёд, правда?

"Имя благотворительницы? Адрес?" - написал я.

- Ну, вообще-то, я не должна... - замялась сотрудница "Тихой гавани". - А вы, собственно, кто Кларе будете?

"Брат".

- Александр?! - воскликнула она, всплеснув руками. - Господи, Александр, где же вы были все это время? Бедная девочка так вас ждала! Только о вас и говорила!

Я затряс головой, на мгновение прижал обе ладони ко рту. А потом закрыл лицо руками.

- Ой, - испугалась добрая женщина. - Ладно. Это не мое дело, извините. Домашний адрес я вам дать не могу, не имею права. Но поищите в "жёлтых страницах" фирму "Сара Ленц и партнёры". Это ее юридическая контора. Сара Ленц - известный в городе адвокат.

Я поблагодарил ее кивком, но руки от лица отнял, только когда пожилая сотрудница "Тихой гавани" со вздохом поднялась со скамейки и, пробормотав ещё раз "извините", ушла. Впрочем, мое настроение быстро изменилось. Я узнал, что с Кларой не случилось, судя по всему, ничего плохого. И хотя даже предположить не мог, кто такая эта Сара Ленц и почему она спасла Клару, меня уже захлестнуло радостное предвкушение. Я скоро увижу любимую сестрёнку и смогу поговорить с ней - пусть и таким убогим способом, при помощи блокнота.

Я шагал вдоль бесконечного серого шоссе, высматривая такси. Мимо проносились машины, обдавая меня горячим воздухом и запахом жженой резины. Небо над головой полыхало синим - с тонкими серебристыми прожилками перистых облаков. Из палисадников лился медовый запах цветов, щекотал ноздри, и затекал в горло, но не раздражая его, а смягчая, успокаивая, будто ромашковый чай. Я думал о Кларе, как мы встретимся после долгой разлуки, и улыбался тёплому и немного детскому прозвищу Лучик. Даже мысль промелькнула - совсем глупая - что если моей сестре вдруг удалось чудом встать с инвалидного кресла, то и я, может быть, ещё смогу чудом заговорить. И впервые мне хотелось... нет, не петь, этого удовольствия я хлебнул сполна. Но у меня оставалось мое тихое слово, которое внутри звучало громче песни. Оно рождалось под ритм шагов, перекатывалось на языке и солнечной лужицей растекалось в груди.

Я достал блокнот и, прижав его к колену, принялся записывать.

Пой свою жизнь,

Не по промптам, а просто так,

Словно в последний раз

Перед сломом голоса.

Видишь, из прошлого

Чёрный сочится мрак?

Видишь рассвета

Жёлтые льются полосы

Где-то вдали?

Край небес, как небрежный скрипт,

Тело взломает

И вздёрнет на дыбу душу.

Плоть онемела,

А свет на губах горчит.

Пой, как для Бога,

Но знай, он не будет слушать.

Порваны связки

В хлопья, в кровавый снег.

Голос в агонии -

Птицей увяз в болоте.

Сколько же зим,

Сколько долгих и страшных лет

Тянешь свою беду

На высокой ноте.

Я перевернул страницу блокнота и на чистом листе крупно написал:

"Юридическая контора Сары Ленц"

Пальцы дрожали, но не от страха, а от струящихся по ним горячих токов жизни. Я поднял руку и первое же такси, скрипнув тормозами, остановилось у обочины.

Водитель скользнул безучастным взглядом по листку и кивнул.

Такси снова неслось сквозь время, но теперь уже в обратном направлении - из прошлого в настоящее. Уютные частные домики сменились громоздкими современными строениями, блеском стеклянных стен враставшими прямо в небо. В какой-то момент мне почудилось, что мы сворачиваем на Гартенштрассе. Но, нет, я не успел испугаться, как мы пролетели опасный перекресток и очутились, наверное, в одном из самых фешенебельных районов города. Он, как и пригород, был малоэтажным, но не зелёным и цветущим, а стерильно холеным. Расплатившись с таксистом, я вышел из машины и огляделся. Юридическая контора располагалась в белом трехэтажном здании с зеркальными окнами, в которых мелькнуло мое бледное, нелепое отражение в сером худи. На фасаде красовалась композитная табличка с голографическим напылением "Сара Ленц и партнеры".

Я вошел и мои кроссовки глухо простучали по серому лито-полимерному полу. Если я ожидал встретить Клару прямо в холле этого дорогого офиса – а нечто такое притаилось в глубине души, несмотря на всю абсурдность, какая-то детская вера в чудо прямо здесь и сейчас – то я горько ошибся. Путь мне преградила обычная для подобных контор стойка с ресепшеном и убийственно идеальной секретаршей. Девушка в сером деловом костюме подняла голову, и ее безупречное лицо на мгновение исказилось – в этой цитадели порядка я выглядел как пришелец из трущоб.

Но я просто ударил ладонью по стойке и выложил на нее блокнот.

«Я ищу Клару Штерн. Где она?»

Девушка моргнула.

- Сегодня приема нет. Но я могу записать вас на пятницу. Как ваша фамилия и по какому вы вопросу?

Пока я крутил в пальцах ручку, раздумывая, что ответить этой пластиковой кукле, дверь кабинета за ее спиной приоткрылась.

- Кто там, Лиза?

- Извините, фрау Ленц, здесь посетитель без записи, - секретарша брезгливо взглянула на мой помятый и кое-где уже не очень чистый блокнот. – Я как раз объясняла ему правила. - И, понизив голос, как будто я не мог услышать, добавила. – Какой-то немой, ищет Клару Штерн.

За дверью помедлили.

- Пусть войдет.

Кого я ожидал увидеть, входя в просторный кабинет, обставленный тяжелой мебелью из синтетического красного дерева? Наверное, кого-то вроде разговорчивой сотрудницы «Тихой гавани», может, только помоложе, и, конечно, с добрыми глазами. Ведь она спасла Клару, милого Лучика, единственного светлого человека в моей жизни. Я ей в ноги готов был упасть – и в переносном, и в прямом смысле. Но навстречу вышла шикарная женщина – иначе и не скажешь, обдав меня ароматом изысканного парфюма. Очень красивая, наверное, немного старше меня, лет сорока пяти – пятидесяти, ухоженная с головы до пят, так что я по сравнению с ней казался, ну... пожалуй, каким-то безродным бродягой. Каштановые волосы уложены в безупречное каре. Костюм из синего шелка облегал слегка грузную фигуру, но сидел на ней, как влитый. А на лацкане поблескивало что-то яркое и острое, может быть, бриллиантовая брошь. Она была человеком из мира, который когда-то прожевал меня и выплюнул, и вверг в большую беду.

А в ее прозрачно-серых глазах... в них сквозило что-то странное, то ли глубокая печаль, то ли затенённый стыд, то ли чувство вины, какое-то непонятное смущение перед жизнью. Такое, что моя интуиция вскрикнула. Но когда я ей верил?

- Это вы искали Клару? - Сара Ленц смотрела на меня, стоящего перед ней в помятой одежде, не с презрением, а в замешательстве. - Кто вы ей?

Меня отчего-то охватила робость, а может, неясное беспокойство. Я и сам не понимал, в чем дело, но что-то было не так.

«Промпт...» - начал я про себя и запнулся. Да и то сказать, какой промпт мог бы тут помочь?

Видимо, при попытке выговорить внутреннюю команду, мои губы шевельнулись, потому что Сара подалась ко мне.

- Простите, вы что-то сказали?

Я затряс головой и показал на свое горло, а для пущей убедительности накарябал в блокноте:

"Не могу говорить. Была операция".

Она медленно кивнула, с тревогой вглядываясь в меня, и повторила свой вопрос:

- Так кто вы Кларе? Как ваше имя?

«Штерн, - ответил я. – Ее брат».

Породистые, украшенные жемчужным маникюром руки взметнулись ко рту.

- Алекс?!

Она смотрела на меня, как на призрака, явившегося из далекого прошлого.

«Да, это я».

Сара Ленц быстро справилась с шоком, если это был шок. Несколько минут мы смотрели друг на друга – она на меня почти с ужасом. Я на нее – с недоумением.

«Где Клара? – написал я снова. – Можно увидеть ее прямо сейчас?»

Сара вздохнула.

-Александр, присядьте, пожалуйста. Вот сюда, - она отодвинула от стола светлое кожаное кресло в виде ракушки, и я опустился в него.

Оно оказалось странно удобным, я словно погрузился в нежную морскую пену.

- Мне жаль, Алекс, - мягко произнесла Сара. – Но Клары больше нет. Три года назад... Сердечная недостаточность.

И мое небо обрушилось. Мир вокруг качнулся и замер, и в ту же секунду горло словно перерезало невидимой леской. Свежие швы натянулись, превратившись в раскаленную проволоку. Я пытался вдохнуть, но гортань захлопнулась, как тяжелый шлюз. Лицо горело, кровь стучала в ушах, а во рту разливался слишком хорошо знакомый медный привкус... Я смутно чувствовал, как Сара подносит к моим губам стакан с водой, но не мог сделать ни глотка. Ощущал ее ладони у себя на плечах, ее пальцы на моей руке.

А когда приступ прошел, я еще долго сидел, оглушенный, не понимая, как жить и что делать дальше. Последняя ниточка, соединявшая меня с прошлым, порвалась, и глупая надежда, что я еще могу стать кому-то нужным, обрести потерянную семью, жить, как все люди, растаяла, как сосулька на солнце.

- Мне правда, очень жаль, Александр, - Сара сидела напротив и заглядывала мне в лицо. – Можно, я сделаю вам чай?

Я кивнул и трясущейся рукой вывел в блокноте:

«Извините. Как это случилось?»

- Не извиняйтесь, я все понимаю. Клара ушла тихо, во сне. Если вас это хоть немного утешит... Скажу – она не мучилась. И вас вспоминала до последнего дня. Но, Александр, - она помедлила, - где вы были? Мы искали вас. И я, и Клара. Давали объявления в газету. Обращались в полицию, к частным детективам. Клара ждала. И все эти годы – пустота. Ни одной записи, ни следа. Где вы прятались?

Я медленно поднес ручку к бумаге. Пальцы едва слушались, как будто я снова сидел в кресле лирала – не на режиме «паузы». Я не мог рассказать ей про Нейроад. Не мог описать бокс, наушники, бесконечные промпты, которыми меня пытали двадцать четыре часа в сутки, свое бессилие и отчаяние. Она приняла бы меня за сумасшедшего, эта холеная, успешная женщина. И окатила бы презрением. А может, испугалась бы длинных рук корпорации.

«Тюрьма, - вывел я одно-единственное слово крупными черными буквами. – Строгий режим. Двадцать лет».

Что ж, я, пожалуй, не лгал. Если не считать того, что Нейроад на самом деле был страшнее любой тюрьмы, так что самый строгий режим по сравнению с ним показался бы раем. А еще того, что в заключении я находился безвинно. Но объяснять все эти тонкости у меня уже не оставалось сил.

Я видел, как она вздрогнула. Как побелели костяшки ее пальцев, вцепившихся в край стола. Сара поверила сразу – а почему бы и нет, моя легенда звучала правдоподобно. Наверное, в ее голове тут же сложилась вся цепочка: авария – двое сирот, оставшихся без дома и денег – тяжелая инвалидность Клары – отчаяние брата... А дальше – преступление: грабеж или кража, возможно, случайное убийство. И двадцать лет за решеткой.

- Господи, - выдохнула она, проведя по лицу быстрым, злым жестом, словно смахнула слезу. – Двадцать лет. Александр... я не знала. Это ради нее, да?

И снова я кивнул, ведь и это было почти правдой.

«У вас есть ее фото?» - написал я в блокноте.

- Конечно, - поспешно отозвалась Сара. - Сейчас.

Открыв ящик стола, она достала из него снимок, положила передо мной и вышла, оставив меня наедине... с Кларой.

Ну вот и свиделись, сестренка. Какая ты стала взрослая и красивая, и очень похожая на нашу с тобой маму. Я-то помнил тебя совсем ребенком. Да и не помнил толком, три миллиона промптов из кого угодно вытравят память о самом дорогом.

На фотографии Клара сидела в каком-то саду, с пледом на коленях, почти скрывавшем инвалидное кресло. На лице – светлая улыбка, чуть-чуть грустная, но все равно при взгляде на нее в душе растекалось тепло. Светлые волосы распущены и мягкими волнами падают на плечи. Легкая челка как будто растрепана ветром. Лучик... А сверху, почти касаясь ее головы, свисают длинные фиолетовые гроздья глицинии.

Не знаю, сколько я так просидел. Облик Клары мутнел и расплывался в слезах. А из меня, как из проколотого шарика, словно выпустили весь воздух. Я даже не мог сунуть руку в карман и вытащить бумажную салфетку.

Сара вернулась, когда тени в кабинете стали длиннее. В руках она держала чашку мятного чая, которую и поставила передо мной.

- Вам лучше, Александр? – спросила тихо.

Я молчал, не зная, что ответить, и не понимая, надо ли отвечать. Внутри было пусто. Слезы стекали по щекам и капали в чай.

- Вам есть куда идти?

Я, наконец, поднял чашку обеими руками и осторожно отхлебнул. Приятное тепло растеклось в горле, и мне чуть-чуть полегчало.

«Да, - написал я в блокноте. – Снял комнату у пожилой фрау».

Сара не поинтересовалась, на какие деньги, возможно, подумала, что в долг.

- Я... Алекс, я не могу отпустить вас просто так, – она говорила очень бережно, как будто боялась обидеть. Откуда ей было знать, что способность обижаться вытравили из меня давным-давно? – Скажите, чем я могу помочь? Ради Клары. Вам, наверное, нужна работа? Я не знаю, чем вы занимались до тюрьмы. Клара, говорила, что страховками. Не очень успешно.

«Безуспешно», - ответил я и уронил ручку на стол.

- Мне надо оцифровать архив. Он там, в подвале. Возьметесь? Никаких особых навыков не нужно, только...

«Только небольшой апгрейд!» - прокричало что-то внутри меня, и я вздрогнул, как гитарная струна от резкого щепка.

Да, я отчаянно нуждался в работе, но как вкусен сыр в мышеловке уже убедился на собственном горьком опыте.

Не знаю, какое слово меня триггернуло, возможно, оцифровка, но я как наяву услышал голос Сары, произносящий : "Для доступа к архиву нам придется установить вам нейро-интерфейс. Это совсем не больно. Контракт вы юридически можете расторгнуть в любой момент..." А потом она нажмёт на кнопку и в кабинет войдут двое дюжих санитаров со шприцем и... Ну, вряд ли с ларингоскопом, в моем горле больше нечего искать. Но кто знает, что ещё может измыслить дьявольский человеческий ум?

Я уже прикидывал вероятный путь отступления - вокруг стола до подоконника, а там - либо распахнуть окно, либо, если оно заблокировано, выдавить стекло локтем. Убежать через дверь мне, наверное, не дадут, не дураки же они?

Сара с тревогой заглянула в мои испуганные глаза.

- Вас что-то смущает, Александр? Я же вижу, вас что-то смущает.

Я качнул головой.

"Что я должен делать?"

- Ничего особенного. Переносить с аналога в цифру. То есть, сканировать бумажные документы, старые дела, справки, договоры, решения суда и вносить все это в цифровой каталог. И все. Ещё по мелочи...

Я слушал, и постепенно моя паранойя пошла на убыль. Я понял, что речь идёт об обычной канцелярской работе, к тому же почти идеальной для меня. Отдельный кабинет, даже целый подвальный этаж. Никаких лишних людей, презрительных взглядов и мучительных вопросов. Покой, тишина, бумаги. И никаких апгрейдов.

"Согласен. Спасибо", - написал я в блокноте.

Она облегчённо выдохнула.

- Прекрасно, Александр. Тогда завтра в десять.

Я накрыл ладонью фотографию Клары.

«Можно, я возьму?»

- Конечно, Алекс, берите! Это – для вас.

Благодарно кивнув, я спрятал снимок между страницами блокнота, и так – прижимая его к груди – вышел из офиса Сары Ленц.

По дороге домой я забежал в дешевый супермаркет и купил себе кое-что из одежды, рассудив, что даже работая в подвале, мне придется время от времени сталкиваться с другими сотрудниками. Да и полученные в Нейроаду тряпки давно пора было постирать. Впрочем, и особенно наряжаться не хотелось. Поэтому я выбрал: простые темные джинсы, мягкие кожаные туфли и темно-серую водолазку из плотного хлопка. Когда я натянул все это на себя в примерочной кабинке, высокая горловина мягко обхватила шею, скрыв уродливый багровый шрам. Из зеркала на меня взглянул обычный сорокалетний мужчина, может быть, чуть потрепанный жизнью, бледный и с грустными глазами. Я улыбнулся ему понимающе... И направился к кассе – платить за вещи. Еще один кусочек моей свободы улетел вникуда. А впрочем, имея работу, волноваться было не о чем.

Я вернулся на Кленовую аллею, когда уже стемнело, и небо над городом окрасилось в глубокий синий цвет. Сад за окном тонул в беловатом лунном тумане. Фрау Берта что-то напевала на кухне, из-за двери тянуло вкусными запахами. Но есть не хотелось, а пение доброй старушки – резало по живому.

Я поднялся к себе, закрыл дверь на защелку и только достал из блокнота фотографию. Поставил ее на комод, прислонив к зеркалу. Лучик...

В тусклом свете настольной лампы фиолетовые гроздья глицинии казались почти черными. А Клара улыбалась... и от этой ее улыбки становилось и светло, и горько на душе.

Я вспомнил, как пел для нее по чужому промпту, представляя себе, как мой голос белой птицей вырывается из ада и летит к любимой сестренке, обнимает ее, утешает. Рассказывает о моей боли, обо всем, что я терплю ради нее. Сейчас для Клары пело мое тихое слово, устремляясь сквозь пространство и время туда, где она теперь.

Я сел за стол, чувствуя, как под новой водолазкой по коже ползут мурашки. Я не мог больше плакать – слез не осталось, и просто открыл блокнот на чистой странице. И начал писать:

Сила ростка безгласна.

Тихо на пепелище

Вырастет, сдвинет камни,

Глину, сухой песок.

Это не крик, не чудо,

Это цветенье жизни.

К солнцу протянет стебель -

Тонок и невысок.

Сила ростка в упрямстве

В сердце, как камнеломка,

Что-то растет сквозь уголь,

Сквозь черноту и боль.

Горло глотает воздух,

Корни вдыхают воду,

А над страданьем - купол

Бережно голубой.

Солнечным льдом сосулька

Тихо журчит, струится.

Талые воды льются,

Сладки, как лимонад.

В рёбрах гуляет ветер,

В горле застряла птица,

Бьётся, кровит и ранит,

Тянет во тьму - назад.

Птицу сожму в ладонях,

Пусть превратится в камень,

В лёд, в пустоту, в смиренье,

Долгое, будто стон.

Разве тебя не ждал я?

Разве тебе не пел я?

Ночь обступает жутко,

Плотно, со всех сторон.

Перечитал еще раз, положил ручку на стол и поставил альбом рядом с фотографией Клары. Моя сестренка все так же улыбалась из-под фиолетовой глицинии. Теперь я видел в ее глазах не только свет, но и то самое, долгое как стон смирение, о котором только что написал. Она ждала меня – все еще ждала. А я пел ей из своего бокса, и между нами лежала целая пропасть из лжи, насилия и потерянных лет.

Я встал из-за стола и подошел к окну. На ветру плескались серебристые верхушки яблонь. Я поправил воротник водолазки, как будто мягкая ткань меня душила. С завтрашнего дня я буду работать на Сару Ленц и окончательно вольюсь в ритм большого города. А сегодня птица в моем горле трепыхалась, как в агонии. Я хотел чтобы она умерла.

- Прощай, Лучик, - шепнул я одними губами. Звука не было, только слабое дуновение воздуха.

Моя работа в архиве была тихой и монотонной, как затяжной дождь за окном. Впрочем, в подвале окон не было, а только длинные гудящие лампы дневного света по стенам и на потолке. Они напоминали мне Нейроад, но тут уж ничего не поделаешь. Я понимал, что этот ад со мной навсегда – и только стискивал зубы, когда накатывали пугающие флешбэки. А в основном, я действовал, как машина, не слишком задумываясь, что я делаю и для чего это нужно. Я брал со стеллажа папку и, развязав пыльные тесемки, лист за листом укладывал ее содержимое в сканер. Щелчок – и чужая тяжба за наследство или отчет о сносе старого склада превращались в пиксели на экране. Сара не указывала мне, какие документы оцифровывать первыми, похоже, ей было все равно. Подозреваю, что и архив этот на самом деле никому не сдался...

Зато она сама часто спускалась ко мне в подвал. Приносила термос с теплым настоем шиповника – «для горла», иногда мятный чай. В обед – бутерброды или заказывала суп из ближайшего ресторана. Про деньги не хотела даже слышать, а только печально улыбалась:

- Это за счет фирмы.

Однажды она коснулась моего плеча, когда я задремал над папками. Я вскочил, ожидая удара током, но увидел только ее прозрачные глаза. Сара смотрела мягко и задумчиво, и снова я поймал в ее взгляде то самое выражение затаенного стыда, поразившее меня при первой встрече.

Ее ненавязчивая забота не то чтобы напрягала, но смущала меня. Я никак не мог взять в толк, что ей на самом деле нужно. У меня совсем не было опыта общения с женщинами, во всем, что касается флирта, романтики я застрял в возрасте девятнадцати с половиной лет.

Помню, в самом начале она сказала: «Я делаю это ради Клары». И разговаривали мы, в основном, о Кларе. Вернее, говорила она – а я, немой собеседник, внимательно слушал.

- Знаешь, Алекс, - рассказывала Сара, - какой она была... легкой... впечатлительной, как ребенок. Легко смеялась и легко плакала. Однажды прорыдала три дня, услышав по радио какую-то песню.

Я оцепенел, но моя благодетельница ничего не заметила.

- Ей... представляешь... почудилось, что это ты ее зовешь. Она как будто узнала твой голос.

«Какая песня?» - вывел я в блокноте и уронил ручку на пол.

Сара наклонилась и подняла ее, прежде чем я сам успел это сделать.

- А? Не знаю, Алекс, не помню уже. Какая-то глупая эстрадная песенка, каких сотни и тысячи. Я не люблю такие. Но Клара потом не пропускала ни одной трансляции... Все надеялась на повторение.

Я больше не мог это слышать и, извинившись жестом, выбежал в коридор.

Иногда – если мне не удавалось сбежать из офиса раньше – Сара подвозила меня на своей дорогой машине. В салоне пахло кожей и цитрусовым ароматизатором, и играла тихая музыка. Блюз или что-то такое. И, хотя музыку я терпел с трудом, все равно ехать на машине было приятнее, чем трястись в городском транспорте. А брать каждый раз такси я не мог себе позволить.

С первой зарплаты я купил себе подержанный ноутбук в маленькой лавке электроники за углом. Не в сияющем торговом храме, а там, где пахло пылью и старым пластиком. Я принес его домой чуть ли не тайком, как украденный – в пакете из дешевого супермаркета и тут же заперся с ним в комнате.

Не то чтобы мне хотелось видеть в своей спальне лишний экран. Но я должен был прорубить себе хоть какое-то окно во внешний мир, а не сидеть, будто кролик в норе. К тому же мелькнула бредовая мысль, загрузить специальную программу и выучить жестовый язык, обретя тем самым хоть какую-то речь, пусть и среди глухих. Это могло пригодиться в будущем. От идеи купить смартфон с синтезатором голоса я отказался сразу. Услышать свои собственные мысли, озвученные говорящим гаджетом, почему-то казалось невыносимо страшным.

Я поставил ноутбук на стол и первым делом заклеил объектив камеры куском черного пластыря. Нажал кнопку. Экран вспыхнул мертвенно-синим, и тут же на нем стали всплывать рекламные баннеры. Крутящаяся золотая арфа - и надпись яркая, агрессивная: «Корпорация Нейросад объявляет о новом наборе талантов. Наш золотой фонд растет...»

Я отшатнулся так резко, словно из экрана на меня выпрыгнула гадюка. Горло наполнилось знакомым медным привкусом крови. Мои мучители были везде. Они дышали мне в затылок через каждый кабель. Я спрятал гаджет в ящик стола и трижды проверил защелку на двери. Еще часа два после неудачной попытки «выйти в мир» меня трясло. Ночью мне снилось, что ноутбук в ящике тихо поет моим голосом.

В пятницу перед выходными я работал допоздна. Папка с делом «Миллер против застройщика» оказалась какой-то бесконечной, и я увлекся. Конечно, я мог доделать ее и позже, но не хотелось оставлять документы в таком – разобранном виде. Мой блокнот, открытый отнюдь не на чистой странице, лежал на краю стола, я совсем забыл о нем, а зря.

Я не заметил, как Сара вошла и остановилась у меня за спиной, только почувствовал, как повеяло тонким ароматом цветущего луга. Ее духи. Я медленно обернулся – ее взгляд был прикован к блокноту, глаза изумленно распахнуты.

Я знал, что там написано – мое тихое слово. Я не укрыл его, не спрятал, а оставил неосторожно сверху – на виду, и Сара его читала.

А голос сломался,

как стебель сухой рогоза.

Я ветром пою,

Я гоню немоту от губ.

Пью свет, как микстуру,

желтками глотаю звёзды.

Я песню лечу.

Отзвук слова тяжёл и груб.

Он костью вонзается

в горло - горяч, как солнце.

Я кровью плююсь,

Я срываю с души печать.

Но голос сломался,

А ветер у ног улёгся,

Не выплюнуть слово,

Не спеть и не прокричать.

То боль превращения -

Душно, тревожно, скверно,

Проглочено слово,

Осколками колет бок.

Да, стебель рогоза

Не склеить уже, наверно,

Но тянется к солнцу

От корня живой росток.

- Александр... – Сара подняла глаза от листка, а я почувствовал себя перед ней беспомощным и обнаженным, как перед Мартой, когда она водила меня в душ. – Простите, я не должна была. Но это... Господи.

Я пожал плечами и отвел взгляд.

- Алекс, - произесла она с мягким нажимом. – Пожалуйста, приходите ко мне завтра на ужин. Часов в шесть, хорошо? Нам нужно поговорить. Обязательно. Это... очень важно.

И перевернув страницу в блокноте, она написала адрес. «Глокенштрассе, 25». Я немного знал этот богатый район еще по прошлой жизни. Помню, как ходил туда вместе с Кларой любоваться на красивые дома – каждый в уникальном архитектурном стиле. Не улица, а витрина.

Когда одинокая женщина (а из наших бесед я знал, что Сара одинока) приглашает к себе домой на ужин мужчину – что это значит? Или это ничего не значит, и она, в самом деле, просто хочет поговорить? Я боялся ошибиться и чего-то не понять. Или понять неправильно. Боялся, что мое тело подведет меня в самый неподходящий момент. И еще меня терзал какой-то смутный страх, я даже не знаю перед чем. Предчувствие, возможно.

И, действительно, с самого начала все пошло не так. Едва я вышел из метро вблизи Глокенштрассе, как дорогу мне перебежала черная кошка. То есть, не собственно кошка, а вертлявый журналист то ли местного радио, то ли газеты. Этот парнишка с диктофоном вывернулся из какого-то подъезда и, подскочив ко мне, наставил микрофон прямо мне в лицо.

- Господин Штерн? Я из «Хроники».

Я понятия не имел, хроники чего, но испуганно отшатнулся.

- Мы проводим расследование по «Нейросаду». Вы ведь бывший лирал? Один из тех, кого недавно отпустили?

Мой «параметр страха» мгновенно зашкалил. Ноги подогнулись, словно поролоновые, и я прижался спиной к холодному стеклу витрины. Казалось, из каждой камеры на улице на меня смотрит лично Клаус Шмитт.

- Скажите, это правда, - наседал паренек, - что там нарушают права человека? Что вас держали на психотропах? – журналист совал мне под нос свой гаджет, не зная, что я не могу говорить. – Люди рассказывают о жестокости. Вас били?

Я смотрел на него, чувствуя, как в горле закипает ледяное крошево.

«Били? – хотелось прохрипеть. – Они уничтожили меня. Стерли в пыль. Выпили мою жизнь без остатка».

Но вместо этого я лихорадочно открыл блокнот. Пальцы дрожали так, что стержень чуть не порвал бумагу, а перед глазами плясала черная мошкара и жалила прямо в мозг.

«Там было хорошо, - вывел я кривыми печатными буквами. - Корпорация заботилась обо мне. Я благодарен за все».

Журналист разочарованно хмыкнул, что-то пробормотал и исчез. А я остался ловить ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

«Трус, - ругал я себя, шагая вниз по улице, в сторону Глокенштрассе. – Раб и ничтожество!» Мне хотелось вырвать этот лист из блокнота и съесть его, чтобы уничтожить следы своего позора.

Я не мог явиться к Саре трясущимся и в слезах, поэтому еще немного покружил по району и в итоге опоздал на полчаса.

Наконец, я взял себя в руки и позвонил в дверь дома номер двадцать пять, кстати, гораздо более скромного, чем я рисовал себе в воображении. Обычный беленый домик, по виду, скорее загородный, с одной стороны – гараж, с другой – узкая железная калитка в сад. Над входом - немного старомодный фонарь, на двери – католический веночек, не как символ религиозности, конечно, а просто дань моде.

«Здесь жила Клара», - подумал я с тихой нежностью. А еще я очень надеялся, что сегодняшний вечер ограничится простым чаепитием, воспоминаниями о Лучике и легкой беседой. После столкновения с журналистом я чувствовал себя грязным и совершенно разбитым, не готовым ни к флирту, ни, тем более, к сексу, ни к каким-то важным разговорам.

Дверь открылась. Сара стояла в неярком свете прихожей, и на мгновение мне захотелось развернуться и убежать обратно на улицу. Но на ней было мягкое домашнее платье, волосы слегка растрепаны – не женщина-вамп и не блестящая деловая леди, а просто... подруга, близкая, человечная, сама как будто слегка растерянная. И я успокоился.

- Александр, - она улыбнулась, но в глазах оставалось что-то тревожное. – Вы опоздали. Я уже начала волноваться. Проходите скорее, на улице холодно. И, пожалуйста, не разувайтесь, - добавила, увидев, что я уже начал снимать уличные ботинки. – Проходите сразу в гостиную.

Я вошел, стараясь не стучать каблуками по зеркальному паркету.

Гостиная показалась мне воплощением дорогого уюта. В камине беззвучно полыхал голографический огонь. Идеально выверенные языки пламени плясали над керамическими углями, рассыпая искры, которые гасли, не долетая до ковра. От него не пахло дымом, он не трещал и не давал никакого жара – безупречная цифровая иллюзия. Я смотрел на его мерцание и думал, что и сам я такой же голографический отблеск того Александра Штерна, который когда-то умел чувствовать настоящее тепло. В этой огромной комнате все было сияющим и странно ломким: тонконогие столики, прозрачные шторы, похожие на застывший туман, и бесконечный хрусталь. Он сверкал повсюду — в люстрах, в бокалах, в узких вазах. Казалось, стоит мне неловко повернуться, и этот хрупкий мир разлетится в пыль со звоном, который мое горло уже не выдержит. У окна застыла напольная китайская ваза с пучком сухих камышей. А посередине комнаты — стол, накрытый на двоих. Белоснежная скатерть, серебро, хрусталь и маленький букетик голубых незабудок в центре. Запах дорогого вина и запеченного мяса смешивался с ароматом духов Сары, создавая плотный, душный коктейль.

- Присаживайтесь, Александр, - Сара указала на стул, и я опустился на него, чувствуя себя неловко посреди этого богатства. Мой блокнот в кармане казался сейчас неподъемным, как надгробная плита.

Я старался не смотреть на стол, на его пугающее изобилие. Мой взгляд метнулся к тяжелому буфету «под мореный дуб», стоящему у дальней стены. И там я увидел ее... Клару.

Тоже выросшую, но фотография – другая. Не та, профессиональная из сада с глицинией, а сделанная здесь, в этой комнате, у голографического камина. Здесь Клара выглядела совсем домашней, в вязаном кардигане, с альбомом для рисования на коленях и... смеющаяся. Она смеялась, глядя в объектив, и в уголках ее глаз собрались те самые живые морщинки, которые я вдруг вспомнил... а казалось, что уже забыл окончательно. Клара не позировала, она была дома.

На мгновение мне почудилось, что я слышу этот смех – тонкий, как звон хрусталя на столе – и ледяное крошево в горле начало таять, превращаясь в удушливый ком.

- Она любила этот дом, - тихо сказала Сара, усаживаясь напротив меня. – Здесь она не была... выжившей. А просто Кларой.

Я улыбнулся и быстро написал на чистом листе в блокноте:

«Я благодарен. Очень. За Клару. За все».

Сара ответила мне долгим и странным взглядом, от которого у меня внутри зашевелилось... нет, не подозрение. Предчувствие, наверное. Потом открыла бутылку и разлила вино по бокалам.

- Алекс... можно на «ты»?

Я кивнул.

- Мне нужно сказать тебе кое-что. И, возможно, сейчас ты не будешь мне так благодарен. Я не хотела сначала, но... думаю, ты должен знать.

Я поежился, хотя все еще ничего не понимал.

- Да... – вздохнула Сара. – Ты имеешь право знать правду... Но сначала выпьем.

«За нас», - написал я, может быть, немного дерзко, но я и в самом деле так себя чувствовал в тот момент.

И, поднеся бокал к губам сделал крошечный глоток. Я боялся, что вино обожжет горло и я, не дай Бог, закашляюсь. Оно, действительно, обожгло – но слегка. Вкус оказался приятным, слегка горьковатым, слегка цветочным. Еще глоток – и по телу разлилось солнечное тепло. Я расслабился.

Сара наклонилась ко мне через стол.

- Алекс, послушай... Я должна признаться, - прошептала она. – Я разрушила твою жизнь... Это я виновата, что ты потерял все.

Она смотрела на свои тонкие пальцы, сцепленные на столе, и не видела моего застывшего взгляда. Но мир внутри меня уже треснул. Слово «виновата» сработало как детонатор. Двадцать лет я подсознательно жадл этого момента, когда окажусь со своим злейшим врагом лицом к лицу. Двадцать лет я пел колыбельные и гимны для тех, кто купил мою плоть через «Эхо».

Джоржик! Это имя вспыхнуло в мозгу огненно красным промптом. Перед глазами поплыли серые стены Нейроада. Она – та самая. Это она заманила меня на Гартенштрассе и продала в рабство!

И грянул взрыв. Я вскочил, опрокидывая стол. Хотел закричать, выплеснуть в лицо этой «благодетельницы» все отчаяние последних двух десятилетий, но гортань ответила коротким, сухим щелчком. Воздух застрял в горле, как колючая проволока. Я широко разевал рот, но из него вырывался только рваный, сиплый свист. Мои связки, эти жалкие ошметки плоти, бились в судороге, не рождая ни звука.

Я схватил с пола тяжелую бутылку. Размахнулся – и стекло буфета разлетелось мириадами искр. Это был мой голос, единственный, который у меня остался. Звон бьющегося стекла – мой крик.

Я швырял на пол книги, бил хрусталь, ронял стулья, задыхаясь от собственной немоты. Лицо горело, кожа на шее натянулась, готовая лопнуть. Я видел, как Сара забилась в угол, закрыв лицо руками. Она что-то кричала, но я не слышал – в моих ушах гремел фантомный хор LIRAALа, требующий, чтобы я пел.

В общем, я разгромил там все, в этой чудесной, богатой комнате. А потом сбежал... Хорошо, что дверь оказалась незапертой, хотя в своем припадке я бы, наверное, вынес ее вместе с замком.

Я бежал по Глокенштрассе и дальше, не разбирая дороги. Холодный ночной воздух обжигал легкие, вытесняя запах дорогого парфюма и жареного мяса. Руки дрожали, я чувствовал на ладонях липкую влагу – то ли вино, то ли кровь. В голове все еще гремел фантомный хор, требуя песни, метались какие-то промпты, и вообще, царил полный хаос. Я ненавидел Сару-Джоржика. Я ненавидел этот мир, где за боль платили кровавыми деньгами.

Не помню, по каким улицам я слонялся полночи в скользком свете фонарей. Начал накрапывать дождь. Мой гнев постепенно остыл, сменившись невыносимым стыдом и ощущением необратимости. Я разрушил в своей жизни все – абсолютно все, что только можно было разрушить. Сара меня, конечно, уволит и выкатит огромный иск за поломанное имущество. Она – влиятельный адвокат и способна оставить меня без гроша в кармане, а у меня даже нет голоса, чтобы хоть как-то защититься. Я уже видел, как в мою комнатку в доме фрау Берты вламываются судебные приставы. А что будет дальше? Накажет ли она меня как-то еще? Наверное, нет, но и этого достаточно.

У меня даже мелькнула бредовая мысль написать в редакцию «Хроник», чем бы эти хроники ни были, и рассказать им все. А потом покончить с собой. Только – быстро. «Нейросад» не должен захватить меня живым. Все, что угодно, только не это.

Не знаю, привел бы я свой план в исполнение или нет. Думаю, что вряд ли, я для такого слишком труслив. Но вернувшись домой, я достал из ящика свой ноутбук и надавил на клавишу включения.

Экран озарился синим, а в углу, рядом с иконкой электронной почты появилось входящее сообщение. Я нажал на него.

«От: Сара Ленц. Тема: Прочитай, пожалуйста»

Я ожидал обвинений или угроз, но увидел – исповедь.

«Алекс,

Я пишу это не потому, что надеюсь на прощение. Сегодня я увидела в твоих глазах такую ненависть, что мне стало страшно – не за себя, а за то, какую бездну я в тебе вскрыла.

Ты написал, что был в тюрьме. Ты показал на своё горло. И я поняла: всё это время, пока я жила в достатке, пока училась и строила карьеру, ты проходил через ад, который начался той ночью на зимней дороге. Я ехала слишком быстро и не справилась с управлением, мой фиат вынесло на встречную полосу и столкнуло в лоб с машиной твоих родителей.

Я не знала, куда ты исчез двадцать лет назад. Я искала тебя, чтобы помочь, но ты словно испарился. Мы с Кларой обе тебя искали, и меня не покидало ощущение, что с тобой происходит что-то ужасное. Всё это время я пыталась отдать долг Кларе. Я оплачивала пансионат, я забрала её к себе, когда ей стало хуже. Я надеялась, что если я спасу её, Бог простит мне смерть твоих отца и матери.

Но я не знала, что ты болен. Не знала, что ты лишился голоса. Глядя на блокнот в твоих руках, я понимаю: ты расплачивался за мою ошибку своим здоровьем в тех местах, о которых страшно даже подумать.

Твое место в архиве останется за тобой. Я попрошу секретаршу приносить тебе обед и мятный чай и больше не побеспокою своими расспросами.

Может быть, когда-нибудь ты все же сможешь меня простить.

Сара».

Я дочитал письмо, и экран ноутбука поплыл перед глазами. В комнате царила тишина, и только мелкие, острые капли дождя барабанили в стекло, словно отсчитывая секунды моего позора. Сара не была Джоржиком. Она, вообще, не имела никакого отношения к «Нейросаду», скорее всего и не знала о нем. А просто... черный лед на дороге, высокая скорость и страх сидящий за рулем девчонки, растянувшийся на два десятилетия. Она не продавала меня Лираалу. Она всего лишь... не справилась с управлением.

Я посмотрел на свои руки – костяшки сбиты в кровь после сегодняшнего погрома. Если бы только я не сорвался и выслушал ее... Если бы она сказала как-то по-другому... Но откуда ей было знать? Я подумал, что, наверное, смог бы простить Сару. Ее вина была страшной, но... человеческой. Не хладнокровное предательство, а трагическая случайность.

Я сидел в пустоте, словно выброшенный в открытый космос. А потом медленно, словно под гипнозом, открыл браузер и набрал знакомый адрес чата.

Я не искал мести и не искал Джоржика. Возможно, он уже давно сгинул в бездне Нейроада. Я просто хотел коснуться кого-то словами, выплеснуть свое одиночество, увидеть, как буквы складываются в смыслы на экране.

Интерфейс «Эхо» почти не изменился за двадцать лет. Те же бегущие строки, те же ядовитые цвета.

- Привет, друг, - написал я в пустой строке.

- Привет-привет, - с готовностью откликнулся чат. – Как поживаешь?

Время словно остановилось и обратилось к истоку. Сейчас я пожалуюсь Джоржику на жизнь, меня пригласят на Гартенштрассе и превратят в лирала. Или нет... Я напишу, что все хорошо, поболтаю о пустяках, а потом выключу компьютер и уйду – в свою жизнь. И весь этот ужас окажется страшным сном.

Я встряхнул головой.

- Прекрасно, друг. Спасибо!

- Молодец, - побежала ответная строка чата. – Уважаю. После всего, что было, поживать прекрасно – это сильно.

- Что?

- Да ладно, Алекс, что ты как маленький. Незачем нам с тобой играть в анонимность, правда?

Я замер, не смея вздохнуть. В горле «птица» вскрикнула и забилась о гортань, об ошметки голосовых связок. Кто это? Шмитт? Джоржик? Или просто один из тысяч фанатов, которые годами скачивали мои стоны, упакованные в красивые мелодии?

- Ты кто? – прокричал я капслоком. – Откуда ты меня знаешь?

- Тебя все знают, — мгновенно выплюнул чат. — Лирал. Золотой баритон с вырезанным будущим. Мы слышали, тебя списали в утиль. Сказали, ты больше не поешь. Это правда? Или Корпорация просто обновила прошивку?

Я хотел закрыть ноутбук. Спрятать его обратно в ящик, заклеить вторую камеру. Но следующая строка заставила меня задохнуться.

- Не парься, друг. Тут многие за тебя болели. Кстати, хочешь послушать, как ты звучал на пике? На, держи ссылку. Это из последнего, перед тем как ты «замолчал». Наслаждайся своим бессмертием.

На экран выскочила ссылка, и я нажал на нее. Комната наполнилась сильными и мягкими звуками моего голоса – моего прежнего голоса – текущего, как волны – энергичными толчками. О чем была песня, я не понимал, в висках стучала кровь.

- Кстати, - снова ожил чат, - твоя Марта жива и скоро сломается. Сопрано – хрупкий голос. Она уже поет через сильные фильтры. Так что еще год-два и спишут, как и тебя. Думаю, она живет надеждой.

- Ее отпустят? – спросил у невидимого собеседника, чувствуя, как немеют кончики пальцев.

- Если не изменится последняя директива. Кстати, тебе повезло. Раньше отработанных лиралов усыпляли уколом. Руководство не любило оставлять следы, сам понимаешь. А потом кто-то на них наехал, не знаю, кто-то сверху, мол, от вас сотрудники живыми не выходят. Ну, и вот.

Я тяжело выдохнул и выключил песню. На мой маленький мир обрушилась тишина.

- Ну, ладно, Алекс. Рад был поболтать. Постарайся... ну, не начать с чистого листа, это невозможно. Но что-нибудь сделай со своей жизнью. И не забывай, лирал, ты – наш.

Текстовое поле окуталось облаком смеющихся смайликов, и чат «умер».

Если последняя фраза была шуткой – то мерзкой. От нее меня обдало липким ужасом. Несколько минут я сидел в гулкой пустоте, но понемногу в голове прояснилось.

Марта скоро выйдет на свободу! И я буду тем, кто встретит ее за вратами ада.

Я на руках пронесу ее через этот горький остаток жизни. Я заставлю ее забыть тот ужас, через который она прошла. И сам постараюсь забыть, через что прошел я.

- Друг, - торопливо написал я в чате, - дай знать, когда Марту спишут. Пожалуйста!

Но мой собеседник из «Эхо» исчез.

Я пишу на чистом листе последний промпт:

[PROMPT_ID: SELF_01]

SOURCE: АЛЕКСАНДР ШТЕРН

OBJECTIVE: МАРТА

ИНСТРУКЦИИ:

ИГНОРИРОВАТЬ ВНЕШНИЕ ФИЛЬТРЫ.

СИНТЕЗИРОВАТЬ СМЫСЛ ИЗ ТИШИНЫ.

ПРЕКРАТИТЬ ТРАНСЛЯЦИЮ БОЛИ.

ПАРАМЕТРЫ:

— СТРАХ: 0.0%

— СТЫД: OFF

— НАДЕЖДА: 100.0% (STABLE)

СТАТУС: СВОБОДЕН.

И, как ещё, кажется, совсем недавно в Лираале, мое тело реагирует на него. Я снова пою - не голосом, которого больше нет, а всем своим существом. Пою о надежде, о Марте, о том, что даже вдребезги разбитое можно иногда склеить из осколков. Пою мое больше не тихое слово.

А ведь был крыла;тым,

А что теперь?

Не поёшь, а шепчешь ,

Да что там голос?

Заколочен ум,

Как стальная дверь

Ты боишься жизни,

Ты пуст и холост.

Одинок, как семя

В сухой грязи.

Как в орехе,

Заперт в своей неволе.

И от звуков музыки

Хочешь выть,

И от солнца щуришься

Как от боли.

Словно в шее нож -

На экране чат,

Пишешь:

Здравствуй, друг.

Головой качаешь.

Это было, правда?

Сто лет назад...

Не свою ли гибель

Ты привечаешь?

Генерация завершена. Оцените качество исполнения: ★★★★☆

Часть 4. Последний свидетель

Пока я шел от автобусной остановки на работу, раннее утро купалось в золоте и серебре, растекаясь весенними блестками по плоским крышам. Но, спустившись на подземный этаж, я словно выпал из времени – окунулся в белый, тусклый свет трубчатых ламп. Мое убежище не менялось – и это было хорошо. Правда, за два года работы в адвокатской конторе «Ленц и партнеры» я почти полностью оцифровал архив, но Сара говорила, что поручений для меня много – хватит и на двадцать, и на тридцать лет. И в этом я ей верил, она, конечно, не уволила бы меня, даже если бы из всех дел осталось только перекладывание одной и той же бумажки с места на место. И я бы перекладывал, а куда деваться?

Как обычно по утрам, я вытянул со стеллажа первую попавшуюся папку и распотрошил ее на столе, собираясь по листу прогнать документы через сканер. И, как обычно в последнее время, я не успел позавтракать дома и с нетерпением ждал, когда Сара принесет мне чай и тосты. Мне рад был ее видеть. Улыбнуться, вдохнуть сладковатый запах ее духов, ощутить мягкие ладони на своих плечах. Я так изголодался по ласке за последние два десятилетия, что теперь впитывал ее, как цветок – солнечный свет. Написать «Привет!» в своем неизменном блокнотике. Одно теплое, солнечное слово, и вот уже день искрится радугой. Рядом с Сарой я отдыхал душой.

Конечно, я давно попросил прощения за учиненный в ее квартире погром. Объяснил сбивчиво и туманно – нервный срыв, не сдержался, психика расшатана. Прости, прости, прости, такое больше не повторится, буду держать себя в руках. Она приняла мои извинения, и постыдный – для меня – эпизод хоть и остался между нами, как соринка в глазу, не сказать, что сильно мешал. Мы сблизились. Она опекала, заботилась и, наверное, любила. А может, просто прислонялась, как усталая путница к дереву. И я к ней прислонялся – не то чтобы любил, но хотелось чувствовать себя живым.

Звук открываемой пневматической двери прервал мои мысли. Вошла Сара с подносом и, поставив его передо мной на край стола, приобняла меня за плечи. Легонько коснулась губами макушки, обдав теплым шепотом.

- Доброе утро, дорогой! Как настроение?

Я улыбнулся и поднял большой палец кверху, прекрасно, мол, и уже потянулся за блокнотом – написать ей что-нибудь хорошее, как раздался мелодичный звонок внутренней аудиосвязи и смущенный голос секретарши произнес:

- Извините, фрау Ленц, тут какая-то слепая дама спрашивает господина Штерна. Говорит, это личное. Настаивает, что уйдет только после разговора с господином Штерном.

- Что? – удивилась Сара. – Слепая?

- Да, с собакой поводырем. Впустить ее? Собаку тоже?

Мы переглянулись и оба одновременно пожали плечами.

- Проводите ее вниз. Не дай Бог, навернется на лестнице. Да, и собаку тоже впустите.

Сара уже повернулась, чтобы уйти – не то чтобы она была совсем нелюбопытной, но если разговор не предназначен для чужих ушей, значит, не предназначен – но я поймал ее за рукав и торопливо начеркал в блокноте:

«Как я буду с ней говорить? Она слепая. Я немой. Я-то ее услышу, но она же мои каракули не увидит».

- Да, действительно, - согласилась Сара. – Хорошо, я побуду переводчиком.

Если бы я только знал, кто эта женщина и с чем она заявилась, я бы, конечно, отослал мою благодетельницу, да и сам бы куда-нибудь сбежал – хотя бы в туалет, и заперся в кабинке до конца рабочего дня. Но моя интуиция с утра спала, да и сам я так вымотался за последний месяц, что тоже дремал на ходу. В голове было оглушительно пусто. Никаких прозрений или догадок. Никакой тревоги.

По кафельному полу подвального этажа процокали коготки и хрипловатый голос скомандовал:

- Бони, рядом! Стоять! – и, видимо, к секретарше. – Куда дальше?

- Вот сюда, пожалуйста.

Первой появилась собака – золотистый ретривер, большой и спокойный, на шлейке с жесткой дугой. Она шла сосредоточенно, низко опустив голову, и белый свет подвальных ламп мягко переливался на ее рыжеватой шерсти. Следом, держась за дугу, в комнату вступила женщина в черных очках, с чуть растрепанными седыми волосами, хоть и, судя по виду – не старая, и с выражением странной решимости на лице. На поясе у нее висела короткая красно-белая трость – запасные «глаза», на случай, если живые, собачьи, подведут.

Вошедшая следом секретарша быстро подвинула гостье стул, и та села, коротко скомандовав:

- Лежать, Бони!

Пес тут же стек к ее ногам, сжался и подвернул хвост, почти превратившись в коврик. Единственное, что выдавало его присутствие – это тихий стук когтя по кафелю, когда он поудобнее устраивал голову на хозяйской туфле.

- Мы одни? – спросила женщина вместо приветствия.

- Эрика, оставьте нас, - попросила Сара секретаршу. – Да, одни, я и Александр Штерн. Я буду переводчиком, Александр не может говорить. Общается при помощи блокнота.

Я слегка вздохнул, и женщина тут же повернулась ко мне.

- Немой, значит? А я – слепая! Мне в «Визионе» выжгли кору головного мозга. Электростимуляция 24/7. Знакомо?

Я понятия не имел, что такое «Визион», но напрягся.

- «Визион» - та же дрянь, только для глаз. Родня твоему «Нейросаду».

Она чуть подалась вперёд.

- Тому самому, что разодрал тебе горло, лирал.

Если я не спрятался в этот момент под стол, то только потому, что все мое тело парализовало от ужаса. Я как будто снова оказался в том пыточном боксе, обездвиженный и лишенный дара речи, способный разве что пошевелить пальцами.

Дрожащей рукой я вывел в блокноте.

«Уходите! Сара, пусть она уйдет».

- Александр не хочет с вами разговаривать, - нерешительно сказала Сара, перебегая глазами с моего лица на лицо незванной гостьи.

- Лирал, погоди! – в отчаянии закричала слепая. – Я Кора. Кора Хоффман! Я рисовала свет, а теперь не вижу его даже во сне. Я была талантливой, молодой, красивой, но меня убили. Они сожгли мне затылок – сказали, побочка. И мир погас. Выжгли мне мозг, талант, будущее! Как и тебе! Я долго тебя искала, Штерн. Не чтобы пожалеть. А чтобы ты, наконец, перестал прятаться.

«Сара, умоляю! Это сумасшедшая! Вызови охрану!»

- Александр говорит, - голос Сары звучал растерянно, - что не понимает, о чем вы. Что вы ошиблись адресом.

Кора резко подалась вперед, почти коснувшись краем трости стола. Я отпрянул.

- Ошиблась? – она зло, лающе рассмеялась, и Бони под ее ногами вскинул голову, коротко рыкнув. – Я слышу, как скрипит твой карандаш, Штерн. Ты пишешь, что я безумна? Умоляешь свою хозяйку выставить меня вон?

Я затряс головой, хотя увидеть мой жест отчаяния она, конечно, не могла.

- Я не уйду, лирал, - прошипела она. - Хватит трястись. Думаешь, если не называть это по имени, оно исчезнет?

Она ткнула тростью в пол.

- Я слепая, Штерн. А ты всё ещё делаешь вид, что ничего не видел.

Сара встала, чуть не опрокинув стул, и с размаху хлопнула ладонью по кнопке внутренней связи.

- Все, хватит! Уходите. Вы не имеете права на него давить. Убирайтесь, или вас выведут отсюда. Эрика, проводите, пожалуйста, госпожу Хоффман к выходу.

Я не видел, как она уходила или как ее вывели, потому что после этих слов сидел, крепко зажмурившись и вцепившись в свой несчастный блокнот как в спасательный круг.

Когда я, наконец, открыл глаза, Сара стояла посреди комнаты и смотрела на меня, скрестив руки на груди.

- Алекс, что это было? – спросила она тихо. – О чем говорила эта женщина? Кто такой «лирал»?

Я помотал головой, помахал ладонью перед своим лицом, написал в блокноте: «Она сумасшедшая», сам понимая, что это уже бесполезно. Моя «тюремная» легенда рассыпалась, как карточный домик.

- Алекс, пожалуйста, не ври. Ты же полумертв от страха. Сумасшедших так не пугаются. Так боятся правды.

Я вздохнул, не в силах больше отпираться, и написал, перевернув лист на новую, чистую страницу:

«Ты права. Я солгал».

Сара подошла совсем близко и снова положила ладони мне на плечи, не то успокаивая, не то удерживая на месте, чтобы не убежал. Но я и не собирался, на мою спину давила совсем другая тяжесть. Такая, что и не разогнуться.

Я кивнул.

«Хорошо. Но это долгая история. Дай мне время, и я все напишу».

Отодвинув в сторону мой блокнот, она положила передо мной пачку чистой бумаги – и сверху мою ручку.

- Пиши. Хочешь от руки, хочешь, печатай на компьютере. Сегодня ты свободен от офисной работы. Но сперва поешь.

Я скосил глаза – мой чай уже остыл, от него не поднималась больше ароматная струйка пара. Тосты пахли свежим хлебом, но я понимал, что вряд ли смогу проглотить сейчас хоть кусок. Даже если как следует размочу его в чае.

Сара вышла, а я принялся писать.

Я писал и писал, и стопка измаранных моим корявым почерком листов на краю стола росла, как надгробный холм над моей прошлой жизнью. Я описал все, с самого начала, и как остался с сестрой-инвалидом на руках без работы и денег. Сара об этом, разумеется, знала, но из песни слова не выкинешь. Про чат "Эхо" и вербовщика Джоржика, заманившего меня в страшную ловушку, поющую нейросеть LIRAAL.

"Меня засунули не в тюремную камеру, Сара, - писал я, и рука дрожала так, что буквы плясали на бумаге, как в шаманском хороводе. - В тюрьме у человека есть имя. Он может встать или сесть по собственному желанию. Меня превратили в номер 19/35 без права пошевелиться, вздохнуть, сказать хоть слово".

"Меня заманили в бокс размером два на три метра, надели наушники на голову, обездвижили, обветшали датчиками и били электричеством в мозг и в горло, чтобы я пел".

Ручка рвала бумагу, когда я дошел до описания "промптов".

"Это не музыка. Это электрический разряд, заставляющий твои нервы вибрировать в унисон с алгоритмом. Я пел не для людей. Я пел для серверов, которые высасывали мою жизнь через микрофон...»

Я замер, глядя на свои испачканные чернилами пальцы.

"Вот кто такой лирал, Сара. Это я, то, что со мной сделали. Вот как я провел эти двадцать лет".

Я рассказал и про свой последний промпт, и про разрыв связок.

«Когда я замолчал навсегда, они не лечили меня. Они вскрыли мне горло, заштопали кое-как и выкинули на улицу, как поломанный инструмент...»

Написав это, я машинально поправил ворот водолазки, прикрывавший шрам.

Секретарша принесла обед - спаржевый суп, картофельное пюре и теплый чай. Испуганно взглянув на мое заплаканное лицо, поставила поднос на стол, забрала несъеденный завтрак и ушла.

Я съел пару ложек супа и отпил глоток из чашки. Стало чуть полегче. Потом исписал ещё две с половиной страницы и, положив ручку, сидел ещё, наверное, полчаса, глядя в пустоту. Моя исповедь была закончена.

Я нажал на кнопку внутренней связи. Слов от меня не ждали, но Сара спустилась сразу, бросив, вероятно, все дела.

Она изумленно взглянула сперва на меня, потом на растрепанную кипу бумаг на столе, взяла ее в руки, аккуратно выравняв листок к листку, и прочитала вслух:

- «Как я стал нейросетью...» Нейросетью, Алекс?

Мне показалось, что во взгляде ее мелькнул испуг.

Я закатил глаза и устало вывел в блокноте:

«Читай. Пожалуйста, про себя».

Да, дорогие, я рассказал ей ту самую историю, которую не так давно поведал вам – и плюс еще два года, прошедшие с момента моего освобождения из Лираала. Сара присела с бумагами в компьютерное кресло у окна, и пока она читает, я вкратце опишу вам, что случилось со мной за это время.

А точнее – то, что произошло примерно месяц назад, потому что остальное вы уже знаете.

Ранним февральским утром в доме фрау Берты зазвонил телефон. Я как раз собирался на работу и мирно доедал на кухне манную кашу, раздумывая, как стану добираться до архива. А за окном шел то ли град, то ли снег, то ли ледяной дождь, от которого ветви яблонь в саду казались серебряными. В такую погоду автобусы обычно не ходят, да и такси не дозовешься. Но что-нибудь, конечно, можно было придумать. Из-за ледяного дождя жизнь в городе хоть и погружается слегка в хаос, но не замирает окончательно.

Фрау Берта ответила на звонок, пару минут слушала, а затем решительно вошла на кухню и в буквальном смысле втиснула гаджет мне в руку. Я приложил телефон к уху, чувствуя себя невероятно глупо – ответить я все равно не мог. Но ответа от меня и не ждали.

Медный голос – я даже не понял, человеческий или машинный – бесстрастно отчеканил:

- Александр Штерн. Через два часа ждем вас по адресу Гартенштрассе, 17. Одиннадцать ноль, ноль. Явка обязательна.

После чего связь оборвалась.

Это прозвучало, как промпт, и я уже понимал, что пойду, никуда не денусь, и мое тело, приученное к выполнению команд, уже начало подчиняться. Я отдал фрау Берте телефон и спокойно встал из-за стола, а не забился в припадке и не хлопнулся в обморок. Поднялся в свою комнату и написал Саре в мессенджер, попросив отпуск на один день. «Один? – взвизгнул мой внутренний голос. – Ты, серьезно, Алекс? Правда, думаешь, что вернешься оттуда к ужину?»

Нет, я на это не надеялся. Внутри нарастала паника, меня тошнило, а мысли метались, как перепуганные крысы в клетке. Бежать? Но куда, как? Я мог отправиться на вокзал и купить билет на первый же поезд – все равно куда идущий, лишь бы подальше отсюда. Я даже на какое-то мгновение представил себя в вагоне – за окном мелькают пустые поля и полустанки, качается столик... Вот только не успею я никуда скрыться за два часа. Да и найдут все равно – и будет только хуже. Нейросад уже пророс в эфир города, да и, наверное, всей страны, и смотрел на меня с каждого баннера, из каждого уличного фонаря.

Что со мной сделают? Зачем я им понадобился? Ведь мой договор расторгли, петь я больше не могу. Засунут в «Эхо»? Или куда-нибудь еще? Вспыхнула даже совсем бредовая мысль, что мало ли как развились технологии за два года. Мне могут вживить в горло какие-нибудь искусственные связки и засунуть в тот же самый бокс, и снова пытать бесконечным пением, пока окончательно не свихнусь. Погулял на длинном поводке, лирал – и хватит, давай, за работу. Только петь я буду уже не баритоном, а... Бог его знает, как.

А может, меня просто «утилизируют», пусть и с опозданием? Но зачем? Я для них безопасен. Я лоялен. За два года я и слова не сказал против них, наоборот...

В общем, много всего я передумал, добираясь до Гартенштрассе – сперва на такси, а потом – пешком. В центре города из-за аварии перекрыли участок улицы. Я шел по асфальту, белому и блестящему от крупных, еще не растаявших градин, и каждый шаг отдавался в затылке сухим щелчком. Город вокруг шумел, прохожие, оскальзываясь, спешили по своим делам, а меня словно накрыло прозрачным колпаком ледяного ужаса.

В кармане лежал блокнот. Я исписал в нем три страницы, еще до того, как отправиться в мое последнее, как мне в тот момент казалось, путешествие.

«Я все подпишу. Я никому ничего не сказал. У меня нет претензий. Пожалуйста, отпустите. Я буду делать, что угодно, только не опять в бокс. У меня есть работа, я вам не мешаю. Пожалуйста, не надо...»

И все в том же духе. Я понимал, конечно, что это не поможет и что я унижаюсь понапрасну. Мой блокнот в лучшем случае дочитают до третьего «пожалуйста», а потом просто отправят в урну. Но я писал и писал, захлебываясь слезами, как будто жалкий клочок бумаги мог выторговать мне жизнь.

А вот и здание номер семнадцать. Кажется, оно изменилось до неузнаваемости, выросло ввысь и в ширь, поглотив окрестные дома. А может, и нет. Покидая его два года назад, я ни разу не оглянулся и не запомнил, конечно, как оно выглядело. А с тех пор, как я впервые остановился перед стеклянной панелью с надписью «Нейросад», прошло почти четверть века.

Пройдя через стеклянную вертушку проходной - этот застывший ротор, однажды перемоловший в труху мою жизнь, я назвал свою фамилию охраннику у входа.

- Штерн? - откликнулся тот равнодушно. - Сектор контроля, четвертый этаж, кабинет 402. Лифт по коридору справа.

Мои каблуки глухо стучали по стерильно-белому кафелю - это было непривычно и неприятно.

Поднявшись на четвертый этаж, я остановился перед дверью с номером 402 и надписью "Мониторинг и Утилизация". Вот так, значит. Всё-таки не бокс, а смертельный укол? Но почему сейчас? - скулил мой внутренний голос. - Почему не тогда, когда я был готов и даже, кажется, не очень возражал? Это что, такая извращенная вежливость - дать человеку чуть-чуть пожить, а потом аккуратно вызвать на утилизацию?

Ладно, сказал я себе, хватит уже тянуть, Алекс, скоро тебе не будет ни страшно, ни больно, и толкнул дверь.

Я ожидал чего угодно: что меня ударят током, вонзят шприц в бедро, швырнут на операционный стол. Но в кабинете пахло не лекарствами и не озоном, а кофе и дешёвым офисным пластиком. За столом сидел незнакомый мне клерк в серой рубашке и рядом с ним почему-то Свен, но не в халате санитара, а в обычном костюме. Возможно, пошел на повышение, подумал я. Карьерный рост в аду, оказывается, тоже существует. Я все ещё сопротивлялся панике, но чувствовал, как остатки моего разума уже отключаются, захлестнутые смертельным ужасом.

Были в комнате и ещё какие-то сотрудники "Нейросада", я их не знал и, вообще, не очень хорошо воспринимал происходящее. Вероятно, следовало задать себе промпт "держаться с достоинством", но я этого, к сожалению, не сделал. И, не будь немым, наверное, наговорил бы этим людям с перепугу кучу глупостей. Но я мог только совать им под нос свои бумажки – так себе жанр, особенно, когда публика не настроена на чтение.

- Ну, хватит, Штерн, размазывать слезы по блокноту, - презрительно бросил мне, наконец, Свен. - Это скучно. Твои истерики мы видели много раз.

Я замер, прижав блокнот к груди. Параметр страха зашкаливал за сто процентов. Я едва держался на ногах.

- Марта списана, - продолжал он, даже не глядя на меня. - Голос уничтожен, психика в дефолте. Она не прошла выходной тест. По регламенту - протокол «Финал». Инъекция. Но ты ведь просил в «Эхо» дать знать? Вот мы и даем.

Он бросил передо мной на стол желтую папку.

- Забирай её. Живи с ней, корми её, меняй ей белье. Нам всё равно. Но если хоть одно слово о том, как она стала такой, выйдет за пределы твоей съемной конуры – вы оба исчезнете. Ты меня понял?

Я смотрел на папку, и мои руки перестали дрожать. Я ждал этого часа... Засыпая в одиночестве, в доме у фрау Берты, я мечтал о том, как выведу Марту за двери Нейроада. Но Марту - а не то, что от нее осталось. То, что мне сейчас предлагали, было хуже известия о ее смерти. Намного хуже. Смерть по крайней мере не притворяется жизнью.

Конечно, в глубине души я ещё надеялся, что случится чудо, и что она оживет от моих прикосновений, от моего шёпота, узнает меня и вспомнит то хрупкое, что зародилось однажды между нами. Она была такой сильной и смелой когда-то, эта солнечная девочка. Как могло случиться, что этот светлый человек - и до конца разрушен?

И я медленно вывел в блокноте:

"Я заберу ее. Где подписать?"

Оформление "бумаг" заняло пару минут. Согласие на "опекунство", отказ от финансовых и иных претензий, пластиковая карточка паспорта в незапечатанном конверте. Ни ее банковской карты, ни медицинской выписки мне не дали. А затем дверь открылась, и двое санитаров ввели Марту. Она была в таком же сером худи, какое мне выдали в день "освобождения", и в мешковатых джинсах. Бледная, как архивный лист. Волосы тусклы и неровно подстрижены. Толстый слой свежего бинта плотно облегал горло. Я знал, какую рану он скрывает, и от одного взгляда на эти бинты мое собственное горло нестерпимо зачесалось.

Я не видел Марту с того страшного дня, когда наши надежды разбились вдребезги и ее увели в бокс лирала, превратив из симпатичной девушки - санитарки в модуль 14-М. Хотя ее хрустальное сопрано я слышал чуть ли не каждый день. Мы пели дуэтом.

А теперь - я узнавал и не узнавал ее. Передо мной стоял совсем другой человек - измученный и погасший, без живого огонька. Не растерянный и перепуганный, каким почти два года назад выходил из Нейроада я, а ко всему безучастный. Она едва переставляла ноги, как лирал на "паузе".

Я шагнул навстречу, протянул руку, почему-то ожидая почувствовать запах яблочного мыла - но его, конечно, не было. Марта пахла антисептиком и даже не вздрогнула от моего прикосновения. Не отстранилась. Не повернула голову. Она смотрела прямо перед собой: сквозь меня, сквозь стены кабинета и самого здания на Гартенштрассе.

Я заглянул ей в глаза - и все понял.

- Она на автопилоте, - лениво бросил Свен, перелистывая подписанные мной бумаги. - Иди с ним, объект. Шагом марш.

Я крепко сжал ее безвольную руку, и мы пошли. По стерильному коридору, к лифту, и прочь из дома номер 17 на Гартенштрассе - я надеялся, что уже навсегда.

За нашими спинами захлопнулась стеклянная пасть Нейроада. Сильный ветер швырнул в лицо крупные, острые градины, охватил ледяным пламенем, запорошил водой глаза. Но Марта даже не зажмурилась, лишь тускло-золотая прядь волос прилипла к мокрому бинту на шее.

Я на ходу сбросил пальто. Пальцы плохо слушались, но я накинул его ей на плечи, бережно втиснув висящие, как плети руки, в просторные рукава. Тяжёлое сукно полностью скрыло хрупкую фигурку, только острый подбородок торчал над воротником.

- Марта, - прошептал я беззвучно, хоть и знал, что она не услышит. - Мы едем домой. Потерпи немного.

Пытался писать в блокноте, но бумага тут же размокла от дождя. Да и не смотрела на нее Марта. Она покорно шагала рядом, по Гартенштрассе, и дальше, туда, где можно было поймать такси.

Не без труда усадив свою полуживую спутницу в машину, я назвал таксисту адрес фрау Берты, совсем не уверенный, что старушка примет нас вдвоем - доровор аренды был заключен только на меня одного. Что сказать Саре, я тоже понятия не имел, и решил пока не говорить ничего.

Я смотрел в окно на странно блестящий в пасмурном зимнем свете город, а в голове крутились слова Марты, произнесенные в моем боксе двадцать два года назад: "Ты сильный, Алекс. Я бы так не смогла... Наверное, сошла бы с ума...". Вот это и случилось с тобой, милая... Только ты ошиблась. Я не сильный. Должно быть, сильные выгорают раньше. Большой огонь, запертый в тесном ящике, быстро сжирает весь кислород и гаснет. А я тлел и тлел, как головешка, сам не понимая, для чего.

Постепенно приходило осознание, какую тяжелую ношу я на себя взвалил. И эта ноша давила на плечи все сильнее. Вот только пути назад уже не было. Взял - значит, неси.

Подойдя к дому фрау Берты, я не полез в карман за ключом, а надавил на кнопку звонка. Конечно, можно было тайком провести Марту в свою комнату, но что бы я сказал хозяйке потом? Да и не верил я в то, что добрая старушка выставит нас с порога за дверь.

Фрау Берта вышла нам навстречу в накинутой на плечи шали и замерла, переводя взгляд с моего мокрого лица на бесформенную фигуру в мужском пальто. С моего локтя на чистый пол капала вода.

- Алекс? Господи, вы как две мокрые курицы... – она прищурилась. – Кто это с тобой?

Стараясь не стучать зубами, я быстро достал блокнот, пальцы дрожали от холода. Стержень едва не проткнул размокшую страницу.

«Это Марта, моя кузина. У нее то же самое, что у меня. Опухоль гортани. Говорить больше не сможет. Это у нас семейное. Пожалуйста, фрау Берта. Ей некуда идти».

Берта поджала губы, всматриваясь в мои влажные каракули. В ее глазах мелькнула смесь жалости и страха перед чужой бедой.

- Ох, бедолаги... Ладно, заводи ее быстро. Я поставлю раскладушку в твою комнату. Идите. Я сейчас принесу чай и запасное одеяло. А завтра разберемся с договором.

Я облегченно выдохнул. Одной заботой меньше.

В комнате я стянул с Марты тяжелое, вымокшее пальто, с ног – нелепые и тоже промокшие кроссовки и усадил ее на единственный стул, а сам присел на край постели. Извлек из ящика стола сухой блокнот и попытался «поговорить». Безрезультатно.

Хотя нет, результат все-таки был, пусть и не совсем тот, на который я надеялся. С Мартой все оказалось пугающе просто. Она сидела очень ровно, глядя перед собой и как будто ожидая промптов. Она всё ещё была лиралом. Только теперь — без голоса. Наверное, внутри себя она всё равно продолжала петь. И подчинялась командам. Стоило щелкнуть пальцами у нее перед лицом, а потом показать листок с надписью – и она мгновенно совершала требуемое.

Фрау Берта принесла две чашки горячего мятного чая и поставила на мой письменный стол.

Положила на кровать свернутое одеяло, пахнущее овечьей шерстью и пылью.

«Марта, пей», — написал я, щелкнув пальцами, и она покорно подняла чашку.

Я укутал ее в одеяло, слушая, как за окном ледяной дождь шуршит по яблоням в саду. Мне казалось, что она мерзнет. А может, это просто я сам промерз до самого сердца.

Я все еще надеялся, что Марта вернется. Не зная, что надежда тоже умеет выцветать — медленно, почти незаметно, как зимний свет к вечеру.

Все это так же - или почти так же - подробно я пересказал Саре в своей исповеди. Без утайки и даже с некоторым злорадством. Ты хотела правды? Ну вот.

Она отложила в сторону последний лист и какое-то время сидела неподвижно, глядя на пустой стол, словно ожидала увидеть там какое-то продолжение. Потом подняла взгляд на меня.

- Алекс, Господи... Это же настоящий кошмар... Я ничего не знала... Нет, я слышала про какой-то скандал вокруг этого "Нейросада". Журналистское расследование, которое быстро затухло. Что-то про жестокое обращение с сотрудниками. Но такое... Это же... жесть...

Я опустил голову.

- А теперь, Алекс... Зачем ты врал?

"Мне было стыдно", - накорябал я в блокноте. После многочасовой писанины рука болела.

- Стыдно? - переспросила она ошеломлённо. - Эта глупая история про тюрьму... Тебе легче было назвать себя преступником, чем признаться, что ты - жертва? Что тебя мучили без всякой вины?

"Да, - ответил я и добавил. - Ты не понимаешь".

Она накрыла мою руку своей и слегка стиснула ее.

- Алекс... Ты не должен стыдиться. Стыдно за поступки. А ты ничего плохого не сделал.

Я отнял руку и закрыл лицо ладонями.

- И эта девушка... Марта... Она живёт с тобой?

Я кивнул.

Потом написал.

"А куда ей деваться? Куда мне деваться?"

Сара молчала, а я сидел, уставившись в свой блокнот.

"Я боялся... - вывел в нем осторожно. Мелкие, неровные буквы как будто кололись. - Не только за себя. За тебя тоже... У них длинные руки".

Сара встала, резко отодвинув стул.

- Ну, хватит с нас на сегодня. Пошли. Я отвезу тебя домой.

В машине Сара впервые не включила музыку. А я бы предпочел ее любимый блюз - хоть и резал он по нервам, словно ножом - повисшей между нами тишине.

Только один раз она сказала:

- Знаешь, Алекс, я все понимаю.

Я не ответил, да и глупо писать в блокноте во время езды. Иногда быть немым не так уж плохо - от тебя не ждут много слов.

А, припарковав автомобиль на Ахорнштрассе, она попросила:

- Можно, я познакомлюсь с твоей Мартой?

Я не мог, а может, просто не нашел в себе сил отказать, и жестом пригласил Сару в дом.

Мы нашли Марту в саду фрау Берты, сидящей в плетёном кресле среди весенней зелени. На коленях у нее свернулась черная соседская кошка Грета. Я остановился и прищурился.

Яркое мартовское солнце заливало дорожки и пока ещё полупустую альпийскую горку. Прямо у моих ног пробивались из-под прошлогодней травы бледно-лиловые лепестки крокусов. Пахло мокрой землёй и чем-то сладким, цветущим.

- Смотри, Марта, - донёсся голос фрау Берты, - в этом году морковь должна уродиться знатной.

Старушка в садовых перчатках и с совком в руке сидела на крохотном складном стульчике у распаханной грядки и увлеченно ковырялась в рыхлой почве.

Да и вообще со стороны все это выглядело как ожившая открытка "весна в тихом пригороде".

Сара шагнула вперёд, и ее лицо просветлело. Должно быть, она готовилась к чему-то ужасному, а увидела идиллическую картинку.

- Марта? - позвала она нерешительно. - Привет. Я Сара...

Но та не пошевелилась. Грета на ее коленях глухо заворчала, сверкнув зелёными щелками глаз, но пальцы, лежавшие поверх кошачьей спинки, даже не дрогнули. Я видел, как улыбка сползла с лица Сары. Она заглянула Марте в лицо - и отшатнулась.

- Алекс, - пробормотала она смущённо. - Я, наверное, пойду. Надо кое-что купить для дома... Увидимся завтра. Пока, Марта. Приятно было... - она не договорила, махнула рукой и ушла.

Я остался. В саду стало очень тихо. Грета тенью соскользнула с неподвижных колен и скрылась в мокрых зарослях ежевики.

Я повернулся к фрау Берте, взглядом спрашивая: "Как она сегодня?"

Старушка встала, потирая затекшую поясницу.

- Ты бы ее покормил, Алекс. На кухне овсянка в кастрюле.

Я кивнул и погладил Марту по щеке - прохладной и все ещё пахнущей антисептиком. Отчужденность первых дней прошла, сменившись горькой нежностью. Но этот запах не выветривался. Казалось, он въелся навсегда – в кожу, в волосы, в каждую пору.

Я сел на траву у ее ног. Взял ее за руку. Помнишь, Марта, как двенадцать лет назад ты сидела так же, рядом со мной, обездвиженным, легонько касаясь моего колена, и пела для меня? Теперь моя очередь. Правда, петь я не могу. Но я прошепчу тебе мое "тихое слово". Ты не услышишь - мой шепот не слышен больше никому. Он тише ветра. Тише муравья, ползущего в траве. Его - до последнего шороха - я волью в тебя дыханием своей жизни.

Убаюкав боль,

Не свою - твою,

Словно в кокон звездный,

Ее бинтую.

Горький шепот страха

По капле пью.

Я слезами склею

Тебя - пустую.

А душа-то где?

В ней все тот же ад.

Ты полна им вся,

Как кувшин - до края.

Посмотри, крадётся

Весна сквозь сад,

Как хмельной воришка,

Цветы роняя.

Мы почти мертвы,

Но весна жива,

А в руках пролесок

И трав охапки.

Распахну окно

Пусть проснется сад

Тишина горька

Ароматы сладки.

Марта не шевельнулась, но ее тонкие пальцы, согретые моей рукой слегка потеплели. Конечно, это ничего не значило.

- Эх, - осуждающе покачала головой фрау Берта и ушла на кухню, тяжело шаркая калошами по гравию. Через пару минут она вернулась с миской дымящейся овсянки.

- На, покорми горемычную, - вздохнула, сунув мне в руку теплую ложку. - А я пойду, спина совсем не держит.

Я щёлкнул пальцами перед лицом Марты. Рыжее солнце, опускаясь за горизонт, золотило ее бледный профиль, а в голове у меня ещё пульсировал ритм "тихого слова".

Я зачерпнул кашу и коснулся ложкой ее губ. Марта послушно, без единого звука, открыла рот. Она ела так же, как сидела - глядя сквозь меня в свой внутренний ад, не чувствуя ни вкуса, ни тепла.

Когда миска опустела, я вытер её подбородок бумажной салфеткой. Это было так просто. И так невыносимо.

А на следующий день... Сара впервые не забежала ко мне «на минутку» с утра, поцеловать, поприветствовать, улыбнуться так, что оттает сердце. Чай и тосты принесла секретарша. Равнодушно поставила поднос рядом с принтером и выскользнула из кабинета. Я попытался остановить ее жестом и спросить о Саре, но она не обратила на мою отчаянную пантомиму никакого внимания. Не захотела, а может, и правда, ее не увидела. Обед из ресторана появился на моем столе, когда я пару минут вышел в туалет. Анонимно, холодно, безлично, как письмо, брошенное в лицо. Я съел его без аппетита, страдая не столько от голода, сколько от отсутствия Сары - ее тепла, ее маленьких знаков внимания, ее привычки хотя бы на минуту заглянуть ко мне в подвал, как в нору к прирученному зверьку. А особенно – от неизвестности. В чем дело? Она меня презирает? Ее оттолкнула моя исповедь? Вызвала брезгливость? Может быть, она ревнует к Марте... Но это же глупо. Или не может простить мне обмана?

«А сам бы ты как к такому отнесся?» — спрашивал я себя, но ответа не находил. Я не мог поставить себя на место Сары да и любого нормального человека без лираальского прошлого.

Вы удивляетесь, дорогие, почему я сам не поднялся в ее кабинет и не спросил прямо? Наверное, я бы так и сделал к концу дня... Но – во-первых, она сама запретила мне это еще в первые дни. А во-вторых... сам не знаю, что во-вторых.

Она пришла, когда я уже складывал недоразобранные папки, собираясь уходить домой. Раскрасневшаяся, со странно блестящими глазами.

- Алекс, - воскликнула чуть ли не с порога, - как ты?

Я пожал плечами, взглядом спрашивая, что случилось.

- Прости, не могла раньше зайти, - она обняла меня порывисто. – Я встречалась с Корой.

«Да?» - написал я в ответ – единственное, что мне пришло в голову.

Волнение Сары меня смутило, и уж буду до конца честным – испугало. От нее даже пахло по-другому, не офисом, не ее богатой квартирой на Глокенштрассе, а чем-то чужим – чужим домом, чужой жизнью и немного... псиной. Так пахнет человек, который уже успел побывать где-то без тебя.

Я невольно поморщился. Но Сара этого не заметила.

- Представляешь, Алекс, - принялась она рассказывать, зачем-то отхлебнув мой остывший недопитый чай, - она живет в старой мансарде на Виландштрассе. Это огромная мастерская с прозрачной крышей, заваленная холстами. Ее картинами, написанными еще до «Визиона». Совершенно нежилой дом, холодный, пропахший пылью и скипидаром. И она там ходит, среди своих ранних картин, как привидение в собственной галерее. Разговаривает с ними, гладит. Она помнит каждый мазок, Алекс. Но для нее они теперь – просто холодная ткань на подрамниках.

«Что такое Визион?» - спросил я.

- Визион — это небеса для художников, Алекс. И бойня для людей, — Сара опять рассеянно схватила мою чашку, заглянула в нее, поставила на стол. — Кора была талантливой. По-настоящему. Но ей было мало холста. Она хотела того, чего человеческий глаз не может поймать. Визуального экстаза. Вербовщики обещали ей это, и она поверила.

О, Господи, Сара, - взмолился мой внутренний голос, - ты можешь объяснить по-человечески?

"Визион - это нейросеть? – написал я. - Такая же, как LIRAAL?"

- Да. И корпорация и нейросеть. Только элитарная. Их картины уникальны и стоят миллионы. Их закупают музеи и богатые коллекционеры. Это цифровой Лувр. А твой LIRAAL гонит музыкальный ширпотреб, джинглы и шлягеры.

Мне стало обидно. Мой убитый баритон не был ширпотребом. А жизнь, размененная на миллионы джинглов - это звучало как-то уж слишком жалко. Но, проглотив подступившую к горлу желчь, я продолжал расспрашивать.

"Как долго она там была?"

- Девять месяцев, - ответила Сара, и я не мог понять, чего больше в ее голосе - ужаса или восхищения. - Короткая ослепительная вспышка. Пытка красотой. Интерфейс выпил ее зрение досуха, чтобы накормить картины небесными цветами. Теперь она живёт в темноте, Алекс. Она потеряла все, но не сдалась. Она хочет их уничтожить.

Я внутренне сжался, но, ослепленная яростным обаянием Коры, Сара ничего не видела.

"Ладно, - вывел я в блокноте. - Что ей надо? При чем тут я?"

- Ты - свидетель, Алекс. Единственный выживший... Не считая Марты, но она... Прости...

Почему единственный? - подумал я испуганно. Что-то тут не сходилось. Новая директива, чей-то запрос сверху, журналистское расследование... Неужели за два года списали только нас с Мартой?

"Кора хочет свалить Визион, - писал я лихорадочно. - Я пострадал от Нейросада. При чем тут я?"

- Это две головы одной гидры, Алекс! - Сара вцепилась в край стола, ее глаза блестели. - Визион и Нейросад. Оба питаются из одного корыта. Зонтичная корпорация " Мемо-групп", слышал о такой?

Я покачал головой.

- Кора — это вспышка, её легко объявить «единичным случаем производственной травмы». Но ты... Ты — это двадцать лет хроники. Ты знаешь, как попадают в лиралы. Как с ними обращаются. Знаешь, как устроены их «боксы». Если ты заговоришь, они не смогут сказать, что это ошибка. Это станет системой.

Она говорила так, будто предлагала мне выступить на благотворительном вечере, а не снова распороть себе горло.

- Кора бьет по «Визиону», ты — по «Нейросаду», - продолжала она, не замечая моего страха. - Мы обрушим их одновременно. Если ты выступишь в суде...

И вот тут я перепугался по-настоящему.

"Сара! - строчил я в блокноте, а буквы прыгали и расплывались перед глазами. - Умоляю! Не вмешивай меня в это! Я ничего не стану говорить! Никому! Нигде! Пусть Кора делает, что угодно, только, пожалуйста, не трогайте меня!"

- Боишься? - тихо спросила Сара. - Но, Алекс. Подумай, сколько людей сейчас мучается в боксах? Ты ведь знаешь, каково им? Что они терпят? Разве ты не хочешь им помочь? Я не могу поверить, что ты такой...

Она проглотила обидное для меня слово, но я все равно его прочитал — оно уже висело между нами холодком, стыло презрением у нее на губах. Я сделал последнюю попытку.

"Мне встать на колени? Ты видела Марту. Она пробыла в Лираале 12 лет. Ее личность полностью стерта. Я пробыл там 20 лет. Каких подвигов ты от меня хочешь? Мы больше не люди. Мы - обломки. Не волки, а избитые собаки. Не угли, а пепел..."

Я бы сыпал и сыпал метафорами (и откуда только взялась в моей голове эта дрянь?) но места на листе уже не оставалось, а перевернуть его мне не давала Сара, прижав уголок ногтем.

Она читала, шевеля губами, и презрение в ее взгляде постепенно сменилось жалостью. Не совсем то чувство, которого мужчина хочет от женщины. Но мне оно давало надежду. Теперь она смотрела на меня как на кошку с перебитым хребтом.

- Ладно, Алекс, я поняла. Ты не боец. Сиди спокойно. Я обещаю тебя не впутывать. А мы с Корой... что-нибудь придумаем. Конечно, девять месяцев - это не двадцать лет, - проговорила она задумчиво. - Но, знаешь, она потрясающая.

"Пожалуйста, не надо больше о ней", - попросил я.

- Хорошо, - вздохнула Сара. - Но, всё-таки взгляни на это. Ты музыкант, и способен оценить красоту. Посмотри на ее картины.

Она положила планшет на стопку архивных папок. Я ожидал увидеть что-то вроде акварельных пейзажей или масляной живописи, но на экране разворачивалось нечто совершенно невероятное.

Картина "Сотворение звука". Взрыв бирюзового и золотого, настолько мощный, что казалось, будто цвета вибрировали под стеклом планшета.

- Она не водила кистью, Алекс, - прошептала Сара. - Она просто представляла себе синий... И система выкачивала этот синий прямо из ее мозга. Они называли это индукцией образа, а на самом деле просто выжигали нейронные пути, чтобы получить нужный оттенок для своих цифровых полотен.

Она листала кадры на планшете, а у меня от буйства форм и красок все сильнее кружилась голова.

Это были не картины, а мечты перелитые в цвет.

"Крик новорожденной звёзды". Расплавленное золото, текущее, сквозь бесконечную синеву. От изображения исходил почти ощутимый жар.

- А это... - Сара задержала дыхание, и на экран всплыла удивительная мешанина из глубокого ультрамарина и сверкающих искр, казавшихся объемными, - ее "лебединая песня". Последняя вспышка перед полной слепотой.

Я отвернулся, чувствуя, как в груди, словно ядовитая змея, просыпается черная ревность. Кора – гений. А я? Двадцать лет джинглов? Нет, я не пепел. Я тоже был ветром, который сносил стены.

"Хочешь послушать меня? - вывел я в блокноте крупными, кричащими буквами. - Мой настоящий голос?"

Сара вздрогнула, словно очнувшись от волшебного сна.

- А у тебя есть записи?

Вместо ответа я сел за рабочий терминал и авторизовался в "Эхо". Нашел тот старый диалог и ссылку на мою последнюю партию в Лираале. И нажал на "Play".

Из динамиков потек звук - густой, солнечный баритон, мой прежний апгрейженный и оцифрованный голос, от которого даже у меня мурашки побежали по коже. Сара замерла, прижав руки к груди, а я наслаждался горьким торжеством.

И почти не обратил внимание, как в углу экрана на мгновение всплыло системное сообщение:

[Удалённый доступ разрешён.

Синхронизация данных с сектором 08-Б...]

Не знаю, дорогие, зачем я это сделал. Хотел похвалиться - но было бы чем... Так или иначе, но я сам, своими руками, впустил дьявола в наш дом. А значит, все, что случилось дальше – наверное, во многом моя вина.

С этого дня Кора стала появляться в офисе все чаще. Я сталкивался с ней у входа в здание, и в холле, и в коридоре у лифта – тонкая фигура в темных очках, застывшая с поднятым подбородком, словно она прислушивалась к вибрации здания. Верный Бони или лежал у ее ног или послушно стоял рядом, но при виде меня всегда беззвучно скалился, обнажая острые зубы. Я обходил его полукругом, задыхаясь от непонятной мне самому обиды. Меня невзлюбила даже ее собака! И, что самое неприятное, она, кажется, была права. Что уж говорить о самой Коре, которая чуть ли не плевалась мне вслед.

Иногда они с Сарой спускались ко мне в архив. Точнее, не ко мне лично, а в подвальное помещение. Оно считалось «мертвой зоной»: толстые бетонные стены якобы защищали от любой прослушки.

Сара рылась в старых, еще не разобранных и не оцифрованных папках, выискивая дела «Мемо-групп» многолетней давности, а я сидел за своим столом, не смея пошевелиться. Кора стояла рядом, сжимая в руках собачью шлейку, и вся ее поза излучала холодную, сосредоточенную ярость.

- Твой друг слишком громко молчит, Сара, - обронила она однажды, даже не повернув голову в мою сторону. – Скажи ему, что молчание тоже пачкает руки.

Я сидел, уткнувшись в монитор, и, разумеется, ничего на это не ответил. Да и не мог. Сара тоже не произнесла ни слова. Возможно, пожала плечами – я не смотрел в ее сторону.

- Ты пахнешь старым электричеством, Алекс, - бросила она мне в другой раз. - От твоих мыслей идет такой гул, что мешает мне думать. Ты уверен, что закрыл за собой дверь, когда выходил из их рая?

- Оставь его, - вмешалась Сара. – Пусть сидит. У него своя работа.

- А не пожалеешь потом? – прошипела Кора, и ее черные очки злобно блеснули, поймав отраженный свет. – Иногда свидетель становится предателем. Особенно, если слишком долго молчит.

Я не мог слушать дальше, и, буквально отшвырнув от себя стул, выскочил в коридор. А потом болтался там еще полчаса без дела, пока слепая ведьма не ушла. Когда они вдвоем – вернее, втроем, если считать Бони – проходили мимо меня, я прижался к стене и зажмурился, но все-таки успел поймать обрывок разговора.

— Потребитель верит в магию алгоритма, – говорила Сара. - Он не хочет знать, что его любимый шлягер — это предсмертный хрип чьих-то связок. Мы ударим по «прозрачности». Иск о подмене контента. Если мы докажем, что ИИ — это ложь, «Мемо-групп» рассыплется за неделю.

Кора что-то прокаркала в ответ, её хриплый голос дрожал от азарта.

Когда их шаги затихли в коридоре, я вернулся в архив, борясь со странным желанием раскидать там все – документы, папки... Может быть, опрокинуть монитор. «Предсмертный хрип» - как спокойно Сара это произнесла. По-деловому. Как будто речь шла не о моем горле. Я больше не был для нее живым, страдающим человеком – только статистом.

Хотя в глубине души я понимал, конечно, что не прав и просто накручиваю себя, но руки дрожали еще долго. И я никак не мог сосредоточиться на работе.

Сара спустилась ко мне только в конце дня. Рассеянно взглянула на раскиданные по столу бумаги, которые я так и не разобрал. На меня, съежившегося на стуле.

- Ты как будто сам не свой, Алекс. Что-то не так?

«А как ты думаешь?» - написал я в ответ.

- Алекс, - сказала Сара мягко. – Я ведь стараюсь не только ради несчастных в боксах. Хотя и ради них, конечно. Не ради Коры и ей подобных. Но и ради тебя тоже. Тебя отпустили – но ведь ты не свободен. Ты все еще живешь так, как будто они могут в любую минуту нажать кнопку.

«Они нас уничтожат», - вывел я трясущейся рукой.

- Алекс, я опытный адвокат. Поверь, я знаю, что делаю. А Кора – она пойдет до конца. Месть – ее единственный смысл жизни. Все остальное у нее отняли.

«Плевать на Кору, - написал я, и, конечно, тут же пожалел о своей грубости. Но написанного не сотрешь. И прибавил. – Что такое подмена контента?»

Сара вздохнула.

- Зря ты так о ней. А про иск я сейчас попробую тебе объяснить. Эти Нейросад и Визион... Весь мир платит им за «магию кода». Музеи покупают картины, думая, что их нарисовал божественный алгоритм. Радиостанции крутят твои песни, радуясь, что не нужно платить авторские живому певцу. Но если мы докажем, что за каждым пикселем и каждой нотой стоит измученный человеческий мозг, — «магия» превратится в преступление. Это подмена продукта. Это как продавать мясо под видом синтетики. Мы обрушим их акции в ноль. Мы заставим их открыть «боксы», чтобы инспекторы увидели — там не серверы, там люди.

«Они знают, - возразил я. – Марту сделали лиралом за то, что она вызвала полицию. Они приехали, посмотрели наши документы и сказали, что все в порядке».

- Да, полиция была там, Алекс! – горячо заговорила Сара. - Они видели ваши боксы. Но в отчетах написано, что вы - «технические ассистенты», которые просто щелкают выключателями внутри нейросети. Но мы-то знаем, что вы там делали. Вы были этой нейросетью.

Я медленно ткнул ручкой в блокнот, помотал головой и отложил его в сторону. Возразить было нечего – Сара говорила правду. И все равно, я не верил в успех. Просто на каком-то внутреннем, зверином уровне – не верил, слишком дорого нам с Мартой уже обошелся однажды такой самообман.

- Ты не понимаешь, Алекс, – все больше распалялась между тем Сара. - Дело не в морали. Дело в цифрах. «Мемо-групп» получает миллиардные дотации, потому что заявляет: их контент — это «Pure Code». Чистый код. Ноль человеческого вмешательства.

Я быстро вывел в блокноте: «И что?»

- А то, что за «код» налоги не платят! — она почти выкрикнула это. — А за использование людей, за «Био-процессинг», налог составляет семьдесят процентов. Плюс страховки, плюс уголовная ответственность за износ мозга. Они клеят этикетку «Сделано алгоритмом» на то, что выжали из тебя и Коры. Это глобальный подлог, Алекс. Если мы докажем, что это вы пели и рисовали, их завалят исками музеи и радиостанции по всему миру.

Она замолчала, тяжело дыша.

— Мы обнулим их, понимаешь? Мы заставим их признать, что вы существуете. Не как списанные «объекты», а как авторы.

«Мне ничего от них не нужно. Только чтобы меня оставили в покое», - написал я и швырнул ручку на стол.

- Как авторы, Алекс, - повторила Сара, и в ее тоне прозвучала такая слепая вера в справедливость, что мне стало почти физически больно. – Мы заставим их вас увидеть.

Я угрюмо разглядывал мозоль на пальце, натертую шариковой ручкой, и думал о том, что авторы в нашем мире долго не живут. Особенно те, которые слишком много знают. Сара порывисто обняла меня, поцеловала в щеку и выбежала из архива.

Ее каблучки легко простучали по кафельной плитке коридора, и все стихло. А я остался сидеть в этой пыльной тишине, прислушиваясь к ровному, как дыхание спящего существа, гулу монитора.

То, что случилось вскоре, было, в общем-то, предрешено, и поздно теперь уже искать виноватых. Хотя что их искать? Достаточно посмотреть в зеркало.

Тихим воскресным вечером мы с Мартой сидели у меня в комнате. Фрау Берта уехала на три дня к какой-то своей родственнице или старой подруге, я не понял, да и не стал расспрашивать. За окном бушевала летняя гроза, и ветви яблонь мотались, как сумасшедшие, под резкими порывами ветра, со всей силы ударяясь в стекло.

Я зачем-то заплел Марте косички из слегка отросших волос. Просто вдруг накатила тоска, и до спазмов в горле захотелось увидеть ту девчонку из далёкого прошлого, добрую, очень живую, слегка испуганную и всё-таки - невероятно смелую. Пахнущую яблочным мылом, свободой и весной... Нет, я, конечно, не надеялся на чудо. Скорее, думал хотя бы на пару секунд обмануть самого себя. Выдумать сказку и поверить в нее. Но тут же устыдился. Она беспомощна, и все, что не было необходимым уходом, вдруг показалось мне почти кощунством.

"Прости", - шепнул я и, привычно щелкнув пальцами перед ее лицом, поднес к нему карманное зеркало. Скомандовал: "Смотри".

Застывший взгляд Марты послушно уперся в стекло, но остался пустым. Бог весть, что она видела. Экран в своем боксе лирала? Или ничего? Но я не сдавался.

"Марта, - прошептал я, стараясь, чтобы зеркальце в моей трясущейся руке не ходило ходуном. - Это ты. Гляди, какая красивая".

Она смотрела печально и серьезно - в никуда, в цифровую бездну, навсегда поглотившую ее душу.

"Пожалуйста, вернись, - выдохнул я беззвучно. - Я... я не могу так больше. Прости меня и... вернись..."

Мое "тихое слово" уже рождалось внутри, и я нашептывал его Марте.

Прости и вернись.

Видишь, небо черно внутри.

Но звёзды проколют

Души бесполезный шарик

И выплеснет ночь

Нам в гортань леденцы-огни,

И золотом стон

Заблудился, кровит, мешает.

Не важно, все в прошлом.

А нынче - лишь я и ты,

И страхи, и привкус

Холодной стеклянной крошки.

Мы спрячемся вместе

За створками немоты,

Свернёмся клубками -

Избитые в клочья кошки.

Прорвёмся к рассвету

Сквозь звёздную кутерьму.

Сквозь край небосклона,

Росою сочится радость.

Кричать не могу,

только руку в руках сожму.

Вернись, умоляю,

Один не смогу, не справлюсь.

Зеркальце запотело, и я опустил руку.

"Ладно... Давай я тебя покормлю. Фрау Берта сварила нам суп. Пойду, разогрею... Будешь?"

Я вытер тонкую струйку слюны с уголка ее рта и поднялся с колен, собираясь идти на кухню.

И в этот момент в дверь ударили. На улице грохотал гром, но этот звук отличался – в нем была человеческая паника. Я замер, прислушиваясь. Стук повторился, на этот раз неистовый, словно кто-то пытался выломать дверь. Я положил зеркало на стол и спустился вниз.

На пороге стояла Сара. Мокрая, бледная, словно размытая проливным дождем. С ее капюшона на чистый коврик стекала вода. Она тяжело дышала, вцепившись пальцами в мокрый воротник плаща.

- Алекс, - ее голос сорвался. – Нам надо поговорить. Это важно.

Я жестом попросил ее войти, но Сара покачала головой.

- Нет времени, Алекс. Слушай...

Я развел руками, показывая, что оставил блокнот в комнате. Без него я был совершенно нем.

- Хорошо, я подожду, - ответила она нетерпеливо, и только в этот момент я заметил, как дрожат ее губы, и какие синяки залегли под глазами, и потеки косметики на щеках.

Передо мной стояла уже не шикарная женщина, не известный в городе адвокат, не моя снисходительно-заботливая подруга, а до смерти перепуганный, затравленный человек.

Я метнулся за блокнотом.

«Что случилось?» – накорябал на ходу, спотыкаясь на буквах.

Сара положила мокрые руки мне на плечи.

- Алекс, слушай... Мой бывший клиент, Йенс Фоглер, я спасла его от долговой ямы. Он мне многим обязан и не откажет... Я попросила за тебя.

«Что?»

Я ничего не понимал.

- Свяжись с ним. Он даст тебе работу. Тихую, на складе. Мешки, пыль. Но это лучше, чем ничего.

Она что, собралась меня уволить? – мелькнуло у меня в голове.

«Давай пройдем в комнату, - написал я. – Марта не слушает».

- Марта – нет, - возразила Сара и почему-то оглянулась. За ее спиной со стеклянной крыши крыльца низвергался водопад. – А твой ноут? Ты выходил с него в «Эхо»?

«Ноут выключен. При чем тут Эхо?» - торопливо начеркал я в блокноте.

- Нас взломали, - выдохнула Сара. – Компьютерную сеть фирмы. Стерли все файлы о «Мемо-групп», мои личные папки, даже скрытые бэкапы. Все доказательства: счета за медицинские препараты, списки утилизированных сотрудников... Ты понимаешь, кто это сделал?

Я понимал.

- Если со мной что-то случится... Если я вдруг пропаду... Я хочу, чтобы у тебя была работа. Не хочу, чтобы ты снова продал себя в рабство какому-нибудь цифровому монстру.

«Сара, беги!» - написал я, чуть не порвав от волнения лист бумаги.

А сам-то далеко убежал? - издевательски шепнул мой внутренний голос, но я велел ему заткнуться.

- Поздно, - покачала головой Сара. – Уже не успею. Да и нельзя... Это будет – как будто они опять победили.

«Сара...» - выводил я в отчаянии, но она мягко остановила мою руку.

- Дослушай, пожалуйста. Если завтра до полудня я не напишу тебе и не появлюсь на работе... иди в архив. Сейф за делами девяностых. Код 24-12-05. Там весь собранный нами материал – на бумаге, на дисках. Забери черную папку и отвези её Марку Альтхоффу в «Abend Kurier» Слышишь? Только ему в руки! А мне – пора.

Она вгляделась в мое лицо долгим взглядом, словно запоминая его, и вздохнула. Легонько провела пальцами по моей щеке, а потом, повернувшись, сбежала по ступенькам и исчезла в дожде. А я остался стоять, ошеломленный, растерянный, придавленный к земле оглушительным чувством вины.

Сара так и не написала, и в адвокатской конторе не появилась. Я несколько раз поднимался из своего архива, в котором и так сидел, как на иголках, забросив ненужную теперь бумажную работу. А наверху не то чтобы царил переполох, но постоянно кто-то звонил, секретерша что-то объясняла клиентам, отменяла или переносила назначенное время. А я каждые пять минут смотрел на часы, и, хотя уже давно перевалило за полдень, ничего не делал. Код 24-12-05 бился в памяти, как накрытая стаканом бабочка. Должен ли я сделать так, как она просила? Открыть сейф, взять папку, отнести в редакцию газеты и отдать какому-то Альтхоффу. Я и не собирался смотреть, что в ней, меня это, вообще, не касалось. Простое действие. И, может быть, меня за него даже не сотрут в порошок. Я ведь просто отнес папку.

Да нет, сотрут, скорее всего. А заодно и Марту. На мгновение она, как наяву, встала у меня перед глазами – с тонкими золотыми косичками, с отсутствующим взглядом. Я даже застонал... Благо находился в комнате один, и никто меня не слышал.

Я очень надеялся, что Саре удалось скрыться, что она жива. Но ближе к вечеру в архив вошла секретарша и молча протянула мне свой смартфон с открытой новостной лентой.

«НОВОСТИ ЧАСА — ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА

ТРАГЕДИЯ НА АВТОБАНЕ: МАШИНА РУХНУЛА С МОСТА

Сегодня около 14:00 на западной развязке произошло тяжелое ДТП. Автомобиль марки «Ауди», за рулем которого находилась известная в адвокатских кругах С. Ленц, пробил ограждение и упал с эстакады на технический ярус.

Вместе с водителем в машине находилась вторая пассажирка — женщина, чья личность в настоящий момент устанавливается. Известно лишь, что погибшая была незрячей. Полиция оцепила место происшествия. Техническая экспертиза не выявила следов торможения. Представители дорожных служб ссылаются на плохую видимость и мокрое дорожное покрытие...»

Секретарша так же молча забрала телефон и вышла, даже не посмотрев на меня. В архиве снова стало тихо, только гудел системный блок моего компьютера. Вот и все. Надеяться было больше не на что. Оставалось только одно.

Я двигался, как автомат, когда подходил к стеллажам с делами девяностых. Сейф ждал. Код из четырех простых цифр из бабочки превратился в раскаленное клеймо.

Но не успел я коснуться наборного диска, как монитор на моем рабочем столе полыхнул ярко-синим и на экран выскочила заставка «Эхо». Чат открылся сам собой, и в окошке потекли строки.

Ступая словно по колено в воде, я вернулся к столу.

«Привет, Штерн, - писал чат. – Мы тебя видим».

Я застыл, обратившись в соляной столб. Ну, почти. Мысли из головы испарились, осталась только гулкая пустота и громкие толчки крови в висках.

«Открой сейф. Она ведь сообщила тебе код, правда? Достань папку с документами».

Я покорно шагнул к стеллажам и открыл сейф. Папка выпала мне прямо в руки. Она показалась увесистой, распухшей от тысяч, а может, и миллионов уничтоженных жизней. Не знаю, почему я все это сделал. Хотя зачем юлить? Знаю. С черной папкой в руках я снова встал перед монитором, парализованный ужасом, наблюдая как по экрану ползет новая строка.

«Взял? Молодец! А теперь – уничтожь все. Это приказ».

Они не назвали это «промптом». Но по сути это было одно и то же. И я повиновался, не мог ослушаться приказа.

Хотя... дорогие, перед кем я сейчас оправдываюсь и зачем? Мог. Мне не били в мозг электричеством. С меня давно уже сняли химический апгрейд. Приказ был всего навсего текстом на экране. А я – безвольной марионеткой, которой просто щелкнули перед лицом пальцами, как я щелкал пальцами перед Мартой, заставляя ее съесть ложку каши или выпить глоток чая.

Так, что, дорогие, назовем вещи своими именами – я попросту струсил. Испугался за себя, за Марту, за наше горькое и хрупкое одиночество вдвоем.

Я подошел к шредеру. Эта железная тумба в углу архива всегда казалась мне безобидной, но сейчас она скалилась узкой щелью приемника. Я нажал кнопку «Пуск», и по подвалу поплыл тяжелый, ровный гул.

Я открыл папку и, только мельком взглянув, опустил в шредер первый лист. Машина на мгновение захлебнулась, а затем с жадным хрустом втянула бумагу. Секунда — и отчет о «выжженной коре» Коры превратился в горсть мелкого конфетти в пластиковом мешке.

Затем настала очередь диска. Раздался резкий, как выстрел, треск. Сверкающие осколки посыпались вниз, перемешиваясь с бумажной пылью. Я кормил монстра именами, датами, доказательствами чужой боли, пока папка не опустела.

В воздухе пахло жженой бумагой. Все было кончено. Последний шанс на справедливость уничтожен – моими руками. Шредер все еще гудел, заглатывая последние клочки пластика, когда на мониторе возникла новая строка.

«Отличная работа, Штерн. Мы ценим твою исполнительность».

Я невольно согнулся. Живот свело от знакомого, мучительного стыда.

«Ты оказался умнее других. Помнишь 12-Т и 15-95? Вы вместе записывали хор для «Гимна облаков»».

У меня внутри все сжалось. 12-Т, тот самый ломкий тенор, который всегда брал дыхание на полсекунды раньше меня. Я чувствовал его ритм в своих наушниках годами. И 15-95 — глубокий, бархатный альт.

«Они не были лояльны, Штерн. Нам пришлось завершить их протоколы. Теперь хор стал меньше, но чище. Ты понимаешь?»

Я сглотнул, не в силах отвести взгляд от пульсирующего курсора. Хор мертвецов, в котором я остался солировать.

«Мы оставим тебя и Марту в вашем саду. Это справедливая сделка. Ты ведь лоялен к нам, Алекс?»

«Да», - напечатал я, с трудом попадая пальцами по клавишам.

«Ты будешь петь для нас, когда придет время? Если нужно будет выступить в суде, ты будешь свидетельствовать в нашу пользу?»

«Да», - ответил я во второй раз.

Мне почудилось, что по ту сторону монитора кто-то тихо засмеялся.

«Свободен, 19-35. Ступай к своей кукле».

Вот так, дорогие. Они стерли меня в пыль. Растоптали. Обратили в ничто. Меня как будто самого пропустили через этот шредер – память, боль, остатки человеческого достоинства. Все, что мне было дорого.

Не помню, как я вышел из адвокатской конторы Сары Ленц. Накрапывал дождь. Холодная влага текла по лицу, но я почти не ощущал ее. Я двигался, как тень среди теней. И если не упал, рыдая, прямо посреди улицы, то, наверное, только потому, что меня еще вел какой-то автопилот. Вернее, приказ дьявольского чата: «Ступай к своей кукле», то есть, возвращайся домой, к Марте. Я все еще подчинялся – и это уже ничего не значило.

Дом встретил меня тишиной. Фрау Берта еще гостила у родственницы, а Марта сидела в своем воображаемом кресле лирала, заключенная в кокон неподвижности и немоты. Ее нелепые косички тускло золотились в слабом вечернем свете.

Я зачем-то начал их расплетать, едва ли понимая, что делаю. А потом просто свалился к ее ногам, как мешок с картошкой, и забился в истерике, зажимая себе рот обеими руками, орошая слезами брюки и домашние тапочки Марты. Я беззвучно выл, уже не оплакивая никого и ничего конкретно, понимая, что все разрушено до основания. Меня стерли. Я проиграл. Я все испортил в своей жизни.

И вдруг... Ее ладонь легла мне на макушку — не тем пустым, случайным касанием, к которому я успел привыкнуть, а по-другому. Живо. Узнаваемо.

Вернее, знакомо — из прошлой, уже очень далекой жизни.

Я замер. Медленно поднял глаза. И встретился взглядом с Мартой. Ее губы слабо шевельнулись, словно пытаясь произнести мое имя. Я даже расслышал его – едва ощутимый шепот, дуновение иного, нездешнего ветра:

- Алекс...

На моем внутреннем мониторе мигнул курсор. Перезагрузка. Мир, еще секунду назад сломанный, перемолотый в бумажную труху, растертый в грязь – перезагрузился заново.

Я прижимался головой к коленям Марты, стискивая ее пальцы в своих руках, и шептал ей... я снова и снова нашептывал ей слова любви и надежды. Мое «тихое слово».

Как корни петляют

И тянутся в глубину

Так тянутся руки

К покою, огню, друг к другу

Сквозь сны и рассветы,

Смятенье и тишину,

Холодные, слабые,

Жмутся, дрожат с испугу.

Но их притяженье

Равно притяженью звёзд.

С орбит не сорваться

Вселенская боль - на взводе.

Ты помнишь, как я

Тебя на руках пронес

Сквозь мартовский полдень -

Весеннее половодье?

А помнишь, как пальцы

Дрожали, струилась синь

С небесного купола

Снизу - пролесок просинь...

Я ложку к губам

Бесчувственным подносил

Глотай мою нежность,

Овсянка горчит как осень.

Но в сердце весна

Заползет, распушая шерсть,

Хвостом ярко-лисьим

Смахнет запустение с полок.

И руки сплетутся

В отчаяния тихий жест

Мы боль убаюкаем

Сон ее нем и долог.

Генерация завершена. Оцените качество исполнения: ★★★★☆

Часть 5. Генерация завершена

Сегодня ночью мне приснилось, что Марта умерла. Я проснулся в липком поту, когда на часах мигало 3:00, оглушенный таким ужасом, что несколько минут просто лежал и прислушивался в темноте. Дышит или не дышит? Тишина в комнате казалась сплошной и давящей, только мое собственное сердце колотилось о ребра, как пойманная в архиве крыса. В нашей каморке над складом Йенса Фоглера пахло старым деревом, мазутом и тем самым больничным, неживым запахом, который источает близкая смерть. Я потянулся в темноте, туда, где под одеялом белела хрупкая фигурка моей любимой, нащупал тонкое запястье. Пульс бился едва уловимо, ниточкой, но все-таки бился. Марта даже не проснулась, только тихо простонала во сне.

Двенадцать лет счастья подарила нам судьба. Горького, незаслуженного, нищего – тем больше я ценил каждое его сладкое мгновение. Мы вырвались из ада. Выжили. Мы спрятались от всего света в пыльной промзоне, где электроника заканчивается и начинаются ржавые рельсы. Но болезнь не спрашивает логинов и паролей. Она просто пришла и начала выедать изнутри мою жену.

Все началось с небольших узлов на шее, плотных и безболезненных, похожих на те самые порты, которые когда-то вживлял нам под кожу «Нейросад». Марта отмахивалась:

«Все хорошо, Алекс. У меня ничего не болит», - выводила она в блокноте острыми мелкими буковками, похожими на стайку птиц в ясном белом небе.

«Мне тревожно, - писал я в ответ. – Что-то с тобой не так. Сходи к врачу».

Но Марта только грустно качала головой. Она очень неохотно выходила из дома, боялась людей, не выносила уличного шума. Она так и не оправилась до конца от пыток Лираала.

А у меня все никак не находилось времени отвести ее в больницу. Чтобы хоть как-то прокормиться вдвоем, приходилось работать по четырнадцать часов в сутки. На складе Фоглера я дослужился в конце концов до кладовщика-архивариуса. Сногсшибательная карьера, что ни говори. Но на большее рассчитывать я не мог. По крайней мере мне не приходилось теперь ворочать мешки, и тягучая боль в спине понемногу прошла. Но все равно я уставал, и, когда возвращался в нашу каморку по вечерам, сил оставалось только на тихий ужин вдвоем.

Может быть, поэтому мы и запустили болезнь Марты.

А потом она обрушилась на нас, как снег с крыши, тяжело, страшно и неотвратимо. Моя любимая просыпалась среди ночи, трясясь от лихорадки, озябшая, на промокших насквозь простынях. Днем ее мучила одышка. Короткие, мелкие вдохи и такие же выдохи напоминали мне работу сломанного механизма. Чуть поглубже втянуть в себя воздух – и что-то порвется внутри. И она похудела так, что обручальное кольцо однажды соскользнуло с пальца и чуть не провалилось в водосток раковины. Марта как раз в этот момент мыла посуду.

Она успела подхватить крохотную золотую искорку в последнюю секунду. Улыбнулась виновато и, вытерев руки кухонным полотенцем, написала:

«Велико. Не смогу больше носить. Пойду лягу, Алекс».

И она, действительно, ушла в гостиную и прилегла на диван. И вот тогда я испугался по-настоящему.

На следующий день я выпросил у Фоглера короткий отпуск и повез Марту в клинику. Моя базовая страховка покрывала начальную диагностику, но, увы, только это.

- У вашей жены лимфома, господин Штерн, - врач в муниципальной клинике – мой ровесник, седеющий и в очках – даже не отвел глаз от экрана, продолжая вбивать результаты анализов в компьютер. – Обычная химия ее убьет быстрее опухоли. Сердце слабое, сосуды – как папиросная бумага. Организм сильно изношен. Кем она работала?

«Пела на радио», - начеркал я в блокноте, чувствуя, как румянец стыда заливает щеки.

Ложь получилась глупой и жалкой, но от растерянности и горя фантазия отключилась начисто.

Врач хмыкнул.

- Понятно... Смотрите. Обычная химия — это ковровая бомбардировка. Она выжжет всё. Но есть метод — CAR-T. Делают только в частных клиниках. Берут её собственные иммунные клетки, в лаборатории перепрошивают и возвращают в кровь. После этого они начинают видеть опухоль и бить только по ней.

Он наконец повернулся ко мне.

- Для такого организма это единственный шанс.

«Цена?» - быстро написал я, комкая бумагу.

Врач криво усмехнулся, глядя на смятый блокнот.

- Дорого. Но это единственное спасение. Муниципальных квот ждут годами. У вашей жены нет этих лет. У неё нет даже пары месяцев.

«Сколько?» - спросил я, теряя терпение.

Врач вздохнул и развернул ко мне экран монитора. При взгляде на короткую строчку цифр у меня потемнело в глазах.

- Пятьдесят тысяч, господин Штерн. И это только за первый этап. Забор и перепрограммирование клеток. Это без учёта госпитализации.

Я смотрел на экран, кусая губы. На складе Фоглера я получал столько, что едва хватало на еду и аренду каморки. Деньги, полученные мной четырнадцать лет назад от "Нейросада" давно растаяли, как снег по весне, ушли на всякие бытовые мелочи и витамины для поддержания нервной системы Марты. Если бы мы знали тогда.

.. Но нет, их все равно не хватило бы.

"Сколько всего этапов?" - медленно вывел я в блокноте.

- Три, Штерн. Но первый решающий. Лабораторный синтез умных клеток...

Я едва слышал, что он говорит. Сложные медицинские термины сливались в моей усталой голове в белый шум, и в этом шуме, как в штормовом море, тонуло наше с Мартой будущее. Сумма на экране росла, превращаясь в нечто абстрактное, как расстояние до далёкой звезды. Я бы не сумел достать столько, даже если бы продал свои кости на костную муку.

Марта ждала меня в коридоре, сидя на жёсткой банкетке, и не вскочила мне навстречу, как сделала бы раньше, а только подняла голову.

"Это конец?" - спрашивали ее глаза.

Двое немых, мы уже давно научились понимать друг друга без слов.

Я выдавил из себя жалкую улыбку.

"Тебя вылечат. Есть метод, он работает. Я завтра же позвоню в клинику и договорюсь. Все будет хорошо, Марта. А деньги я достану".

"Сколько?" - с трудом вывела она в своем блокноте.

Я назвал сумму втрое меньшую, но и она была для нас неподъемна.

Марта смотрела на меня внимательно и печально.

«Алекс», - снова двинулась по листу ее слабая рука.

Я приложил палец к губам, говоря: «Ни слова больше». Мне нужно было на что-то решиться. Я пока не знал – на что именно, но одно знал точно: я не дам любимой умереть.

Я отвез Марту домой и дождался, пока она уснет, измотанная короткой поездкой. Затем снова вышел на улицу. Мне не хватало воздуха – гарь и сырость промзоны душила, обжигала легкие. Но небо светилось прозрачной весенней голубизной, а в лужах на асфальте отражалось слепящее солнце.

Я направлялся в Муниципальный центр, и не потому что так уж надеялся на их консультацию, но какой-нибудь совет они могли дать. Социальные работники каждый день видят десятки людей в таком же отчаянном положении. И чем-то да помогают – иначе за что им платят зарплату?

Я пошел пешком, решив экономить на транспорте, что, конечно, было глупо – нашей с Мартой беде это помочь не могло, но отнимало драгоценное время. Город не очень сильно изменился за последнее десятилетие, оставшись все таким же холодным монстром из стекла и бетона. Разве что с улиц исчезли билборды с рекламой «Визиона» и «Нейросада». Пять лет назад «Мемо-Групп» захлебнулась в собственной крови – юридической и финансовой. Иск, поданный кем-то из бывших работников чата, статья в «Abendkurier»... Суды признали использование био-ресурсов без маркировки преступным. Корпорацию не закрыли – такие гиганты не умирают полностью – но им вырвали ядовитые зубы. Они вывели активы в офшоры, сменили вывески и теперь гнали свой якобы «чистый ИИ» из тихих гаваней Новой Зеландии.

В общем, то, чего не смогла добиться Сара, сделал кто-то другой. Я изо всех сил старался держаться в стороне от всего этого переполоха, но моя история, опять же не знаю, с чьей подачи, все-таки попала в прессу. И даже наделала шуму... Помню, с каким ужасом и отвращением я разглядывал свою фотографию в газетной передовице. Пришлось потом немного побегать от газетчиков, правда, не долго. Вскоре случился скандал с какой-то телезвездой, и про меня забыли. Чему я несказанно обрадовался.

К тому времени, как впереди замаячило серое здание Муниципального центра, я уже порядком вымотался и держался, наверное, на чистом адреналине.

Внутри помещения пахло мокрыми зонтами и казенным унынием. Очередь двигалась медленно, люди в креслах дремали или листали какие-то журналы. Многие уткнулись в телефоны. И только я сидел, как на горячей сковороде, терзая в потных ладонях блокнот.

Когда мой номер, наконец, высветился на табло, я сел перед стеклянной перегородкой, за которой маялся несвежего вида парень в сером пиджаке.

- Номер социального страхования, - буркнул он, не поднимая глаз.

Я приложил карту к считывающему устройству. Экран на его стороне тихо пискнул.

- Александр Штерн? Я вас слушаю.

Ну, слушать-то, конечно, было нечего. Я просунул блокнот с заранее написанным текстом в щель под стеклом. Брови чиновника поползли вверх, но я к такому уже привык и только мысленно пожал плечами.

- И чего вы хотите?

Я вытащил блокнот обратно и торопливо набросал ответ.

«Совета. Что мне делать? Времени нет. Мой заработок – грошовый. Ждать квот – слишком долго. Или можно как-то ускорить? Банк не даст мне кредит. Занять денег тоже не у кого – не такую сумму. Что мне делать? Я готов на что угодно. Даже продать себя на органы».

И нет, дорогие, последняя фраза не была ни шуткой, ни позой. Я, действительно, согласился бы распродать себе по частям, если бы это спасло Марту. Наверное, согласился бы... Вы же понимаете, такие решения не даются легко.

Чиновник скривился.

- Один дурак задаст столько вопросов, что и десять алгоритмов не смогут ответить. Извините, Штерн. Отвечаю по существу. Сколько вам лет? Пятьдесят четыре? Для донорства вы слишком старый. Ускорить получение квот невозможно. Но... лично для вас есть один вариант.

Я затаил дыхание.

- На ваш ID стоит «маячок» от частного фонда «Логос-Медиа». Им не нужны ваши почки, Штерн. Им нужны ваши кошмары.

«Что?» - переспросил я, не веря своим ушам.

- Простите еще раз. У меня просто хорошее настроение. Понимаю, что вам не до шуток. Это значит, что они вас ищут. Государство не даст вам квоту на CAR-T, Алекс. Ваша медицинская страховка — пустая бумага. Но издательство «Логос» готово купить вашу книгу. По секрету скажу: это серьезные люди, и они платят большие деньги.

Я замер. Книгу? Какую, к черту, книгу? Я кладовщик, таскаю мешки и считаю ящики. Я за двенадцать лет не написал ничего длиннее и увлекательнее накладной.

«У меня нет никаких книг, - быстро настрочил я в блокноте. – Это какая-то ошибка. Я не писатель».

- Издательству виднее, - чиновник уже потерял ко мне интерес, его рука потянулась к кнопке вызова очередного бедолаги. – Сходите туда и поговорите. Там и разберетесь. Кляйнгассе, 14. Все, не задерживайте, Штерн.

Я покинул Муниципальный центр, слегка ошарашенный и, не буду лукавить, мучимый сомнениями. Я почти не сомневался, что меня перепутали с каким-то другим Штерном – настоящим писателем, умеющим складывать буквы в смыслы.

И все-таки... где-то в глубине души тлела надежда. А вдруг это шанс? Другого-то все равно нет. Но разве мы с Мартой не заслужили у судьбы хоть немного удачи?

Я просто зайду поговорить, уговаривал я себя, садясь в трамвай – сил идти пешком уже не было, да и время шло к вечеру, и я боялся, что издательство закроется. Чувствовал, что не вытерплю еще один день неизвестности.

Кляйнгассе, как и обещало название, оказалась маленькой тупиковой улочкой, а здание редакции – несоразмерно большим для нее кубом из черного стекла. Я глубоко вдохнул и вошел.

Просторный холл встретил меня тишиной и прохладой. У пластиковой стойки стояла кадка с какой-то экзотической пальмой – я так и не понял, живой или искусственной. На зеркальном потолке пульсировали световые «вены» - гибкие и тонкие неоновые лампы – сплетаясь в беспорядочный узор. Белокурая девушка за стойкой – безупречная, как цифровая модель – ослепила меня улыбкой, как только я переступил порог.

- Господин Штерн? Конечно. Господин Вебер вас ждёт.

И прибавила чуть тише:

- Я читала о вас в газете. Это ужасная история.

Меня не спросили, зачем я пришел. Не просили подождать. Я все еще сомневался, не принимают ли меня за кого-то другого, но голова уже кружилась от странного предчувствия.

Через минуту я уже сидел в глубоком кожаном кресле, а Вебер – мужчина средних лет с мягким, интеллигентным лицом и цепким взглядом – лично подливал кофе в мою чашку из фарфорового кофейника.

Я дрожащими пальцами извлек блокнот из кармана и протянул ему. Те самые строки, которые я второпях набросал для чиновника в Муниципальном центре.

«Жена. Лимфома. Начальный курс лечения – пятьдесят тысяч. Потом – еще сорок. Я готов на все».

Вебер кинул взгляд на листок, и его лицо на мгновение стало почти скорбным.

- Александр... – он вздохнул и закрыл мой блокнот. – Мне очень жаль. Но ведь это лечится, правда? Современная медицина, знаете ли, творит чудеса. А теперь – к делу. Мы купим вашу историю. И мы дадим вам не пятьдесят, а сто тысяч. Полный курс лечения и реабилитации для вашей жены. Ее зовут Марта, правильно?

Обращение по имени от незнакомого человека немного смутило. Ну, хорошо, хоть не Алекс и не 19-35, пошутил я про себя. Но странное чувство внутри нарастало. К тому же он откуда-то знал Марту. Ах, да, про нее, кажется, тоже писали в той газетной статье.

«Я никогда не писал книг, - быстро черкнул я в блокноте. – Но я очень постараюсь. Вы заплатите мне аванс? У нас с Мартой нет времени». –

- Аванс? – Вебер задумчиво полистал мой блокнот, вчитываясь в обрывки моих разговоров и, кажется, в стихи. Да, там было несколько беглых набросков «моего тихого слова». – Да, мы заплатим вам аванс. Столько, сколько нужно. Разумеется, в случае невыполнения работы его придется вернуть.

«Я справлюсь», - быстро написал я, совсем не уверенный, что так и будет.

Вебер тяжело вздохнул и налил мне еще кофе.

- Пейте, Александр. И послушайте... Я привык играть открытыми картами. Поэтому поясню ситуацию сразу. Я посмотрел ваши записи. Это, конечно, не роман и даже не дневник. Но, будем говорить откровенно. Вы с трудом можете связать два слова.

Если бы он в лицо назвал меня «кретином», это по крайней мере было бы честнее.

«Мне двадцать лет били в мозг электричеством», - написал я.

- Да, это понятно. А ваши так называемые стихи? Они банальные. И попросту плохие.

«Это мои чувства», - возразил я.

- Видите ли, Александр, чувства – это прекрасно. Но для того, чтобы читатели могли ими насладиться, нужно завернуть их в красивую обертку.

Я стиснул руки под столом. Очень хотелось встать и уйти, но ведь они обещали деньги для Марты. Или не обещали? Я уже ничего не понимал.

- Я говорю это не для того, чтобы вас обидеть. Только хочу донести до вас истинное положение вещей. Вы не способны написать книгу сами. Да так сейчас почти никто и не делает. Разве что особенно одаренные авторы с именем.

Я кивнул.

«Ладно. Чего вы от меня хотите?»

Он слегка наклонился вперед и, кажется, хотел похлопать меня ладонью по руке, но я отпрянул.

- Александр, я сейчас скажу страшную для вас вещь. Но, пожалуйста, не убегайте сразу, а выслушайте до конца. Все не так ужасно, как может показаться на первый взгляд.

Вебер медленно поставил чашку на блюдце, глядя как мои глаза наливаются страхом. Тонкий фарфор отозвался сухим, резким звуком – словно кто-то в тишине кабинета снял с предохранителя пистолет.

- Мы встроим вас в писательскую нейросеть.

Нет, дорогие, я не вскочил, не выпрыгнул в окно, не убежал, роняя по пути мебель, и даже не швырнул в редактора чашкой. Только сжал кулаки – так что ногти с силой вонзились в ладони – и крепко зажмурился. Я, наверное, подсознательно ждал этих слов, но все равно оказался не готов к ним. Такого ужаса я не испытывал со времен Лираала. Но уже знал, что соглашусь, что деваться мне некуда.

А Вебер тем временем говорил:

- Это совсем не то, что вы пережили раньше. «Муза» - не аутична, мы не блокируем речевой центр. Вы не будете обездвижены и сохраните способность к коммуникации. И, действительно, сможете уйти в любой момент. А главное, контракт заключается только на одну книгу – историю о вашей жизни. Из нее получится настоящий бестселлер, это я вам гарантирую, как человек, неплохо знающий книжный рынок. При этом авторские права останутся у вас, и при любом переиздании или экранизации вам будут идти отчисления.

Я открыл глаза.

- После написания книги контракт автоматически расторгается, - повторил Вебер. – И, опять же, мы не играем втемную. Пожалуйста, прочитайте его сами – внимательно.

«Химический апгрейд? – спросил я, едва удерживая ручку в онемевших пальцах. – Стимуляция мозга?»

- Да, - кивнул Вебер. – К сожалению, без этого не обойтись. Но и то, и другое – очень мягкое. Посмотрите в договоре, пункт 9.7, какая предусмотрена компенсация в случае физического или ментального ущерба. Думаете, мы хотим столько платить? Наши процедуры почти полностью безопасны. Насчет этого не беспокойтесь. Читайте, Александр, - он мягко подтолкнул ко мне распечатку договора. – Это для вас, сам контракт в электронной форме. Читайте внимательно. Я вас не тороплю. Чтобы вы потом не говорили, что мы вас обманули и заманили в ловушку.

Я подвинул к себе бумажные листы, стараясь не намочить их потными руками. И не испачкать - в мои пальцы уже давно въелась складская пыль.

Начал читать... И не мог. Я ничего не понимал. Перед глазами плыли слова: "нейронная синхронизация", "когнитивный фидбек", "временная модуляция памяти".

Я как будто снова очутился перед Клаусом Шмиттом в здании Нейросада.

- "Что вы с нами делаете?" - "Ничего пугающего".

- "Ну что, попробуете?"

- "Вы можете расторгнуть договор в любой момент".

- "Юридически расторгнуть..."

Ощущение дежавю захлестывало меня.

"Почему вы делаете это со мной? - хотелось закричать. - За что? Я не выдержу это снова!"

"Когда придут деньги на наш счёт?" - спросил я.

- Сегодня же, - ответил Клаус Шмитт.

Ой, простите, дорогие, оговорился. Вебер, конечно.

"Вы хотите встроить меня в нейросеть прямо сейчас? Мне нужно положить Марту в больницу"...

- Нет, что вы? - удивился Вебер. - Она, вообще, находится не здесь. Технический блок довольно большой. Он расположен за чертой города. Три дня вам хватит?

Я кивнул.

- Тогда, скажем, в субботу?

"Хорошо, - медленно вывел я в блокноте. - Где подписать?"

- Вот здесь.

Я взял стилус. Он был легким, почти невесомым, но в моей руке весил не меньше того лома, которым я вскрывал ящики на складе. Один росчерк — и Марта будет дышать. Один росчерк — и я снова стану 19-35 или ещё каким-нибудь номером, как бы вежливо они меня ни называли.

Наверное, я на несколько секунд просто завис, потому что Вебер, перегнувшись через стол, с беспокойством заглянул мне в лицо.

- С вами все в порядке, Александр? Если вам что-то непонятно в договоре, спросите — отвечу.

«Ну вот и все», — подумал я, качнул головой и поставил в свободной строке свою подпись.

Вебер, как мне показалось, улыбнулся с облегчением.

- Теперь, когда мы уладили формальности, — сказал он, убирая планшет в ящик стола, — поговорим немного о вашей будущей книге. Думаю, вы понимаете, что мы не можем использовать в ней реальные бренды. Мы не хотим кормить их адвокатов исками о клевете, даже если те сейчас и сидят на голодном пайке в своих офшорах.

Я не двигался, и он слегка подтолкнул ко мне блокнот.

«Как скажете», — написал я, не поднимая глаз.

- Корпорацию, которая вас эксплуатировала, можно назвать, допустим, «Нейросад». А сеть, в которой вы пели... ну, например, LIRAAL. По-моему, неплохо звучит. Похоже на название музыкального инструмента и одновременно на что-то цифровое.

Я пожал плечами, безразлично повторив про себя: «Нейросад... Лираал... Названия казались странными. Но какая разница?»

«Хорошо», — написал я в блокноте.

- Я думаю, — продолжал Вебер, поднявшись из-за стола и расхаживая по кабинету, — что центральной линией вашей книги станет история Марты. Для читателей, а особенно для читательниц, она очень “вкусная”. Представьте себе: красивая и смелая девушка, которую корпорация превратила в «овощ», спасена силой вашей любви. Потрясающий сюжет... — Он жмурился, будто довольный кот. — Как долго она пела в LIRAAL?

На самом деле он, конечно, произнес другое, настоящее название. Но, простите, я уже надел на него литературную «маску», иначе у издательства будут неприятности.

«Двенадцать лет», — написал я, про себя подумав, что уж лучше бы меня и в самом деле разобрали на органы.

«Можно я пойду? Пожалуйста».

- Да-да, — легко согласился Вебер. — Вот, возьмите, ваш контракт. А тут я набросал несколько идей для книги. Основную концепцию. Но, конечно, вы автор, последнее слово за вами. Да и сеть подскажет. А это адрес...

Я вышел на Кляйнгассе, слегка пошатываясь. Вечернее солнце слепило, отражаясь в окнах домов, и мир казался декорацией, которую вот-вот свернут. Я посмотрел на свои руки - с грязными ногтями и въевшейся пылью, на руки, которые ещё недавно обнимали Марту... Но увидел на них только синий отсвет монитора. Я больше не принадлежал себе. Я был авансом, проданной историей, бестселлером, который ещё не написан.

Ладно, дорогие, не буду размазывать слезы по блокноту, как выразился когда-то один из моих мучителей в Лираале. Я все устроил, обзвонил частные больницы, проверил свой банковский счёт. Деньги на мою карту, действительно, упали уже через три часа после подписания контракта. По крайней мере в этом меня не обманули. И уже в субботу утром за Мартой прислали санитарную машину, чтобы отвезти ее в клинику Святого Луки. Я поехал ее провожать - немного времени до казни у меня ещё оставалось.

Клиника Святого Луки находилась в часе езды от промзоны, в тихом пригороде, где воздух пах талыми ручьями и сосновой хвоей. В машине мы с Мартой держались за руки. Я смотрел на ее тонкую шею, где под кожей зрела смерть, так похожая на старые порты от датчиков Лираала. И думал, что двенадцать лет мы бежали от Системы, выцарапывая у нее мгновения счастья, но она всё-таки настигла нас, вот таким странным образом. Я не строил себе иллюзий, и понимал, что, возможно, мы с Мартой больше никогда не увидимся. Лечение не поможет, или я сгину в недрах нейроада... Наверное, и она это чувствовала, хоть и не знала всей правды. Конечно, ещё оставалась надежда и тлела в нас крохотными маячками. Только ради нее мы и отправились в это последнее путешествие.

Оформив все документы и занеся вещи Марты в палату, мы спустились в больничный сад. Вокруг расплескалась весенняя зелень. На газонах, не стриженных, наверное, с прошлой осени, цвели нарциссы, крокусы и ещё какие-то маленькие жёлтые цветочки, названия которых я не знал. Я расстелил свою куртку на мокрой скамейке под старым каштаном и бережно усадил любимую. Последний раз я сжимал в объятиях свою певчую птичку...

Но оставалось ещё самое сложное.

«Марта, - написал я, достав из кармана влажный блокнот. Стержень, как на грех, продавливал бумагу. Прости, я не смогу тебя навещать. Я должен отработать эти деньги».

Ее лицо, и без того исхудавшее, ещё больше заострилось.

«Как?» - вывела она с усилием и вопросительно посмотрела мне в глаза.

И черт меня дёрнул за язык. Вернее, за руку.

«Я, кажется, продал душу дьяволу», - написал я.

В зрачках Марты плеснулся такой первобытный ужас, что я тотчас поправился.

«Шутка!!!»

«Алекс, так не шутят, - медленно полз по бумаге грифель ее карандаша. - Пожалуйста, скажи мне правду».

«Получил аванс. За интервью».

«Ты что-то скрываешь».

Мне не хотелось говорить про книгу, хотя про писательскую нейросеть Марта, конечно, не знала. Не будь она такой слабой, она бы вытянула из меня правду. Но сил у нее уже не оставалось, как и у меня - времени. Я должен был отправляться на съедение «Музе».

Не хватало ещё, чтобы мне впаяли штраф за опоздание.

«Марта, я дурак, - накорябал я в отчаянии, едва не прорвав влажную бумагу насквозь. - И шутки у меня дурацкие».

Она печально покачала головой, и это было последнее, что мы сказали друг другу. Я стиснул ее руку, Марта погладила меня по щеке. И я ушел, не оглядываясь.

Я направлялся к автобусной остановке, под ритм шагов нашептывая самому себе свое «тихое слово». Я прощался: с Мартой, с весной, со всем, что мне было дорого.

Отпускаю с ладони

В холодное небо весны

Ослабевшую птицу

С отметиной алой на шее.

Акварельны закаты,

Жестоки, болезненны сны,

Как вода подо льдом,

Всё чернее, мучительней, злее.

Несмолкающей музыкой

Льётся оттаявший свет

А нарциссы в саду

Точно солнца заснеженным полднем

Лепестков облетевших

Жемчужный, мерцающий снег

Мне на горло ложится

Бинтом - но бинтует осколки.

Как же можно, скажи,

Потерять даже больше, чем жизнь?

А вот так... Захлебнусь

Мокрым ветром, ошмётками связок.

Я карабкаюсь вверх

Но опять получается - вниз

Что я сделал не так?

Нет, молчите... Не надо подсказок.

Прежде, чем отправиться в технический блок, я заскочил ненадолго в нашу с Мартой каморку. Чуть не сказал: бывшую. Хотя так оно, по сути, и есть. Отправил короткое сообщение Фоглеру, мол, уезжаю надолго, на работе больше не появлюсь. Этот человек был добр ко мне и исчезнуть без предупреждения мне казалось неправильным. Механически кинул в сумку пару смен белья, запасной блокнот и бритву, гадая, смогу ли я там, вообще, бриться самостоятельно. В Лираале не мог. Ещё раз окинул взглядом нашу спальню - без Марты она выглядела не просто опустевшей, а мертвой. Сел за стол и вырвал из блокнота чистый лист. Да, я солгал своей любимой в больничном саду. Ей предстоит тяжёлое лечение, и тревога за меня навредит, а не поможет.

Но если я не вернусь, Марта имеет право знать, что со мной случилось.

«Марта, если ты читаешь это, значит, я уже не смогу обнять тебя сегодня. Возможно, не смогу уже никогда. Деньги на твое лечение - это не аванс за интервью. Это цена моей подписи под контрактом с «Логосом». Я вернулся в нейросеть, Марта. По собственной воле. Чтобы ты могла дышать, я снова становлюсь номером, а не человеком...»

Я сложил листок вчетверо и оставил его на столе – крошечный белый квадратик на грубой серой поверхности. Потом подхватил сумку с вещами и вышел. Легкие весенние сумерки уже сгущались, и город вокруг меня менялся, терял краски, превращаясь в набросок углем.

Помню, в голове роились какие-то неважные мысли. Даже не о Марте — вспоминать о ней было больно. И не о том, что мне предстоит через каких-нибудь сорок минут: это пугало. Я просто шел, смотрел на дома и на редких прохожих, дышал удушливым воздухом промзоны, стараясь удержать это ощущение жизни вокруг. Я слишком много передумал за эти последние дни и от усталости немного отупел. Хотелось пить, и я жалел, что не заварил себе напоследок чаю. В общем, такая ерунда.

Автобус высадил меня посреди чистого поля. Сколько хватало взгляда – ни следа жилья вокруг, только в стороне от шоссе, на пустыре высился огромный, подсвеченный изнутри, ледяной кристалл. Он тихо, утробно гудел, словно от избытка электричества.

В блоке не было ни охраны на входе, ни приемной с улыбчивой секретаршей. Я сунул в прорезь переговорного устройства свое удостоверение личности, и металлическая дверь распахнулась, чтобы через пару секунд захлопнуться за моей спиной. Шагнув через порог, я очутился в чем-то среднем между больницей и техническим зданием.

Длинный коридор, одинаковые двери по сторонам, и все тот же едва слышный цифровой гул, от которого пол, казалось, вибрировал под ногами.

Я стоял, озираясь, пока ко мне навстречу не вышла женщина в синем халате и с волосами, уложенными в старомодный пучок. Она чем-то напомнила мне Вебера – та же безупречная осанка и холодные глаза, но без его притворной мягкости.

- Александр Штерн? – спросила она. – Я Эмма Вебер. Пойдемте.

Жена шефа, значит. Ну, что ж...

Она привела меня в кабинет, где на столе из белого пластика уже лежал готовый шприц-пистолет.

Почти сразу же за нами зашли две молодые санитарки и парень, комплекцией почти как у Дерека, то есть, в плечах – шкаф шкафом и выше меня, наверное, на две головы. Они остановились поодаль, глядя на меня.

- Объясняю правила поведения в «Музе», - сказала фрау Вебер. – Вам запрещается покидать технический блок до окончания контракта. Это связано с апгрейдом. Он нарушает пространственную ориентацию, и если вы в таком состоянии попадете под машину, у нас будут неприятности. Понятно?

«Начинается», - подумал я и кивнул.

- Тем, у кого контракты бессрочные, мы даем небольшой отпуск раз в году. Но к вам это не относится. Дальше... Мобильные телефоны на территории блока запрещены. У нас чувствительная аппаратура. Положите ваш смартфон на стол, господин Штерн.

Дрожащей рукой я извлек из кармана гаджет и отдал ей. Потом торопливо написал в блокноте:

«У меня жена в больнице. Как с ней связаться?»

- Мы сообщим, если будут новости от вашей жены. Так... Дальше. В 23:00 у нас отбой. До этого времени вам следует перевести кресло в горизонтальное положение и ждать сигнала. Пока все. Пройдите в ваш бокс на калибровку.

Меня все сильнее била нервная дрожь, но я держался изо всех сил.

Одна из санитарок приложила холодный раструб инъектора к моей шее. Боли я почти не ощутил, только услышал короткое шипение. И почти сразу же закружилась голова. Кабинет и лица людей слегка поплыли. Пожалуй, не так сильно, как в первый раз, и все же ощутимо.

«Это не Лираал», – убеждал я себя. Но все во мне кричало: «Это Лираал».

Все повторялось, как в кошмарном сне, когда уже знаешь, что будет потом, — ты видел это много раз, — но сделать ничего не можешь. Меня отвели в бокс, чуть более просторный и светлый. В нем даже ощущалось какое-то подобие домашнего уюта, хоть и грубоватого. Маленький шкафчик для личных вещей. Букетик искусственных цветов на тумбочке. Зеркало... Наверное, это была попытка хоть как-то смягчить шок.

Но кресло, в которое меня усадили, было так похоже на кресло лирала, и монитор с мигающим курсором, и клавиатура...

Я стиснул зубы и приказал себе не дергаться. Глупо сопротивляться — я пошел на это добровольно, с открытыми глазами. Я давно уже не тот наивный, обманутый мальчик, вступивший в такой же бокс, кажется, целую вечность назад. Но когда мне на голову стали надевать наушники, я все-таки не выдержал и сорвался в истерику.

Я бился в их руках, и две девочки-санитарки никак не могли со мной справиться, пока наблюдавший за этим парень-шкаф не рявкнул:

— Сидеть! Руки перед собой! Не двигаться!

Я замер, как будто парализованный его приказом.

Да, я на самом деле подумал, что меня парализовало, что это слегка отложенное действие химического апгрейда. Но ужас в моих глазах никого не смутил.

Санитар с улыбкой повернулся к девчонкам.

— Вот так с ним надо. Надевайте.

— А что это он? — удивилась девчушка, слегка похожая на Марту в юности, только с фиолетовыми косичками. Глупая молодежная мода.

— Старая прошивка, — усмехнулся санитар. И обратился ко мне: — Наушники не снимать, пока не закончится калибровка. С кресла не вставать. Печатать на клавиатуре можно и нужно. Во время калибровки у вас может возникнуть в голове какой-то художественный образ, мысль, фраза. Не сдерживайтесь — пишите. Это нужно для обратной связи. И не сидите, как будто проглотили аршин. Отмерзните, Штерн. Все в порядке.

Посмеиваясь, эти трое покинули бокс. А я обнаружил, что могу двигать руками. Все-таки не апгрейд. Я не обездвижен. Поискал глазами коробку с бумажными салфетками — и не нашел.

Писатели не плачут?

Успокойся, Алекс, сказал я себе. Это кричит в тебе старая боль — двадцать лет неподвижности, немоты и мучений. Это твои порванные связки кровят памятью. Но, может быть, на этот раз тебя не обманут? Ты напишешь книгу и выйдешь на свободу. Это просто работа, пусть и в заключении. Но месяц-другой можно потерпеть. В конце концов, эту историю следовало рассказать. Я делаю это ради Марты — но и ради себя тоже.

Так изворачивался разум, но тело помнило пытку. Я вытирал слезы тыльной стороной ладони, размазывая их по лицу, а потом на экран передо мной выскочило системное сообщение:

[SYSTEM_LOG: MUSE_INTERFACE_V.4.2]

СТАТУС: ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ (ID: A-402)

РЕЖИМ: ГЛУБОКАЯ КАЛИБРОВКА (60:00)

ИНСТРУКЦИЯ:

Не сопротивляйтесь потоку. Система адаптирует лексические модули под ваши синаптические паттерны.

ПРОТОКОЛ «ЛИТЕРАТУРНАЯ МАТРИЦА»

Синхронизация с ритмикой классического нуара... [94%]

СУБЪЕКТУ:

Просто печатайте. Мы сделаем вашу боль красивой.

Началась калибровка, и в мою усталую голову хлынула всякая литературщина.

Это было похоже на наводнение. В мой мозг, привыкший к сухому счету мешков и короткой переписке в блокноте, ворвался океан чужих, отшлифованных слов.

Я видел карты смыслов, где слово «боль» ветвилось сотнями синонимов — от «саднящей зазубрины» до «всепоглощающей бездны». Вспышками проносились ритмические сетки ямбов и хореев, навязывая моим мыслям чужой, чеканный такт.

Мне в висок ввинчивались цитаты, которых я никогда не встречал, но теперь они казались моими собственными: «Смерть — это тишина, в которой слышен только пульс...»

Система вычищала мой убогий язык, как ржавчину, подменяя неуклюжие слова глянцевой, дорогой прозой.

Я положил дрожащие пальцы на клавиатуру и хотел написать просто: «Мне страшно». Но в голове уже стучало другое: «Ледяное дыхание неизбежности коснулось моего сердца...»

Оттолкнув от себя клавиатуру, я потянулся к блокноту, чтобы в последний раз, наверное, набросать в нем мое «тихое слово». Простое и понятное. Солнечный вечер. Прощание с Мартой в больничном саду.

Стынет вечер, рука в руке,

Как зазубрины — крыши, башни.

Тлеет зарево вдалеке,

Этот час — он совсем не страшный.

Страшно то, что придет потом.

Нейросети гудят, как соты.

И не спрятаться под зонтом

Из любви твоей и заботы.

Замерзает в зрачках вода,

Сумрак шалью упал на плечи.

Вьются черные провода,

Оплетая больную вечность.

Этот жест сохрани во сне,

Как к губам прижимаю палец.

Может, сыщемся по весне,

Может, канем под лед и... в память.

Я вглядывался в строчки — они были мои и не мои. Похожие на мой солнечный баритон, еще живой, но уже пропущенный через фильтры Лираала. Нейросеть «Муза» начала взламывать меня изнутри, подстраивая под свой ритм, заворачивая мои чувства в красивую обертку. Так, как и хотел Вебер.

Я устало закрыл глаза, отдавшись набегавшему на меня потоку, и подумал: ну что ж. То, что не сумел сделать Лираал, довершит эта чудесная писательская нейросеть. Она уничтожит меня окончательно.

Не знаю, сколько времени прошло. В бокс вернулся санитар. Кстати, как я узнал потом, звали его Пауль. Он снял с моей головы наушники и окинул беглым взглядом текст в блокноте.

— Штерн, вы глуховаты? — бросил он раздраженно. — Или плохо понимаете устную речь? Я же сказал: вводить с клавиатуры. Будете саботировать указания — отберу блокнот.

«Простите», — извинился я.

— Ладно. Пауза — сорок минут. Можете покинуть бокс. В конце коридора — удобства: туалет, душ, кухня, где можно приготовить себе чай. Ровно в одиннадцать — отбой. Без пяти минут вы должны вернуться в бокс, привести кресло в полугоризонтальное положение, надеть наушники и лечь. Все понятно?

«Два вопроса», — написал я поспешно.

— Валяйте.

«Меня отпустят?»

— В смысле?

«Когда закончу книгу?»

— Вероятно, да. Понятия не имею, Штерн. Я не читал ваш контракт.

«Из Музы кто-нибудь выходит живым?»

Его брови изумленно поползли вверх.

— Я не видел, чтобы кого-то здесь убивали. Это шутка? Вы, вроде, не в юмористический жанр заявлены.

Я пожал плечами. Да хоть бы и в юмористический.

«Последний вопрос». — Мне пришлось удержать Пауля за край халата. — «Где мои вещи?»

Я вспотел и хотел переодеться после душа.

— Вам отдадут их после небольшой проверки, — бросил он и ушел.

Проверка! — вздохнул я. — Да что там проверять? Может, вы еще мою голову и сердце проверите? Вдруг там еще завалялось что-то человеческое?

Зря я так шутил, потому что именно это они и сделали.

Ровно без пяти одиннадцать я лег в кресло, нацепил ненавистные наушники и постарался расслабиться. Едва я успел подумать: «Хорошо, хотя бы спать разрешают», — как из динамиков раздался высокий, свистящий звук, а из подлокотника выскочил инъектор и ужалил меня в сгиб локтя. Странный холод растекся по крови, перед внутренним взором мигнуло лицо Марты, распадаясь на пиксели, и я провалился... в прошлое.

Я, ни жив ни мертв от ужаса, стоял в кабинете Клауса Шмитта, и дюжий санитар заламывал мне руки за спину, а другой запихивал в глотку ларингоскоп. Я хрипел и задыхался. Потом меня тащили по коридору, запихивали в кресло, я бился в нем, как рыба в сети, немой и почти парализованный, извивался и плакал, но не мог даже поднять руку к голове или дотянуться до клавиатуры... А потом на экране передо мной возник промпт, и я... нет, не запел.

Я каким-то чудом вырвал свои бессильные руки из химического онемения и сорвал с головы наушники.

Я рванул их прочь — с мясом, с кожей, со всем, что там есть, — только бы прекратить этот кошмар. Будь целы мои голосовые связки, я бы разбудил своим криком весь технический блок.

Сознание вернулось, как удар под дых. Белые стены бокса дрожали и расплывались в приглушенном ночном свете. Я сидел в кресле — но уже не в лирааловском, — а на мониторе горела надпись:

[SYSTEM_LOG: ERROR_CODE_404]

ВНИМАНИЕ: НАРУШЕН КАНАЛ СИНХРОНИЗАЦИИ (СУБЪЕКТ A-402)

СТАТУС: ПРИНУДИТЕЛЬНЫЙ ВЫХОД ИЗ ФАЗЫ REM-ИНДЕКСАЦИИ

Я смотрел на эти строки и никак не мог заставить себя вздохнуть глубже.

Так это был не сон? Пока я спал, беспомощный, под воздействием химического препарата, они вскрывали мою память?

Дверь открылась, и вошел молодой техник в серой форме. Не санитар Пауль, а худой, заспанный парень с прозрачным планшетом в руке. Он кинул быстрый взгляд сначала на экран, потом на валяющиеся у кресла наушники.

— Господин Штерн, — сказал он негромко. — У вас прервалась рабочая фаза.

«Зачем?» — вывел я единственное слово в блокноте.

— Ночная сессия нужна для распаковки эмоционально значимых эпизодов, — пояснил техник. — Днем вам будет легче с ними работать.

«Я должен повторно пройти через все пытки?»

— Вы пишете драму, — ответил он спокойно, почти вежливо. — Поэтому система выбрала эпизод с тяжелым травматическим потенциалом.

«Что?»

Я никак не мог прийти в себя. Меня била крупная дрожь.

— У вас произошел моторный срыв. Такое иногда случается у юнитов с болезненным прошлым опытом. Если ваши воспоминания вызывают настолько сильный дистресс, мы можем предложить мягкую фиксацию кистей на время ночной сессии, — добавил он. — Это поможет избежать повторного срыва процедуры.

Я уставился на него.

Потом написал:

«Привязать меня к креслу?»

— Только руки, — уточнил техник все тем же ровным тоном. — И только на время ночного сна. Разумеется, с вашего согласия. Насилие — не наш метод.

«А если я не соглашусь?»

Он вздохнул и покачал головой, глядя на меня почти с сочувствием.

— Господин Штерн, чтобы не было недопонимания... Я хочу пояснить. Вы, безусловно, человек. И никто не собирается лишать вас человеческого достоинства. Но сейчас вы находитесь внутри машины. А машинный юнит не задает вопросов. Он подчиняется указаниям. Вы же хотите поскорее закончить книгу и отправиться домой, к жене? А не зависать здесь годами?

Я кивнул и, опять пододвинув к себе блокнот, написал:

«Ясно».

— Вы же пели в LIRAAL, если я не ошибаюсь? Неужели вас там ничему не научили?

«Ну, хватит уже», — простонал я про себя, а на бумаге почти спокойно вывел:

«Научили. Фиксируйте».

Я бесстрастно наблюдал, как он пристегивает мои запястья ремнями к подлокотникам кресла. И снова устало закрыл глаза.

Спокойной ночи, Алекс.

Вот так, дорогие. Что вам еще рассказать? Меня, конечно, не обманули. Здесь не Лираал. Здесь...

[Фрагмент отредактирован]

Простите, это местная цензура. Но я, собственно, ничего плохого не хотел написать. Просто...

[Фрагмент отредактирован]

Ой. Ладно, попробую мое «тихое слово», стихи они, вроде, не режут.

Я считывал небо

По крохотным заусенцам,

По легким штрихам

И по стрелкам чужих часов.

А что-то внутри —

В груди, в подсознании, в сердце —

Чирикало птицей:

Очнись, это только сон.

Я встроен в систему

Ячейкою, алгоритмом,

Мне в мозг электричеством

Бьет цифровая жуть.

Ни встать, ни заплакать,

И ни прочитать молитву.

Пишу и не знаю,

Когда разрешат вздохнуть.

Я бьюсь, как рыбешка,

В своем сетевом бессилии.

В меня закачали

Уже не один словарь.

На лоб — электроды.

Но только не объяснили,

Что вровень с творцами

И близко не встанет тварь.

Как кот по карнизу,

Крадусь в полусне по краю,

И боль растечется

По клавишам, как вода.

Пишу до рассвета

И знаю, конечно, знаю:

Мой голос сорвется

Теперь уже навсегда.

Вы поняли, да? Здесь не так уж и плохо. И стены мягкие, и тюремщики вежливые. А главное, моя история подошла к концу, и я могу уйти в любой момент... Наверное.

Ладно, дорогие, не прощаюсь...

Генерация завершена. Оцените качество исполнения: ★★★★☆

Опциональный эпилог. Вне системы

Дорогие, это не официальный финал повести «Последний промпт» и не шестая часть. Повесть закончена пятой частью — «Генерация завершена», и ее композицию я менять не хочу. Но мне захотелось написать еще один, неканонический эпилог — для себя и, может быть, для тех, кому после этой истории хочется выдохнуть и все-таки поверить в счастливый конец.

Утром я проснулся со странным ощущением, словно вынырнул из глубокого, темного озера, и не сразу сообразил, что случилось. Руки мои по-прежнему были пристегнуты к подлокотникам — эта процедура, возможно, давно уже не была обязательной, просто вошла у санитаров в привычку. Так или иначе, никто не спешил мне помочь, а самостоятельно «отвязаться» от кресла я не мог. В тяжелых наушниках стояла тишина — более плотная и глухая, чем обычно. На экране передо мной не мигала командная строка. Впрочем, в это время работа еще не начиналась. Только спустя несколько минут я понял, что во всем этом было по-настоящему странного. Ночью мне ничего не снилось. Совсем ничего. Никакого вскрытия памяти, якобы необходимого для дневной работы. Ни боли, ни мучений, ни промптов на разрыв. Я просто спал. Наверное, так, как раньше, когда еще был человеком, а не юнитом, не элементом нейросети под номером А-402. А впрочем, я уже с трудом вспоминал, как это бывает: нормальный сон, прогулки, солнце над головой, запах цветов, листвы и хвои, и слегка удушливый, но все же вольный воздух промзоны, где жил когда-то с Мартой. Пять лет прошло с тех пор, как я, доведенный до отчаяния, добровольно вошел в технический блок писательской нейросети и позволил встроить себя в «Музу». Я подписал контракт на одну книгу — историю своего рабства в Лираале. Но за первой последовали приквелы, вбоквелы, какие-то истории по мотивам, а в последний раз — уже совсем странное: исследование «темных пятен» моего пребывания в «Нейроаду», вымаранных нейросетью из первоначальной версии книги. Не знаю, кому интересна подобная гадость. Каким-нибудь извращенцам, наверное. Я бы сломался на этих воспоминаниях, но во мне уже нечему было ломаться. Я тупо смотрел на пустой экран, не то чтобы встревоженный сбоем, но чувствуя, что все это не просто так. Я не верил, что машина поняла мою усталость и дала мне немного отдохнуть. Годами она не знала пощады. Как и мои «тюремщики». Не то чтобы меня сознательно унижали. Но взятый из дома блокнотик я исписал от корки до корки, так что на нем уже не оставалось живого места. А потом один из санитаров просто выбросил его в бак для мусора, и я снова — как когда-то в Лираале — стал немым. Вводить с клавиатуры личные просьбы я не мог: она тут же блокировалась. Голоса у меня не было, а мой беспомощный шепот никто просто не хотел слушать. Казалось бы, что им стоило дать человеку простой лист бумаги? Но нет. И я смирился. Если живым мне из нейросети не выйти — а я уже не сомневался, что это так, — какой смысл барахтаться? Я сделался тихим и послушным, настоящим машинным юнитом, ни на что не претендующим и беспрекословно выполняющим все указания. Где-то в подсознании еще горел слабый огонек — Марта. Двенадцать лет счастья, или почти счастья. Последнее время эти годы казались сном. Я бы забыл о них, я бы с радостью забыл самого себя, если бы мне постоянно не вскрывали память. Я понятия не имел, жива моя жена или нет. Угасла ли она в больнице, так и не узнав, что со мной случилось? Или просто забыла меня? Я понимал, что никогда ее больше не увижу, что бы с ней ни случилось. Думать о Марте было невыносимо больно, все равно что трогать языком застрявший в десне осколок. Я старался поскорее перелить это страдание в буквы, писал как сумасшедший, так что пальцы опухали от постоянных ударов по клавиатуре, но болело все равно. Последний год — уже меньше, как старый перелом при перемене погоды. Автоматическая дверь бесшумно отъехала в сторону, и в бокс шагнул не техник и не санитар, как я ожидал, а Вебер. Я, конечно, узнал его сразу — почти не постаревшего, энергичного, свежего, пахнущего дорогим табаком и успехом. — Поздравляю, Александр, — сказал он с привычной своей лучезарностью, снимая наушники с моей головы. Потом отстегнул мои руки от подлокотников. — Генерация завершена. Последний том «Темных пятен на солнце» бьет рекорды продаж. Вы теперь самый читаемый автор десятилетия. Он положил на столик перед креслом глянцевый томик с моим именем и моей же фотографией на обложке. Я мельком взглянул на книгу и отвернулся. На снимке у меня был жалкий, испуганный вид. Впрочем, сейчас я, наверное, выглядел еще хуже. — Где ваш блокнот? — Вебер нахмурился, глядя на пустое место на столе. — Неужели... Ах, эти болваны. Простите. Вот. Он вынул из кармана тоненькую записную книжку и ручку с золотым пером. А хоть бы и с бриллиантовым. Я взял ее недоверчиво, как гранату с выдернутой чекой. Как давно я не держал в пальцах ничего пишущего. «Можно мне на пять минут в ванную?» — торопливо начеркал я. Это выглядело глупо, конечно. Но я целую ночь просидел привязанным, а с физиологией не поспоришь. — Да, разумеется, — ответил он, слегка удивленный. Вернувшись из туалета, я снова сел в кресло, надел наушники и уставился в пустой экран. — Штерн, не валяйте дурака, — чуть раздраженно произнес Вебер. — Снимите это и слушайте меня. Я подчинился. — Мы закрываем ваш проект в «Музе», — продолжал он, — и расторгаем контракт. Я потянулся к записной книжке. «Чудесно, — вывел я, запинаясь дорогим пером о бумагу. — Утилизируйте меня». — Что? «Утилизируйте меня. Убейте». Вебер всплеснул руками. — Да вы что? С ума вы, что ли, сошли? Мы не убийцы, Александр. Что вы такое себе придумали? И потом — вы нам нужны. Вы наш главный актив. Презентации, туры, автограф-сессии. Мир хочет видеть своего героя. Вы не можете просто исчезнуть. Юридически вы — автор. Лицо бренда. Я поднял на него глаза, помотал головой и снова стиснул в пальцах ручку. «Пожалуйста, — выводил я медленно, букву за буквой. — Убейте меня. Сделайте укол. Сотрите. Отключите от сети. Я больше не человек». Вебер изумленно выгнул бровь. — Ну-ну, Александр... Я не мог смотреть на его холеное, самодовольное лицо и снова уткнулся взглядом в экран. — По-моему, вы вполне человек, — продолжал он. — Машина не хочет умереть и не просит об эвтаназии. Ей все равно. И не плачет. Вот, возьмите. Он протянул мне не бумажную салфетку, а тонкий батистовый платок, благоухающий парфюмом. Я скомкал его в руке, а слезы смахнул ладонью. Вернее, хотел смахнуть, но только размазал по лицу. Удивительно. Как давно я не плакал? Думал, что уже разучился, но, оказывается, нет. — Вы — успешный автор, — продолжал Вебер. — У вас на счету сумма, которой хватит на три жизни в элитном районе. И это только на вашем депозите. Половину денег мы переводили Марте. Я не шелохнулся. — Практика показывает, что выплаты лучше разделять, — сухо добавил он. — Иначе потом начинаются семейные дрязги. «Марта жива?» — написал я. — Да, — ответил Вебер после короткой паузы. — Жива. Снимает маленький дом под Бременвальдом. Сад, две комнаты, кошка. Я помотал головой. Вебер вздохнул. — Так. И чего же вы хотите? «Сколько раз я должен это повторить?» — написал я. Он посмотрел на меня внимательнее, чем раньше. — Знаете что, Александр, — сказал он уже без лучезарности, почти сухо. — Отключение от нейросети — это всегда шок. Ритм ломается резко. Но это не повод умирать. Поедем ко мне. Позавтракаете. Примете душ. Потом поговорим. В таком состоянии я вас никуда не отпущу. Я пожал плечами и послушно слез с кресла. Пол качнулся под ногами, а ощущение пустоты в голове нарастало. Привыкший к стимуляции мозг требовал допинга. Перед выходом из бокса я забрал из шкафчика сумку с вещами. Эти жалкие тряпки за пять лет совсем истрепались, как и надетые на мне. Но других у меня не было. Мы вышли из технического блока к маленькой парковке у скоростного шоссе. Я знал, что на дворе конец октября: на экране всегда высвечивались число, месяц и год. И все равно удивился, как холодно и мокро вокруг. Под ногами хлюпала бурая трава, раскисшая от дождя, лужи и какая-то грязь. Откуда-то на пустырь намело опавших листьев, хотя поблизости я не видел ни одного дерева. От стылого ветра из глаз снова потекли слезы, а воздух, после стерильного бокса, казался странным, острым, полным непонятных запахов. В голове стоял белый шум, и единственная связная мысль, пробившаяся сквозь него, была: «Все-таки пять лет — не двадцать». Хотя чувствовал я себя немногим лучше, чем в тот день, когда выходил из поющей нейросети. А может, и хуже — горше, тяжелее, безнадежнее. Впрочем, сказать наверняка я не мог: машина досуха выпила мою память. В остальном я просто повиновался Веберу. Покорно сел в машину, пристегнулся ремнем и стиснул на коленях сумку. В мозгу хаотично вспыхивали ненужные уже слова, фразы, образы, но я позволил им просто течь, как пейзажам за окном. Квартира Вебера поразила меня не столько роскошью, сколько функциональностью. Индустриальный стиль, ничего лишнего, зато из каждого угла буквально таращится какой-нибудь гаджет. Он молча провел меня в ванную, бросил на стиральную машину сложенную стопкой домашнюю одежду — слишком широкую для меня, вероятно свою старую — и сказал: — Умойтесь. Я поставлю чайник. Я долго стоял под горячей водой, упираясь ладонями в кафель и не очень понимая, где нахожусь. Пар заполнял маленькое помещение, зеркало запотело, и человек в нем, когда я все-таки поднял глаза, показался мне чужим: вислые плечи, запавшие щеки, седина на висках. Потом я натянул чужой свитер, чужие брюки и вышел на кухню. Только тогда все стало чуть реальнее. Я присел на край стула, уронив сумку к ногам и стараясь не скользить взглядом по белоснежным панелям. — Кофе? Тосты? — спросил Вебер. — У меня есть клубничный джем и апельсиновый. Я пожал плечами. Глядя, как он церемонно намазывает варенье на кусок белой булки, подумал: «Плевать», — и окунул свой тост в чашку. Глаза Вебера округлились. Я снова пожал плечами и показал на свое горло. На самом деле я давно уже мог есть твердый хлеб. Но редактор «Логоса» об этом, конечно, не знал. После завтрака он положил передо мной целую пачку бумаги для принтера, сверху — все ту же ручку с золотым пером, и сказал: — А теперь, давайте, Александр, жалуйтесь. Что случилось? Кто вас обижал? Валяйте, не стесняйтесь. «Ну что ж, — подумал я, — ты сам захотел». Я взял ручку и принялся писать. Золотое перо скрежетало по бумаге, оставляя на ней острые, хищные следы. Я не жаловался на грубость санитаров и невкусную кашу. Я писал о том, как «Муза» ночь за ночью вскрывала слои моей памяти, которые я годами замуровывал в свинец. «Вы купили мои сны, Вебер. Вы выставили на витрину мое предательство и мою трусость, упаковав их в глянцевую обложку. Вы вытащили на свет самое грязное, в чем я боялся признаться даже самому себе...» Он читал и кивал. — Вы про ту последнюю книгу? Это был спецзаказ. Да, она... несколько жестче остальных. «Жестче? Вы заставляли меня переживать это снова и снова. За пять лет в “Музе” я отсидел двадцать — нет, сорок — лет в Лираале». — В Лираале? — переспросил он с легким недоумением. — А, ну да. Мы и сами его теперь так называем. Литература, знаете ли, творит реальность. Ближе к делу, Александр. Все это было в вашем контракте. Вскрытие памяти, абсолютная искренность и тому подобное. Это и сделало ваши книги великими. Читатель любит подглядывать в замочную скважину чужого ада. «Контракт заключался на один роман, — возразил я. — На мою историю. Я написал ее за три месяца. А вы продержали меня пять лет». — Но вы же сами его продлевали, — удивился Вебер. — Ваш контракт. «Я?» — Ну да, вы. «Я ничего не продлевал». - Продлевали, Штерн. Своими собственными руками. Погодите, - остановил он меня, когда я отчаянно замотал головой. – В истории проекта должно было сохранится. Сейчас. Он вышел и вернулся с планшетом. Включил и развернул экраном ко мне. Я сидел, скорчившись за столом, сжимая в пальцах ручку, и смотрел, как на экран выплывает системное сообщение. Настолько знакомое, что меня затошнило. [SESSION_COMPLETE: VOL_01 / STATUS: SUCCESS] Основной нарративный цикл завершён. Зафиксирован высокий индекс читательской вовлечённости. Обнаружены дополнительные сюжетные и автобиографические кластеры, рекомендованные к разработке. Режим продолжения: MEMORY EXPANSION / AUTHOR PATHWAY Цель: углубление материала и сохранение целостности авторского голоса Нагрузка: адаптивная Прогнозируемая длительность: уточняется автоматически Для перехода к следующему этапу необходимо подтвердить расширение проекта. [ПРОДОЛЖИТЬ];;[ОТЛОЖИТЬ] Внизу, светло-серым, почти невидимым курсивом бежала еще одна строка: Нажатие кнопки «Продолжить» считается согласием на запуск следующего этапа авторского соглашения в рамках проекта. Подробные условия доступны в расширенном протоколе. Я смотрел на эту дрянь, не в силах вздохнуть. — Видите? — осторожно спросил Вебер. — Здесь все зафиксировано. Вы подтвердили следующий этап. Потом еще один. И еще. Он провел пальцем по экрану. Окно сменилось почти таким же. И еще одним. И еще. Менялись названия томов, формулировки, цифры. Но кнопка оставалась одной и той же. [ПРОДОЛЖИТЬ] Я помнил ее. Конечно, помнил. После каждой книги, после каждого спуска в выскобленную добела память, после каждой ночи, когда мне раздирали голову снами и вытаскивали наружу очередную мразь, очередную боль, очередную несгнившую кость прошлого, — появлялось это окно. И я нажимал. Не потому, что хотел продлить контракт. Больше всего на свете я тогда хотел вырваться. До тех пор, пока не перегорел. Но я думал, что так надо. Что это стандартная процедура. Что без этого меня не пустят дальше. Я слишком привык подчиняться. Мелкая серая строчка внизу расплывалась перед глазами, как будто экран заливало водой. — Александр, — Вебер тронул меня за рукав. Я мотнул головой, не слушая его, и потянулся к бумаге. «Это же промпт». — Нет, — тихо сказал Вебер. — Это интерфейс подтверждения. «Я не знал». — А спросить, конечно, не могли? «Не мог, — писал я, и в глазах закипали злые слезы. — Вы сделали меня немым на пять лет. Как в Лираале. Отобрали блокнот, зная, что по-другому говорить я не могу». Вебер грустно покачал головой. — Насчет блокнота мне очень жаль. Это досадное недоразумение. Но, в конце концов, не наша вина, что настоящего голоса у вас нет. В этом он был, конечно, прав. Если не считать того, что гидра все время одна и та же, только головы у нее отрастают новые. — И все же не корите себя, Александр, — продолжал он. — Благодаря вашей... ошибке мы создали шедевр. Даже не один. Посмотрите, какие отзывы... Он уже разворачивал ко мне ноутбук с очередным экраном, но я в отчаянии замахал руками. Меньше всего мне сейчас хотелось читать чьи-то восторги по поводу моей горькой исповеди. — А вы, Штерн, заработали целое состояние. «За эти деньги можно выкупить назад жизнь? — написал я. — А личность? Любовь?» Вебер вздохнул и захлопнул ноутбук. — Не драматизируйте, Александр. Вы живы. И, по-моему, не так уж сильно разрушены. Во всяком случае, не настолько, как хотите показать. А деньги всегда нужны. Вы что, мечтали снова ворочать мешки на складе? Да. Именно об этом я и мечтал каждую минуту своего заточения. Но что толку было спорить? Я положил ручку поверх стопки бумаги и оттолкнул ее от себя — общепонятным жестом: мне нечего больше сказать. Вебер кивнул. — Ну, раз с жалобами покончено, перейдем к делу. Я поднял на него глаза, спрашивая взглядом, что бы это значило. — Думаю, мы можем подписать контракт прямо сейчас. Вот, прочитайте внимательно. Жестом заправского фокусника он извлек непонятно откуда несколько отпечатанных листов и положил их передо мной. Если бы я мог смеяться, я бы, наверное, рассмеялся. А так просто потянулся за ручкой. «И в какую нейросеть на этот раз?» Внутри что-то ломалось и падало — уже не от страха, а от бессилия. — Господи, ни в какую, — ответил Вебер. — Это всего лишь встречи с читателями. Только двенадцать месяцев. Вы будете присутствовать на сессиях аутентификации. «Ничего не понимаю». — Объясняю, — сухо улыбнулся он. — Читатель купил вашу боль, теперь он хочет увидеть ее источник. Годовой контракт на публичное присутствие — это просто работа лицом. Он подвинул ко мне листок, будто там и впрямь было что-то простое и безобидное. — Вы сидите в центре зала, в мягком кресле. Люди подходят, смотрят на вас, забирают книги с вашей подписью. Вам не нужно выдавливать ни звука. Только кивать. Ваше молчание — часть легенды. Мы назовем это «сессиями безмолвного свидетельства». Раз в неделю, в разных городах. Остальное время — живите в своем Бременвальде с Мартой, сажайте розы, пейте чай. И получайте процент с продаж. Я взял ручку. «Я послушный машинный юнит. Но я физически не способен улыбаться на публику. Простите». — Ну, тогда поплачьте, — усмехнулся Вебер. — В конце концов, вы трагический герой. Уж это вы точно умеете. Читайте договор, Александр. Чтобы потом не жаловаться. Я опустил взгляд в текст, но в голове гудело, а буквы расплывались, превращаясь в колючую проволоку. Если бы я прочитал еще хоть строчку этой бюрократической белиберды, мозг у меня просто отключился бы, как перегретый сервер. «Потом, — вывел я трясущейся рукой. — Нет сил. В голове белый шум». Вебер понимающе кивнул и убрал договор в ящик кухонного стола. В его жесте не было досады, только мягкая снисходительность. — Конечно, Александр. Отдохните. Вы пять лет работали на износ. Но не затягивайте, хорошо? Читатели уже ждут своего пророка. Пара дней тишины — и вернемся к формальностям. Он поднялся, поправляя пиджак, и я увидел в его глазах холодный блеск — как у шахматиста, который уже поставил мат, но позволяет фигуре сделать еще один бесполезный ход. — Мне пора, Штерн. Могу сперва закинуть вас домой. «У меня нет дома», — написал я. Его брови поползли вверх. — В Бременвальд. К жене. Или о чем вы? Я помотал головой. — Могу я спросить почему? Мне не хотелось отвечать. Его это не касалось. А впрочем, какая разница? Все равно все было разрушено: любовь, доверие, все то хрупкое, что мы с Мартой собирали годами. «Она предала меня, - написал я торопливо. - Забыла. Ради нее я отправился в ад. А она даже не попыталась...» Золотое перо запнулось о бумагу. Вероятно, от усталости литературная матрица в моей голове начала рассыпаться, и я не мог подобрать нужное слово. Нет, я не злился на Марту. Она выбрала свою жизнь — за которую я заплатил дорогую цену. А я, возможно, просто отдавал долги. Ведь и она когда-то прошла через ад из-за того, что попыталась спасти меня. Значит, все справедливо. Хотя и горько. Вебер сочувственно причмокнул языком, глядя на мои дрожащие пальцы. — Вы думаете, ваша жена бросила вас на произвол судьбы? Она пять лет билась о наш порог. Почти сразу после выписки из больницы. Сначала приезжала в инвалидном кресле. С ней была сиделка. Потом начала приходить сама. Спрашивала, умоляла о свидании, просила передать письма. Даже вздумала нам угрожать. «Что вы ей ответили?» — Мы дали понять, что ради вашей же безопасности ей не стоит обращаться к юристам. «Вы сказали, что убьете меня?» Вебер махнул рукой. — Не важно, что именно мы сказали. Важно, что она бы вам только помешала. Поэтому мы держали ее на расстоянии. «Где ее письма?» — Пропустили через шредер, — сказал он спокойно. — На что вам теперь письма, Александр? Вы можете увидеть Марту прямо сейчас. Ну что, поехали? И я кивнул. Дорога до Бременвальда тянулась бесконечно. Вебер молчал, лишь изредка поглядывая на часы, а я смотрел в окно на пролетающий мимо мир, ставший за пять лет чужим и незнакомым. Коттеджи, облетевшие сады, пустыри, редкие участки леса — унылые, пустые, в пятнах желтой листвы. И мелкий дождь. По лобовому стеклу непрерывно елозили дворники. Когда машина затормозила у низкой живой изгороди, я не стал ждать и буквально вывалился из салона на мокрую обочину. Пошел вперед, не оглядываясь, не обращая внимания на звук вновь заведенного двигателя за спиной. Я прошагал по гравийной дорожке под мокрыми яблонями. С ветвей капало. Поднялся на низкое крыльцо и толкнул дверь — она оказалась не заперта. Я очутился в темной прихожей, и тут же вокруг моих ног с мурчанием обвилась кошка. Рыжая, пушистая. Я наклонился и машинально погладил ее между ушами. А из глубины дома текла музыка. — Сестра, дождись. Не знаю, мертв я или жив... Это был мой голос времен Лираала. Марта слушала старую запись. Ступая негнущимися ногами по деревянным половицам, я прошел короткий коридор и замер на пороге, сжимая в руках сумку. Марта сидела в плетеном кресле спиной ко мне — маленькая, хрупкая, в накинутой на плечи шали. Коротко подстриженные волосы серебрились в неярком осеннем свете, льющемся из высокого окна. Голос из динамиков пропел последнюю строчку: — Твой брат всё тот же... Или всё-таки другой? Музыка смолкла. Только дождь шуршал по карнизу, да у моих ног громко мурлыкала кошка. Марта медленно, очень медленно обернулась. Ее лицо — осунувшееся, но удивительно ясное — на мгновение застыло. Я не понял, что увидел на нем: изумление, страх, радость. Да и сам не понимал, что чувствую. Потом я шагнул к ней. Она поднялась так резко, что качнулось кресло, и почти бросилась ко мне. Мы обнялись. Мы шептали друг другу в уши что-то бессвязное, взволнованное, и этот шепот звучал громче всех гимнов Лираала. Ладони Марты пахли домом. В ту минуту я осознал: система могла забрать мой голос, мою историю и мои письма. Могла на годы запереть меня в боксе с наушниками на голове. Могла заставить меня улыбаться на презентациях и подписывать контракты кровью. Но это прикосновение ей стереть не удалось. Я вернулся. Не прежний, конечно. Но все еще живой.

Дорогие... а впрочем, к кому я обращаюсь? Не важно. Привычка. Да, я, разумеется, подписал с «Логосом» контракт на публичное присутствие — не мог не подписать. И теперь раз в неделю работаю марионеткой, дрессированной обезьянкой... не знаю, кем. Раздаю автографы. Улыбаюсь или плачу, когда мне велят. Это мерзко, но не слишком больно. Год публичного позора. Может быть, потом договор продлят. Но ничто на свете не длится вечно — даже слава. Рано или поздно нас с Мартой оставят в покое и позволят лечь на дно, как мы и хотим. Двое маленьких людей, пережеванных и выплюнутых системой. Мы будем жить тихо-тихо, чтобы никому больше не захотелось превратить нашу судьбу в книгу, нашу любовь — в песню, а нашу боль — в поток данных. И со мной останется мое «тихое слово», которому, наконец, не нужно быть глянцевым.

Не превращай нашу жизнь в повесть, Не превращай нашу боль в песню, Просто нырнем в пустоту ночи, Просто попробуем быть вместе.

Просто уйдем за каркас мира, Снов напитаемся тихим ядом. Пусть это будет не так красиво, Лишь бы позволили быть рядом.

Как прошагали мы, как приручили Этот простор, словно поле - минный? Лучше дотлеть в темноте лучиной, Чем разложиться на код машинный.

Лучше, как рыбы, уйдем под воду, В тинную муть, где ни дня, ни солнца. Знаешь, а это и есть свобода — Тоненькой жилкой под кожей бьется.

Просто дайте нам спокойно пожить, дорогие. Пожалуйста.

© Copyright: Джон Маверик, 2026