Последний этаж

Глава 1. Врата

Тайная сила рода Грин — штука с характером. Она либо решает, что ты достоин, и тогда мир вокруг на мгновение становится острым, звонким, послушным. Либо решает, что нет, и тогда единственное, что ты чувствуешь, — это насколько сильно у тебя ломит кости после.

Я не был уверен, какой из вариантов ждёт меня сегодня. Но, если честно, в этом и был смысл — первое официальное дело редко даёт роскошь уверенности.

Признаюсь: я мог бы этого не делать. Фамилия Грин открывает достаточно дверей и без личных подвигов — в этом, полагаю, вся суть влиятельных семей. Но слава фамилии — не то же самое, что собственная слава, а мне хотелось именно своей, заработанной, а не унаследованной вместе с именем. Родители, вероятно, предпочли бы, чтобы я начал с чего-то поспокойнее — не с расследования массовых исчезновений и превращения людей в чудовищ. Но, по правде говоря, "поспокойнее" никогда не было моим сильным качеством.

Мне нравится риск. Не в самоубийственном смысле — я хорошо воспитан, вежлив с незнакомцами и обычно даже вспоминаю сказать "спасибо", — но в бою, когда всё становится настоящим, азарт неизменно берёт верх над осторожностью. Аккуратность — не моя добродетель. Веселье — вот что я нахожу в процессе, даже когда процесс объективно должен внушать страх.

Врата раскрылись передо мной с тем низким, вибрирующим гулом, который я успел полюбить за годы странствий, — не хлопок случайного портала, а протяжный, уверенный звук чего-то стабильного, рассчитанного, построенного, чтобы держаться. Я шагнул вперёд, и мир на мгновение растянулся, смялся, а затем вернул мне себя уже по другую сторону — в воздухе, пахнущем гарью, металлом и чем-то ещё, чему я пока не мог подобрать названия.

Мир №64.

---

Первое, что я увидел, — здание. Восемьдесят этажей, уходящих в затянутое дымкой небо, — башня Конгломерата Гайя, всё ещё гордо стоящая, будто ничего не случилось. Ни трещины, ни намёка на разрушение — снаружи это было просто ещё одно чудо инженерной мысли, каких я видел десятки в мирах, где магию давно потеснили в пользу стали и стекла.

Но периметр вокруг здания рассказывал совсем другую историю.

Забор — металлический, наспех сваренный, но высокий — тянулся по всему кварталу, а за ним толпились люди в форме, разговаривающие короткими, нервными фразами. Оцепление такого масштаба не разворачивают ради пожарной тревоги.

Меня остановили у КПП — двое, вооружённые куда серьёзнее, чем требовалось бы для обычной проверки документов.

— Специалист по магии? — спросил один из них, сверяясь со списком.

— Ганимед Грин, — ответил я, слегка кивнув, и не удержался от лёгкой улыбки. — Прибыл по вызову. Насколько понимаю, не за чашкой чая.

Он не оценил шутку — впрочем, я его не виню, учитывая обстоятельства.

Он смерил меня взглядом — коротким, оценивающим, как смотрят на инструмент, который либо пригодится, либо будет только мешаться под ногами, — и махнул рукой напарнику.

— Жетон ему.

---

Жетон оказался маленьким, лёгким, светящимся ровным синим светом, — я повертел его в пальцах, пока женщина в форме, судя по нашивкам, что-то среднее между медиком и офицером, объясняла мне правила.

— Носите постоянно, не снимайте ни на минуту, — сказала она тоном человека, повторявшего это уже слишком много раз за сегодня. — Синий — здоровы. Красный — заражены. Просто, понятно, и, возможно, единственное, что будет держать вас в живых там, внутри.

— А что за зараза? — спросил я.

— Болезнь передаётся через жидкость — в основном слюну. Прямой контакт, укус, что-то в этом духе. Заражённые постепенно теряют рассудок, мутируют — как быстро и во что именно, зависит от человека. Большего пока не известно. — Она сделала паузу, и что-то в её голосе на мгновение дрогнуло, прежде чем снова стать деловым. — Лекарство ещё не найдено. Болезнь прогрессирует меньше чем за сутки от заражения до полной потери человека, что был этим носителем.

— И что тогда?

— Тогда, если увидите у кого-то красный свет, — сказала она, глядя мне прямо в глаза, — вы уходите. Или заканчиваете его страдания. Здесь нет третьего варианта, мистер Грин, и мне жаль, что приходится говорить это так прямо в первую же минуту вашей работы.

Я закрепил жетон на груди, поверх одежды, чтобы был виден издалека — и себе, и, если понадобится, другим.

— Понятно, — сказал я, и, кажется, впервые с момента, как я согласился на это дело, к предвкушению начала примешиваться что-то более отрезвляющее.

---

Внутрь пускали через главный вход — стеклянные двери, которые каким-то чудом остались целы, несмотря на всё, что, судя по общей атмосфере снаружи, происходило за ними. Холл встретил меня тишиной, которая была громче любого крика, — перевёрнутая мебель, брошенные документы, тёмные пятна на светлом мраморе пола, о природе которых не хотелось задумываться дольше необходимого.

У самого входа топталась небольшая группа — судя по снаряжению, наёмники, такие же специалисты, как я, только, в отличие от меня, уже не в первый раз занимающиеся подобной работой. Один из них, крепкий мужчина с потрёпанным дробовиком, окинул меня беглым взглядом.

— Маг, значит, — произнёс он без особого энтузиазма. — Первый этаж и второй уже чисты. Мы проверили. Дальше — на ваш страх и риск, ребята расходятся кто куда, тут не принято ходить толпой, слишком легко зацепить друг друга в тесноте.

— Полезное правило, — заметил я.

— Не правило. Просто то, что осталось от здравого смысла после первого часа здесь. — Он развернулся и зашагал в сторону лестничного пролёта, не оглядываясь. — Удачи, маг. Она тебе понадобится.

Я остался один посреди холла — там, где ещё недавно, судя по всему, кипела обычная офисная жизнь: кофейные автоматы, стойка регистрации, вежливые таблички с указанием этажей и отделов. Теперь всё это выглядело как декорация к чему-то, что я пока не мог до конца осознать.

Я посмотрел на жетон. Синий, ровный, спокойный свет.

Затем посмотрел на лестницу, уходящую вверх, — туда, где, судя по всему, ответы на все вопросы этого дня ждали куда менее спокойно.

Тайная сила рода Грин зашевелилась во мне — не решение ещё, просто готовность, — и я начал подниматься.

Глава 2. Первые этажи

Третий этаж встретил меня запахом, который я, наверное, буду помнить ещё долго после того, как это дело закончится, — смесь озона от короткого замыкания где-то в стенах и чего-то более органического, более тревожного, чему я по-прежнему не подбирал названия из простого нежелания это делать.

Кабинеты стояли нараспашку. Кто-то явно уходил отсюда в спешке — перевёрнутые стулья, брошенные на полпути к двери сумки, забытый на столе недопитый кофе, давно остывший. На стене, там, где раньше, судя по всему, висела корпоративная фотография сотрудников, остался только пустой прямоугольник светлых обоев и осколки стекла на полу.

Документы валялись повсюду — часть просто разбросана, часть будто разорвана намеренно, в спешке или в ярости, сложно было сказать наверняка. Я поднял один из листов — отчёт о какой-то партии образцов, большая часть текста зачёркнута грифом секретности, — и, не найдя в нём ничего внятного, вернул на пол.

На стене за перевёрнутым столом что-то привлекло моё внимание — не сразу, а через пару секунд, будто глаз сам отказывался фокусироваться на этом дольше необходимого. Глаз. Нарисованный явно не краской — тёмно-бурой, уже подсохшей линией, слишком уверенной для случайного пятна. Одинокое, немигающее око, глядящее в пустоту комнаты.

Я невольно замер перед ним на несколько секунд дольше, чем планировал. Ни подписи, ни объяснения — просто символ, оставленный то ли в панике, то ли, что тревожило куда сильнее, совершенно намеренно.

*Запомни это,* сказал я себе, отступая от стены. *Разберёшься позже.*

Тел здесь не было. Пока.

---

Четвёртый и пятый этажи прошли примерно в том же духе — тишина, беспорядок, отсутствие ответов. Я миновал ещё двух наёмников, деловито обыскивающих кабинеты в поисках, судя по разговору, чего-то конкретного — не то улик, не то ценностей, что было не совсем моим делом уточнять.

К седьмому этажу беспорядок сменился кое-чем похуже.

Первое пятно крови я нашёл у лифтовой шахты — засохшее, тёмное, растёкшееся достаточно широко, чтобы понять: кто-то здесь не просто испугался и убежал. Дальше пятна встречались чаще, а на восьмом этаже я наконец увидел первое тело — вернее, то, что от него осталось, — сотрудник в некогда белой рубашке, лежащий в неестественной позе у стены, с ранами, которые не оставляли простора для интерпретаций.

Я стоял над ним дольше, чем следовало бы, наверное. Первое тело на первом настоящем деле — не то, к чему готовит теория, сколько бы книг ты ни прочитал.

*Соберись,* сказал я себе. *Ты здесь, чтобы разобраться, что случилось. Не чтобы стоять и смотреть.*

Я поднялся дальше.

---

Девятый этаж встретил меня звуком — влажным, скребущим, неритмичным, доносящимся из-за одной из дверей открытого пространства для работы.

Я замер, прислушиваясь. Звук повторился — что-то тяжёлое, волочащееся по полу, и следом — низкий, булькающий хрип, слишком неправильный, чтобы принадлежать чему-то живому в привычном смысле.

Я толкнул дверь.

Он сидел — вернее, полулежал — в углу комнаты, привалившись к перевёрнутому столу. Мужчина, судя по остаткам формы — из охраны здания, — с несколькими пулевыми ранениями в груди и животе, которые по всем законам природы давно должны были его убить. Кожа приобрела нездоровый, серовато-синюшный оттенок, глаза — мутные, лишённые какого-либо узнаваемого выражения.

*Кто-то уже стрелял в него,* понял я. *И решил, что этого достаточно.*

Он поднял голову на звук открывшейся двери — медленно, будто через силу, — и то, что мелькнуло в его мутных глазах, меньше всего напоминало узнавание или страх. Просто голод. Простой, лишённый всякой мысли голод.

Я стоял в дверях, и, признаюсь честно, на пару секунд заколебался. Он всё ещё выглядел как человек. Раненый, страдающий человек, а не чудовище из отчёта, который мне выдали на инструктаже.

Колебание закончилось в тот момент, когда он рванулся вперёд — куда быстрее, чем позволяло его изрешеченное пулями тело, — со звуком, больше похожим на треск рвущейся ткани, чем на человеческий рык.

Магия откликнулась мгновенно — не тайная сила рода, для такого противника она попросту не требовалась, а обычная, привычная гравитация, которой я пользуюсь так же легко, как большинство людей пользуется собственными руками.

Я шагнул в сторону, пропуская его бросок мимо себя, и вложил в единственный удар кулаком сгусток уплотнённой гравитации, ударивший ему точно в висок.

Он осел на пол сразу, без движения, без того булькающего хрипа, что сопровождал его до этого. Я посмотрел на свой жетон.

Синий свет. Ровный, спокойный.

Что-то во мне — то самое, азартное, не самое уместное в подобной ситуации — отметило, что удар вышел красивым. Я тут же одёрнул себя: человек умер, пусть и переставший быть собой задолго до этого удара. Не время для самодовольства.

Я выдохнул — резче, чем хотел показать, будь здесь кто-то, перед кем стоило бы держать лицо, — и пошёл дальше.

---

Следующие несколько этажей запомнились скорее как череда деталей, чем как связный рассказ: разорванный в клочья костюм на спинке стула без каких-либо объяснений рядом; недобитый заражённый, уже неподвижный, с явными следами чужой, более ранней встречи с кем-то из наёмников; комната отдыха, где на диване, будто отдыхая, сидело тело, настолько неподвижное и настолько тихое, что я не сразу понял, что оно вообще здесь есть.

Каждый этаж давал больше вопросов, чем ответов. Что здесь произошло? Была ли это утечка одного из экспериментов Гайя, о которых я слышал только в самых смутных и неподтверждённых слухах? Или что-то ещё, что-то, для чего у меня пока попросту не было достаточно информации?

К двенадцатому этажу я остановился у окна, чтобы перевести дух и заодно взглянуть на город снаружи — обычный, живой, продолжающий существовать в паре сотен метров от того кошмара, что разворачивался внутри этих стен.

Где-то там, наверху, ждали ответы. Оставалось только продолжать подниматься.

Я поправил жетон на груди — всё ещё синий — и двинулся к следующему лестничному пролёту.

Глава 3. Пятнадцатый этаж

К пятнадцатому этажу я успел выработать что-то вроде ритма — подняться, прислушаться, проверить помещение, двигаться дальше. По пути я снова наткнулся на знак — на этот раз на полу, у самого лифта, тот же немигающий глаз, выведенный уже подсохшей, потемневшей кровью. Второй за утро. Совпадением это быть уже не могло, и я не был уверен, что мне нравится вывод, который напрашивался сам собой.

Ритм этот продержался ровно до того момента, как я толкнул дверь очередного открытого пространства для работы и понял, что на этот раз всё будет иначе.

Он стоял у дальней стены — высокий, широкоплечий, всё ещё в остатках униформы охраны, с кобурой на поясе, из которой торчала рукоять пистолета. В отличие от того, кого я встретил на девятом этаже, этот двигался не рывками измученного, умирающего тела. Он двигался так, как двигается человек, знающий, что делает, — только глаза, мутные и лишённые мысли, выдавали в нём то же самое, что я уже видел прежде.

*Заражённый, сохранивший навыки,* понял я, и это понимание не принесло ничего хорошего.

Он заметил меня раньше, чем я успел отступить назад, за дверной проём. Рука метнулась к кобуре с плавностью, отточенной годами тренировок, — тело помнило то, чему его научили, даже когда разум давно перестал руководить процессом.

Выстрел прозвучал раньше, чем я успел додумать план действий до конца.

---

Останавливать снаряды гравитацией — один из первых трюков, которым я по-настоящему овладел, задолго до того, как научился толком контролировать тайную силу рода. Не то чтобы это было просто — скорее, вопрос практики, которой у меня было предостаточно за годы странствий. Пуля замерла в воздухе на долю секунды позже, чем следовало бы для полной уверенности, — рефлекс сработал чуть медленнее мысли, — и всё же замерла, зависнув в паре сантиметров от моего плеча, прежде чем я отбросил её в сторону лёгким движением руки.

*Вот это, — подумал я с неуместным, но абсолютно искренним восторгом, — стоило всех тренировок.*

Я бросился вперёд, не давая ему времени на второй прицельный выстрел, — низко, под линию огня, туда, где расстояние работало бы в мою пользу, а не в его. Он выстрелил ещё дважды, оба раза мимо, слишком поздно скорректировав прицел под моё движение, а затем я оказался достаточно близко, чтобы это уже не имело значения.

Первый удар — гравитацией, усиленный кулак врезался ему в рёбра с глухим, тяжёлым звуком, от которого его отбросило на шаг назад. Он не упал. Заражённые, как я успевал заметить, вообще на удивление плохо реагировали на вещи, которые должны были бы их останавливать.

Он ответил — коротким, злым замахом рукоятью пистолета, целя мне в висок. Я поднырнул под удар, использовал момент, чтобы вложиться в апперкот, но он оказался быстрее, чем я рассчитывал: перехватил моё запястье свободной рукой с хваткой, от которой хрустнули бы кости менее подготовленного противника.

Мы боролись так — коротко, жёстко, на грани полного контроля — пока я не оттолкнул его резким гравитационным импульсом, вложенным прямо в точку хвата, разрывая захват без необходимости состязаться в чистой силе. Он отлетел на пару шагов, врезавшись спиной в стол, и прежде чем успел восстановить равновесие, я довершил дело — резкий, точный удар в основание черепа, вложенный уже без остатка сдержанности.

Он рухнул и на этот раз не поднялся.

---

Я стоял над телом, тяжело дыша, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя мелкую, предательскую дрожь в руках.

*Ещё чуть-чуть,* подумал я, *и эта пуля могла решить всё иначе.*

Именно тогда я услышал звук — не одиночный, как раньше, а множественный: шарканье, скрежет, низкое, разрозненное рычание, доносящееся сразу с нескольких направлений одновременно. Выстрелы, судя по всему, привлекли внимание — куда более обширное, чем мне бы хотелось.

Я подошёл к дверному проёму и выглянул в коридор.

Их была дюжина, может, больше — заражённые, движущиеся неровной, но целеустремлённой толпой в мою сторону, привлечённые звуком боя так, как хищников привлекает шум подранка. Некоторые всё ещё двигались относительно по-человечески. Другие — уже нет.

Я быстро прикинул варианты. Отступление по лестнице — возможно, но узкий пролёт превратил бы толпу в постоянно нарастающее давление, без пространства для манёвра. Оставаться в комнате — то же самое, только с меньшим количеством выходов.

*Тайная сила выдержит ещё один серьёзный всплеск,* подумал я, чувствуя, как внутри уже начинает нарастать знакомое, тревожное ощущение цены, которую придётся заплатить после. *Но дюжину разом — не факт.*

Толпа приближалась. Я отступил на шаг, прикидывая, стоит ли рискнуть всё же прорываться через самый узкий участок коридора, когда воздух впереди, там, где толпа была наиболее плотной, взорвался движением, которого я никак не ожидал увидеть.

---

Первого заражённого просто снесло в сторону — с такой силой, что тело пробило тонкую перегородку соседнего кабинета и затихло где-то за обломками гипсокартона. Второго схватили за шею одной рукой и впечатали в пол с глухим, окончательным звуком.

Я увидел его силуэт раньше, чем успел разглядеть детали, — огромный, на голову выше среднего человека, движущийся сквозь толпу заражённых так, будто это были не смертельно опасные монстры, а неудобная толпа в переполненном коридоре.

Белая рубашка, забрызганная тёмным. Чёрный жилет. Пара кастетов, блестящих в тусклом аварийном освещении с каждым новым, коротким, разрушительным движением.

Он не выглядел изящным. Не выглядел даже особенно быстрым, если сравнивать с тем, как двигался я сам. Но каждый его удар заканчивал противника мгновенно, без второй попытки, без малейшего намёка на то, что заражённые вообще представляли для него какую-либо угрозу.

Пуля, выпущенная кем-то из толпы — видимо, ещё одним вооружённым заражённым, — попала ему точно в плечо.

Он даже не вздрогнул.

Я стоял в дверном проёме, наблюдая, как этот человек в одиночку разбирает толпу, которая мгновение назад казалась мне серьёзной проблемой, и понимал только одно: кем бы он ни был, сегодня определённо был не тот день, чтобы оказаться по разные стороны с ним.

Глава 4. Попутчик

Последний заражённый рухнул под очередным ударом кастета прежде, чем я успел решить, стоит ли вмешиваться самому. К тому моменту, как коридор наконец затих, я уже вышел из дверного проёма — не потому что опасность миновала, а потому что стоять в стороне и наблюдать никогда не было в числе моих сильных качеств.

— Впечатляюще, — сказал я, останавливаясь в паре шагов от него и оглядывая то, что осталось от толпы. — Хотя, признаюсь, я рассчитывал внести больше личного вклада.

Он повернулся ко мне — двухметровая гора мышц в забрызганной тёмным белой рубашке, с кастетами, всё ещё поблёскивающими в тусклом свете, — и, вопреки моим ожиданиям после увиденного, на его лице расплылась широкая, совершенно не угрожающая улыбка.

— Извини, вошёл в азарт, — сказал он, пожимая плечами с искренностью, которая как-то не вязалась с горой тел позади него. — Не рассчитывал на аудиторию.

— Ганимед Грин, — представился я первым, протягивая руку — жест, возможно, не самый уместный посреди поля боя, но мне нравится думать, что хорошие манеры уместны везде. — Специалист по магии, если коротко.

Он крепко пожал мою руку — настолько крепко, что я мысленно порадовался собственной устойчивости к подобным вещам.

— Карнатус, — ответил он. — Специалист по тому, чтобы не умирать, когда все нормальные люди уже должны были бы это сделать.

---

Я решил не терять времени на долгие расшаркивания — не в здании, где каждая минута промедления могла стоить новой встречи с чем-то похуже дюжины рядовых заражённых.

— Раз уж мы оба здесь и оба, судя по всему, направляемся в одну сторону, — сказал я, — предлагаю объединить усилия. Мне не помешает кто-то, способный игнорировать пули, а тебе, полагаю, не помешает кто-то, способный не спотыкаться о собственные кастеты в темноте.

Карнатус рассмеялся — искренне, гулко, будто моя прямота его позабавила больше, чем оскорбила.

— Мне нравится твой подход, — сказал он. — Хорошо, договорились. Идём вместе — до восьмидесятого этажа, если получится.

— Восьмидесятого? — переспросил я. — Именно туда я и направляюсь. Что у тебя там за интерес?

Он на мгновение посерьёзнел — не враждебно, скорее задумчиво, как человек, взвешивающий, сколько правды стоит выдать новому знакомому.

— Долг, — сказал он просто. — Не буду вдаваться в подробности, скажу только, что мне нужны улики из кабинета директора. Что-то, что объяснит, что здесь вообще произошло.

— Тогда у нас общая цель, — сказал я. — Меня наняли ради того же самого, только формально, а не по личным причинам.

— Формально или нет — принципиальной разницы для дюжины заражённых на следующем этаже, я полагаю, никакой, — ответил он, снова широко улыбаясь, и первым двинулся к лестнице.

---

Идти с ним оказалось на удивление легко — не только в смысле безопасности, хотя и это тоже, а в смысле самой компании. Карнатус оказался куда более разговорчивым и дружелюбным, чем можно было бы предположить, глядя на то, с какой лёгкостью он превращал заражённых в фарш.

— Ты маг? — спросил я, пока мы поднимались, разглядывая, как между его пальцами время от времени проскакивают едва заметные искры ауры.

— В некотором роде, — ответил он уклончиво. — Не врождённый — это долгая история, я, пожалуй, оставлю её при себе, если не возражаешь.

— Не возражаю, — сказал я, хотя любопытство, признаюсь, разгоралось. — Но аура у тебя впечатляющая. Судя по тому, как ты игнорировал пули, я бы сказал — полное владение.

Он одобрительно кивнул, будто зачёл мне очко за наблюдательность.

— Четвёртая ступень, — подтвердил он. — А ещё я владею одной довольно редкой техникой кулачного боя — Кримзон научил меня, ещё тогда, когда у меня получалось это через раз и с куда меньшим изяществом, чем сейчас.

— Кримзон? Тот самый мастер кулачного боя? — Я присвистнул. — Впечатляющий учитель.

— Впечатляющий и терпеливый, — отозвался Карнатус с ноткой тепла в голосе. — Увидишь технику в деле — сразу поймёшь, почему это стоило усилий.

---

Мы остановились на семнадцатом этаже — не по необходимости, а потому что я заметил приоткрытую дверь одного из архивных помещений и решил, что не помешает заглянуть, раз уж мы всё равно проходили мимо.

— Ищешь что-то конкретное? — спросил Карнатус, следуя за мной внутрь.

— Ищу что угодно, что объяснит, во что превратилось это место, — ответил я, перебирая папки на ближайшем стеллаже. — Инициатива в расследовании — тоже часть работы, знаешь ли, не только кулаки и заклинания.

Среди папок обнаружились документы с грифом секретности — часть из них слишком повреждена, чтобы прочитать, но одна, относительно целая, привлекла моё внимание сразу.

— Смотри, — сказал я, протягивая лист Карнатусу. — "Сыворотка Z-1". И название перечёркнуто — вручную, судя по нажиму, в спешке.

— А это? — Карнатус указал на соседнюю строку. — "Стабилизатор T". Не зачёркнуто.

Мы переглянулись.

— Одно свернули, — сказал я, — другое, судя по всему, нет. Вопрос в том, какое из двух имеет отношение к тому, что мы видели этажами ниже.

— Или оба, — мрачно заметил Карнатус, забирая у меня лист для более внимательного изучения. — Меня всё больше беспокоит, что мы найдём на самом верху.

Я не стал спорить — того же мнения придерживался и я сам, хотя вслух предпочёл этого не озвучивать. Вместо этого я забрал документ обратно, аккуратно сложил и убрал во внутренний карман куртки — пригодится позже, если из этого места вообще получится выбраться с достаточным количеством ответов.

— Идём дальше, — сказал я, первым направляясь к двери. — Восьмидесятый этаж сам себя не найдёт, а я предпочитаю разбираться с загадками, пока они ещё тёплые.

Карнатус усмехнулся и последовал за мной, и на мгновение мне показалось, что несмотря на всё — трупы, заражённых, тревожные символы на стенах, — идти дальше с кем-то настолько уверенным в своих силах было почти обнадёживающе.

Почти.

Глава 5. Цена силы

Конверт лежал на столе восемнадцатого этажа так аккуратно, что это само по себе выглядело неправильно — посреди всеобщего хаоса, среди перевёрнутой мебели и брошенных вещей, кто-то нашёл время оставить нечто настолько нарочито ровное.

На печати — тот же глаз, что преследовал нас с самого начала. На этот раз не наспех нарисованный, а будто оттиснутый специально, с почти ритуальной аккуратностью.

— Ещё один, — пробормотал Карнатус, беря конверт в руки с осторожностью, неожиданной для человека его габаритов.

Внутри оказался один-единственный лист, исписанный неровным, торопливым почерком.

*"...они не поверят, но это правда. Диверсия началась не снаружи. Голос из проводов говорил со мной три ночи подряд, прежде чем я понял — он не лжёт. Он дал мне знание. Он дал мне истину. То, что мы создавали здесь, никогда не должно было..."*

Текст обрывался — то ли автор не успел закончить мысль, то ли не успел закончить нечто более важное, чем мысль.

Я перечитал письмо дважды, чувствуя, как знакомое, тревожное предчувствие поднимается где-то под рёбрами.

— "Голос из проводов", — повторил я вслух. — Звучит как метафора. Или как что-то куда более буквальное, чем метафора.

— Не нравится мне это, — сказал Карнатус, забирая у меня письмо и убирая его туда же, где уже лежали документы о сыворотках. — Идём. Чем выше поднимаемся, тем меньше мне хочется знать ответы заранее.

---

Двадцатый этаж встретил нас тишиной иного рода — не пустой, а выжидающей, будто помещение затаило дыхание перед тем, что должно было случиться.

Мы почувствовали его раньше, чем увидели, — низкое, утробное рычание, разносящееся откуда-то из глубины открытого пространства, куда более свирепое, чем всё, что попадалось нам до этого этажа.

Тварь, выступившая нам навстречу, когда-то была человеком — это ещё можно было различить в общих очертаниях, — но всё остальное давно перестало иметь отношение к человеческому. Быстрее обычных заражённых. Крупнее. Мышцы бугрились под порванной кожей неправильными, вздутыми узлами, а глаза горели тем же голодом, что я уже видел прежде, только увеличенным на порядок.

Я не стал ждать, пока она нападёт первой.

Гравитация уплотнилась вокруг моего кулака привычным, послушным образом, и я бросился вперёд, вкладывая в удар всё, на что была способна обычная, не тайная сила рода. Кулак врезался твари точно в голову — с влажным, хрустким звуком, от которого голова просто оторвалась от тела, покатившись куда-то в сторону.

Победа продержалась ровно до того момента, как тело, вместо того чтобы упасть, резко дёрнулось.

Из обрубка шеи, разрывая остатки кожи с тошнотворным треском, полезли руки — множество, бледные, пластичные, будто лишённые костей, тянущиеся во всех направлениях разом. Они метнулись ко мне единой хаотичной волной, слишком быстро, чтобы я успел уклониться полностью.

---

Карнатус ударил в тот же миг, когда я понял, что не успеваю.

Он не стал заходить издалека — просто рванулся вперёд, ближе, чем я счёл бы разумным, и вложил весь свой вес в единственный удар кулаком, направленный прямо в грудь твари. Хлопок, сопроводивший удар, был таким громким, что у меня заложило уши, — а тело твари, вместе со всеми своими новообретёнными руками, разлетелось на части, будто изнутри его разорвало давлением, которому просто некуда было деваться.

Наступила тишина.

— Кримзон, — выдохнул я, стряхивая с себя ошмётки того, что мгновение назад пыталось меня схватить. — Впечатляет не меньше, чем обещал.

Карнатус не ответил сразу. Он стоял, чуть пошатываясь, и когда я подошёл ближе, увидел тонкую струйку крови, стекающую из уголка его рта.

— Цена силы, — сказал он, вытирая кровь тыльной стороной ладони с почти будничным спокойствием. — Техника действительно сильна. Но за неё платишь — перенапряжением всего организма. То, что свалило бы обычного человека на неделю, у меня проходит за минуту. Не жалуюсь. Просто предупреждаю на будущее, чтобы не пугался, если увидишь это снова.

— Понял, — сказал я, хотя, признаюсь, зрелище всё равно порядком меня взволновало.

---

То, что случилось дальше, взволновало меня ещё больше.

Карнатус подошёл к одной из оторванных, ещё подрагивающих рук твари, валявшихся среди обломков, и, не говоря ни слова, поднял её с пола.

— Что ты?.. — начал я, и осёкся, когда он поднёс руку ко рту.

Челюсть его раскрылась — шире, чем позволяла бы человеческая анатомия, значительно шире, обнажая ряд зубов, которые в этот момент куда точнее было бы назвать клыками. Он откусил кусок плоти без малейшего колебания, и по его горлу прошло движение глотка, за которым — я мог поклясться — на мгновение что-то будто засветилось под кожей, прежде чем погаснуть.

Я стоял, не зная, куда деть выражение собственного лица.

Карнатус, дожёвывая, заметил мой взгляд и невесело усмехнулся, вытирая рот той же рукой, что несколько секунд назад разрывала монстров на части.

— Знаю, как это выглядит, — сказал он. — Не человек я, Ганимед. Выгляжу как один — но это просто оболочка. Единственное, что меня насыщает, — сырая плоть. Обычная еда для меня ничего не значит, будто жуёшь бумагу.

— А остальное? — спросил я, кивая на то место под его кожей, где я заметил свечение. — То, что я только что видел?

— Суть, — ответил он просто. — Съедая что-то, я забираю не только плоть — забираю и то, чем это что-то было. Использую по надобности. Расовая особенность, не какая-то сделка или заклинание. Просто то, чем я являюсь с рождения.

Я думал над этим несколько долгих секунд, взвешивая, что вообще стоит сказать после подобного признания.

— Что ж, — сказал я наконец, — полагаю, это многое объясняет насчёт того, почему пули тебя не слишком беспокоят.

Карнатус рассмеялся — тем же гулким, искренним смехом, что и при знакомстве, будто мой ответ снял с него какое-то невысказанное напряжение.

— Ты на удивление спокойно это воспринял, — заметил он.

— Я провёл сегодняшний день, наблюдая, как мёртвые встают, а из шей растут руки, — ответил я, пожимая плечами. — Мои стандарты того, что считать тревожным, несколько сдвинулись.

Он одобрительно хмыкнул, и мы, не сговариваясь, оба посмотрели на лестницу, ведущую дальше вверх — туда, где, я не сомневался, ждали и другие открытия, куда менее располагающие к спокойному разговору.

Восьмидесятый этаж был ещё далеко. Но, кажется, впервые с начала этого дела я был рад, что иду туда не один.

Глава 6. Марионетка

Двадцать третий этаж оказался тише предыдущих — не той обманчивой тишиной, что предшествует нападению, а какой-то другой, более тяжёлой, будто сам воздух здесь стал гуще.

— Чувствуешь? — спросил Карнатус, останавливаясь посреди коридора.

— Если ты про то ощущение, будто за нами кто-то наблюдает, хотя вокруг никого нет, — да, — ответил я. — Не самое приятное чувство, признаюсь.

Я первым заметил приоткрытую дверь подсобного помещения в конце коридора — узкую, невзрачную, из тех, что обычно ведут к швабрам и запасам туалетной бумаги. Что-то в том, как она была приоткрыта — не распахнута, не выломана, а именно приоткрыта, будто приглашающе, — заставило меня направиться прямо к ней, не дожидаясь мнения Карнатуса на этот счёт.

— Может, для начала я проверю? — предложил он, догоняя меня.

— Может, — согласился я, толкая дверь. — Но любопытство уже победило.

---

Внутри оказалось именно то помещение, каким и должно быть подсобное, — узкое, заставленное стеллажами, пахнущее пылью и застоявшимся воздухом. Вот только в центре, там, где раньше, судя по всему, стоял стол для сортировки канцелярии, теперь располагалось нечто совсем иное.

Стол был залит кровью — не просто испачкан, а именно залит, будто кто-то методично, слой за слоем, поливал его тёмной, давно засохшей жидкостью, превращая обычную мебель в подобие алтаря. Вокруг — несколько свечей, все потухшие, оплывший воск которых успел застыть длинными, неровными потёками по деревянной поверхности.

А в центре — марионетка.

Маленькая, размером с ладонь, сплетённая целиком из тонкой проволоки — руки, ноги, туловище, всё выполнено с пугающей, кропотливой аккуратностью, будто над ней трудились долгие часы. Вместо лица — грубо нарисованный, уже потемневший от времени глаз, точная копия того символа, что преследовал нас с самого начала этого дня.

Карнатус за моей спиной издал звук, больше похожий на низкое, настороженное рычание, чем на человеческую реакцию.

— Кто-то молился этому, — сказал я, подходя ближе, но не решаясь пока прикоснуться. — Или чему-то, что этот символ представляет.

— Или кому-то, — поправил Карнатус мрачно. — Судя по количеству крови, не думаю, что здесь просто рисовали картинки от скуки.

---

Я присел на корточки перед столом, разглядывая марионетку внимательнее. Проволока, из которой она была сплетена, показалась мне знакомой — тонкая, но прочная, того типа, что используется в промышленной электропроводке. Не случайный материал, выбранный от отчаяния, а нечто, отобранное осознанно.

— Провода, — пробормотал я, вспоминая письмо с этажа ниже. — "Голос из проводов". Это ведь не может быть совпадением.

— Не может, — согласился Карнатус. — Но я не тороплюсь строить теории на пустом месте. У нас пока три фрагмента — глаз, письмо, вот это. Может быть, дальше найдём четвёртый, который свяжет всё воедино.

Я потянулся к марионетке — не с целью взять её с собой, а просто чтобы рассмотреть ближе, — и в тот момент, когда мои пальцы оказались в паре сантиметров от проволочной фигурки, свечи вокруг неё, все до единой потухшие ещё до нашего прихода, на мгновение дрогнули — не вспыхнули, просто дрогнули, будто откликнувшись на близость чужого прикосновения.

Я отдёрнул руку.

— Ты это видел? — спросил я, стараясь, чтобы голос прозвучал ровнее, чем ощущалось внутри.

— Видел, — тихо ответил Карнатус. — И мне это нравится ещё меньше, чем минуту назад.

---

Мы простояли над алтарём ещё несколько долгих секунд, ни один не решаясь произнести вслух то, что, кажется, думали оба: что бы здесь ни происходило, оно было куда более организованным, куда более осмысленным, чем просто хаотичная вспышка заражения.

— Кто-то устроил здесь культ, — сказал я наконец, озвучивая очевидное. — Или начало культа. Молитвы, подношения — марионетка похожа на подношение, если тебе интересно моё мнение.

— Не самое утешительное мнение, — заметил Карнатус, — но, боюсь, ты прав.

Я поднялся, отряхивая колени, и бросил последний взгляд на маленькую проволочную фигуру, безмолвно наблюдающую за нами своим единственным нарисованным глазом.

— Идём дальше, — сказал я. — Оставаться здесь дольше необходимого не входит в мои планы на сегодня.

Карнатус кивнул, и мы вышли из подсобки, оставляя позади потухшие свечи, засохшую кровь и марионетку — молчаливого свидетеля чего-то, что, я всё сильнее подозревал, было куда больше, чем просто локальная авария на одном отдельно взятом предприятии.

Глава 7. Косой взгляд

Двадцать пятый этаж выглядел на удивление обыденно после всего, что мы успели повидать, — ряды опустевших рабочих мест, забытые кружки с давно остывшим кофе, мигающие индикаторы на паре ещё работающих от резервного питания устройств.

Я заметил компьютер сразу — монитор одного из угловых кабинетов светился ровным, спокойным светом, будто его хозяин просто отошёл на минуту и вот-вот вернётся. Вернуться, впрочем, было уже некому — судя по состоянию остального этажа.

— Компьютер, — сказал я, направляясь прямиком к кабинету. — Если где-то в этом здании и остались внятные ответы, скорее всего, они здесь, а не в моей голове.

— Проверяй, — отозвался Карнатус, оставаясь у входа и оглядывая коридор. — Я послежу, чтобы никто не помешал тебе сосредоточиться.

---

Файлы оказались разочаровывающе обыкновенными.

Отчёты о поставках. Таблицы с расходами. Переписка между отделами о вещах настолько скучных — согласование бюджета на канцелярию, жалобы на неработающий кондиционер, — что на мгновение я почти забыл, в каком именно здании нахожусь.

— Ничего, — пробормотал я, пролистывая очередную папку. — Совершенно ничего полезного. Либо здесь действительно не хранили ничего важного, либо важное хранили в другом месте, а этот этаж — просто прикрытие.

Я как раз собирался закрыть последнюю папку, когда услышал шаги Карнатуса позади — он, видимо, решил, что коридор достаточно безопасен, чтобы заглянуть внутрь и посмотреть, как продвигаются поиски.

В тот момент, когда он переступил порог кабинета, монитор передо мной моргнул.

---

Экран потемнел — не погас полностью, а именно потемнел, будто кто-то приглушил яркость до предела, оставив лишь едва заметное свечение. А затем на этом тёмном фоне начал проступать рисунок.

Глаз.

Тот же самый, что преследовал нас весь день, — но на этот раз он не смотрел прямо, как на стенах и в письме. Зрачок сместился в сторону, к самому краю нарисованного контура, косясь — я готов был поклясться в этом — именно на Карнатуса, стоявшего у меня за плечом.

— Карнатус, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — подойди-ка сюда. Медленно.

Он подошёл, и я почувствовал, как воздух вокруг него будто напрягся, — не физически, а на том уровне восприятия, что редко поддаётся точному описанию словами. Глаз на экране, кажется, задержался на нём ещё дольше, прежде чем экран моргнул снова и погас окончательно, оставив монитор чёрным и безжизненным, будто ничего и не происходило.

---

Мы оба некоторое время молчали.

— Оно на тебя смотрело, — сказал я наконец. — Не на меня. На тебя, Карнатус. Конкретно.

— Заметил, — коротко ответил он, и что-то в его тоне подсказало мне, что за этой краткостью скрывается куда больше, чем он готов был озвучить.

— Есть идеи, почему? — спросил я, стараясь звучать скорее заинтересованно, чем требовательно. — Потому что, признаюсь честно, у меня накопилось уже слишком много вопросов о тебе для одного дня знакомства.

Карнатус выдержал паузу — достаточно долгую, чтобы я понял: он взвешивает, что сказать, а не просто собирается с мыслями.

— Не знаю, — ответил он в итоге, и в этом ответе была странная, неубедительная гладкость человека, который либо действительно не знает, либо знает ровно настолько, чтобы предпочесть промолчать. — Может, чувствует мою ауру. Она у меня достаточно необычная, ты сам заметил.

— Необычная — не то слово, которое объясняет, почему нарисованный на мёртвом экране глаз вдруг решил на тебя покоситься, — заметил я, не скрывая скепсиса.

— Возможно, — согласился он, не предлагая ничего взамен.

Я решил не давить дальше — по крайней мере, не сейчас. Что-то подсказывало мне, что Карнатус либо действительно не располагает ответами, которые я хотел бы услышать, либо располагает, но пока не готов ими делиться, а выдавливать откровенность силой не входило в мои привычки, даже когда любопытство скреблось где-то под рёбрами настойчивее обычного.

— Ладно, — сказал я, закрывая крышку ноутбука с решительностью человека, признающего временное поражение. — Идём дальше. Но, Карнатус, — я посмотрел на него прямо, — рано или поздно тебе придётся рассказать, что тебя связывает с этим глазом. Не сейчас. Но придётся.

Он не ответил прямо — просто коротко кивнул, будто соглашаясь с неизбежностью, которую предпочёл бы отсрочить как можно дольше.

Мы вышли из кабинета в молчании, и впервые за день это молчание ощущалось не как передышка, а как что-то куда более тяжёлое, повисшее между нами вместе с невысказанными вопросами.

Глава 8. Максимум

Звуки боя донеслись до нас раньше, чем мы успели решить, в какую сторону двигаться дальше, — где-то впереди, за поворотом коридора, что-то методично разносило мебель в щепки.

— Похоже, там нас уже ждут, — заметил Карнатус, ускоряя шаг.

За поворотом обнаружилась небольшая группа заражённых — обычных, узнаваемых по неровной, дёрганой манере двигаться. А чуть в стороне, наблюдая за нами с почти ленивым интересом, стоял тот, кто сразу выделялся из общей массы.

Амуниция наёмника — потрёпанная, но узнаваемая. Нож в руке, который он держал с уверенностью человека, прекрасно знающего, как им пользоваться. А на запястье — трекер, горящий ровным, безошибочным красным светом.

— Заражённый, — тихо произнёс я. — Но этот другой.

---

Обычные твари бросились первыми — Карнатус врезался в них с той же безжалостной эффективностью, что я уже успел увидеть не раз, расчищая пространство одним широким движением кастетов.

Тот, с ножом, наблюдал за этим ещё несколько секунд — а затем двинулся на меня.

Его скорость застала меня врасплох — не человеческая, не звериная, а нечто среднее, отточенное годами тренировок и усиленное тем, во что его превратила болезнь. Нож рассёк воздух в считанных сантиметрах от моего горла, и я едва успел отклониться, чувствуя, как аура вокруг его руки на мгновение вспыхнула видимым, потрескивающим сиянием.

*Четвёртая ступень,* понял я с холодным, отрезвляющим ужасом. *У заражённого. Полное владение аурой у чего-то, что уже даже не совсем человек.*

Это меняло весь расклад.

---

Он атаковал снова — быстрее, чем я успевал полностью восстанавливать защиту между выпадами, — и я почувствовал, как один из порезов всё же достиг цели, оставив длинную, жгучую полосу вдоль предплечья.

Карнатус, разобравшись с остальными заражёнными, развернулся, готовясь вмешаться, но я вскинул руку, останавливая его.

— Этот мой, — сказал я, чувствуя, как что-то внутри меня — не тайная сила рода, а нечто иное, более сосредоточенное — начинает собираться в единую, готовую сорваться точку.

Тварь бросилась в последнюю, решающую атаку, вложив в неё всю усиленную аурой скорость.

Я не двинулся с места.

Гравитация, которую я собирал последние несколько секунд, сомкнулась вокруг него в воздухе — не удар, а хватка, невидимая, но абсолютная, остановившая его на полушаге, будто он врезался в стену, которой не существовало. Я почувствовал, как что-то за моими глазами вспыхнуло — не боль, а давление, отголосок затраченной концентрации, — и краем сознания понял, что мир на мгновение приобрёл странный зеленоватый оттенок, будто я смотрел на происходящее сквозь тонкое цветное стекло.

Одним движением руки я впечатал его в стену позади — с силой, от которой бетон пошёл трещинами по всей поверхности, — а затем, не давая опомниться, обрушил на него груду сорванной с петель мебели, придавив окончательно.

Наступила тишина.

---

Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как что-то за глазами всё ещё слегка пульсирует — тупой, вязкий отголосок вложенной силы.

Карнатус подошёл ближе, разглядывая проломленную стену с прищуренным, оценивающим вниманием.

— Ганимед, — позвал он тихо, тем тоном, что сразу заставляет насторожиться. — Подойди. Тебе стоит на это взглянуть.

Я подошёл, и то, что открылось за проломом, заставило меня забыть на мгновение даже про боль в глазах.

Там, где должны были быть стальная арматура и бетонные блоки — то, из чего, по всем законам строительства, обязано состоять любое высотное здание, — виднелось нечто совершенно иное. Плоть. Кости, переплетённые между собой в неровные, органические конструкции, поддерживающие вес этажей над нами с той же надёжностью, что и обычные строительные материалы, — вот только принадлежать они могли лишь чему-то, что никогда не было предназначено быть стеной.

— Плоть, — прошептал я, чувствуя, как к горлу подступает что-то среднее между тошнотой и паникой. — Это здание держится не на бетоне.

Карнатус молчал, разглядывая открывшуюся картину с тем же мрачным выражением, что я уже видел на его лице у алтаря несколькими этажами ниже.

— Похоже, — сказал он наконец, — мы только начали понимать, во что вляпались.

Я не нашёл, что на это ответить. Слова, признаться, впервые за весь день, показались мне неуместной роскошью.