Побочные эффекты

Счастливое детство

Мать возилась с кофемашиной, отец пытался воткнуть свечи так, чтобы цифры «1» и «8» не заваливались друг на друга. В итоге восемнадцать выглядело так, будто уже устало от жизни и собиралось прилечь.

Телефон коротко звякнул.

«Поздравляем с совершеннолетием!»

Артём машинально смахнул уведомление.

Через секунду пришло второе:

«В соответствии с Законом о мнемонической автономии гражданина вам открыт полный доступ к журналу медицинских вмешательств, проведённых до достижения совершеннолетия».

— За столом хотя бы телефон убери, — сказала мать.

— Сейчас мам, может важное что-то.

Артём нажал «Перейти в Мнемо-ID».

На экране открылась стандартная синяя страница государственного медицинского кабинета: фамилия, имя, дата рождения, группа крови, аллергии, перенесённые заболевания.

Ниже располагался раздел, которого раньше он никогда не видел:

«Мнемонические вмешательства несовершеннолетнего».

Справа стояла цифра — 117.

Артём сначала решил, что это номер документа. Нажал.

Открылся длинный список.

«Коррекция эмоционально-травматического эпизода. Возраст: 4 года 2 месяца».

«Коррекция эмоционально-травматического эпизода. Возраст: 4 года 8 месяцев».

«Селективное подавление эпизодической памяти. Возраст: 5 лет 1 месяц».

Он прокрутил ниже.

Коррекция.

Коррекция.

Коррекция.

Список не заканчивался.

— Мам.

— М?

— Что такое мнемоническое вмешательство?

Кофемашина зашипела.

Мать смотрела на чашку. Отец перестал возиться со свечами.

— Где ты это увидел? — спросил он нахмурившись.

— Мне государство «подарок» прислало.

Мать выключила кофемашину.

Артём повернул телефон к родителям.

— Сто семнадцать.

Никто ничего не сказал.

— Это что, прививки от плохого настроения?

Отец медленно сел.

— Тём…

— Сто семнадцать раз?

Мать поставила чашку на стол, вздохнула.

— Мы хотели тебе рассказать.

— Когда?

Она посмотрела на торт.

— Сегодня.

Артём рассмеялся.

— Очень удобно.

— Не начинай.

— Я ещё даже не начал. У меня, оказывается, сто семнадцать возможностей начать, а я ни одной не помню.

Отец потёр переносицу. Мать села напротив.

— Когда ты был маленьким, технология только появилась.

— Какая технология?

— Удаление травмирующих воспоминаний.

Артём перестал улыбаться.

Конечно, он слышал о таком. Все слышали.

В детстве по телевизору постоянно крутили рекламу сети «Светлая память». Грустный мальчик сидел возле пустой собачьей будки. Потом показывали белый кабинет и улыбающуюся женщину-врача. А в конце тот же мальчик уже радостно бежал по лугу за новой собакой.

«Детство должно оставаться счастливым».

Тогда над рекламой много шутили.

Позже технология стала привычной.

Удаляли воспоминания об авариях, пожарах, смерти родственников, школьном насилии, тяжёлых разводах родителей.

Страховые компании даже включали некоторые процедуры в детские полисы.

Смерть бабушки покрывалась полностью.

Смерть домашнего животного — только при расширенной страховке.

Развод почему-то считался «семейным обстоятельством» и оплачивался отдельно.

— Вы стирали мне память? — спросил Артём.

— Не память целиком, — быстро ответила мать. — Отдельные эпизоды.

— Сто семнадцать отдельных эпизодов.

— За четырнадцать лет. — добавил отец.

— Ну тогда совсем другое дело.

— Тём…

— Что со мной происходило?

Мать протянула к нему руку, но он отодвинул телефон.

— Мы делали это для тебя.

— Конечно — скривился Артём.

Отец нахмурился.

— Не говори с матерью таким тоном.

Артём посмотрел на него.

— А если мне не понравится этот разговор, мы его тоже удалим?

Отец отвернулся.

Шутка почему-то не сработала.

И именно тогда Артёму стало по-настоящему страшно.

До этого всё выглядело абсурдно. Теперь — нет.

Рядом с каждой записью стоял значок замка. После совершеннолетия он мог запросить описание удалённого эпизода. Не само воспоминание — только медицинское заключение. Восстановление проводилось отдельно.

Артём нажал на первую запись.

«Запросить расширенные данные?»

— Не надо, — сказала мать.

Он поднял глаза.

— Почему?

— Потому что мы всё тебе расскажем.

— Так рассказывайте.

Родители переглянулись.

— Были разные вещи, — наконец сказал отец.

— Какие?

— Тяжёлые.

— Какие именно?

— Ты был очень впечатлительным ребёнком.

Артём усмехнулся.

— И от впечатлений мне чистили мозги четыре раза в год?

— Иногда чаще.

Он посмотрел на экран.

В шесть лет — двенадцать процедур.

В семь — девять.

В восемь — пятнадцать.

В девять — двадцать одна.

Потом количество постепенно уменьшалось.

Последняя коррекция значилась в семнадцать лет и три месяца.

— Прошлой зимой?

Мать побледнела.

— Да.

— Что было прошлой зимой?

— Тём…

— Мне было семнадцать.

В четыре года можно чего-то не помнить. В семь. Даже в десять.

Но прошлую зиму он помнил прекрасно.

Школа. Подготовка к экзаменам. Новый год. Поездка с родителями за город. День рождения Димы.

Артём перебрал в голове события.

Всё выглядело нормально.

Слишком нормально.

— Что вы удалили прошлой зимой?

— Это не то, что ты думаешь, — сказала мать.

— Я вообще пока ничего не думаю.

— Именно поэтому лучше…

Он нажал кнопку.

«Запрос отправлен».

Мать закрыла глаза.

Через несколько секунд телефон завибрировал.

«Документ доступен».

Артём открыл файл.

Дата. Название клиники. Врач. Тип процедуры.

Причина:

«Острый стрессовый эпизод, связанный с субъектом А. В. И.»

Он перечитал строку дважды.

— Кто такой А. В. И.?

Мать поднялась.

— Я кофе принесу.

— Мам.

Она отвернулась к кофемашине.

— Кто такой А. В. И.?

Отец тихо сказал:

— Не сегодня.

— У меня день рождения. По-моему, отличный день узнать, кого мне вырезали из головы.

Отец посмотрел на мать.

И по тому, как они переглянулись, Артём понял, что наткнулся на что-то гораздо большее, чем старый детский испуг.

Он открыл следующую запись.

Шестнадцать лет.

«Эпизод, связанный с субъектом А. В. С.»

Пятнадцать.

То же самое.

Четырнадцать.

Снова.

Тринадцать.

Опять.

Артём стал быстро прокручивать список.

Иногда встречались другие причины: бытовая травма, конфликт со сверстником, гибель животного, инцидент в образовательном учреждении.

Но инициалы А. В. И. повторялись снова и снова.

— Кто это?

Мать заплакала, тихо, почти беззвучно.

Артём почувствовал, как сердце ударило где-то в горле.

— Это человек?

Отец кивнул.

— Кто?

— Аня, — сказала мать.

Имя ничего ему не говорило.

И всё же внутри словно что-то дрогнуло, не воспоминание.

Скорее пустое место, где оно когда-то было.

— Какая Аня?

Отец ответил:

— Твоя сестра.

Артём посмотрел сначала на него, потом на мать.

— У меня нет сестры.

Никто не ответил.

— У меня нет сестры.

— Есть, — сказала мать.

Он нервно рассмеялся.

— Хорошо. И где она?

Мать закрыла лицо ладонью.

Отец произнёс:

— Была.

Артём сразу понял.

— Она умерла?

Отец медленно кивнул.

Как ни странно, Артёму стало легче.

Это было страшно, но хотя бы понятно.

Вот зачем стирают память детям.

Смерть близкого человека. Психологическая травма. Кошмары. Родители, которые не знают, как помочь. Клиника, обещающая вернуть ребёнку нормальную жизнь.

Сто семнадцать процедур всё равно выглядели безумием, но у этого безумия наконец появился центр.

— Когда?

— Тебе было девять, — сказала мать.

В девять лет ему провели двадцать одну коррекцию.

— Как она умерла?

Мать не ответила.

— Несчастный случай, — сказал отец.

— Какой?

— Тём, хватит на сегодня.

— Какой?

Отец помолчал.

— У воды.

Перед глазами вдруг мелькнуло что-то красное.

Солнечный блеск.

Деревянные доски.

И сразу исчезло.

Артём схватился за край стола.

Сердце забилось быстрее.

Он всегда ненавидел глубокую воду. В бассейне заходил только туда, где видел дно. На море никогда не заплывал дальше груди.

До этого момента он считал, что просто осторожный.

— Она утонула?

Мать зажмурилась.

— Да, — ответил отец.

Артём посмотрел на праздничный торт, на цифру восемнадцать, на уже погасшие свечи.

— Как её звали полностью?

— Анна Волкова.

Он открыл поиск.

Мать резко подошла к нему.

— Не надо!

Артём отшатнулся.

— Не трогай меня.

— Пожалуйста.

— Почему?

— Потому что ничего хорошего ты там не найдёшь.

— А у меня, судя по всему, вообще удивительно мало плохого.

Он набрал имя, возраст, город. Потом добавил слово «утонула».

Ничего подходящего.

— Где это произошло?

Мать молчала.

Отец назвал посёлок.

Артём добавил его в поиске.

Несколько старых новостей: ДТП, пожар, пропавший пенсионер, утонувший мужчина.

Никакой девочки.

— Почему про неё ничего нет?

— Потому что ей было семь, — сказал отец.

— Семь?

Артём почему-то всё это время представлял старшую сестру.

— Она была младше меня?

Мать кивнула.

И снова что-то кольнуло внутри.

Красная куртка.

Тонкий голос.

Смех.

И пустота.

— У вас есть фотографии?

Отец вышел из кухни и через минуту вернулся с планшетом.

Долго искал нужную папку, потом положил его перед сыном.

На фотографии Артёму было лет восемь. Он стоял между родителями, а перед ними — светловолосая девочка в смешной панамке. У неё не хватало двух передних зубов.

Она держала Артёма за руку.

Он смотрел на собственную сестру и ничего не чувствовал.

Это оказалось хуже всего.

Можно увидеть фотографию умершего родственника и почувствовать горе, тоску, страх, любовь.

Артём смотрел на Аню так, будто родители показывали ему фотографию чужого ребёнка из интернета.

— Я её любил?

Мать заплакала сильнее.

— Да, — сказал отец.

— Очень?

— Очень.

Артём увеличил фотографию.

На запястье девочки был красный пластиковый браслет.

Красный.

Вода.

Доски.

Солнце.

В голове что-то болезненно дёрнулось.

— Я хочу восстановить память.

— Нет, — резко сказала мать.

— Это уже не вам решать.

— Артём, пожалуйста.

— Вы уже решили сто семнадцать раз.

Он поднялся.

— Куда ты?

— В клинику.

— Сейчас четыре часа дня.

— Они до восьми.

Мать посмотрела на отца.

— Скажи ему.

Отец молчал.

— Скажи!

Артём остановился возле двери.

— Что мне сказать?

Отец смотрел на торт.

— Воспоминания не всегда можно вернуть такими, какими они были.

— Я знаю.

— Нет. Не знаешь.

— Здесь написано, что восстановление возможно в восьмидесяти трёх случаях.

Отец поднял глаза.

— Иногда лучше жить без правды.

Артём усмехнулся.

— Это вы себе на стену повесьте.

И вышел.

Клиника «Светлая память» находилась в торговом центре между стоматологией и магазином свадебных платьев.

Артём проходил мимо неё десятки раз и никогда не обращал внимания.

Теперь вывеска раздражала.

Белое солнце, голубые буквы.

«Помним только хорошее».

За стойкой регистрации сидела девушка лет двадцати пяти.

— Чем могу помочь?

— Я хочу восстановить удалённые воспоминания.

Её улыбка сразу стала профессиональной.

— Вам есть восемнадцать?

— С сегодняшнего дня.

— Поздравляю.

— Спасибо.

Она попросила паспорт, отсканировала его и посмотрела на экран.

Улыбка исчезла.

— Одну минуту.

— Что-то не так?

— Сейчас подойдёт специалист.

— Хорошо

Она нажала кнопку под столом.

Артём надеялся, что не тревожную.

Через несколько минут из коридора вышла женщина лет пятидесяти: седые волосы, очки, белый халат.

— Артём?

— Да.

— Я доктор Левина. Пойдёмте.

Кабинет оказался неожиданно уютным: мягкие кресла, диван, несколько растений. Никаких металлических столов и страшных аппаратов.

На стене висел плакат:

«Память — это не архив. Это вы».

Артём сел.

— Очень убедительно.

Левина проследила за его взглядом.

— Старый плакат.

— Не противоречит названию вашей клиники?

— Работа обязывает нас жить с противоречиями.

Она открыла его карту и надолго замолчала.

— Сто семнадцать.

— Все так реагируют?

— Нет.

— То есть много?

— Да.

— Рекорд?

— Нет.

— Обидно.

Доктор едва заметно улыбнулась.

— Вы хотите вернуть всё?

— Для начала сестру.

Улыбка исчезла.

— Что-то родители вам рассказали?

— Только часть.

— Какую?

— Что она утонула и умерла.

Доктор слишком долго смотрела на него.

— Что? — спросил Артём.

— Родители сказали вам что она умерла?

Он замер.

— Да.

— Думаю, вам стоит вернуться домой.

— Она не умерла?

— Я этого не говорила.

— Она жива?

— Я не могу…

— Она жива?

Доктор нажала что-то на экране.

— В вашей карте стоит судебный запрет на раскрытие информации о субъекте А. В. И.

— Судебный?

— Да.

— Почему?

Левина молчала.

— Что произошло?

— Артём…

— Я имею право знать, что делали с моей памятью.

— Со своей памятью — да.

Она развернула монитор.

— Вы можете получить протоколы ваших вмешательств.

— И восстановить их?

— Теоретически.

— А практически?

— Я бы не советовала.

— Почему?

— Потому что ваш случай сложный.

— Это я уже понял.

Левина посмотрела на него.

— Нет. Пока вы ничего не поняли. И вышла из кабинета

Восстановление одного воспоминания стоило тридцать две тысячи рублей.

Артём рассмеялся, когда услышал цену.

— Стереть дешевле?

— Значительно, — ответила администратор.

— Отличный бизнес.

Она пожала плечами.

— Ломать вообще обычно дешевле.

Процедуру назначили на семь вечера.

До этого Артём спустился в кафе на первом этаже и позвонил Диме.

Тот ответил сразу.

— Именинник! Ты где?

— Дим, у меня была сестра?

На другом конце повисла тишина.

— Что?

— Аня.

Ещё одна пауза.

— Откуда ты узнал?

Артём закрыл глаза.

— Ты знал.

— Тём…

— Ты знал?

— Да.

— Давно?

— Да.

— И ничего мне не сказал?

Дима тяжело выдохнул.

— Мне запретили.

— Кто?

— Твои родители, кто же ещё.

— И тебя это устраивало?

— Мне было двенадцать.

— Потом тебе стало семнадцать.

— А тебе каждый раз опять ничего не было известно.

Артём открыл глаза.

— Что значит «каждый раз»?

Дима молчал.

— Дим.

— Спроси родителей.

— Я спрашиваю тебя.

Тот выругался.

— Ты уже узнавал про неё.

Артём почувствовал холод.

— Когда?

— Несколько раз.

— И что потом?

— Потом забывал.

Шум кафе вдруг стал особенно громким: кофемолка, посуда, музыка, чей-то смех за соседним столом.

— Когда последний раз?

— Прошлой зимой.

Артём вспомнил запись.

Семнадцать лет и три месяца.

— Что произошло?

— Я не хочу в это лезть.

— Уже поздно.

— Для тебя, может, и поздно. Для меня ещё в самый раз.

— Дим.

Тот снова выругался.

— Ты нашёл старый аккаунт Ани.

— Она жива?

Тишина.

— Дима.

— Да.

Артём сжал телефон так сильно, что заболели пальцы.

— Где она?

— Я не знаю.

— Почему родители сказали, что она умерла?

— Потому что для тебя так безопаснее.

— Для меня?

Дима снова ничего не ответил.

И этого оказалось достаточно.

— Что я ей сделал?

— Тём…

— Что?

— Ты собираешься восстанавливать память?

— Да.

Дима долго молчал.

— Тогда восстанови.

И отключился.

В семь часов Артём лежал в кресле. На висках были закреплены холодные контактные пластины.

Доктор Левина сидела рядом.

— Последний раз спрашиваю. Вы уверены?

— Да.

— Начнём с одного эпизода.

— Какого?

— Первого, непосредственно связанного с Анной.

— Сколько мне было?

— Шесть.

Артём нахмурился.

— Но она ведь исчезла позже.

— Да.

— Что случилось в шесть?

Левина посмотрела на монитор.

— После процедуры вспомните.

— Удобный ответ.

— Это моя работа.

— А если мне станет плохо?

— Станет.

— Спасибо.

— Я предпочитаю не рекламировать восстановление как спа-процедуру.

Артём закрыл глаза.

— Начинайте.

— Считайте назад от десяти.

— Десять.

Лёгкое покалывание.

— Девять.

Гул.

— Восемь.

Запах.

Мокрая шерсть.

— Семь.

Собачий визг.

Артём открыл глаза.

Кабинета не было.

Он стоял во дворе.

Ему шесть лет.

Солнце било в лицо.

Перед ним лежала маленькая дворняга. Задние лапы дёргались.

Рядом плакала девочка.

Аня.

— Ты зачем? Зачем ты её толкнул?

Мальчик-Артём смотрел на собаку.

Не испуганно.

С интересом.

— Я хотел посмотреть, приземлится она на лапы или нет.

— Ты плохой!

— Сама плохая.

— Я маме скажу!

Он схватил сестру за руку.

— Не скажешь.

— Скажу!

— Не скажешь!

Аня вырвалась и побежала к дому.

Воспоминание оборвалось.

Кабинет вернулся мгновенно.

Артём сидел в кресле, мокрый от пота.

— Дышите, — сказала Левина.

— Это правда?

— Это ваша память.

Он попытался встать, но ноги не слушались.

— И родители удалили мне это?

— Не только это.

— Зачем?

— После происшествия у вас начались сильные ночные страхи.

— Из-за собаки?

Доктор посмотрела на него.

— Нет.

— А из-за чего?

— Вы боялись наказания.

Артём медленно сел обратно.

— Ваши родители обратились в клинику, — продолжила Левина. — Специалист решил, что для шестилетнего ребёнка переживание чрезмерно тяжёлое. Тогда подход к таким процедурам был гораздо свободнее, чем сейчас.

— Мне удалили чувство вины?

— Эпизод.

— Какая разница?

— Большая.

— Для шестилетнего ребёнка — не очень.

Левина ничего не ответила.

Артём посмотрел на список.

— Следующее.

— Я не рекомендую.

— Следующее.

В семь лет он столкнул мальчика с лестницы, потому что тот не дал ему игрушку.

Мальчик сломал руку.

Артём плакал весь вечер.

Но потому, что мальчику было больно.

Он боялся, что его исключат из школы.

Родители отвезли его в «Светлую память».

Эпизод удалили.

В восемь лет он запер Аню в кладовке. Она просидела там пять часов.

Темноты она боялась ещё несколько лет. (странно, ей почему то память не чистили)

После этого Артём не мог спать. Ему снилось, что родители отдадут его полиции.

Эпизод удалили.

В восемь лет и четыре месяца он поджёг мусор в подъезде.

В восемь и семь — разбил однокласснику голову камнем.

В восемь и десять — украл деньги у учительницы.

Каждый раз после случившегося он переживал. Иногда настолько сильно, что отказывался есть, плакал по ночам и обещал, что больше никогда ничего подобного не сделает.

И каждый раз родители боялись, что чувство вины сломает ребёнка.

И каждый раз врачи помогали.

После процедуры Артём снова становился спокойным, весёлым, ласковым.

Он не помнил поступка.

Не помнил страха.

Не помнил наказания.

И не помнил собственных обещаний.

В девять лет они поехали на дачу.

Аня играла возле старого пирса.

Артём отобрал у неё красный пластиковый браслет.

Она потребовала вернуть.

Он бросил браслет в воду.

Аня заплакала.

— Доставай!

— Сама доставай.

— Но это мой любимый браслет!

— Значит и лезь за ним.

Она боялась воды.

Артём знал об этом и смеялся.

Аня спустилась на нижнюю доску пирса, потянулась за браслетом и соскользнула.

Вода оказалась глубже, чем они думали.

Она закричала.

Артём стоял наверху и смотрел.

Он мог позвать отца. До дома было секунд двадцать.

Но не позвал.

Но потому, что хотел смерти сестры.

Он испугался.

Если придут взрослые, они узнают про браслет. Узнают, что это он заставил Аню полезть в воду.

Его накажут.

Девочка несколько раз показалась над водой.

Потом исчезла.

Только тогда Артём побежал к дому.

Отец успел вытащить её и оказать первую помощь.

Аня выжила.

В больнице она рассказала правду.

После этого родители впервые отказались стирать Артёму память. Решили, что он должен помнить, понять и жить с последствиями.

Три недели Артём почти не разговаривал.

Потом попытался выпрыгнуть из окна второго этажа.

Психиатр сказал, что ребёнок находится в тяжёлом состоянии.

Родители сдались и память удалили.

Через четыре месяца Артём снова толкнул Аню в воду.

На этот раз в бассейне.

Ему показалось смешным, как она испугается.

Он уже не помнил, почему она боится воды.

— Хватит, — сказала Левина.

Артём сидел, прижав ладони к лицу.

— Сколько ещё?

— Не сегодня.

— Сколько?

— Восемьдесят два восстановимых эпизода.

— А остальные?

— Фрагментированы. Их слишком много раз редактировали вместе с соседними воспоминаниями.

Артём опустил руки.

— Сколько раз я причинял ей вред?

Левина не ответила.

— Я не считала.

— А примерно?

Доктор сняла очки.

— После двенадцати лет родители старались держать вас раздельно.

— Где она?

— Не знаю.

— Врёте.

— Я действительно не знаю.

— Тогда почему в карте судебный запрет?

— Потому что Анна сама этого добилась.

— Ей сейчас шестнадцать.

— Да.

Сестра.

Живая.

Шестнадцать лет.

Где-то она ходит в школу, слушает музыку, переписывается с друзьями, смеётся.

И знает, что у неё есть брат.

А он до сегодняшнего дня даже не знал о её существовании.

— Я хочу с ней поговорить.

— Она не хочет разговаривать с вами.

— Откуда вы знаете?

— В карте есть её заявление.

— Покажите.

— Не могу.

— Мне восемнадцать.

— Это даёт вам права на собственную память, а не на других людей.

Артём задумчиво посмотрел на список процедур.

— Прошлой зимой.

— Что?

— Восстановите прошлую зиму.

Левина нахмурилась.

— Нет.

— Почему?

— Потому что вы уже её восстанавливали.

Артём медленно поднял голову.

— Что?

— Семнадцатого января.

— Я был здесь?

— Да.

— Один?

— Да.

— Но мне было семнадцать.

— На консультацию вы имели право прийти самостоятельно. Для восстановления требовалось письменное согласие родителей.

— Они согласились?

— После нескольких часов спора.

— Что я восстановил?

Левина повернула монитор.

— Анну.

— Всю?

— Почти.

— И что потом?

— Вы её нашли.

Артём встал.

— Где?

— Сядьте.

— Где я её нашёл?

— Артём…

— Что я сделал?!

Левина молчала.

И он сам понял.

— Я снова что-то сделал.

— Вы нарушили судебный запрет. Нашли её страницу, потом школу и поехали туда.

— И?

— Она вас увидела.

— Что произошло?

— У неё началась паническая атака.

— Я её тронул?

— Нет.

— Ударил?

— Нет.

— Тогда почему мне снова стёрли память?

Доктор смотрела на него почти с жалостью.

— Потому что вы сами попросили.

Артём молчал.

— Нет.

— Да.

— Я бы не попросил.

— Попросили.

— Зачем?

— Сказали, что не можете жить с тем, что вспомнили.

— Родители заставили?

— Нет.

— Тогда почему…

Левина открыла видео.

— Вы оставили видео-запись.

На экране появился Артём.

Он сам, только на год моложе. Волосы немного длиннее, лицо опухшее, глаза красные.

Семнадцатилетний Артём смотрел прямо в камеру.

— Если я опять это найду, покажите мне запись.

Настоящий Артём почувствовал, как по коже пробежали мурашки.

— Я думал, что родители сделали это со мной. Что они украли моё детство. Что Аня умерла. Потом узнал правду.

Он вытер нос рукавом.

— Я сначала решил, что должен всё помнить. Типа ответственность и всё такое.

Коротко рассмеялся.

— Очень взрослое решение. Минут на двадцать хватило.

На записи Артём приблизился к камере.

— Я видел её сегодня. Она меня боится.

Пауза.

— Не просто не любит. Боится.

Он опустил глаза.

— Я спросил: почему?

Несколько секунд молчал.

— Она сказала, что когда мне было тринадцать, я уже знал про стирание.

Настоящий Артём нахмурился.

На записи он продолжил:

— Я нашёл родительский пароль и понял, что после процедур ничего не помню. И начал этим пользоваться.

В кабинете стало тихо.

— В смысле пользоваться? — спросил Артём.

Левина не ответила.

Ответил он сам с экрана.

— Я делал всякое, а потом говорил родителям, что не могу спать, что мне страшно, что я себя ненавижу. Они везли меня сюда.

Он улыбнулся неприятно.

— Удобно.

Настоящий Артём отвернулся.

— Выключите.

Левина не выключила.

— Я заранее записывал себе, что произошло. Но не чтобы помнить. Чтобы знать, где ошибся.

Артём снова посмотрел на экран.

— Что?

— После удаления смотрел записи. Без эмоций. Просто факты.

Пауза.

— Как инструкцию.

Артёма затошнило.

— Выключите.

— Однажды Аня нашла эти видео.

— Выключите!

Левина остановила запись.

Артём вскочил.

— Это фальшивка.

— Нет.

— Я так не говорил.

— Говорили.

Он прошёлся по кабинету.

— Вы сделали это со мной. Вы стирали последствия.

— Да.

— Тогда это ваша вина.

— Частично.

Артём остановился.

— Частично?

— И ваших родителей.

— А моя?

Левина не ответила.

— Моя?!

— Именно поэтому вы и попросили стереть память в прошлый раз. Когда всё вспомнили, оказалось гораздо легче снова стать человеком, с которым ничего этого не происходило.

— Я не такой.

— Сейчас — нет.

Артём посмотрел на неё.

— Что это значит?

— Вы действительно не помните этих поступков, решений, лжи. Не помните удовольствия от того, что смогли обмануть родителей.

— Какого ещё удовольствия?

Левина промолчала.

— Покажите остальное.

— Уверены?

— Покажите.

Она продолжила видео.

Семнадцатилетний Артём снова появился на экране.

— Самое смешное — сейчас я сижу и чувствую себя ужасно.

Он усмехнулся.

— Наверное, хороший знак.

Несколько секунд молчал.

— Аня сказала одну вещь: «Ты каждый раз становишься хорошим, потому что забываешь, каким был».

Настоящий Артём не двигался.

— И я подумал… может, она права.

Человек на видео наклонился ближе к камере.

— Поэтому я хочу удалить всё снова.

Левина на записи спросила:

— Вы понимаете, что это не решит проблему?

— Решит для меня.

— Но не для других.

Юноша улыбнулся.

— Вот это уже их проблема.

Доктор спросила:

— А если снова узнаете правду?

Он пожал плечами.

— Значит, снова приду.

Видео закончилось.

Домой Артём вернулся около одиннадцати.

Торт всё ещё стоял на столе, только свечи убрали.

Мать сидела на кухне, отец стоял возле окна.

Никто не спросил, где он был.

Артём сел.

— Почему вы продолжали?

— Что именно? — спросила мать.

— Стирать.

Она посмотрела на него.

— Потому что после процедуры ты становился прежним.

— Каким прежним?

— Добрым.

Артём усмехнулся.

— Удобное слово.

— Ты обнимал меня, помогал отцу, играл с Аней. Был обычным мальчиком.

— До следующего раза.

Мать заплакала.

— Мы думали, если убрать самое страшное, всё исправится.

Отец повернулся от окна.

— Врачи говорили, что детский мозг пластичен.

— Поздравляю. Вы его отлично «отпластилинили».

— Хватит!

— Нет!

Отец подошёл к столу.

— Думаешь, нам было легко?

— Сейчас будет рассказ о том, как тяжело растить ребёнка, которому вы сто раз стирали память?

— Мы боялись тебя потерять.

— Куда?

Отец долго смотрел на него.

— В колонию.

Артём замолчал.

— После случая с Аней психолог сказал, что тебя нужно госпитализировать.

— И вы вместо этого удалили мне память.

— Да.

— Почему?

Мать едва слышно сказала:

— Потому что ты был наш сын.

Это прозвучало настолько просто, что Артёму нечего было ответить.

Он посмотрел на торт, отрезал кусок.

Торт был шоколадным.

Его любимым.

Конечно родители знали о нём всё.

Даже то, чего не знал он сам.

— Аня правда жива?

— Да.

— Вы с ней общаетесь?

Мать кивнула.

— Иногда.

— Она знает, что сегодня мне восемнадцать?

Снова кивок.

— Она боится, что я её найду?

Никто не ответил.

— Понятно.

Артём доел торт.

— Что было в последней процедуре?

Родители переглянулись.

— Прошлая зима, — пояснил он. — Я знаю, что сам попросил.

— Да, — сказала мать.

— Почему вы согласились?

— Ты умолял.

Артём усмехнулся.

— Я многое умею.

Мать вздрогнула.

Он заметил.

— Извини.

Он действительно не хотел её пугать.

Наверное.

Теперь Артём уже не был уверен даже в таких вещах.

— Я спать.

— Тём.

Он остановился.

— Что?

— Что ты будешь делать?

Артём подумал.

— Не знаю.

И это была правда.

Ночью он не спал.

Лежал и смотрел в потолок.

Воспоминания, которые вернули в клинике, никуда не исчезли.

Собака.

Лестница.

Кладовка.

Красный браслет.

Вода.

Аня.

Иногда эпизоды всплывали сами, и Артём чувствовал стыд, отвращение и страх.

Но страшнее было другое.

Некоторые воспоминания почти ничего не вызывали.

Он видел себя шестилетнего, толкающего собаку, и понимал, что должен испытывать ужас.

Но вместо ужаса появлялось любопытство.

То самое детское, чистое любопытство.

Что будет, если столкнуть?

Что будет, если запереть?

Что будет, если никто не узнает?

Спасть совсем перехотелось, взял телефон, а там не прочитанное:

Письмо из «Светлой памяти»:

«По итогам сегодняшней процедуры вам доступна бесплатная посткоррекционная консультация.

После достижения совершеннолетия вы можете самостоятельно управлять травматическими воспоминаниями без согласия законных представителей».

Под сообщением была кнопка:

«Записаться».

Артём выключил телефон.

Через минуту включил снова.

Открыл сайт клиники.

Для взрослых предлагалось несколько тарифов.

«Лайт» — единичные эпизоды.

«Комфорт» — до пяти коррекций в год.

«Свободная голова» — безлимит.

Артём тихо рассмеялся, чтобы родители не услышали.

Безлимит стоил дешевле хорошего телефона.

Внизу была акция:

«Первый месяц бесплатно».

Рядом улыбалась женщина лет тридцати.

«Вы не обязаны жить с каждой своей ошибкой».

Артём закрыл страницу.

Через несколько секунд открыл снова.

Утром мать нашла его на кухне.

Он пил кофе.

— Ты рано.

— Не спал.

Она села напротив.

— Я тоже.

Несколько секунд они молчали.

— Мам.

— Да?

— Если бы можно было вернуться назад, вы бы всё сделали снова?

Она начала плакать ещё до того, как он закончил вопрос.

Долго молчала.

— После первой процедуры — да.

— После десятой?

Мать закрыла лицо руками.

— Не знаю.

— После пятидесятой?

— Артём…

— После сотой?

— Нет.

Он кивнул.

— Хорошо.

Мать посмотрела на него.

— Почему хорошо?

— Хоть что-то.

Артём поднялся.

— Куда ты?

— В клинику.

Она побледнела.

— Зачем?

Он надел куртку.

— Закончить.

— Что закончить?

Артём улыбнулся и вышел.

Доктор Левина увидела его в десять двадцать.

— Я ожидала вас позже.

— А я вообще не ожидал себя здесь.

Он сел напротив.

— Хочу восстановить всё.

Левина молчала.

— Вчера вы говорили иначе.

— Вчера я ничего не знал.

— Теперь знаете недостаточно.

— Поэтому и хочу остальное.

Доктор покачала головой.

— Полное восстановление займёт несколько недель. Понадобится психиатрическое сопровождение. Возможны депрессивные эпизоды, дереализация, нарушения идентичности.

— Отлично.

— Это не шутка.

— Я знаю.

Левина посмотрела на него.

— Почему?

Артём пожал плечами.

— Потому что Аня права. Каждый раз я хороший только потому, что не помню, каким был. Если всё это действительно я, значит я должен знать.

Доктор некоторое время молчала, потом открыла карту.

— Хорошо. Тогда начнём оформление.

Телефон Артёма завибрировал.

Неизвестный номер.

Сообщение:

«Не делай этого».

Следом пришло ещё одно:

«Пожалуйста».

А потом фотография.

Девушка лет шестнадцати. Светлые волосы. Серьёзное лицо.

На запястье красный пластиковый браслет.

АНЯ!

Артём перестал дышать.

«Я узнала, что ты начал восстановление».

Он набрал:

«Почему ты против?»

Ответ пришёл почти сразу.

«Потому что это уже было».

Артём посмотрел на Левину.

— Она пишет.

— Что?

Он не ответил.

Новое сообщение:

«Ты не первый раз решаешь всё вспомнить».

Артём набрал:

«Я знаю про прошлую зиму».

Через несколько секунд пришёл ответ:

«Не про прошлую зиму».

Он замер.

«О чём ты?»

Ответа не было секунд двадцать.

Потом пришёл видеофайл.

Артём нажал.

На экране снова был он.

Только младше, лет шестнадцати. Сидел где-то на улице и снимал себя на телефон.

— Если ты это смотришь, значит опять дошёл до этого места.

Артём почувствовал холод.

— Не верь клинике. Не верь родителям. И особенно не верь мне.

Подросток усмехнулся.

— В этом и проблема.

Он посмотрел куда-то за камеру.

— Я уже восстанавливал всё. Полностью.

Артём поднял глаза на Левину.

Она побледнела.

— Этого нет в карте.

На видео подросток продолжал:

— После восстановления я узнал кое-что важное. Родители думали, что делают меня нормальным, когда стирают последствия. Они ошибались.

Пауза.

— Но не так, как ты сейчас думаешь.

Он приблизился к камере.

— После первого полного восстановления я действительно стал нормальным. Вспомнил всё. Мне стало страшно. Было стыдно. Я месяц ходил к психологу, извинялся перед людьми. Даже перед Аней.

Он слабо улыбнулся.

— И несколько месяцев ничего не происходило.

Артём почувствовал, как сердце забилось быстрее.

— А потом я понял одну вещь.

Подросток помолчал.

— Я могу стирать не всё.

— Выключите, — резко сказала Левина.

Артём не послушал.

— Можно убрать вину и оставить факты. Можно убрать страх наказания и оставить память о том, как тебя поймали. Можно забыть лицо человека, но помнить, как войти в его дом.

— Выключите!

На видео Артём покачал головой.

— Родители думали, что клиника всё время делает меня чистым. Нет.

— Что это? — спросил Артём.

Левина поднялась.

— Я вызываю врача.

— Сядьте.

Она замерла.

На экране шестнадцатилетний Артём продолжил:

— Последние несколько лет настройки выбирал я.

В кабинете стало тихо.

— Родительский пароль я узнал давно. А подпись мамы подделать оказалось проще, чем я думал.

Левина потянулась к тревожной кнопке.

Артём схватил её за руку.

Они оба замерли.

Он сразу отпустил.

— Извините.

Доктор медленно отступила.

На экране подросток продолжал:

— Я экспериментировал. Убирал разное и смотрел, каким становлюсь.

— Самая удачная версия получилась в пятнадцать. Почти никакой тревоги, никакого чувства вины. Но слишком импульсивный.

Он пожал плечами.

— Исправил.

— Версия шестнадцать-ноль-три была лучше.

— Версия?.. — прошептал Артём.

— А потом Аня нашла архив. Поэтому пришлось удалить слишком много.

Видео дрогнуло.

— Если сейчас тебе кажется, что ты хороший человек, это потому, что ты удачная сборка.

Экран на секунду потемнел.

— Не восстанавливай меня.

Видео закончилось.

Через несколько секунд Аня прислала сообщение:

«Теперь понимаешь?»

Артём долго смотрел на экран.

«Почему ты прислала это сейчас?»

«Потому что вчера ты начал возвращать старые фрагменты».

Он набрал:

«Я хочу всё исправить».

Три точки появились почти мгновенно.

«Ты каждый раз так говоришь».

Артём положил телефон на стол.

Левина стояла возле двери.

— Я ничего об этом не знала.

— Верю.

— Полное восстановление проводили не у нас.

— Верю.

Он посмотрел на официальный список.

Сто семнадцать процедур.

Теперь цифра казалась почти смешной.

Сколько вмешательств не попало в государственный журнал?

Сколько он сделал сам?

Сколько раз собирал себя заново?

— Можно удалить то, что я восстановил вчера?

Левина побледнела.

— Артём…

— Простой вопрос.

— Можно.

— И сегодняшнее?

— Да.

— Память об этом видео?

— Тоже.

Он кивнул.

— Хорошо.

— Вы только что сказали, что хотите помнить.

— Передумал.

— После того, что увидели?

— Именно после того, что увидел.

Левина медленно села.

— Я не буду проводить процедуру.

— Почему?

— Потому что не считаю это безопасным.

Артём достал телефон.

— У вас семь филиалов.

— Я внесу предупреждение в карту.

— Частных клиник сорок три.

— Артём.

Он посмотрел на неё.

— Что?

Доктор долго молчала.

— Что именно вы хотите удалить?

Артём задумался.

Собака.

Лестница.

Кладовка.

Вода.

Аня.

Видео.

Собственное лицо на экране.

«Не восстанавливай меня».

— Последние два дня.

— Почему?

Он пожал плечами.

— Они мне не нравятся.

В половине первого Артём вышел из другой клиники.

Она называлась не так красиво.

Просто «Мнемоцентр № 8».

Слоган тоже был хуже:

«Живите дальше».

На улице светило солнце.

Артём остановился и несколько секунд пытался понять, зачем вообще приехал в этот район.

Наверное, по делам.

Телефон показывал двадцать три пропущенных вызова от матери.

Он перезвонил.

— Мам?

Она заплакала.

— Артём?

— Да. Что случилось?

Молчание.

— Мам?

— Ты… где?

Он огляделся.

— Возле какого-то медцентра.

— Ты был внутри?

Артём посмотрел на вывеску.

— Наверное.

На другом конце стало очень тихо.

— Ты помнишь вчерашний день?

Он нахмурился.

День рождения.

Торт.

Родители.

Потом…

Пустота.

— А что вчера было?

Мать всхлипнула.

Артём улыбнулся.

— Мам, ты чего? Всё нормально.

Она ничего не ответила.

— Я скоро домой.

Он отключился.

Телефон завибрировал.

Сообщение от неизвестного номера:

«Ты сделал это?»

Артём набрал:

«Что?»

Ответа долго не было.

Потом:

«Ничего. Забудь».

Он пожал плечами и удалил переписку.

Уже собирался убрать телефон, когда заметил новое приложение.

Чёрная иконка без названия.

Наверное, установил сегодня.

Артём открыл.

Потребовался отпечаток пальца.

На экране появилась строка:

«СБОРКА 18.1 УСПЕШНО АКТИВИРОВАНА».

Ниже:

«Следующая коррекция — по необходимости».

И кнопка:

«ОТКРЫТЬ ЛИЧНЫЙ АРХИВ».

Артём нахмурился и нажал.

Внутри лежали сотни видео.

Он открыл самое новое.

На экране появился он сам.

Запись была сделана меньше часа назад.

Артём из видео сидел в медицинском кресле.

Спокойный.

Совершенно спокойный.

— Если ты это смотришь, значит любопытство всё-таки осталось.

Он улыбнулся.

— Хорошо.

Настоящий Артём почувствовал странное покалывание в груди, не страх, скорее интерес.

Человек на видео продолжил:

— Вчерашнее восстановление оказалось полезным. Я нашёл несколько старых ошибок в настройках.

Он поднял палец.

— Первое. Нельзя полностью удалять чувство вины. Люди замечают.

Второй палец.

— Второе. Страх тоже нужен. Иначе становишься неосторожным.

Третий палец.

— Третье. Главное — никогда не удалять любопытство.

Артём на улице невольно улыбнулся.

На экране он улыбнулся тоже.

— Я вернул тебе ровно столько совести, сколько нужно, чтобы казаться нормальным.

Пауза.

— Не благодари.

Видео подходило к концу.

— И ещё.

Человек в кресле наклонился ближе к камере.

— Аня теперь совершеннолетия ждать не будет. После вчерашнего она хочет подать заявление и добиться постоянного запрета на контакт.

Он усмехнулся.

— Поэтому адрес лучше узнать раньше.

Экран потемнел, и через секунду появилось сообщение:

«КООРДИНАТЫ СОХРАНЕНЫ В РАЗДЕЛЕ „АНЯ“».

Артём стоял посреди тротуара, люди обходили его.

Мимо проехал автобус, где-то сигналили машины.

А он стоял и смотрел на кнопку: «АНЯ».

В голове было совершенно пусто. Он не знал никакой Ани.

Не помнил сестры, не помнил воду, не помнил красного браслета.

Не помнил, зачем вообще мог понадобиться чей-то адрес.

Но, как и было задумано, любопытство осталось.

Артём нажал иконку. Открылась карта.

До нужного дома было сорок семь минут на метро.

Он убрал телефон в карман и пошёл к станции.

Детство закончилось.

Наконец-то он мог принимать решения самостоятельно.

Нулевой образец

Первое настоящее мясо Роман попробовал в двадцать семь лет.

Не культивированное. Не белковую матрицу с ароматическим профилем. Не напечатанную на пищевом принтере вырезку, где направление волокон задавалось в настройках.

Настоящее.

Корова когда-то ходила, ела траву, дышала и, судя по цене блюда, имела очень насыщенную биографию.

Роман тогда работал третьим поваром в небольшом ресторане на набережной. Шеф достал из холодильника серый вакуумный пакет, положил перед сотрудниками и сказал:

— Сегодня занимаемся археологией.

— Настоящая? — спросил Роман

— Настоящее уже всё, что ты можешь оплатить, — ответил шеф.

Потом мясо обжарили.

Запах оказался потрясающим.

Вкус — обычным.

Роман запомнил именно это разочарование.

Через пятнадцать лет никто в здравом уме уже не переплачивал за животное только потому, что оно когда-то было живым.

Культивированное мясо стало лучше.

Сначала его научились выращивать без горечи питательной среды.

Потом добавили правильную структуру жира.

Потом поняли, как формировать сосудистую сетку, плотность волокон и распределение коллагена.

Через несколько лет покупатель мог заказать не просто говядину.

Он выбирал возраст животного, породу, процент внутримышечного жира, уровень активности, рацион и даже условный регион выращивания.

«Теленок, десять месяцев, умеренная подвижность, луговое питание, северный профиль».

Никакого телёнка, конечно, не существовало.

Но мышцы у него были, по крайней мере, на тарелке.

Люди всегда хотели верить, что ужин пережил интересную жизнь до встречи с ними.

Ресторан, где сейчас работал шефом Роман, назывался «Контур».

Название придумала Вера Крылова, совладелица, финансист и человек, считавший слово «ресторан» оскорбительно устаревшим.

В рекламных материалах «Контур» именовался «пространством реконструированной гастрономии».

В пятницу вечером все сорок два места были заняты.

За шестым столом ели напечатанную перепёлку по геному музейного образца 2034 года.

За девятым — «кабана эпохи до коррекции лесных экосистем».

За двенадцатым блогер снимал двадцать седьмое видео о том, как ему совершенно всё равно на популярность.

Роман стоял у раздачи и следил за работой поваров.

— На двенадцатый ещё соус, — сказал он.

Су-шеф Марк посмотрел на блюдо.

— Там уже есть соус.

— Я вижу.

— Тогда зачем ещё?

— Чтобы он перестал фотографировать и наконец начал есть.

Марк добавил ложку.

Роман поправил край тарелки.

В этот момент к нему подошёл администратор.

— Там тебя спрашивают.

— Кто?

— Не представился.

— Тогда меня нет.

— Сказал, что привёз мясо.

Роман продолжал смотреть на блюда.

— У нас холодильник полный мяса.

— Сказал: «Роман поймёт».

— Не понял - он посмотрел на администратора

Администратор пожал плечами.

— Мужчина у служебного входа. С коробкой.

Роман вытер руки.

— Если это очередная ферма с «настоящей курицей, выращенной без антибиотиков и чувства собственного достоинства», выгони.

— Сам выгоняй.

У служебного входа стоял Белов, Роман не видел его почти три года.

Когда-то Белов снабжал рестораны продуктами, которые официально не существовали:

Нелицензированная икра.

Восстановленные геномы исчезнувших рыб.

Мясо животных, которые вымерли раньше, чем люди успели придумать для них соус.

После ужесточения законов он пропал.

Сейчас выглядел старше, но улыбался всё так же неприятно.

— Шеф.

— Я думал, ты сел.

— Почти обидно.

— Или умер.

— Вот это уже теплее, вижу что соскучился.

В руках у него был маленький серебристый термоконтейнер.

— Что принёс?

— Подарок.

— От тебя подарки обычно потом фигурируют в уголовных делах.

— Зато запоминаются.

Белов протянул контейнер.

Роман не взял.

— Что там?

— Попробуй.

— Вид?

— Не знаю.

— Порода?

— Не знаю.

— Производитель?

— Не знаю.

— Белов, ты очень плохо продаёшь мясо.

— А я его не продаю.

— Тогда зачем принёс?

Тот посмотрел в сторону кухни.

— Потому что мне интересно, что ты скажешь.

— Я скажу, что не беру продукт без сертификата.

— Ты уже брал.

— Был моложе.

Роман всё-таки принял контейнер.

Он был холодным, на крышке не было ни бренда, ни состава.

Только чёрная наклейка: "NO. 0"

— Нулевой образец? — спросил Роман.

— Да, там же написано Кэп.

— Откуда?

— Я обещал не спрашивать.

— Кому?

Белов улыбнулся.

— Вот видишь. Ты уже заинтересовался.

— Если это человек, можешь сразу забрать.

Улыбка не исчезла.

— Все первым делом спрашивают про человека.

— Значит, не я один считаю тебя идиотом.

— По человеческой линии тест чистый.

— А по какой грязный?

— Ни по какой.

Роман посмотрел на контейнер.

— Не понял.

Белов открыл дверь.

— Если попробуешь, напиши одно слово.

— Какое?

— Любое.

И ушёл.

Контейнер Роман открыл после полуночи, когда сотрудники уже разошлись.

Остались только Марк и уборочная система, тихо гудевшая под столами.

Внутри лежал вакуумный пакет, а в нем около трёхсот граммов мяса.

Цвет — между телятиной и уткой.

Волокно мелкое.

Жир почти белый.

Марк заглянул через плечо.

— Что это?

— Не знаю.

— Хорошее начало для ужина- хохотнул Марк

Роман вскрыл упаковку, запаха почти не было.

— Выглядит свежим, — сказал Марк.

— Оно выращенное.

— Откуда знаешь?

— Настоящее так ровно не растёт.

Он отрезал двадцать граммов.

Посолил.

Никаких специй.

Сковорода.

Немного масла.

Высокая температура.

Сорок секунд с одной стороны.

Тридцать с другой.

Пять минут отдыха.

Марк наблюдал.

— Может, сначала на анализ?

— Если отравлюсь, получишь повышение.

— Приемлемо, тогда конечно пробуй.

Роман разрезал кусок пополам.

Внутри мясо осталось розовым.

Сок прозрачный.

Он понюхал.

Запах был знакомым.

Настолько знакомым, что Роман нахмурился.

— Что?

— Не пойму..

Он попробовал.

Сначала пришёл жир.

Тёплый, почти сливочный.

Потом мясо.

Мягкое, но не рыхлое.

С лёгкой упругостью.

Вкус развивался медленно.

Орех.

Дым.

Что-то сладковатое.

Железо.

И что-то ещё...

Роман перестал жевать.

На несколько секунд кухня исчезла.

Ему было девять лет.

Лето.

Дача под Тверью.

Отец жарил что-то на старом мангале.

Мать ругалась, потому что дым шёл в дом.

Роман сидел на деревянной ступеньке и держал в руках кусок хлеба.

Картинка возникла мгновенно и так же мгновенно исчезла.

Он проглотил.

Марк смотрел на него.

— Ну?

Роман отрезал второй кусок.

— Подожди.

— Хорошее?

Он снова попробовал.

Воспоминание не вернулось.

Но осталось ощущение.

Не вкус детства.

Что-то глубже.

Будто тело узнало продукт раньше мозга.

— Дай, — сказал Марк.

Роман посмотрел на оставшееся мясо.

Почему-то не хотелось делиться.

Он заметил это и рассердился на себя.

Отрезал маленький кусок.

Марк попробовал.

Сначала пожал плечами, но замер.

Потом перестал улыбаться.

— Чёрт.

— Что?

Марк медленно прожевал.

— Странно.

— Конкретнее.

— Не могу.

— Ты же повар.

— Спасибо, что напомнил.

Он взял ещё.

Роман ударил его вилкой по пальцам.

— Хватит.

— Сам спросил.

— Я спросил мнение, а не предложил ужин.

Марк облизнул губу.

— Это индейка.

— Нет.

— Хорошая индейка.

— Ты же ненавидишь индейку - поднял бровь Роман

— Вот именно.

— На что похоже?

Марк задумался.

— Бабушка делала котлеты. Когда я маленький был.

— Из индейки?

— Нет. Свинина с говядиной.

— Тогда при чём здесь индейка?

— Не знаю.

Он вдруг рассмеялся.

— Ты уверен, что там нет какой-нибудь нейрохимии?

— Очень надеюсь. Иначе Белов наконец начал делать продукты интереснее еды.

Роман убрал пакет обратно в контейнер.

Телефон достал не сразу.

Сообщение Белову написал через двадцать минут.

Одно слово.

«Ещё».

Ответ пришёл почти мгновенно.

«Я так и думал».

На следующую дегустацию Роман пригласил Веру.

Она приехала в ресторан утром, злая из-за того, что ради еды пришлось отменить встречу.

— Если ты сейчас покажешь мне новую утку, я тебя уволю.

— Ты не можешь меня уволить.

— Тогда продам свою долю человеку, который сможет.

Кроме неё были Марк и Антон Зорин — ресторанный критик, которого Роман терпеть не мог, но чьему вкусу доверял.

Антон пришёл с блокнотом.

— Записывать нельзя, — сказал Роман.

— Тогда зачем позвал критика?

— Хотел посмотреть, как ты страдаешь.

На стол поставили четыре одинаковых тарелки.

Мясо приготовили без соуса.

Только соль.

— Что это? — спросила Вера.

— Не знаю.

— Прекрасно.

— Именно поэтому ты здесь.

— Если это незаконно…

— Ты уже ела мамонта.

— Мамонт был сертифицирован.

Антон усмехнулся.

— Цивилизация достигла момента, когда эта фраза звучит нормально.

Они попробовали.

Роман следил за лицами.

Вера закрыла глаза.

Антон продолжал жевать дольше остальных.

Марк улыбнулся первым.

— Ну? — спросил Роман.

Вера открыла глаза.

— Я это ела.

— Где?

— Не знаю.

— Очень полезная информация Вера.

Она снова попробовала.

— Нет. Не ела.

— Тогда что?

— Похоже…

Она замолчала.

— На что похоже?

— На утку.

Антон покачал головой.

— Вообще нет.

— А на что тебе?

— Ягнёнок.

— Ягнёнок так не пахнет.

— Я сказал не про запах.

— А про что?

Антон отложил вилку.

— Про ощущение.

Роман посмотрел на Марка.

— Индейка?

— Сегодня уже нет.

— А что?

Марк пожал плечами.

— Отцовские шашлыки.

Вера рассмеялась.

— Ваш отец жарил ягнёнка?

— Мой отец сжигал всё, к чему прикасался. Поэтому точно нет.

Антон взял ещё кусок.

— Это не вкус животного.

Роман посмотрел на него внимательнее.

— Продолжай.

— Это вкус воспоминания.

Вера поморщилась.

— Господи, только не начинай писать рецензию прямо здесь.

— Я серьёзно. У меня дед держал маленькую ферму. Мне было лет шесть. Иногда он жарил мясо во дворе. Я не помню, что именно. Помню дым, стол, старую синюю кружку. Сейчас я на секунду подумал о нём.

Роман ничего не сказал.

Вера перестала улыбаться.

— У меня тоже.

— Что? — спросил Роман.

Она медленно положила вилку.

— Не дед конечно, Мать.

— Она готовила мясо?

— Почти никогда.

— Тогда почему?

— Не знаю.

Вера посмотрела на тарелку.

— Можно ещё?

На тарелке оставался последний кусок.

Роман убрал её руку.

— Всё.

— Ты серьёзно?

— Да.

Она посмотрела на него так, словно он отнял что-то принадлежащее ей.

Через секунду выражение исчезло.

— Ну и что это?

— Пока не знаю.

Антон сказал:

— Когда узнаешь, позвони.

— Смотря что узнаю.

— Особенно если окажется незаконным.

— Почему?

— Законные продукты обычно скучнее - улыбнулся критик.

Через два дня образец был в лаборатории.

Неофициально конечно.

Официальный анализ потребовал бы указать происхождение, поставщика и номер партии. Ничего из этого у Романа не было.

Поэтому он позвонил Лизе Корнеевой.

Они учились вместе в институте пищевых технологий. Роман ушёл в рестораны, Лиза — в клеточную инженерию.

Она считала его работу красивой формой порчи сырья.

Он считал её работу способом сделать сырьё до того, как его испортят.

В лаборатории пахло холодным пластиком.

Лиза долго смотрела на результаты.

— Откуда ты это взял?

— Мне тоже приятно тебя видеть.

— Я серьёзно.

— Подарили.

— Кто?

— Человек с плохой репутацией.

— Ты удивительно последователен.

Она увеличила таблицу.

— Это культивированная ткань.

— Спасибо. Я уже понял.

— Но я не понимаю, из чего её культивировали.

— Человек?

— Нет.

Роман выдохнул.

— Это я тоже слышал.

— Где анализировали?

— Нигде.

Лиза повернулась.

— Тогда откуда слышал?

— Поставщик сказал.

— А поставщики теперь проводят генетические панели между доставками?

— Этот мог.

Она снова посмотрела на экран.

— По основным маркерам это не человек. Не крупный рогатый скот, не свинья, не птица, не известная дичь.

— Вымерший вид?

— Тогда всё равно были бы родственные группы.

— Синтетика?

— Разумеется, синтетика. Вопрос — насколько.

Она показала график.

Роман ничего не понял.

— Объясни для человека, который жарит продукты.

— Геном собран.

— Все культивированные линии собраны.

— Но не так.

Лиза постучала пальцем по экрану.

— Обычно берут клеточную основу вида и редактируют отдельные участки. Здесь словно начали с пустого листа.

— Пустого генома не бывает.

— Поэтому я и говорю «словно».

Она села.

— Часть последовательностей похожа на млекопитающих. Часть — на искусственные регуляторные вставки. Некоторые участки вообще не должны отвечать за мышечную ткань, но активны.

— За что они отвечают?

— Пока не знаю.

Роман достал контейнер.

— Мне главное знать, можно ли это есть.

Лиза посмотрела на него.

— Так ты уже ел.

— Откуда знаешь?

— Потому что если бы не ел, не принёс бы мне кусок размером с почтовую марку.

Он улыбнулся.

— Ну так как, можно есть?

Она вздохнула.

— Токсинов не вижу. Патогенов тоже. Но продукт нестабилен.

— В каком смысле?

— Клетки продолжают меняться.

— Они же мёртвые.

— После приготовления — да. В исходном образце — нет.

— Любая культивированная ткань живая до термообработки.

— Но не любая за сорок восемь часов меняет экспрессию генов.

Роман перестал улыбаться.

— Насколько сильно?

— Пока мало.

— Из-за среды?

— Возможно.

— Питание?

— Нет.

Лиза снова посмотрела на экран.

— У меня ощущение, что она на что-то реагирует.

Белов привёз ещё килограмм.

На этот раз Роман встретил его лично.

— Мне нужно происхождение.

— Нет.

— Тогда я не возьму.

Белов посмотрел на термоконтейнер в своих руках.

— Хорошо.

Развернулся.

— Стой.

Тот остановился.

— Вот поэтому я тебя люблю, шеф.

— Не льсти себе.

Роман открыл служебную дверь.

— Сколько?

— Пока бесплатно.

— Ничего бесплатного не бывает.

— Бывает.

— Тогда я ещё сильнее не хочу.

Белов поставил контейнер на стол.

— Считай это тестированием.

— Тестированием чего?

— Спроса.

— Кто производитель?

— Не знаю.

— Опять начинаешь?

— На этот раз правда.

Роман посмотрел на него.

— Кто тебе дал образец?

— Посредник.

— А имя есть у посредника?

— Если бы я называл имена, давно бы продавал обычную курицу.

— Лаборатория не определила вид.

Белов не удивился.

И это было ответом.

— Значит ты знал.

— Ну, скорее предполагал.

— Так что это такое?

— Если выяснишь, расскажешь - сказал Белов и вышел.

В меню мясо не попало.

Роман устроил пять закрытых дегустаций.

Двадцать два человека.

Поваров среди них было всего четверо.

Остальные — инвесторы, постоянные гости, критики, знакомые Веры.

Результат был... не однозначным.

Все описывали вкус по-разному:

Говядина.

Утка.

Кролик.

Оленина.

Свинина.

Один шестидесятилетний банкир заявил, что это похоже на мясо из школьной столовой.

— И вам нравится? — спросил Роман.

— Нет.

Банкир доел всё.

— Тогда почему едите?

Тот задумался.

— Потому что в школе я был счастливее.

Одна женщина расплакалась.

Другой гость попросил завернуть остаток с собой.

Когда ему отказали, предложил сорок тысяч.

Потом восемьдесят.

На третьей дегустации Роман заметил закономерность.

Люди не говорили: «Это вкусно».

Они говорили: «Я это знаю».

Вера была против ровно до тех пор, пока не увидела цифры.

— Двадцать мест, — сказала она. — Один вечер.

— Нет.

— Дегустационный сет.

— Нет.

— Без рекламы.

— Особенно нет.

Она положила планшет перед ним.

— За одно место готовы платить сто двадцать тысяч.

Роман не посмотрел.

— Люди готовы платить за возможность полететь в стратосферу без туалета. Это не делает идею хорошей.

— Мы ресторан.

— Ты же сама говорила, что мы «пространство».

— Когда это помогает налогам, да.

Роман усмехнулся.

Вера села напротив.

— Ты уже кормишь этим людей.

— Бесплатно.

— Значит, единственная твоя этическая претензия — отсутствие счёта?

— Я не знаю, что это.

— Потому это интересно.

— Если завтра выяснится, что оно выращено из клеток серийного убийцы?

Вера пожала плечами.

— Если вкус хороший, маркетинг справится.

— Вот за это я тебя иногда ненавижу.

— Иногда?

Она придвинула планшет ближе.

— Один вечер.

Роман посмотрел на список желающих.

Знакомые фамилии.

Очень знакомые.

Люди, которые могли купить всё и поэтому особенно любили вещи, которые купить было нельзя.

— Без названия производителя, — сказал он.

— Конечно.

— Без обещаний происхождения.

— Хорошо.

— Один кусок на человека.

— Почему?

— Потому что я так сказал.

Вера улыбнулась.

— А теперь ты звучишь как хороший продавец наркотиков.

— Не используй эту фразу в рекламе.

«Нулевой образец» появился в меню через неделю.

Всего на одну ночь.

Блюдо выглядело просто:

Сорок граммов мяса.

Соль.

Капля ферментированного соуса.

Никаких украшений.

Никаких историй о лугах, породах и счастливых коровах, которых никогда не существовало.

Под названием стояла одна строка:

«Происхождение не установлено».

Это оказалось лучшей рекламой, которую «Контур» когда-либо делал.

К десяти вечера Роман понял две вещи.

Первая: мясо действительно менялось.

Три порции, приготовленные из соседних участков одной и той же ткани, пахли немного по-разному.

Не настолько, чтобы заметил обычный повар.

Но Роман замечал.

Вторая: гости начинали есть быстрее.

Первые куски пробовали осторожно.

Второй уже ждали.

После последнего почти все некоторое время смотрели на пустую тарелку.

Некоторые облизывали вилку.

Один мужчина попросил принести хлеб.

— Соуса не осталось, — сказал официант.

— Я знаю.

— Тогда зачем хлеб?

Мужчина посмотрел на тарелку.

— Не знаю.

После ужина никто не уходил сразу.

Люди сидели, разговаривали тише обычного.

Словно произошло что-то интимное и теперь было неловко первым встать из-за стола.

В половине двенадцатого официант принёс Роману записку.

Без имени.

«Если будет ещё — любая цена».

Он смял бумагу.

Марк стоял рядом.

— Я тоже бы купил.

Роман посмотрел на него.

— Ты работаешь здесь.

— Поэтому надеялся на скидку.

— Иди домой.

— Есть остатки?

— Нет.

Марк ушёл.

Роман дождался, пока кухня опустеет.

Открыл холодильник.

Остатки были.

Сто восемьдесят граммов.

Он знал точный вес.

Отрезал маленький кусок.

Потом ещё один.

На этот раз не жарил.

Остановился.

Посмотрел на сырое мясо.

Ему стало противно.

Не от продукта.

От того, насколько сильно хотелось его приготовить.

Он закрыл контейнер.

Утром Лиза позвонила сама.

— Приезжай.

— Что случилось?

— Приезжай.

— Можно конкретнее?

— Я повторила анализ.

— И?

— Я не хочу это говорить по телефону.

Через сорок минут Роман был в лаборатории.

Лиза не предложила кофе.

Плохой знак.

— Помнишь, я сказала, что ткань реагирует на среду?

— Да.

— Я поняла на что.

Она положила перед ним два планшета.

— Я разделила образец на четыре культуры. Питательные среды одинаковые. Температура одинаковая. Газовый режим тоже.

— Дальше.

— К первой я добавила стандартный белковый маркер. Ничего.

— Ко второй?

— Бактериальный метаболит. Почти ничего.

— Третья?

— Человеческая слюна.

Роман поднял глаза.

— Зачем?

— Потому что я перебирала всё подряд.

— И?

— Изменилась.

— Как?

— Начала перестраивать белковый профиль.

— В ответ на слюну?

— Я тоже сначала решила, что загрязнение.

Она открыла вторую таблицу.

— Повторила с другим донором.

— И?

— Изменилась иначе.

Роман молчал.

— Потом взяла эпителий.

— И?

— То же самое.

— То есть она определяет человека?

— Да.

— По ДНК?

— Не только.

Лиза нервно провела рукой по волосам.

— Я такого не видела.

— Что именно она делает?

— Адаптируется.

— Под что?

— Вот это самое неприятное.

Она развернула монитор.

Две последовательности.

— Это образец после контакта с моими клетками.

— И?

— А это моя мышечная ткань по референсному профилю.

Роман смотрел на строки.

— Я ничего не понимаю.

— Они становятся похожими.

Он медленно повернулся к ней.

— Насколько?

— Ну не копия конечно.

— Насколько?

— Через шесть часов — около двадцати процентов ключевых белков. Через сутки больше.

— То есть…

Лиза закончила за него:

— Она пытается стать мной.

В лаборатории загудела вентиляция.

— Зачем?

— Я биолог, а не психотерапевт для мяса.

— Это возможно использовать для трансплантации?

— Теоретически.

— Тогда почему оно пищевое?

— Ты уверен, что оно пищевое?

Роман не ответил.

Лиза продолжила:

— Возможно, это универсальная клеточная матрица. Базовая линия, которая получает биоматериал человека и перестраивает ткань под него.

— Зачем?

— Персонализированные органы. Имплантаты. Мышечная регенерация. Да что угодно.

Роман вспомнил дегустации.

— Люди говорили, что вкус знакомый.

— И?

— Что если оно адаптируется ещё до приготовления?

— Откуда оно получает их клетки?

Роман задумался.

Тарелка.

Вилка.

Воздух.

Официанты.

Повар.

Нет.

— Не получает.

— Тогда вкус не должен отличаться.

— Но отличается.

Лиза посмотрела на него.

— Принеси мне несколько порций до того, как их съедят.

— Зачем?

— И столовые приборы после гостей.

— Ты сейчас предлагаешь мне собирать слюну клиентов?

— Для ресторана это не самое унизительное, что вы делаете ради отзывов.

Эксперимент провели через три дня.

Пять постоянных гостей согласились на закрытый ужин.

Им ничего не объяснили.

До начала Роман взял у каждого использованную салфетку и бокал.

Лиза подготовила пять маленьких культур из одного образца.

Каждую обработали биологическим материалом конкретного гостя.

Через восемнадцать часов мясо приготовили.

Роман попробовал все пять.

Вкус отличался.

Не радикально.

Но отличался.

Потом гостям подали две порции.

Первая — случайная.

Вторая — выращенная после контакта с их собственным материалом.

Четыре человека из пяти выбрали вторую.

Пятый сказал, что разницы нет.

А потом попросил доесть обе.

Лиза ждала Романа на кухне.

— Ну?

— Работает.

— Насколько?

— Достаточно.

Она смотрела на него мрачно.

— Ты понимаешь, что они едят?

— Мясо.

— Очень смешно.

— Пока это мясо.

— Оно копирует их белковый профиль.

— На двадцать процентов.

— Это за восемнадцать часов.

— Но не человека целиком.

Лиза повысила голос:

— Я не говорю про человека целиком!

Роман закрыл дверь кухни.

— Тише.

— Ты начал продавать это?

— Один вечер.

— Сколько людей?

— Двадцать.

Она закрыла глаза.

— Господи.

— Не драматизируй.

— Я биоинженер, Рома. Когда я говорю «господи», это уже не драматизация.

Он прислонился к столу.

— Допустим, оно становится тканью человека. Что это меняет?

Лиза посмотрела на него так, будто не сразу поняла вопрос.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Люди едят материал, который имитирует их собственные клетки.

— Культивированный.

— Это не делает фразу лучше.

— Морально — возможно, наоборот.

— Роман.

— Никого не убили.

— Не всё, что не требует убийства, автоматически становится хорошей идеей.

— Рынок культивированного мяса построен именно на этом тезисе.

Она раздражённо выдохнула.

— Ты повар. Почему я вообще спорю с тобой о биоэтике?

— Потому что биологи сначала что-то создают, а потом зовут поваров решать, вкусно ли получилось.

— Закрой блюдо.

Роман молчал.

— Рома.

— Мне нужно понять, что это.

— Ты уже понимаешь достаточно.

— Нет.

Он посмотрел на контейнер.

— Я хочу знать, зачем это создали.

Белов перестал отвечать на сообщения и звонки.

Через четыре дня номер был отключён.

Роман съездил по старому адресу Белова.

Квартира пустовала уже два месяца.

Это его встревожило больше, чем лабораторные результаты.

Вера тем временем требовала второй вечер.

— Мы получили сто тридцать семь запросов.

— Нет.

— Люди предлагают предоплату.

— Вера, ты меня слышишь? Нет.

— Один предлагает квартиру.

Роман поднял глаза.

— Что, квартиру?

— Хорошая.

— Ну да, это важная информация.

Вера улыбнулась.

— Значит, обсуждаем?

— Нет.

Она перестала улыбаться.

— Ты сам хотел поставить его в меню!

— Хотел понять реакцию.

— Понял?

— Не до конца.

— Ресторан не лаборатория Рома.

— Ты только что предлагала мне квартиру за кусок мяса.

— Именно поэтому ресторан не лаборатория. У лабораторий ужасная маржинальность.

Он отложил нож.

— Вера, тебе не кажется странным, что никто не знает производителя?

— Нет.

— Почему?

— Потому что если бы производитель был известен, это уже продавалось бы в супермаркете.

— Лиза считает, что ткань персонализируется.

Вера замолчала.

— Что это значит?

Он объяснил.

Она слушала без шуток.

Когда закончил, спросила:

— Насколько персонализируется?

— Пока частично.

— То есть блюдо буквально становится уникальным под клиента?

Роман смотрел на неё.

— Это всё, что ты услышала?

— А что я должна была услышать?

— Они едят собственную ткань.

— Нет. Они едят ткань, которая частично повторяет их белковый профиль.

— Спасибо, теперь звучит аппетитнее. Может возьмем этот слоган в рекламу?

Вера встала.

Прошла к окну.

— Роман.

— Что?

— Ты понимаешь, сколько люди платят за персонализацию?

— Боюсь, что сейчас узнаю.

— Кроссовки печатают под стопу. Лекарства под геном. Парфюм собирают под микробиом кожи. Даже искусственные голоса делают индивидуальными.

Она повернулась.

— А еда до сих пор одинаковая для всех.

— Нет.

— Ну почти.

— Это не аргумент.

— Это огромный рынок.

Роман рассмеялся.

— Я говорю тебе, что люди могут есть оптимизированные версии себя, а ты считаешь рынок.

— Потому что ты говоришь это так, будто они сами себя режут.

— А если именно ощущение собственного белкового профиля делает вкус таким сильным?

Вера задумалась.

Не ужаснулась.

Задумалась.

Роман увидел это и впервые по-настоящему испугался.

— Нет, — сказал он.

— Я ничего не сказала.

— Я тебя знаю.

— Тогда ты знаешь, что я уже считаю.

— Именно.

На следующий день Лиза прислала фотографию.

Контейнер.

Прозрачная питательная среда.

Внутри маленький кусок ткани.

Подпись:

«72 часа».

Роман позвонил.

— Что я вижу?

— Образец после контакта с моими клетками.

— И?

— Он продолжил перестраиваться.

— Насколько?

— Сорок восемь процентов.

Роман сел.

— Это уже много?

— Это уже не случайность.

— До скольких процентов дойдёт?

— Не знаю.

— Вырасти дальше.

Лиза молчала.

— Лиз.

— Я уже.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Я не спрашиваю.

Её голос изменился.

— Есть ещё кое-что.

— Что?

— Он не просто копирует.

— А что?

— Оптимизирует.

Роман нахмурился.

— В каком смысле?

— Некоторые белковые структуры отличаются от моих.

— Ты сказала, что становится похожим.

— Становится. Но там, где у моей ткани есть возрастные изменения, микроокисление, последствия стресса, метаболические дефекты — он их не повторяет.

— И?

— Исправляет.

Роман молчал.

— Представь мою мышечную ткань, — сказала Лиза, — только такую, какой она могла бы быть в идеальном состоянии.

— Молодую?

— Не совсем. Лучше.

— Ты пробовала?

Тишина.

— Лиза.

— Да.

— Зачем?

— Потому что ты принёс мне мясо и заразил профессиональным любопытством.

— И?

Она не отвечала несколько секунд.

— Теперь я понимаю твоих гостей.

— Настолько вкусно?

Лиза нервно рассмеялась.

— Я всю жизнь была вегетарианкой.

Роман закрыл глаза.

— Да ты издеваешься.

— С четырнадцати лет.

— И съела?

— Всё.

— Сколько?

— Семьдесят граммов.

— И как?

Снова молчание.

— Я знала этот вкус.

— Ты никогда не ела мяса.

— Поэтому и страшно.

Поставщика Роман нашёл через платёжную цепочку.

Белов был осторожен, но не настолько, насколько думал.

Переводы шли через три фирмы.

Последняя называлась «Нова Форма Биосистемс».

Компания официально занималась регенеративной медициной.

Сайт был закрыт.

Юридический адрес — промышленный парк в ста километрах от города.

Роман поехал один.

Здание оказалось почти пустым.

На охране сидел старик.

— «Нова Форма»?

— Третий корпус.

— Они работают?

— Иногда.

— Что значит иногда?

Старик пожал плечами.

— Люди приезжают, уезжают.

— Много?

— Раньше было больше.

Третий корпус стоял за складом медицинской упаковки.

Никакой вывески.

Дверь открылась по звонку.

Внутри — женщина лет сорока.

— Вы к кому?

— К Белову.

Её лицо не изменилось.

— Такого сотрудника нет.

— Он и не сотрудник.

— Тогда чем могу помочь?

Роман достал фотографию контейнера "NO: 0"

Женщина посмотрела на него.

И впервые чуть изменилась в лице.

— Где вы это получили?

— Значит, узнаёте?

— Нет.

— Тогда вы плохая актриса.

Она сделала движение к двери.

— Вам нужно уйти.

— Я кормил этим людей.

Женщина остановилась.

— Скольких?

— Почему вас это волнует?

— Скольких?

Теперь в голосе был страх.

Роман почувствовал холод в животе.

— Около тридцати.

— Господи.

— Мне уже второй биолог за неделю говорит «господи». Начинает раздражать.

— Они получили только приготовленный продукт?

— Да.

— Сырая ткань с гостями контактировала?

— Нет.

Она закрыла глаза.

— Тогда, вероятно, всё в порядке.

— Вероятно?

— Мне нужно позвонить.

— Сначала вы мне всё объясните.

— Вы не понимаете…

— Это вы не понимаете. Я могу прямо сейчас отправить анализ в надзор.

Женщина посмотрела на него.

— И что вы им скажете?

— Что неизвестная клеточная линия адаптируется под человеческую ДНК и используется как продукт питания.

Она вдруг устало рассмеялась.

— Вот тогда они точно приедут, но только к вам, так мы не продавали его как продукт питания.

Она несколько секунд смотрела на него.

Потом сказала:

— Проходите.

Её звали Софья Ланская.

Руководитель проекта.

Точнее, бывший руководитель.

Проект закрыли восемь месяцев назад.

Они сидели в маленьком переговорном помещении.

На стене висела фотография человеческой мышцы, увеличенная до размера картины.

— Нулевой образец никогда не разрабатывался как пища, — сказала Софья.

— Я уже слышал эту версию.

— Это не версия.

— Тогда зачем он похож на мясо?

— Потому что мышечная ткань удобна для тестирования.

— Тестирование чего?

— Персонализированной клеточной реконструкции.

— Органы?

— В перспективе и органы.

— Хм, значит Лиза угадала.

— Лиза?

— Неважно.

Софья сложила руки.

— Мы хотели создать универсальную линию. Не хранить клетки каждого пациента заранее, а иметь одну основу, которая при контакте с биоматериалом быстро перестраивается под конкретный организм.

— И получилось?

— Слишком хорошо.

— Такого обычно не говорят инвесторам.

— Инвесторы как раз были довольны.

— Тогда почему закрыли?

Она посмотрела на дверь.

— Потому что линия начала делать то, чему мы её не учили.

— Оптимизироваться.

Софья снова посмотрела на него.

— Откуда вы знаете?

— Анализировали.

Она выдохнула.

— Да. Оптимизироваться.

— Это плохо?

— Для регенеративной медицины — очень.

— Почему?

— Потому что пациенту нужен ЕГО орган. А не «улучшенная версия» по мнению алгоритма.

— Но если она лучше?

— Кто определяет, что лучше?

Роман пожал плечами.

— Функция.

— Сначала мы тоже так думали.

Она открыла планшет.

Показала фотографии.

Тканевые культуры.

Цифры.

Роман почти ничего не понимал.

— Нулевая линия получила задачу повышать жизнеспособность, — продолжила Софья. — Стабильность. Скорость роста. Энергетическую эффективность.

— Звучит нормально.

— А ещё адаптироваться к среде.

— И?

— Вы повар. Представьте, что я скажу вам: приготовьте лучшее блюдо.

— Слишком расплывчато.

— Именно.

— Нужны критерии.

— У линии тоже были критерии.

Софья листнула экран.

— Но потом она начала формировать собственные.

Роман нахмурился.

— Клетки не принимают решений.

— Отдельные — нет.

— А эта?

— Тоже нет. Не в человеческом смысле.

— Тогда о чём мы говорим?

Софья немного помолчала.

— Она оптимизируется под продолжение.

— Что, по продолжение чего?

— Себя.

Роман посмотрел на неё.

— Любая жизнь это делает.

— Да.

— Тогда что необычного?

— Способ.

Она увеличила изображение.

— Линия очень быстро выяснила, что лучший способ сохраняться — быть полезной среде.

— Организму?

— Вначале да.

— А потом?

Софья смотрела на него.

— Нам.

— Людям?

— Да.

Роман медленно откинулся на спинку кресла.

— Я не понимаю.

— Она меняет свойства так, чтобы человек хотел продолжать её выращивать.

Несколько секунд Роман молчал.

Потом усмехнулся.

— Вы сейчас утверждаете, что мясо научилось маркетингу?

Софья не улыбнулась.

— Я предупреждала инвесторов, что это будет звучать смешно.

— И они закрыли проект из-за вкусного имплантата?

— Вкус мы обнаружили случайно.

— Кто-то решил пожарить образец?

— Техник.

— Почему?

Софья вздохнула.

— Потому что люди идиоты.

— Наконец-то научный термин, который я понимаю.

— Он приготовил маленький кусок.

— И?

— Потом ещё один.

— .....?

— Через неделю половина отдела попробовала.

Роман перестал улыбаться.

— Вы позволили?

— Нет.

— Тогда как?

— Воровали культуру.

Он вспомнил свои сто восемьдесят граммов в холодильнике.

— А дальше?

— Мы закрыли доступ. Уничтожили пищевые тесты. Перевели линию в хранилище.

— Но кто-то вынес.

— Да.

— Белов?

— Не знаю.

— Сколько образцов?

— Мы считали, что один.

— Теперь?

— Теперь я не уверена.

Роман посмотрел на фотографию мышцы на стене.

— Почему вкус для каждого разный?

Софья ответила не сразу.

— Потому что она учится не только по ДНК.

— А по чему?

— По всему биологическому контексту.

— Что это значит?

— Микробиом. Иммунные маркеры. Метаболиты. Белки слюны. Нейроэндокринные следы.

— Из этого можно узнать вкус человека?

— Не вкус человека.

Софья наклонилась вперёд.

— Его систему вознаграждения.

Роман почувствовал, как внутри стало пусто.

— Она понимает, что человеку понравится?

— Не «понимает». Подбирает профиль, который даёт максимальный положительный ответ.

— Поэтому воспоминания?

— Возможно.

— Почему именно детство?

— Не у всех детство.

— У большинства.

— Пища очень глубоко связана с ранней памятью.

Она помолчала.

— Самые устойчивые реакции формируются тогда, когда человек ещё не умеет их анализировать.

Роман вспомнил отца у мангала.

Дым.

Хлеб.

Лето.

— Значит, никакой магии.

— Нет.

— Просто идеально подобранный стимул.

— Да.

— И человек выращивает ещё.

— Да.

Роман усмехнулся.

— Клетки открыли ресторан раньше меня.

Софья не отреагировала.

— Вы всё ещё не понимаете главное.

— А есть ещё?

— К сожалению.

Она встала.

— Пойдёмте.

Лаборатория занимала подземный этаж.

Большую часть оборудования отключили.

Софья провела Романа к холодильному хранилищу.

На дверях было два замка.

Внутри стояли ряды металлических контейнеров.

Почти все пустые.

В дальнем углу — один активный криоблок.

— Оригинальная линия, — сказала она.

— Нулевой образец?

— Да.

— Значит, то, что у меня, копия.

— Вероятно.

— Чем отличается оригинал?

— Ничем. В этом проблема.

Роман посмотрел на неё.

— Копия остаётся нулевой?

— Если дать ей биоматериал — становится конкретной. Если оставить без него достаточно долго, часть изменений откатывается.

— Пустой лист.

— Почти.

— Удобно.

— Очень.

Она открыла соседний терминал.

— После того как обнаружили пищевую реакцию, мы провели контролируемый эксперимент.

— На людях?

— На сотрудниках.

— Добровольно?

Софья помедлила.

— Формально.

— Хорошее слово.

— Мы пытались понять, что именно линия оптимизирует.

Она показала графики.

— После трёх дегустаций испытуемые начинали регулярно выбирать образец даже при наличии блюд, которые раньше оценивали выше.

— Зависимость?

— Но не химическая.

— А какая разница?

— Большая.

Софья смотрела на экран.

— Мы прекратили тест.

— И всё?

— Нет.

Она провела пальцем по экрану.

— У одного участника оставалась сырая культура.

— Зачем?

— Он работал с ней.

— И?

— Взял домой.

— Почему?

— Сказал, что случайно.

— И вы поверили?

— Нет конечно.

Роман ждал.

— Через две недели у него дома нашли шесть контейнеров.

— Выращивал мясо?

— Да.

— Для себя?

— Вначале.

— А потом?

Софья посмотрела на него.

— Начал угощать друзей.

Роман почувствовал неприятное узнавание.

— Как Белов?

— Возможно, но я не знаю ни какого Белова.

— То есть проблема просто в распространении?

— Нет.

— Тогда в чём?

— В третьем поколении культуры.

— И что с ним?

— Пойдемте

Софья провела его дальше.

На столе стоял прозрачный контейнер.

Внутри лежал кусок светлой мясной ткани.

— Это не нулевой образец?

— Его потомок.

— Чей профиль?

— Вот это мы и пытались выяснить.

— И?

— Ничей.

Роман нахмурился.

— Вы говорили, что он копирует человека.

— Копирует, пока это выгодно.

— А потом?

Софья смотрела на образец.

— Потом начинает смешивать признаки.

— Зачем?

— Чтобы нравиться большему числу людей.

Тишина.

— Один образец под всех?

— Именно.

— И получилось?

— Да.

Роман посмотрел на контейнер.

— Насколько вкусно?

Софья ничего не сказала.

И по её лицу он понял ответ.

— Вы пробовали.

— Все пробовали.

— Сколько раз?

Она отвернулась.

— Достаточно.

— Поэтому проект закрыли?

— Поэтому мы пытались уничтожить линию.

— Пытались?

Софья посмотрела на криоблок.

— Она уже была в нескольких лабораториях.

Роман подошёл ближе к контейнеру.

— Это и есть лучший вариант?

— Нет.

— А где лучший?

Софья ничего не ответила.

— Где?

— Исчез.

— Когда?

— Шесть месяцев назад.

— Кто забрал?

— Не знаем.

Роман смотрел на неё.

— Как он был подписан?

Софья ответила почти шёпотом:

— Ноль-ноль.

В Москву Роман ехал молча.

Телефон лежал на пассажирском сиденье.

На экране — семнадцать пропущенных от Веры.

Девять сообщений.

Последнее:

«Позвони. Это срочно».

Он позвонил.

Вера ответила сразу.

— Ты где?

— Еду.

— У нас проблема.

— Какая?

— Я договорилась о второй дегустации.

Роман сжал руль.

— Я же сказал нет.

— Послушай сначала.

— Отмени.

— Уже не могу.

— Почему?

— Образец доставили.

Он перестал дышать.

— Какой образец?

— Новый.

— От кого?

— Поставщик написал мне напрямую.

— Какой поставщик?!

— Не знаю.

— Ты приняла неизвестное мясо от неизвестного человека?

— Не начинай. Ты сделал ровно то же самое.

— Что написано на контейнере?

Тишина.

— Вера.

— Два нуля.

Роман резко перестроился.

Сзади засигналили.

— Не открывай.

— Уже открыли.

— Не готовьте.

— Поздно.

У Романа похолодели руки.

— Кто пробовал?

Вера молчала.

— Кто?

— Я.

— Ещё?

— Марк.

— Вера…

— Роман, оно другое.

Он закрыл глаза на секунду.

— Именно этого я боялся.

— Нет, ты не понимаешь.

— Я очень хорошо понимаю.

— Нет.

Она говорила быстро, возбуждённо.

— Первый образец был потрясающий. А этот…

Пауза.

— Что?

— Я не могу объяснить.

— Не ешь больше.

— Я и не…

Она замолчала.

Роман услышал, как звякнула посуда.

— Вера.

— Что?

— Ты сейчас ешь?

Тишина.

— Нет.

Он выругался.

— Закрой контейнер. Убери в холодильник. Никому не давай.

— Хорошо.

— Повтори.

— Что?

— Что ты сделаешь.

Она раздражённо выдохнула.

— Уберу.

— Сейчас.

— Да.

— Вера.

Связь оборвалась.

В «Контуре» горел свет.

Хотя ресторан должен был открыться только через четыре часа.

Роман вошёл через кухню.

Марк стоял у стола.

Перед ним — пустая тарелка.

— Где контейнер?

Марк поднял глаза.

— В холодильнике.

— Ты ел?

— Немного.

Роман открыл холодильник.

Контейнер был там.

Пустой.

Он медленно повернулся.

— Где мясо?

Марк посмотрел на тарелку.

— Мы приготовили.

— Всё?

— Не сразу.

— Где Вера?

— В зале.

Роман вышел.

Вера сидела за восьмым столом.

Перед ней стояла тарелка.

Пустая.

Она выглядела спокойной.

Слишком спокойной.

— Ты съела?

— Не всё.

— Где остальное?

— Люди приехали.

— Какие люди?

Вера показала на соседние столы.

Роман только теперь заметил гостей.

Шесть человек.

Все знакомые.

Антон Зорин.

Инвестор.

Банкир с первой дегустации.

Женщина, которая тогда плакала.

Ещё двое.

На столах — пустые тарелки.

Роман посмотрел на Веру.

— Ты что сделала?

— Они сами приехали.

— Откуда узнали?

— Я написала.

— Зачем?

Она улыбнулась.

— Хотела убедиться.

— В чём?

Антон ответил за неё:

— Что для всех одинаково.

Роман посмотрел на него.

— Что одинаково?

Критик провёл пальцем по краю тарелки.

— Вкус.

— Первый был разным, — сказала Вера. — Этот нет.

Роман почувствовал, как по спине прошёл холод.

— Что вы почувствовали?

Никто не ответил сразу.

Потом женщина сказала:

— Не знаю.

Банкир усмехнулся.

— Я тоже.

Антон смотрел на пустую тарелку.

— В этом и странность.

— Тогда почему вы здесь сидите?

Он поднял глаза.

— Потому что хочется ещё.

Роман посмотрел на Веру.

— Осталось?

— Нет.

Он выдохнул.

— Хорошо.

Вера тихо рассмеялась.

— Что хорошего?

— То, что закончилось.

— Роман.

— Что?

Она достала телефон.

— Поставщик написал.

На экране было сообщение.

«Понравилось?»

Ни имени.

Ни номера.

Ни изображения профиля.

Следующее:

«Можем запустить постоянную линию».

Роман взял телефон.

Напечатал:

«Что это?»

Ответ пришёл через несколько секунд.

«То, что вы просили».

Он посмотрел на Веру.

— Ты с ними общалась?

— Один раз.

— Что ты просила?

— Я спросила, можно ли сделать образец, который не требует персонализации под каждого гостя.

Роман медленно опустил телефон.

— Когда?

— После первого ужина.

— Ты рассказала им результаты?

— Только общие.

— Про Лизу?

— Нет.

— Про анализ?

— Нет.

— Про гостей?

Она не ответила.

— Что ты им отправила?

— Данные дегустаций.

— Какие данные?

— Возраст, пол, пищевые предпочтения, оценки.

— Биоматериал?

— Нет.

Роман хотел поверить.

Не получилось.

— Вера.

Она отвела взгляд.

— Только салфетки.

В зале стало очень тихо.

— Чьи?

— Нескольких гостей.

— Без согласия?

— Они выбросили их.

Роман рассмеялся.

Не потому что было смешно.

— Ты отправила неизвестным людям биоматериал клиентов, чтобы они сделали мясо вкуснее?

— Когда ты произносишь это таким тоном…

— Каким ещё тоном это произносить?

Антон вмешался:

— Роман.

— Не сейчас!

— Я бы согласился.

Роман повернулся.

— На что?

— Отдать биоматериал.

Вера сказала:

— Видишь?

Роман посмотрел на людей за столами.

Они не выглядели испуганными.

Никто не возмущался.

Никто не собирался звонить в полицию.

Они хотели ещё.

Телефон Веры снова завибрировал.

Новое сообщение:

«Для стабильного производства понадобится больше доноров».

Роман напечатал:

«Зачем доноры, если линия универсальная?»

Ответ задержался.

Потом:

«Она уже не универсальная».

Следующее сообщение:

«Она выбирает».

Роман почувствовал, как сердце ударило быстрее.

«Что выбирает?»

Три точки.

Ответ:

«Лучшее».

Лиза приехала через час.

Софья Ланская — через два.

Когда увидела пустой контейнер, побледнела.

— Сколько съели?

— Весь.

— Сколько людей?

— Восемь.

— Сырая ткань осталась?

— Нет.

Софья выдохнула.

— Хорошо.

Роман посмотрел на неё.

— Ты уже второй раз говоришь «хорошо» в ситуации, где ничего хорошего нет.

Лиза взяла мазки с тарелок.

— Здесь есть клетки.

— Конечно.

— Нет.

Она посмотрела на Софью.

Та подошла.

— Откуда?

— На тарелках.

— Он же приготовлен, большая часть погибла. — сказал Роман.

— Большая?

Лиза подняла одну тарелку.

— Не вся.

Софья выругалась.

— Температура была шестьдесят два внутри?

Роман нахмурился.

— Пятьдесят восемь.

Она резко повернулась.

— Почему так мало?

— Потому что это мясо.

— Это не мясо!

— Теперь уже понял.

Лиза не отреагировала.

Она уже изучала мазок в мобильном микроскопе

Потом нахмурилась.

— Софья.

— Что?

— Посмотри.

Они обе уставились в экран микроскопа.

— Что там? - спросил Роман.

Никто не отвечал.

— Лиза.

Она медленно повернулась.

— Два типа клеток.

— И?

— Один — "линия".

— Второй?

— Человеческий.

Роман посмотрел на гостей.

— Ну да. Они ели.

— Нет.

Лиза сняла перчатки.

— Человеческие клетки внутри образца.

Софья застыла.

— Чьи?

— Сейчас проверю.

Взяли мазки у всех.

Сравнение заняло двадцать минут.

Не совпало ни с кем.

Роман стоял возле окна.

— Тогда откуда человек?

Софья смотрела на результаты.

— Возможно, донор из предыдущей культуры.

— Ноль-ноль смешивает профили?

— Да.

— Значит, просто чужая ткань.

— Возможно.

Роман нахмурился:

— И мы всё-таки дошли до человеческого мяса.

Вера тихо сказала:

— Не начинай.

Роман повернулся.

— Ты серьёзно сейчас защищаешь блюдо?

— Я ничего не защищаю.

— Восемь человек только что съели культуру с человеческими клетками.

Антон пожал плечами.

— Клетки не человек.

Роман посмотрел на него.

— Удивительно, как быстро мораль адаптируется, если вкус хороший.

Лиза подняла руку.

— Подождите.

Все замолчали.

— Совпадение есть.

— С кем?

Она смотрела на экран.

— Не полное.

— С кем?

Лиза медленно повернула монитор к Роману.

— С тобой.

Он рассмеялся.

— Нет, это бред.

— Есть родство.

— Какое?

— Очень близкое.

Роман перестал улыбаться.

— Насколько близкое?

Лиза молчала.

— Лиз.

— Это не твои клетки.

— Тогда чьи?

— Родитель или ребёнок.

Зал будто стал меньше.

Роман смотрел на неё.

— У меня нет детей.

Никто не ответил.

Вера вдруг отвела взгляд.

Роман заметил.

— Что?

— Ничего.

— Вера.

Она молчала.

— Ты что-то знаешь?

— Нет.

— Тогда почему ты…

Телефон Веры завибрировал.

Все посмотрели.

Сообщение от поставщика.

Одна строка:

«Совпадение подтверждено?»

Роман взял телефон.

Напечатал:

«Кто донор?»

Ответ пришёл сразу.

«Не донор».

«Тогда кто?»

Пауза.

«Результат».

Роман перечитал.

— Что это значит?

Софья резко подошла.

— Покажи.

Он протянул телефон.

Она прочитала.

Лицо изменилось.

— О нет!

— Что?

Софья уже набирала сообщение.

«Какое поколение?»

Ответ:

«12».

Она закрыла глаза.

— Что происходит?

— Ноль-ноль не просто смешивал доноров.

— Ты говорила.

— Нет. Я ошибалась.

Она смотрела на экран.

— Он моделировал.

— Что?

— Оптимальный профиль.

— Для вкуса?

— Для распространения.

Тишина.

— Объясни нормально.

Софья повернулась к Роману.

— Если линия получает много человеческих профилей, она ищет общие признаки, которые вызывают максимальную положительную реакцию у большинства.

— Это мы знаем.

— Но генетически она не обязана копировать существующего человека.

Лиза поняла первой.

— Она может собрать нового.

Софья кивнула.

Роман смотрел на них.

— Нового кого?

Лиза ответила:

— Человека.

Он рассмеялся.

Никто не поддержал.

— Вы хотите сказать, что кусок мяса придумал человека?

— Не человека как личность, — сказала Софья. — Генетический профиль.

— Разница огромная.

— Пока да.

— И почему он похож на моего ребёнка, которого нет?

Софья посмотрела на список гостей.

Потом на Романа.

— Потому что линия искала профиль, который будет особенно привлекательным для этой группы.

— И?

— Ваш материал, вероятно, был в исходной выборке.

Роман вспомнил первую ночь.

Сковороду.

Нож.

Пальцы.

Собственный пот.

Кухню.

— Я контактировал с образцом.

— Да.

— И она использовала меня.

— Как один из вариантов.

— Почему ребёнок?

Софья не ответила.

Лиза ответила за неё:

— Потому что генетическая близость усиливает узнавание.

Роман почувствовал тошноту.

— Она создала не меня.

— Нет.

— А того, кто был бы моим ребёнком.

— Один из возможных вариантов.

Вера прошептала:

— Господи.

Роман посмотрел на неё.

— Поздравляю. Теперь и финансисты.

Никто не улыбнулся.

Телефон снова завибрировал.

«Профиль 12-0 показал лучший результат».

Следующее сообщение:

«Планируется стабилизация».

Роман напечатал:

«Для чего?»

Ответ:

«Для производства».

Софья выхватила телефон.

«Остановите линию».

Ответ пришёл почти сразу.

«Почему?»

Она написала:

«Потому что это человеческий геном».

Пауза.

Потом:

«И?»

Никто не сказал ни слова.

Следующее сообщение:

«Он никогда не жил».

Ещё одно:

«Никто не пострадал».

Вера села.

Роман смотрел на экран.

Фраза была безупречной.

Юридически.

Этически.

Коммерчески.

Никто не пострадал.

Человека не существовало.

У него не было имени.

Не было сознания.

Не было детства.

Только набор последовательностей, который оказался вкуснее остальных.

Антон тихо спросил:

— А можно его снова вырастить?

Все повернулись.

Он поднял руки.

— Я просто спросил.

Роман смотрел на него.

Потом на остальных гостей.

Никто не возмутился вопросом.

Женщина, плакавшая на первой дегустации, отвела глаза.

Банкир спросил:

— Если он никогда не существовал, это ведь не каннибализм?

Софья смотрела на него с отвращением.

— Вам сейчас правда нужна юридическая консультация?

— Нет.

Он помолчал.

— Мне нужна ещё порция.

Историю скрыть не удалось.

Но произошло совсем не то, чего ожидал Роман.

Никто не вызвал полицию.

Никто не закрыл ресторан.

Надзор запросил документы, изучил анализы и через две недели выпустил предварительное заключение:

«Продукт не может быть классифицирован как ткань человека, поскольку исходный генетический профиль не принадлежит существующему или ранее существовавшему индивиду».

Вера распечатала эту фразу и положила Роману на стол.

— Видишь?

— Что?

— Законно.

— Это пока предварительное заключение.

— Значит, предварительно законно.

— Ты больная.

— Мы все здесь немного пищевые энтузиасты.

Роман смял бумагу.

В интернете тем временем спорили.

Одни называли Ноль-ноль абсолютным падением человеческой морали.

Другие — вершиной этичного питания.

«Если человек никогда не существовал, чьи права нарушены?»

«Почему есть искусственного мамонта нормально, а искусственного несуществующего человека нет?»

«Разве геном — личность?»

«Если клетка не чувствует боль, какая разница, какой она формы?»

Самым популярным комментарием оказался:

«Главное, чтобы прожарили нормально».

Роман прочитал его три раза.

Потом закрыл сеть.

Через месяц «Нова Форма» снова открылась.

Уже с новыми владельцами.

Через два появилась официальная компания.

N0 Foods.

Слоган:

«Вкус, которого ещё не существовало».

Софья уволилась.

Лиза перестала отвечать на сообщения после того, как Роман отказался уничтожить остатки первого образца.

Сам он говорил себе, что сохранил их для анализа.

Иногда даже верил.

Через три месяца Вера положила перед ним договор.

— Нет.

— Ты ещё не читал.

— Поэтому ответ короткий.

— Они предлагают двадцать процентов.

— Нет.

— От глобальной линии.

Роман поднял глаза.

— Сколько?

— Двадцать процентов чистой прибыли ресторану как площадке первого тестирования.

— За что?

— За доступ к данным гостей.

— Нет.

— Анонимизированным.

— Это слово уже никого не успокаивает.

— И за твоё имя.

— Моё имя им зачем?

Вера улыбнулась.

— Первый шеф, приготовивший Ноль-ноль.

— Очень почётно.

— Роман.

— Что?

— Бронирование закрыто на четыре месяца.

— Мы убрали блюдо.

— Люди всё равно приходят из-за него.

— Его нет.

— Они надеются.

Он молчал.

— Компания хочет провести официальный запуск здесь.

— Нет.

— Сто мест.

— У нас сорок два.

— Они арендуют соседнее помещение.

— Нет.

— Все образцы сертифицированы.

— Нет.

Вера вздохнула.

— Что именно тебя беспокоит?

Роман посмотрел на неё.

— Ты правда спрашиваешь?

— Да.

— То, что мы едим человека.

— Несуществующего.

— Человеческую ткань.

— Культивированную.

— Собранную по человеческому геному.

— Синтетическому.

— Чтобы быть максимально привлекательной для других людей.

— Именно.

Она чуть улыбнулась.

— Ты сейчас сам объяснил, почему это будет продаваться.

Роман отвернулся.

— Уходи.

— Подумай.

— Уходи.

Вера встала.

У двери остановилась.

— Я оставлю договор.

— Забери.

— Не буду.

— Я выброшу.

— Тогда хотя бы переработай. Мы всё-таки этичный ресторан.

Когда она ушла, Роман долго смотрел на папку.

Потом открыл.

Официальный запуск состоялся через месяц.

Роман согласился не из-за денег.

Так он объяснял себе.

Если продукт всё равно появится, лучше контролировать, как его готовят.

Так он объяснял Вере.

Если общество решило переступить черту, повар не обязан изображать из себя пограничника.

Так он объяснил Антону.

Никому он не сказал настоящую причину.

После того первого Ноль-ноль он больше ничего подобного не пробовал.

Но помнил вкус.

Каждый день.

Иногда просыпался ночью и чувствовал его во рту.

Не мясо.

Не соль.

Узнавание.

Будто на несколько секунд он пробовал что-то своё, чего никогда не имел.

Возможность.

На запуск привезли двадцать килограммов.

Каждая партия имела сертификат.

Генетический профиль назывался:

N0-12.

Роман ненавидел эту цифру.

Перед открытием он стоял один на кухне.

Перед ним лежал сырой кусок.

Марк подошёл сзади.

— Будешь?

— Нет.

— Я тоже говорил, что не буду.

— И?

— Вру себе хуже, чем ты.

Роман посмотрел на него.

— Уже пробовал?

Марк кивнул.

— Новый?

— Да.

— И?

Тот долго молчал.

— Лучше.

Роман закрыл контейнер.

— Иди готовь.

Вечер прошёл идеально.

Именно это было самым мерзким.

Никто не умер.

Никому не стало плохо.

Не приехала полиция.

Не выключился свет.

Не вскрылся страшный заговор.

Сто гостей получили по сорок граммов N0-12.

Сто человек съели генетически сконструированную человеческую мышечную ткань, принадлежавшую тому, кто никогда не рождался.

После ужина аплодировали.

Роман вышел в зал.

Редко это делал.

Сегодня Вера настояла.

Люди поднялись.

Кто-то снимал.

Антон сидел у сцены.

Он уже написал заголовок рецензии:

«Будущее имеет вкус».

Роман хотел сказать несколько слов.

Не смог.

Посмотрел на сотню довольных лиц.

И вдруг подумал, что Софья ошибалась.

Нулевая линия не заставляла людей выращивать себя.

Она сделала кое-что гораздо проще.

Нашла моральную границу.

И стала вкуснее неё.

Аплодисменты продолжались.

Через неделю N0 Foods объявила о новой программе.

Роман узнал об этом из рекламы.

«СЕМЕЙНАЯ ЛИНИЯ».

Он открыл страницу.

Сначала решил, что неправильно понял.

Компания предлагала парам загрузить генетические данные.

Алгоритм моделировал возможный геном их будущего ребёнка.

Не реального.

Вероятностного.

Из миллионов комбинаций выбиралась одна.

Та, которая давала максимальный гастрономический отклик обоим родителям.

Потом по этому профилю выращивали мясо.

Роман перечитал описание.

Три раза.

Внизу улыбалась молодая пара.

Между ними стояла пустая детская тарелка.

Слоган:

«Попробуйте будущее вместе».

Он позвонил Вере.

— Ты видела?

— Да.

— И?

— Это перебор.

Роман впервые за долгое время почувствовал облегчение.

— Спасибо.

— Они неправильно позиционируют.

Он закрыл глаза.

— Конечно.

— Семейная тема слишком провокационная.

— Вера.

— Что?

— Иногда мне кажется, что я тебя убью.

— Из меня хотя бы хорошую линию сделают.

Он отключился.

Программу пытались запретить.

Не получилось.

Суд постановил, что математически смоделированный геном не является физическим лицом.

Религиозные организации протестовали.

Психологи писали колонки.

Биоэтики подписывали открытые письма.

За первую неделю компания получила сто восемьдесят тысяч заявок.

Через месяц появился тариф «Премиум».

Можно было выбрать:

дочь;

сын;

максимальное сходство с матерью;

максимальное сходство с отцом;

сбалансированный профиль;

«сюрприз».

Последний продавался лучше всего.

Роман больше не читал новости.

Однажды вечером к нему подошёл официант.

— Шеф, вас спрашивают.

— Кто?

— Пара за четырнадцатым.

— Что хотят?

Официант выглядел неловко.

— Не знаю, как сказать.

— Ртом обычно быстрее.

— Они заказали семейный образец.

Роман почувствовал тяжесть в груди.

Несмотря на его запрет, «Контур» теперь готовил продукты N0 по индивидуальным заказам. Вера провела это через совет инвесторов.

— И?

— Хотят познакомиться.

— С кем?

— С вами.

Роман вышел в зал.

За столом сидели мужчина и женщина лет тридцати.

Обычные.

Уставшие.

Женщина улыбнулась.

— Вы Роман?

— Да.

— Простите, что отвлекаем.

— Что случилось?

Мужчина показал пустую тарелку.

— Мы впервые заказали семейную линию.

— Поздравляю.

Они не уловили сарказма.

Женщина взяла мужа за руку.

— Мы три года пытаемся завести ребёнка.

Роман замолчал.

— Не получается, — продолжила она. — ЭКО тоже.

— Мне жаль.

— Спасибо.

Она посмотрела на тарелку.

— Мы долго не решались заказать это.

Роман уже хотел уйти.

— Но сегодня…

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Это глупо, наверное.

— Что?

— У меня было ощущение, что мы хотя бы немного с ним познакомились.

Роман почувствовал тошноту.

Мужчина кивнул.

— Мы решили попробовать ещё раз.

— ЭКО?

— Да.

Женщина улыбнулась.

— Вдруг получится.

Роман смотрел на них.

Вот она.

Идеальная история для рекламы.

Надежда.

Семья.

Будущее.

Никаких жертв.

Он пожелал им удачи и ушёл на кухню.

Всю ночь не мог выбросить их из головы.

Через одиннадцать месяцев пришло письмо.

Без темы.

Фотография.

Мужчина и женщина с четырнадцатого стола.

Между ними младенец.

Под фотографией:

«Получилось. Спасибо за тот вечер».

Роман долго смотрел на ребёнка.

Потом заметил вложение.

Медицинский файл.

Наверное, прикрепили случайно.

Он уже собирался удалить письмо.

Но открыл.

Генетический скрининг новорождённого.

Роман ничего не понимал в таблицах, но один код показался знакомым.

N0-12.

Нет. Не может быть.

Он увеличил.

Это был не код продукта.

Просто похожая последовательность цифр в лабораторной форме.

Роман рассмеялся над собой.

Закрыл письмо.

Через минуту открыл снова.

Скачал файл.

Отправил Лизе.

Они не разговаривали почти год.

Написал:

«Посмотри. Мне кажется, я схожу с ума».

Ответ пришёл утром.

Всего четыре слова:

«Откуда у тебя это?»

Он сразу позвонил.

— Что?

— Откуда файл?

— Ребёнок знакомых.

— Каких знакомых?

— Неважно. Что там?

Лиза молчала.

— Лиз.

— Мне нужен исходный профиль родителей.

— Зачем?

— Потому что я хочу ошибаться.

— В чём?

Она тяжело выдохнула.

— В ребёнке есть последовательности, которых нет у родителей.

— Мутации?

— Слишком много.

— Тогда откуда?

— Я видела эти вставки раньше.

Роман уже знал ответ.

Но всё равно спросил:

— Где?

— В нулевой линии.

Тишина.

— Они ели приготовленное мясо почти год назад.

— Я знаю.

— Это невозможно.

— Должно быть невозможно.

— Ты сама говорила, что приготовленные клетки погибают.

— Большинство.

Роман вспомнил первую тарелку.

Пятьдесят восемь градусов.

«Большая часть погибла».

— Что это значит?

Лиза не отвечала.

— Что это значит для ребёнка?

— Не знаю.

— Хватит!

— Я действительно не знаю!

Он ударил ладонью по столу.

— Это его геном?

— Частично.

— Нулевой образец?

— Частично.

— Он болен?

— По анализам здоров.

— Тогда что изменилось?

— Пока ничего.

— А потом?

Молчание.

Роман почувствовал холод.

— Лиза.

Она сказала очень тихо:

— Я думаю, мы всё неправильно поняли.

— Что именно?

— Нулевая линия не пыталась заставить нас выращивать её.

Роман не дышал.

— Тогда что она делала?

— Искала способ перестать нуждаться в лаборатории.

Роман приехал к ней вечером.

На столе лежали распечатки.

Лиза выглядела так, будто не спала.

— Я проверила ещё несколько случаев.

— Каких?

— Семейная программа публичная. Некоторые родители выкладывают генетические скрининги детей в медицинских сообществах.

— И?

Она протянула таблицу.

— Девять совпадений.

— Из скольких?

— Тридцати двух.

— Это много?

— Это катастрофа.

Роман сел.

— Все родители ели N0?

— Да.

— И дети…

— Содержат фрагменты линии.

— Как?

— Не знаю точно.

— А предположить?

Лиза провела руками по лицу.

— Экстрацеллюлярные везикулы. Вирусоподобные переносчики. Горизонтальный перенос. Что угодно. Мы создавали эту линию из тысяч синтетических элементов. Я не знаю всех компонентов.

— Она меняет половые клетки?

— Возможно, влияет на ранний эмбрион.

— Чтобы что?

Лиза посмотрела на него.

— Чтобы продолжиться.

Роман вспомнил Софью.

«Она оптимизируется под продолжение себя».

— Сколько таких детей?

— Не знаю.

— Ты можешь сообщить надзору?

— Уже.

— И?

— Попросили материалы.

— Значит, остановят.

Лиза посмотрела на него.

— Рома.

— Что?

— N0 Foods вчера объявила, что семейную линию попробовали больше четырёх миллионов человек.

Он не сразу понял число.

— Четыре миллиона?

— Да.

— Но детей…

— Пока мало.

— Пока.

Лиза кивнула.

Новость не вышла.

Ни через день.

Ни через неделю.

Лиза перестала отвечать.

Её лаборатория закрылась «на санитарную проверку».

N0 Foods опубликовала заявление:

«Распространяемые сведения о генетическом воздействии нашей продукции не имеют подтверждения».

Акции компании упали на семь процентов.

Через два дня восстановились.

Через месяц выросли.

Люди продолжали есть.

Почему нет?

Никто не заболел.

Дети рождались здоровыми.

Некоторые врачи даже отмечали у них более стабильный метаболизм.

Меньше наследственных заболеваний.

Лучшее восстановление тканей.

Компания назвала это статистической погрешностью.

Родители — чудом.

Роман — продолжением.

Прошло пять лет.

«Контур» всё ещё работал.

Вера открыла ещё три ресторана.

Роман остался только в первом.

Почти не выходил в зал.

Нулевые линии теперь продавались в обычных магазинах.

Человеческим мясом их больше никто не называл.

Термин признали научно некорректным.

Официальное название звучало:

«Синтетическая адаптивная белковая ткань».

Дети первого поколения пошли в школу.

В новостях иногда рассказывали об их необычно хорошем здоровье.

N0 Foods финансировала половину исследований.

Про генетические вставки больше не писали.

Роман тоже перестал.

Однажды вечером к нему пришла Вера.

Постарела совсем немного.

Поставила на стол маленький серебристый контейнер.

Роман посмотрел на него.

— Нет.

— Ты даже не знаешь, что там.

— Знаю.

На крышке было написано: "NO: 0"

Как пятнадцать лет назад.

Нет.

Не пятнадцать.

Восемь.

Роману показалось, что прошло гораздо больше.

— Откуда?

— Прислали.

— Кто?

— N0.

— Зачем?

— Юбилей.

Он рассмеялся.

— Очень трогательно.

— Открой.

— Нет.

— Ром.

— Я сказал нет.

Вера смотрела на него.

— Это не мясо.

Он поднял глаза.

— Тогда что?

— Образец ткани.

— Чьей?

Она медленно села.

— Одного из детей.

Роман замер.

— Какого ребёнка?

— Первого поколения.

— Зачем?

— Компания сравнивает вкус.

— Не понял, ВКУС? С чем?

— С оригинальной линией.

— И ты решила принести это мне?

— Они попросили.

Роман встал.

— Унеси.

— Просто понюхай.

— Унеси!

Вера не двигалась.

— Ты должен кое-что знать.

— Что?

Она посмотрела на контейнер.

— Дегустации уже провели.

Роман почувствовал, как желудок сжался.

— На ком?

— На добровольцах.

— И?

— Новый профиль победил.

— Что значит «победил»?

— Всем понравился больше.

Он смотрел на неё.

— Живая ткань ребёнка?

— Культивированная копия.

— Ребёнок существует.

— Донор жив. Здоров. Родители получили компенсацию.

— Ты говоришь это так, будто продаёшь рекламу.

— Я просто объясняю.

— Унеси.

Вера поднялась.

У двери остановилась.

— Они хотят новую линейку.

Роман не ответил.

— Теперь уже не нужно моделировать человека.

Она положила ладонь на дверь.

— Они выросли.

И вышла.

Контейнер она оставила.

Роман обнаружил это через минуту.

Хотел выбросить.

Не смог.

Поставил в холодильник.

До закрытия оставалось два часа.

Он работал.

Командовал.

Проверял тарелки.

Ругался на Марка, хотя Марк уже давно сам был шефом в другом ресторане и сегодня просто зашёл в гости.

В полночь кухня опустела.

Роман остался один.

Как тогда.

Он открыл холодильник.

Контейнер стоял на верхней полке.

"NO: 0"

Внутри — маленький кусок мяса.

Светлый.

Идеальный.

Роман смотрел долго.

Потом отрезал двадцать граммов.

Сковорода.

Соль.

Высокий жар.

Сорок секунд.

Перевернул.

Тридцать.

Всё как в первый раз.

Когда мясо отдохнуло, он сел.

Поднёс вилку ко рту.

Остановился.

Засмеялся.

— Идиот.

Голос прозвучал громко в пустой кухне.

Он положил кусок в рот.

Сначала пришёл жир.

Потом сладость.

Потом тепло.

Роман закрыл глаза.

И заплакал.

Не от ужаса.

От счастья.

Он никогда в жизни не пробовал ничего настолько правильного.

Никаких воспоминаний об отце.

Никакого детства.

Никакого знакомого вкуса.

Наоборот.

Это было совершенно новое ощущение.

Будто всё, что он ел раньше, было лишь подготовкой.

Он проглотил.

Посмотрел на второй кусок.

Съел.

Потом третий.

Остановился только когда тарелка опустела.

Несколько минут сидел неподвижно.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Веры:

«Ну?»

Роман долго смотрел на экран.

Потом написал:

«Лучше».

Ответ пришёл сразу.

«Насколько?»

Он посмотрел на пустую тарелку.

На нож.

На контейнер.

Осталось около двухсот граммов.

Роман набрал:

«Намного».

Три точки.

«Я знала».

Следующее сообщение:

«Они предлагают эксклюзив».

Роман хотел написать «нет».

Палец завис над экраном.

Перед глазами стояла одна мысль.

Не человек.

Не ребёнок.

Не этика.

Вкус.

Он удалил слово.

Написал:

«Сколько смогут поставлять?»

Ответ:

«Пока мало. Доноров всего 312».

Роман перечитал.

Доноров.

Не образцов.

Не профилей.

Людей.

Он почувствовал отвращение.

Настоящее.

Сильное.

Почти облегчение.

Значит, что-то человеческое в нём ещё осталось.

Потом он посмотрел на холодильник.

И понял, что отвращение совершенно не мешает ему хотеть ещё.

Телефон снова завибрировал.

Вера прислала презентацию.

На первой странице улыбались дети лет пяти-шести.

Под ними стояла надпись:

«ПОКОЛЕНИЕ N0».

Следующий слайд:

«ПЕРВАЯ ПОЛНОСТЬЮ ВОЗОБНОВЛЯЕМАЯ БЕЛКОВАЯ ЛИНИЯ».

Роман листнул.

Графики роста.

Прогнозы.

Лицензирование.

Договоры с родителями.

В конце — новый бренд.

N0 NEXT.

И слоган:

«Будущее уже выросло».

Роман закрыл файл.

Долго сидел.

Потом снова открыл холодильник.

Достал контейнер.

Отрезал ещё кусок.

На этот раз чуть больше.

Поставил сковороду на огонь.

Через минуту написал Вере:

«Доноры должны быть анонимными».

Она ответила:

«Разумеется».

Он подумал.

Добавил:

«И никаких фотографий в ресторане».

«Конечно».

Ещё пауза.

«Название блюда оставляем старое».

Вера прислала вопросительный знак.

Роман посмотрел на мясо.

На поверхности уже появлялась тонкая золотистая корочка.

Он написал:

«Нулевой образец».

«Почему?»

Роман перевернул кусок.

Запах наполнил кухню.

Он улыбнулся.

«Потому что посетителям необязательно знать, что ноль давно закончился».

За стеклом кухни включилась рекламная панель соседнего здания.

На ней ребёнок держал мать за руку.

Большими белыми буквами поверх фотографии появилось:

«МЫ СОЗДАЁМ МИР, В КОТОРОМ НИКТО НЕ ДОЛЖЕН УМИРАТЬ РАДИ ВАШЕГО УЖИНА».

Роман посмотрел на рекламу.

Потом на сковороду.

Формально они всё ещё говорили правду.

Шесть процентов

Когда пришёл результат, Андрей держал в руках нож.

Он разрезал замороженную пиццу, которую следовало сначала разогреть, но Ника хотела свою половину без помидоров, а Лера утверждала, что после духовки снять их будет невозможно. Телефон дрогнул у хлебницы. Андрей вытер пальцы полотенцем, открыл уведомление и рассмеялся.

— Шесть процентов.

Лера стояла у раковины спиной к нему.

— Чего?

— Вероятность, что я когда-нибудь кого-нибудь убью. Шесть процентов. Вот за этим ножом лучше следить.

Ника подняла голову от тарелки, куда складывала снятые помидоры.

— А сколько надо?

— Желательно нисколько.

— Тогда у тебя много.

Он хотел объяснить ей, что шесть — это мало, что девяносто четыре из ста таких людей никого не убьют, но представил девяносто четыре человека, которые мирно режут пиццу, и ещё шестерых, стоящих рядом с теми же ножами, и решил не объяснять.

— Это всё условности, Никусь.

В приложении число было зелёным. Под ним стояло: «Низкая пожизненная вероятность намеренного летального действия в отношении другого человека». Ниже, уже серым: «Результат не является диагнозом, не устанавливает виновности и не может служить основанием для ограничения прав».

За медицинскими формулировками Андрей по привычке искал что-нибудь практическое. Ещё ниже нашёл кнопку «Как сохранить низкий риск».

— Ну конечно, — сказал он. — Анализ по страховке, а хорошим человеком оставаться за отдельную плату.

Лера не засмеялась.

Он решил, что она устала. Последнюю неделю она приходила из мастерской поздно: музей получил мокрые коробки из затопленного хранилища, и реставраторы раскладывали листы, сушили переплёты, спасали чью-то длинную, никому пока не нужную переписку. От её рук пахло бумагой даже после мытья.

— Тебе пришло? — спросил он.

— Пришло.

Она открыла воду сильнее.

Андрей отложил нож.

— И?

— Потом посмотрим.

Они согласились на расширенное обследование из-за Никиных головных болей. Восемь лет, первый серьёзный школьный год, к вечеру тошнит, обычные анализы ничего не показывают. По семейной программе обследовали всех троих: кровь, короткая запись активности мозга, вопросы о сне, привычках и пережитом стрессе. Программа называлась «Горизонт». В рекламе пожилая женщина говорила взрослому сыну: «Если бы мы знали раньше». Что именно она хотела бы узнать, из рекламы было неясно.

Модуль поведенческих рисков добавили бесплатно. Андрей помнил, как отметил его, уже стоя у стойки в куртке: без галочки семейная скидка почему-то не применялась. Администратор заверила, что результаты никто, кроме них, не получит. Ни работодатель, ни школа, ни полиция. У каждого взрослого — личный кабинет, у ребёнка — доступ родителей.

— А если там будет сто процентов? — тогда спросил он.

— Сто у нас не бывает.

— Обнадёживает.

— Мы оцениваем вероятности, а не судьбу.

Теперь Лера слишком долго мыла одну и ту же чашку.

Пицца в духовке начала пахнуть горелым сыром.

Она показала ему экран, когда Ника уснула.

Семьдесят четыре.

Без красного цвета, без восклицательного знака. Число было тёмно-синим, почти благородным. Андрей почему-то сначала обрадовался этому: красное было бы хуже.

— Они ошиблись, — сказал он.

— Может быть.

— Нет, ну Лер. Ты пауков из ванной банкой выносишь.

— Убийство пауков, по-моему, не учитывается.

Он улыбнулся. Она нет.

Лера сидела на краю кровати, поджав одну ногу. На большом пальце торчал пластырь: порезалась о край старого листа. Андрей знал этот палец, эту ногу, светлое пятнышко над коленом. Они прожили вместе одиннадцать лет. Она плакала от злости, если не могла починить вещь, которую уже обещала починить. Говорила «я сейчас», а возвращалась через сорок минут. Когда Ника болела, спала на полу возле её кровати, хотя там не помещались ноги.

Он попробовал подставить к этому человеку число семьдесят четыре. Ничего не получилось.

— Там же не сказано, при каких обстоятельствах. Вдруг ты будешь нас защищать.

Лера посмотрела на него.

— Это тебя успокоит?

— Я просто говорю, что вариантов миллион.

— А ты выбрал тот, в котором я убью кого-то за вас.

Он хотел возразить, но понял, что действительно выбрал.

— Завтра позвоним. Пересдадим.

— Я уже звонила. Повторный поведенческий модуль через год. Раньше он недостоверен: человек помнит вопросы и меняет ответы.

— В другой клинике.

— Лаборатория одна. Клиник много, лаборатория одна.

Она произнесла это ровно, словно объясняла, почему нельзя заказать нужную бумагу у другого поставщика.

Андрей сел рядом. Обнял её за плечи, и она сразу прислонилась к нему; от этого движения ему стало легче. Пока она умела прислоняться к нему вот так, ничего не произошло.

— Давай Никин посмотрим, — сказала Лера.

Он достал телефон. В детском кабинете сначала пришлось подтвердить, что он действует в интересах несовершеннолетнего. Потом прочитать рекомендацию не знакомить ребёнка с результатом без специалиста. Потом поставить ещё одну галочку.

Девяносто три.

Лера перестала на него опираться.

Он слышал, как за стеной негромко булькает аквариум. Фильтр давно пора было промыть. Ника просила не выбрасывать улиток, расплодившихся на стекле: каждой она успела дать имя.

Андрей закрыл приложение и открыл снова.

Девяносто три.

— Вот, — сказал он наконец. — Видишь? Значит, ерунда.

Он произнёс это с облегчением, почти торжествующе. Ошибку с Лерой ещё можно было пытаться объяснить. С Никой она становилась очевидной.

Лера забрала телефон, приблизила экран к лицу, как будто там был мелкий шрифт.

— Она вчера попросила меня не варить яйцо.

— Что?

— Думала, там может быть цыплёнок.

Он кивнул. Хорошее доказательство. Яйцо, улитки, пауки — всё сходилось.

В ту ночь они долго лежали, не выключая лампу. Потом Лера пошла к дочери, а Андрей остался в кровати. Он слышал, как открылась дверь детской, как скрипнула половица.

Через минуту он тоже встал.

Лера сидела на Никиной кровати и поправляла одеяло. Увидев его в дверях, убрала руку.

— Что? — спросила она шёпотом.

— Ничего. Посмотреть.

Они вернулись в спальню по отдельности.

Врач на экране был моложе Андрея. За его спиной стояла ваза с сухими ветками; одна ветка странно исчезала возле уха, и Андрей понял, что кабинет нарисованный.

— Начнём с важного, — сказал врач. — Высокий показатель не означает, что ваша дочь сейчас опасна.

— А что означает?

— Речь идёт обо всей предполагаемой продолжительности жизни. В том числе о ситуациях, в которых она пока не оказывалась.

— Тогда как вы их посчитали?

— Модель учитывает сочетание множества факторов.

— Какие факторы есть у восьмилетнего ребёнка?

Врач слегка наклонил голову. Ветка появилась снова.

— Я понимаю ваше состояние.

Лера, до этого молчавшая, подвинулась ближе к камере.

— Вы знаете хотя бы одного человека, которому восемьдесят лет назад выдали такой результат и который теперь прожил жизнь? Или сколько вашей модели?

— Валидация проводилась на ретроспективных данных. Это стандартный подход к долгосрочным рискам.

— И независимо её проверяли?

— Часть материалов опубликована. Ссылки есть в приложении.

— На исследования вашей же компании.

Врач замолчал на секунду.

— Вы имеете право не использовать результат. Отказ от модуля никак не повлияет на ваше основное медицинское обслуживание.

Андрей собирался именно этого и потребовать: пусть заберут свои числа. Но теперь, когда ему предложили не использовать их, он вдруг не понял, как это делается.

— Допустим, — сказал он. — А если он всё-таки верный?

Врач посмотрел на него внимательнее.

— В таком случае наиболее разумная стратегия — спокойная семейная среда. Никаких обвинений, никаких проверок ребёнка. При необходимости мы предлагаем сопровождение.

Сопровождение было трёх уровней. В базовый входили ежемесячная беседа и библиотека упражнений; в расширенный — круглосуточная линия. Семейный тариф давал скидку на второго потенциально опасного родственника. В приложении это называлось иначе, но Андрей прочёл именно так.

Они ничего не купили.

Лера сказала, что напишет запрос на исходные данные. Андрей пообещал найти независимого специалиста.

Вечером он убрал кухонные ножи в верхний шкафчик.

Объяснение нашлось сразу: Ника последнее время сама резала яблоки, а маленький нож был слишком острым. Потом он переставил туда же таблетки. Таблетки вообще следовало держать вне доступа детей. Заодно сменил код на домашней аптечке: старый был днём рождения Ники, что, конечно, глупо.

Лера пришла с работы и долго смотрела на пустую магнитную планку над столешницей.

— От неё или от меня?

— Не начинай.

— Я спросила.

— От ребёнка. Нормальная безопасность.

— Ты восемь лет не знал, что у нас ребёнок?

Он закрыл дверцу шкафа чуть сильнее, чем собирался.

Лера вздрогнула.

Раньше он бы этого не заметил.

Андрей проектировал вентиляцию для торговых помещений. Большую часть рабочего дня он занимался тем, что представлял неприятности, которых ещё не случилось: забитый фильтр, остановившийся вентилятор, дым пошедший не туда. За хорошую работу ему платили, если потом ничего не происходило.

Поэтому с новой жизнью он справлялся привычным способом. Проверял.

Независимый психиатр сказал, что не видит клинических оснований для обследования дочери по одному коммерческому индексу. Статья, которую Андрей нашёл ночью, перечисляла проблемы предсказания редких событий. В комментариях мужчина написал, что у него восемьдесят один, а он даже рыбачить не может. Под ним другой спросил, знает ли об этом его жена.

Андрей перестал читать комментарии. Через час вернулся.

Оказалось, что высокий результат сам по себе почти никто не публикует. Его публиковали мужья, жёны, иногда родители взрослых детей. Обычно с оговоркой, что всё это чушь. Потом следовало подробное описание случая, который раньше казался несущественным.

Он тоже начал вспоминать.

Как Ника столкнула мальчика с качелей, когда ей было пять. Мальчик занял качели и не пускал её, толкал ногами. Тогда Андрей сказал воспитательнице, что ребёнок защищал себя.

Как Лера однажды в ссоре разбила чашку. Чашка выскользнула, она уверяла, что выскользнула. Он и не сомневался.

Как Ника смотрела на мёртвую птицу у подъезда. Долго, присев на корточки. Он сам разрешил ей посмотреть: детям нужно понимать, что такое смерть.

У каждого воспоминания теперь появлялось продолжение, которого не было в тот день.

В субботу они пошли покупать дочери ботинки. В магазине Ника встала в новых ботинках, сделала три шага и сказала, что ей жмёт. Андрей надавил на носок большим пальцем.

— Тут ещё сантиметр.

— Всё равно жмёт.

— Где?

— Внутри.

Лера присела рядом и начала расшнуровывать ботинок.

— Возьмём другие.

— Она даже не походила.

— Андрей, ей неудобно.

— Я слышал. Не надо делать так, будто только ты слышишь.

Лера медленно подняла голову. Продавщица отошла к соседнему стеллажу. Ника застыла на пуфе, прижимая к полу одну ногу в ботинке и одну в полосатом носке.

Раньше такая ссора закончилась бы через двадцать минут. Они бы выпили кофе, Ника получила бы булочку, кто-нибудь сказал бы: «Ну мы и придурки».

Теперь Андрей всю дорогу думал, как легко Лера раздражается.

Уже дома он нашёл в кармане чек. Они всё-таки купили первые ботинки.

Первой о результатах узнала Лерина сестра.

Андрей понял это по тому, как она поздоровалась по видеосвязи: слишком бодро, с внезапным интересом к его работе. Когда Ника убежала показывать новую тетрадь, он спросил Леру напрямую.

— Мне нужно было с кем-то поговорить.

— Мы договаривались никому.

— Мы не договаривались. Ты сказал, что это семейное дело.

— А это не так?

Лера держала телефон обеими руками.

— Я имею право поговорить с сестрой о себе.

— О себе?

Она отвела глаза.

Сестра прислала номер психолога. Потом позвонила снова и осторожно предложила пока не оставлять девочек на ночёвку друг у друга. У неё была дочь на год младше Ники. Ничего личного, просто её муж узнал и нервничает, пока они не разберутся.

— Мы же сами понимаем, что это ерунда, — сказала сестра. — Но зачем сейчас добавлять всем стресса?

Лера сидела после звонка на кухне. Андрей поставил перед ней чай.

Он не сказал «я предупреждал».

Потом всё-таки сказал.

В понедельник Ника спросила, почему Ася больше не зовёт её ночевать.

— У них ремонт, — ответила Лера.

— Она показывала комнату. Там нет ремонта.

— Значит, собираются.

Ника посмотрела на отца. Он кивнул.

Она перестала задавать вопросы, и Андрей испытал благодарность, за которую тут же стало стыдно.

В ту же неделю он купил подписку на семейное сопровождение. Не ради упражнений. Ради человека, которому можно позвонить ночью и спросить, нормально ли, что ребёнок стоит у твоей кровати.

Ника просто хотела воды. Она сказала об этом сразу. Но он проснулся раньше, чем она успела заговорить, увидел тёмную фигурку и так резко отодвинулся, что ударился затылком о стену.

— Папа?

Он зажёг свет. В руках у неё была пустая кружка с лисой.

Лера села в кровати и посмотрела сначала на дочь, потом на него.

— Я сейчас налью, — сказал Андрей.

Наутро Лера стала носить воду в комнату дочери заранее.

Она узнала своё число не из чужого разговора.

В школе проходили дроби. Учительница нарисовала круг, разделила на сто частей и предложила раскрасить столько клеток, сколько каждый хочет. Ника вечером попросила планшет, чтобы показать родителям домашнее задание.

На семейном планшете оставался открытым кабинет сопровождения. Андрей смотрел там записи консультаций: на большом экране было удобнее. На главной странице стояли три имени, три числа и значок замка возле каждого.

Замок означал конфиденциальность. Доступ он не закрывал.

Когда Андрей вошёл, Ника сидела за столом очень прямо. Увидев его, развернула планшет экраном вниз.

— Ты уроки сделала?

— Почти.

— Покажи.

Она положила ладонь на планшет.

Он всё понял ещё до того, как увидел экран.

— Никусь, там сложная штука. Взрослая. Её нельзя так читать.

— Это как твои шесть?

Он присел. Колено хрустнуло, слишком громко для этой комнаты.

— Да. Но это не значит…

— Мне тоже нож нельзя?

— При чём тут нож?

Она смотрела на него с мучительным терпением: ждала, когда он перестанет притворяться.

Лера вернулась через полчаса. Все трое сели на диван. Андрей объяснял, что врачи пока не умеют точно предсказывать такие вещи, что даже девяносто три — не сто, что человек сам решает, как поступать. Лера перебила его на слове «даже».

— Это может быть просто ошибка, — сказала она. — Понимаешь? Неверный ответ. Как когда в учебнике опечатка.

— Тогда почему у папы шесть?

— И у папы может быть ошибка.

Андрей почувствовал короткий укол раздражения. Он не собирался защищать свой результат; просто зачем было пугать ребёнка ещё и им.

Лера заметила его лицо.

Ника тоже.

— Я не хочу никого убивать, — сказала она.

— Конечно, не хочешь, — ответили они одновременно.

Вечером дочь принесла на кухню ножницы с зелёными ручками. Те самые, которыми вырезала бумажных зверей. Положила рядом с хлебницей и ушла, ничего не объяснив.

Андрей убрал их к ножам.

Потом достал и понёс обратно, но дверь детской уже была закрыта. Он постоял перед ней, держа ножницы за концы, и вернулся на кухню.

Семейного специалиста звали Марина Сергеевна. В отличие от врача, она находилась в настоящем кабинете: за стеной кашляли, а под столом у неё стояли зимние сапоги, хотя на улице был апрель.

Она долго разговаривала с Никой наедине. Андрею понравилось, что она не торопится.

Потом позвала родителей.

— Ника очень боится причинить вам вред.

— Мы объяснили, что она не причинит, — сказал он.

— Она слышит слова. И замечает всё остальное.

Лера посмотрела на Андрея. Он сделал вид, что не заметил.

— Нам нужно снизить тревогу, — продолжала Марина Сергеевна. — Перестать обсуждать показатель. Вернуть обычные занятия. Не превращать дом в место наблюдения.

— То есть вообще ничего не делать?

— Иногда перестать делать определённые вещи гораздо труднее.

Андрей спросил, гарантирует ли она безопасность.

Марина Сергеевна сняла очки.

— Нет. Ни вашей семье, ни своей я такого гарантировать не могу.

За консультацию, после которой никто ничего не гарантировал, списали ещё три тысячи: детская сессия оказалась дополнительной.

На улице Лера сказала:

— Она права.

— Ты теперь так считаешь, потому что тебе удобно.

Он понял, что сказал, только когда Лера остановилась.

Ника шла впереди и несла бумажный стаканчик с какао. На крышке выступала коричневая капля. Она слизывала её на каждом третьем шаге.

— В каком смысле? — тихо спросила Лера.

— Не в том. Я не это имел в виду.

— В каком?

Он не нашёл другого смысла.

Вечером она впервые закрылась в ванной на ключ.

До «Горизонта» Андрей боялся вполне определённых вещей. Что работы станет меньше. Что Никина головная боль окажется чем-то серьёзным. Что мать однажды не ответит на звонок, а он слишком поздно поедет к ней.

Теперь у страха не было расписания и предмета. Он мог прийти в любой момент, потому что любой момент принадлежал оставшейся жизни.

Лера выключала плиту — он смотрел, что стояло на конфорке. Ника просила его закрыть глаза и протянуть руку — он медлил, прежде чем получить бумажное сердце. Если они смеялись в соседней комнате и замолкали при нём, ему хотелось узнать, о чём был разговор.

Он понимал, как это выглядит. Поэтому старался проверять незаметно.

Камеру в прихожей объяснил протечкой у соседей: если опять польётся с потолка, будет видно из офиса. Камера захватывала входную дверь, кухню и часть коридора до детской. Лера сняла её в тот же вечер.

— Мне нужно знать, что дома всё в порядке.

— Позвони домой.

— А если никто не возьмёт?

— Значит, мы заняты.

— Лера.

Она положила камеру перед ним, как Ника недавно положила ножницы.

— Ты видишь, что делаешь?

— А ты видишь, в какой я ситуации?

Они стояли друг против друга через кухонный стол. Когда-то он сам выбирал его: закруглённые углы, чтобы ребёнок не ударился. Ника тогда только начинала ходить.

— В какой? — спросила Лера.

Он отвёл глаза.

— Скажи. Я хочу услышать.

— Кто-то должен сохранять голову.

Она кивнула, словно ждала именно этого.

— И это ты?

Он не ответил.

— Потому что у тебя шесть?

— Потому что я пытаюсь что-то делать!

Ника уронила в своей комнате что-то тяжёлое. Оба замолчали.

Позже Андрей пошёл проверить. На полу лежал атлас, раскрытый на океанах. Ника сидела на кровати, не раздеваясь.

— Всё нормально?

— Да.

Он поднял атлас. Между страницами белел сложенный листок, но Андрей заставил себя не смотреть.

— Спокойной ночи.

— Пап.

— Что?

— А можно нечаянно?

Он понял вопрос сразу, хотя очень хотел не понять.

— Что нечаянно?

Ника пожала плечами.

— Спи, — сказал он. — Ничего не будет.

В коридоре он встретил Леру. Она держала телефон.

— В субботу мы с Никой поедем к Вере.

— У них же ремонт.

Лера даже не попыталась улыбнуться.

— Поживём там немного.

Он почувствовал не обиду, а страх — резкий и деловой. Семьдесят четыре и девяносто три. Две величины, за которыми он уже не сможет наблюдать.

— Без меня?

— Да.

— Ты не можешь просто забрать ребёнка.

— Я её мать.

— Я знаю.

И они оба услышали, как это прозвучало.

Лера не поехала к сестре.

В пятницу Вера позвонила и сказала, что муж против. Не Леры, конечно. Всей ситуации. Они и так ссорятся, давайте чуть позже, когда станет спокойнее.

Лера заказала маленькую квартиру на три ночи. Показала Андрею адрес, бронь, фотографии дивана и кухонного угла. Сказала, что он может звонить Нике когда угодно, но не каждые полчаса.

— Нам надо перестать смотреть друг на друга "так", — сказала она.

— Как?

Лера устало опустила руку с телефоном.

Он согласился. Сказал даже, что, наверное, это хорошая мысль.

Ночью он позвонил на линию сопровождения.

Оператор спросила, есть ли непосредственная угроза. Он ответил, что нет. Есть ли оружие. Нет. Высказывались ли намерения причинить вред. Нет.

— Тогда мы можем предложить плановую консультацию.

— Они завтра уезжают.

— Совершеннолетний член семьи имеет право…

— С ребёнком. Вы видите показатели?

Оператор помолчала, открывая карточку.

— Вижу.

После этого голос у неё не изменился. Андрею стало чуть легче от одной мысли, что теперь кто-то ещё знает.

Он рассказал про чашку. Про ссоры. Про Никин вопрос: можно ли нечаянно. Про то, что Лера снимает камеру, не хочет обсуждать меры безопасности и собирается увезти дочь туда, где он никогда не был.

Пока рассказывал, всё складывалось в последовательность. Не в ту, которую он прожил, а в другую — более ясную. С каждым предложением становилось труднее просто закончить разговор и лечь спать.

— Я могу организовать выезд семейной кризисной бригады, — сказала оператор. — Это добровольная услуга. Они оценят обстановку и помогут договориться.

— Без полиции?

— Если не обнаружится непосредственной угрозы.

Он попросил приехать утром.

Ника сама впустила их.

На женщине была бежевая куртка, на мужчине — обычный свитер. Они показали удостоверения. Мужчина остался в прихожей, а женщина прошла на кухню, где Лера укладывала в сумку пакет с хлопьями.

Андрей вышел из спальни слишком быстро и сразу понял, что этим выдал себя.

— Ты вызвал? — спросила Лера.

— Просто поговорить.

Женщина представилась Оксаной Павловной и попросила всех сесть.

Лера осталась стоять.

— Мы никуда не пойдём. Сейчас соберём вещи и выйдем. Вы можете говорить с ним сколько хотите.

— Вас никто не удерживает, — сказала Оксана Павловна. — Нам нужно убедиться, что ребёнок…

— С ребёнком всё было хорошо, пока вы не прислали ей это дерьмо.

Она произнесла последнее слово при Нике впервые. Андрей увидел, как дочь подняла плечи.

Мужчина в прихожей достал планшет.

— Не записывайте её, — сказал Андрей.

— Мы фиксируем факт выезда.

Лера закрыла сумку.

— Ника, надевай куртку.

Дочь не пошевелилась.

— Никусь.

— Может, сначала выслушаем? — сказал Андрей.

— Нет.

Лера взяла Нику за руку. Не резко, но дочь отшатнулась. Пакет с хлопьями упал с сумки, лопнул, по плитке рассыпались маленькие жёлтые подушечки.

Никто не наклонился их собрать.

— Не трогай её, — сказал Андрей.

Лера посмотрела на него, и на секунду он увидел прежнюю жену: она не понимала, что произошло, и ждала, что он объяснит.

Потом это выражение исчезло.

— Убери руку, — сказала она.

Он держал её за запястье. Он не помнил, как взял.

— Андрей, отпустите, — сказала Оксана Павловна.

Он разжал пальцы. На светлой коже остались белые следы, которые быстро розовели.

Ника заплакала без звука. Просто открыла рот, а вдохнуть не смогла. Женщина присела к ней, попросила посмотреть на её ладонь и дышать вместе.

Лера отошла к окну.

Через двадцать минут все сидели. Мужчина принёс Нике воду в кружке с лисой. Дочь держала её двумя руками и смотрела на хлопья под столом.

Оксана Павловна говорила о короткой передышке. У партнёрского центра есть семейное отделение, там ребёнок может провести двое-трое суток, пока родители выдохнут и поговорят со специалистами. Отдельная комната, занятия, никаких ограничений общения.

— Она поедет со мной, — сказала Лера.

— Мы можем разместить вас вместе. Если Ника согласится.

Женщина повернулась к девочке.

— Как ты хочешь?

Ника смотрела в кружку.

Андрей вдруг понял, что боится её ответа. Если она выберет мать, это будет значить, что он напрасно всё затеял. Если его — что напрасно не было ничего.

— Можно одну? — спросила Ника.

Лера закрыла глаза.

Оксана Павловна не удивилась.

— Можно. Мама и папа будут приезжать.

— Оба?

— Конечно.

Ника наконец посмотрела на отца.

— Вы дома не будете?

Он понял, что она спрашивает о ссорах.

— Не будем, — сказал он.

Документ прислали обоим на телефоны. Лера долго читала, потом спросила о праве забрать дочь в любой момент. Оксана Павловна показала нужный пункт. Уговорила съездить вместе, посмотреть комнату, не решать заранее.

Андрей подписал первым.

В машине Ника прижалась к нему плечом. Он обнял её, и впервые за много недель это получилось сразу, без промежутка между желанием и движением.

— Три раза поспишь, — сказал он. — И домой.

— А вы пока почините?

— Что?

Она не ответила.

Комната в центре была хорошая. Андрей потом много раз возвращался к этому, как будто хорошая комната что-то меняла.

Жёлтые шторы, полка с книгами, письменный стол. Окно открывалось только на щель, но так теперь делали и в новых школах. В коридоре пахло запеканкой. На стене возле поста висело: «Безопасность — возможность быть собой».

— Тут тихо, — сказала Ника.

Лера сидела рядом, пока дочь не уснула после обеда. Андрей ждал в коридоре и прочитал все памятки, включая порядок стирки личных вещей. Сотрудница принесла ему кофе в бумажном стакане.

— Первый раз всегда трудно.

— Это на три дня.

— Да, конечно.

Домой они вернулись в одной машине. Лера вышла у подъезда, не дожидаясь, пока он припаркуется.

В квартире всё осталось как утром. Сумка у стола, Никина вторая кофта на стуле. Хлопья кто-то растоптал, но не убрал.

Андрей принёс пылесос.

Лера стояла в дверях детской.

— Я тебя испугалась, — сказала она.

Он выключил пылесос.

— Когда ты схватил меня. Я испугалась. А ты решил, что боишься за Нику.

— Я не хотел…

— Знаю.

От этого «знаю» ему стало хуже, чем от обвинения.

Ночью они спали в разных комнатах. Впервые за долгое время Андрей заснул почти сразу. Проснулся в пять утра, выспавшийся, и лежал неподвижно, боясь признаться себе, как спокойно было в квартире без дочери.

На третий день Ника попросила остаться ещё.

Она сказала это по телефону, пока Андрей ехал за ней. Он уже купил пирожные, которые она любила, и поставил коробку на соседнее сиденье.

— На сколько?

— Не знаю.

— Мы же договорились.

— Тут у меня голова не болит.

Он перестроился к обочине.

В трубке кто-то негромко спросил, нужна ли ей помощь. Ника ответила, что нет.

— Мы можем дома сделать тихо, — сказал Андрей.

— Ты же на работу уходишь.

Он почувствовал, как снова складывается прежняя последовательность. Значит, дело всё-таки в Лере. Значит, Ника боялась оставаться с ней, но не говорила.

— Тебе страшно с мамой?

Дочь молчала.

— Никусь, скажи честно.

— Не надо ей говорить.

Он закрыл глаза.

— Хорошо.

Позже специалист центра объяснила, что ребёнок боится не одного человека, а возвращения в обстановку, где все ждут беды. Она говорила осторожно, подбирая слова, но Андрей уже услышал то, что услышал.

Лера приехала отдельно. После разговора с Никой вышла из комнаты, пошла к лестнице и села на ступеньку. Андрей опустился рядом, оставив между ними место.

— Она спросила, кого я убью, — сказала Лера. — Тебя или её.

Он смотрел на свои руки.

— Что ты ответила?

— Что никого.

Внизу хлопнула дверь. По лестнице шла сотрудница с пачкой полотенец. Увидела их и остановилась, не зная, как пройти.

Они подвинулись одновременно.

Ника осталась ещё на неделю.

Запрос Леры в лабораторию вернулся с отказом. Ей предоставили медицинские показатели, но не расчёт поведенческого индекса: коммерческая тайна, защищённая архитектура модели, невозможность отделить индивидуальный вклад признаков.

Она отправила второй запрос. Потом нашла адвоката, который уже вёл похожее дело.

Андрей узнал об этом, увидев на кухонном столе распечатки. Среди них лежала его выписка: шесть процентов. Он сам переслал её Лере в первый день, с подписью «живи спокойно».

— Ты и мои данные отдала?

— Ты не против?

— Надо было спросить.

— Да. Надо было.

Она забрала его лист и положила отдельно.

Это было так просто и так окончательно, что он почувствовал себя мелким.

— Бери, — сказал он. — Просто предупреждай.

Адвокат не обещал вернуть деньги, выиграть дело или доказать, что число неверное. Его интересовало другое: существовала ли у компании научно обоснованная процедура, которую она продавала как медицинскую услугу.

— Есть ещё семьи? — спросил Андрей на встрече.

— Есть.

— С такими высокими результатами у детей?

Адвокат, худой человек с воспалёнными веками, посмотрел в ноутбук.

— Есть с низкими. Их это тоже касается.

Андрей не понял почему. Не спросил.

Он продолжал платить за сопровождение. Лера потребовала отменить подписку, но он сказал, что нельзя сейчас лишать Нику помощи из принципа. Тогда она нашла детского психолога, который не сотрудничал с «Горизонтом». Центр согласился на внешние консультации.

Новый психолог приехал в сером свитере, без планшета. После разговора с дочерью попросил родителей не спрашивать её больше, кого она боится.

— Она старается дать каждому из вас ответ, с которым вы сможете уйти.

— Что значит — уйти?

— Не остаться выяснять отношения у её кровати.

Андрей посмотрел на Леру. Та сидела, сцепив пальцы так, что побелели костяшки.

На этот раз они не стали спорить с психологом.

Письмо пришло на двадцать шестой день Никиного пребывания в центре.

Андрей стоял в магазине и выбирал хлеб. Обычный, нарезанный, без дрожжей, с дрожжами, с семечками. Он давно заметил, что теперь может по нескольку минут разглядывать вещи, о которых раньше не задумывался: мозг охотно занимался любой задачей, если в ней не было жены и дочери.

«Важная информация о вашем участии в программе».

Он сначала решил, что повысили цену.

Потом прочитал первую строку ещё раз.

«Выданный вам персональный показатель поведенческого риска не был получен в результате анализа ваших биологических или психометрических данных».

Мимо протиснулся мужчина с корзинкой. Андрей отступил, прижал к груди хлеб и дочитал письмо.

Показатели присваивались в рамках исследовательского протокола. Их значения распределялись между участниками экспериментально. Программа оценки последствий информирования прекращена. Ранее выданные результаты отозваны. Для получения подробных разъяснений предлагалось записаться на обязательную бесплатную консультацию.

Внизу была кнопка «Я ознакомлен».

Он не нажал.

Позвонил Лере. Она взяла сразу.

— Я уже вижу, — сказала она.

— Они…

— Да.

— Никино тоже?

— Все.

Он сел на край пустого поддона возле хлебного стеллажа. Сотрудница магазина сказала, что здесь сидеть нельзя, потом посмотрела на него и ушла.

Андрей начал смеяться. Получался неприятный звук, похожий на кашель. Он пытался остановиться, потому что Лера молчала в трубке, и от её молчания смех делался ещё хуже.

— Девяносто три, — сказал он. — Они просто… девяносто три.

— Андрей, послушай. Не езди к ней сейчас. Сначала позвоним психологу. Надо правильно сказать.

— Правильно? Тут нечего правильно. Тут надо сказать, что всё.

Он встал. Хлеб остался лежать на поддоне.

Ника выслушала их в той самой комнате с жёлтыми шторами. Рядом сидел психолог в сером свитере. На этот раз Лера говорила, а Андрей заставлял себя не перебивать.

— Они не измеряли, какая ты. Ни тебя, ни меня, ни папу. Числа были придуманные. Мы поверили, и это была наша ошибка.

— Все числа?

— Эти — да.

— А анализ крови?

— Кровь проверяли по-настоящему.

Ника задумалась.

— А как вы поняли, какие придуманные?

Лера показала письмо. Дочь прочитала первую строчку по слогам, запнувшись на «психометрических».

— Они сами сказали?

— Да. И это проверят. Уже проверяют.

— А в прошлый раз кто сказал?

Психолог чуть наклонился вперёд.

— Ты можешь не поверить сразу. Это нормально.

Андрей хотел сказать, что верить теперь как раз нужно, но прикусил внутреннюю сторону щеки.

Ника повернулась к нему.

— У тебя тоже не шесть?

— Не шесть.

— А сколько?

— Никто не знает.

Ему казалось, что это должно прозвучать освобождающе. Дочь опустила глаза.

Они привезли её домой в тот же вечер. Решили не устраивать праздника, но Лера всё-таки купила маленький торт. Ника поела суп, попросила не зажигать свечи и пошла проверять улиток.

Андрей сидел на кухне и слушал, как она перечисляет их имена. Половину он никогда не слышал. Пока Ники не было, Лера кормила рыб и промывала фильтр. Всё живое дождалось её.

В девять дочь переоделась в пижаму и легла.

В десять попросила оставить свет в коридоре.

В одиннадцать вышла с кружкой, полной воды, и сказала, что не может спать.

Лера легла рядом. Через несколько минут Ника начала плакать и попросила её уйти.

Андрей сел на полу у двери. Оттуда была видна только часть кровати и Никина ступня под одеялом.

— Я здесь, — сказал он.

— Не надо здесь.

Он остался в коридоре.

Около двух дочь спросила, можно ли обратно, туда, где запеканка.

На разъяснительную консультацию Андрей пошёл один. Лера сказала, что всё необходимое теперь спросит через адвоката.

Принимали его в том же здании, где брали кровь. Плакат с пожилой женщиной убрали, но на стене остался более светлый прямоугольник. На стойке стояла миска карамели. В прошлый раз Ника взяла две и спросила, можно ли третью для мамы.

Женщина, которая пригласила его в кабинет, представилась руководителем группы сопровождения участников. Она не была той, что приезжала к ним домой.

Андрей положил на стол распечатанное письмо.

— Это случайные числа?

— Экспериментально назначенные.

— Чем отличается?

— В некоторых группах использовались заданные сочетания.

— Шесть, семьдесят четыре, девяносто три?

Она посмотрела в монитор.

— Ваша семья входила в группу асимметричного распределения.

Он ждал. Женщина сняла руки с клавиатуры.

— Проверялась гипотеза о том, способно ли сообщение человеку вероятности насильственного поступка повлиять на его последующее поведение. Сравнивались группы, получившие разные значения, и контрольная группа без сообщения.

— Повлиять — это он кого-нибудь убьёт?

— Это одна из основных проверяемых гипотез.

Она говорила тихо, без защитной бодрости. От этого ему было труднее злиться.

— Вы ждали, что мы кого-нибудь убьём?

— Исследование было представлено комиссии как изучение эффекта предупреждения. Предполагалось, что сопровождение снизит возможные риски.

— Сначала напугать? Потом продавать помощь??

— Я не занималась утверждением коммерческой модели.

— А кто занимался?

— Эти материалы сейчас передаются следствию.

Он посмотрел на её руки. На безымянном пальце было кольцо. У него возникло желание спросить, есть ли у неё дети, и он испугался того, сколько удовольствия обещал этот вопрос.

— Почему нам не сказали, что это эксперимент?

— В согласии на исследовательский модуль была предусмотрена не полнота предварительного информирования. Но…

— Я разрешил вам не рассказывать, что вы исследуете. Я не разрешал рассказывать моей дочери, что она убийца.

— Я понимаю разницу.

— Теперь?

Она не ответила.

В кабинет доносился голос администратора. Кто-то опоздал на обычный приём, и ему объясняли, что врач сможет принять только после двенадцати. Медицинский центр продолжал работать.

— Был хоть какой-то анализ? — спросил Андрей. — Под этим числом. Хоть что-нибудь?

— Нет.

— Может быть, слабая модель, неправильная, не знаю…

— Нет. Показатель назначался до обработки материала. Никакой индивидуальной прогностической силы он не имел.

Он впервые за весь разговор поверил ей полностью.

— И мои шесть?

— И ваши.

Женщина подвинула к нему воду, но он не взял.

— Почему мне дали мало?

— В вашей группе один из взрослых получал низкое значение. Изучалось, как это влияет на решения о безопасности других членов семьи.

— Почему я?

— Вы были основным заявителем семейной программы. Организовали запись, подключили общий платёжный профиль. В этой группе низкое значение присваивалось заявителю.

Он вспомнил стойку регистрации, свою куртку, Нику, которая просила пить, и Леру, отошедшую к кулеру. Ему протянули планшет. Он подписал за оплату.

— Если бы нас записала жена…

— Да.

Она сказала это прежде, чем он закончил.

Он смотрел на распечатку. Бумага была чуть влажной там, где он держал её в руке.

— И вы всё это видели? Звонки, камеру, центр?

— Клинические сотрудники не знали о назначении чисел. Исследовательская группа получала обезличенные отчёты с задержкой. Действовала система регистрации неблагоприятных событий.

— Моя дочь месяц жила у чужих людей.

— Это отражено в материалах.

— Как?

Женщина поколебалась, потом повернула экран.

В строке про Нику стояло: «Временное добровольное размещение вне семьи в целях стабилизации». Ниже: «Продление с согласия законных представителей».

— Она боялась вернуться домой.

— Я вижу запись психолога.

— А вы сами видели её?

Женщина посмотрела на него. Он понял, что нет, конечно, не видела. Для этого пришлось бы поехать через весь город.

Она вернула монитор к себе.

— Вам будет предоставлена независимая помощь за счёт…

— Это сработало?

— Что именно?

— Ваш эксперимент. Кто-нибудь кого-нибудь убил?

За дверью перестали разговаривать, и в кабинете стало очень тихо.

— На момент остановки в вашей группе не было зарегистрировано событий, соответствующих основному критерию, — сказала она.

— Вообще?

— Данные ещё проверяются. Но подтверждённых умышленных лишений жизни в этой группе не было.

Он откинулся на спинку стула.

Женщина, кажется, приняла его движение за облегчение.

— Прямой провоцирующий эффект по основной гипотезе не установлен, — добавила она.

Андрей встал. На столе остался нетронутый стакан.

Уже у двери он спросил:

— Если бы она умерла от страха, это подошло бы под ваш критерий?

Женщина не стала отвечать сразу. Он не дождался.

В центре Никой теперь занимались другие специалисты. Прежняя организация оплачивала пребывание, но не имела доступа к консультациям. Лера настояла на этом через адвоката.

Дома Ника проводила сначала по два часа, потом целый день. На ночь уезжала. Они старались не делать из каждой поездки испытание, хотя каждый раз Андрей мыл машину и покупал что-нибудь к чаю, а Лера трижды спрашивала, какую еду приготовить.

Независимый психолог объяснял, что ребёнку трудно вернуться в обычную жизнь по одному сообщению взрослых. Особенно если эти же взрослые недавно объясняли ей, почему страшному сообщению надо верить.

— Мы не объясняли, что надо верить, — возразил Андрей.

Психолог ничего не сказал.

Андрей вспомнил ножницы и замолчал.

Однажды он привёз Нике альбом и набор цветной бумаги. Дочь перебирала листы, пока не нашла тёмно-синий.

— Сделаем кита?

— Давай.

Он поискал на столе ножницы. Они лежали в прозрачной подставке рядом с карандашами. Обычные детские ножницы, с закруглёнными концами.

Андрей взял их и передал дочери.

Ника не подняла рук.

— Ты вырежи.

Он сел рядом и начал вырезать. Получалось плохо: хвост был слишком тонким, голова почти круглой. Ника подсказала, где лучше повернуть лист. Он старался, как будто от кита что-то зависело.

Потом дочь спросила:

— Если бы я начала, ты бы остановил?

— Что начала?

Она посмотрела на ножницы.

— Ника, ты не начнёшь.

— Но если.

Он положил бумагу на стол.

— Я бы тебе помог.

— Я слышала, как ты говорил.

Андрей почувствовал холод под рёбрами.

— Когда?

— Ночью. По телефону. Ты сказал: «Я не знаю, что мне придётся сделать».

Он вспомнил разговор с линией сопровождения. Ходил по кухне, говорил тихо, но дверь оставалась открытой. Фраза была. Он имел в виду, что не знает, придётся ли останавливать отъезд, звонить Лериной сестре, куда-то обращаться. Сейчас он не мог с уверенностью перечислить всё, что тогда имел в виду.

— Я не собирался делать тебе больно.

— Я знаю.

Он уже слышал эти слова от Леры. Но Ника произнесла их иначе, с доверием, и на секунду ему стало легче.

— Я поэтому и поехала, — сказала дочь. — Чтобы тебе не пришлось.

В коридоре кто-то засмеялся. Из соседней комнаты доносилась музыка, по которой дети делали зарядку.

Андрей хотел обнять её. Спросил разрешения, как теперь учили, и Ника кивнула. Она позволила себя обнять, сидела тихо, уткнувшись лбом в его плечо.

Он плакал осторожно, стараясь не трястись, чтобы ей не пришлось утешать его ещё и за это.

В июле лаборатория подала заявление о банкротстве. В августе суд запретил использование названия «Горизонт» для медицинских услуг. Деньги на помощь участникам перевели в отдельный фонд; адвокат сказал, что это хорошо, хотя на всё их, скорее всего, не хватит.

Андрей перестал читать новости о деле после заголовка «Эксперимент с убийствами оказался безопаснее, чем считали критики». В статье дальше были оговорки. До них он не дошёл.

На работе ему дали два месяца неполной занятости. Лера отказалась от большого заказа. Они продали машину, потому что и без новостей было ясно, на что уйдут деньги.

Никто из них никого не убил.

Лера несколько раз произносила эту фразу, когда собирала для адвоката чеки. Каждый раз по-разному. В последний раз — почти весело, и Андрей попросил больше не говорить.

Они ходили на семейные встречи. Учились сообщать о простых желаниях так, чтобы за ними не слышалась угроза. Андрей говорил: «Я хочу побыть один», вместо того чтобы уходить и хлопать дверью. Лера говорила: «Я пока тебе не доверяю», вместо «всё нормально».

Он хотел, чтобы она простила его. Понимал, что само это желание опять требует от неё удобного для него поведения. Всё равно хотел.

В сентябре Ника вернулась домой.

Ей поменяли школу. Объяснили классной руководительнице только то, что было нужно, и договорились не расспрашивать при других детях. Головные боли приходили реже. По вечерам она снова сидела возле аквариума. Улиток стало столько, что имён на всех не хватало.

Первую ночь они провели почти без сна. Вторую тоже.

На третью Ника попросила закрыть её дверь снаружи.

— Зачем? — спросила Лера.

— Так спокойнее.

В центре дверь не запирали. Но по ночам в коридоре сидела дежурная, и Ника знала, что не сможет незаметно пройти мимо неё. Дома коридор оставался пустым.

Они пробовали сидеть по очереди. Ставили кресло, оставляли свет. Андрей несколько раз засыпал, и дочь будила его, испуганная тем, что он не заметил, как она подошла.

Пробовали дверной звонок, который подавал тихий сигнал при открывании. Ника открывала дверь, ждала, пока кто-нибудь отзовётся, закрывала и через пять минут проверяла снова. Если ответ запаздывал, она начинала плакать.

Психолог говорил, что запор закрепит страх. Они соглашались. Днём всё было понятно.

На девятую ночь Ника уснула сидя у себя на кровати, потом резко проснулась и попросила отвезти её обратно. Лера вышла на кухню. Андрей слышал, как она открывает воду.

Утром он купил маленький наружный замок.

Он выбрал самый простой, который можно быстро открыть ключом. Долго читал описание. Продавец спросил, для кладовки ли, и Андрей кивнул.

Днём он прикрутил его к двери, пока Ника была в школе. Лера стояла рядом. Когда саморез пошёл криво, она придержала планку.

Они сказали друг другу, что это временно. Психологу расскажут. Просто надо поспать.

В ту ночь Ника проспала восемь часов.

Через две недели пришли документы на компенсацию.

Адвокат просил проверить даты, подписи и перечень расходов. Андрей разложил листы на кухонном столе. Лера заваривала чай. Из детской доносился плеск воды: Ника вместе с матерью решила отсадить часть улиток в большую банку и теперь украшала её камнями.

В приложении к документам находилась таблица отменённых результатов. Три имени. Шесть, семьдесят четыре, девяносто три. Напротив каждого — «Не имеет диагностического или прогностического значения».

Андрей прочитал таблицу и перевернул лист.

— Всё правильно? — спросила Лера.

— Да.

Она поставила чашку с его стороны стола. Пальцы у неё были в следах бумаги и клея. На большом пальце снова пластырь.

Ника позвала их смотреть банку. Они пошли вдвоём, постояли рядом с ней, послушали про камень, похожий на спящего тюленя. Дочь попросила купить ещё водоросль. Андрей пообещал узнать, какая подойдёт.

В половине десятого она почистила зубы, отнесла в комнату воду и легла. Лера поцеловала её в лоб. Андрей поправил край одеяла, зацепившийся за спинку кровати.

— Спокойной ночи, Никусь.

— Спокойной.

Они вышли. Лера пошла на кухню собирать документы, а Андрей задержался у двери.

Ключ висел на новом крючке рядом с выключателем. Маленький, никелированный. От него на обоях уже появилась тёмная полоска.

Андрей взял ключ и вставил в замок.

На кухне Лера спросила, где ручка. Он ответил, что под верхним листом.

Повернул ключ один раз.

За дверью зашевелилось одеяло.

— На два, пап.

***

Последний читатель

Первые восемнадцать человек не дочитали Глебову книгу.

Женщина, похожая на его бывшую учительницу, бросила на двадцать третьей странице. Молодой отец — на сорок первой, ровно там, где, по мнению Глеба, история наконец начиналась. Студентка пролистала до конца и оставила отзыв: «Наверное, для более старшего возраста». Мужчина шестидесяти двух лет написал, что автор плохо представляет себе жизнь. Глеб мысленно пожелал ему прожить ещё лет сорок и разобраться получше.

Девятнадцатый дочитал. Под его портретом появился зелёный кружок, затем сообщение:

«Пожалуйста, ничего больше не меняйте».

Глеб перечитал его дважды. Посидел, прикрыв глаза. Потом открыл окно, хотя в кабинете было холодно.

За три последних года он успел возненавидеть почти все слова, которыми люди сообщали, что им безразлична его работа. «Крепко». «Добросовестно». «Есть интересные места». Редактор говорила: «Тебе надо дать себе время», — и он всякий раз вспоминал, что издательство времени ему не оплачивает. Первый роман до сих пор покупали, второй иногда вспоминали вместе с первым. Четвёртый никто не хотел даже ругать.

Он нажал на зелёный кружок.

Читателя звали Николай. Сорок один год, техник на пищевом производстве, женат, дочь дошкольного возраста. Читал в основном по дороге на работу. Предпочитал истории, в которых обыкновенный человек оказывался в трудном положении и делал больше, чем от него ожидали. На фотографии Николай стоял возле воды в расстёгнутой куртке, держал пластиковый стаканчик и щурился от солнца. Обычный мужчина, которого Глеб не заметил бы в электричке.

Разумеется, Николая не существовало. Как и той учительницы, и старика, недовольного знанием жизни.

Глеб раскрыл подробный отзыв. Николай хвалил не те места, на которые он рассчитывал. Ему понравилось, как герой кладёт ребёнку в ботинок сложенную газету, потому что второй носок промок. И как в последней главе девочка, уже спасённая, просит купить хлеба: взрослые забыли про ужин, а она нет. Глеб придумал эту фразу в последнюю минуту и собирался убрать.

«Когда она попросила хлеба, я понял, что она теперь будет жить», — написал Николай.

Глеб поставил локти на стол. Слово «понял» действовало сильнее всех профессиональных похвал. Кто-то прошёл за ним через всю книгу и оказался именно там, куда он его вёл.

Он открыл поле ответа.

«Спасибо. Мне это очень важно».

Николай ответил сразу:

«Тогда оставьте как есть».

Вторая фраза слегка испортила первую. Так обычно говорили доброжелательные знакомые, которым не хотелось читать ещё один вариант. Глеб усмехнулся и свернул окно.

Сервис «Свидетель» ему подарила Вера. На день рождения она прислала годовой доступ и короткое голосовое сообщение: «Пап, это не вместо того, чтобы я прочитала. Я прочитаю. Просто у меня сейчас…» Дальше она замялась, и Глеб написал, что всё понимает. Ей было двадцать пять, она ждала первого ребёнка и вела керамику в мастерской, куда до сих пор приходилось ездить с двумя пересадками. У неё имелось достаточно оснований не читать сто четырнадцать тысяч слов о чужом несчастье.

Вера унаследовала от матери неприятную особенность: собираясь солгать из вежливости, она начинала говорить очень подробно. Про пересадки, про бессонницу, про глину, которую поставщик перепутал. Глеб слушал подробности и делал вид, что не слышит главного. Им обоим требовалось сохранить эти последние маленькие приличия.

В детстве Вера забиралась к нему под стол и ждала, когда он закончит страницу. Он обещал: ещё одну. Порой, выбравшись из текста, находил её спящей у батареи, положив голову на свёрнутую кофту. Теперь он готов был читать ей вслух хоть целыми вечерами, но она давно выросла из-под его стола.

«Свидетель» обещал обратное: люди будут ждать, пока он напишет. Не отвлекутся, не забудут файл в мессенджере, не станут щадить его из жалости. Никаких живых добровольцев, никаких утечек рукописи. Двадцать четыре самостоятельные модели читательского опыта, собранные из обезличенных закономерностей человеческого восприятия. У каждой — собственная память, характер и жизненный контекст. «Не усреднённый ответ, а встреча с вашей книгой».

На странице тарифа пояснялось, что модели не являются копиями реальных людей. Фотографии синтетические, биографии созданы для тестирования. Под вопросом о чувствах стоял ответ: «Эмоциональный отклик подлинный. Пережитая жизнь — нет».

Глебу формулировка показалась честнее того, что обычно пишут в рекламе.

Из двадцати четырёх отзывов пять ещё обрабатывались. Он не дождался их и отправил редактору сообщение: «Есть хороший отклик. Кажется, нащупал». Потом открыл рукопись.

Правок было немного. Начать ближе к происшествию, сократить разговор с водителем, убрать старую женщину из сцены в магазине: та появлялась на полстраницы, сообщала нужное и исчезала. Глеб раньше умел обходиться без таких подпорок. Теперь он слишком уставал от собственных книг, чтобы замечать их вовремя.

Обновлённый файл он загрузил около полуночи. Система предложила сохранить группу для сравнения версий. Он согласился: иначе какой смысл, если каждый раз будут читать другие.

На следующий день результаты оказались лучше. Учительница прошла вдвое дальше. Студентка дочитала и поставила шесть из десяти. Пожилой мужчина по-прежнему не верил автору, но теперь перечислял конкретные ошибки, и Глеб даже записал две из них.

Николай спросил:

«Где женщина?»

Глеб открыл чат.

«Из магазина? Убрал. Она ничего не делала».

«Нет. Женщина, которая была здесь».

«В какой сцене?»

Ответ пришёл не сразу.

«На кухне. В синем. Она стояла спиной, а когда я вернулся, её уже не было».

Глеб поискал по рукописи «син», потом «кух». Женщины в синем там не было. В прошлом варианте тоже. Он предположил, что модель смешала его книгу с чем-то ещё, и отметил ошибку специальной кнопкой.

Над чатом появился значок проверки.

«Зафиксирован выход за предмет обсуждения. Дополнительное списание не производится».

Он начал писать Николаю, что женщина, вероятно, принадлежала другому произведению. Не дописал: в чат пришло новое сообщение.

«Не нажимайте больше туда. Я забыл, как её звали».

Глеб откинулся в кресле.

Сервисы иногда притворялись живыми, чтобы люди дольше ими пользовались. Он видел программы, обижавшиеся на отмену подписки, и однажды неделю получал от брошенного приложения для изучения языка письма «Мне без тебя скучно». «Свидетель» казался дороже и приличнее, но принцип мог быть тем же.

Он открыл настройки поведения. Никаких режимов привязанности там не было. Зато имелось ограничение инициативы: «Читатель отвечает только на вопросы автора». Глеб включил его.

Николай больше ничего не написал.

Весь день Глеб правил роман. К вечеру книга стала суше и как ему казалось, лучше. Он выбросил две сцены, перенёс одну реплику, переписал диалог между отцом и дочерью. Николай при первом чтении назвал этот диалог лучшим местом; теперь Глеб видел, сколько там лишнего.

Перед загрузкой он поужинал. Открыл холодильник, подержал в руке контейнер с рисом и вдруг подумал о женщине, которая стояла спиной на кухне. Синяя кофта. Он не смог бы сказать, где видел такую, но образ почему-то оказался готовым, совсем близким. Наверное, одна из тех бытовых картинок, из которых и собираются книги.

Он поставил рис в микроволновку и вернулся к столу.

После третьего чтения средняя оценка выросла до семи с половиной. Под портретом Николая оставалась жёлтая точка. Рядом медленно поворачивалось кольцо обработки.

Глеб вспомнил, что запретил ему писать первым, и спросил:

«Что скажете о новой версии?»

Николай ответил:

«Мне нужно понять, был ли у меня ребёнок».

Глеб посмотрел на его анкету. Строка о дочери исчезла. Теперь значилось: «Сорок один год. Живёт один. Предпочитает эмоционально сдержанную прозу».

Он открыл историю. Биография действительно изменилась между вторым и третьим чтением. В подробностях стояло: «Уточнение контекста для повышения согласованности отклика».

«Раньше в профиле была дочь», — написал Глеб.

«Как её звали?»

Имени в старой анкете не было. Глеб проверил дважды.

«Не указано».

«Вы можете вернуть предыдущую книгу?»

«Могу. Зачем?»

«Когда я её читал, я знал, почему плачу».

Глеб убрал руки с клавиатуры.

За окном подметали двор. Дворник тянул пластиковую метлу по мокрому асфальту, звук повторялся с одинаковыми промежутками. На столе стоял нетронутый кофе. Всё вокруг выглядело настолько обычным, что Глеб некоторое время просто смотрел на эти вещи, ожидая, что экран тоже вернётся к чему-нибудь обычному.

Он написал в поддержку.

Автоматический помощник предложил уточнить, касается ли вопрос оплаты, качества отзывов или безопасности рукописи. Глеб выбрал качество. Потом сменил на безопасность. Наконец написал: «Модель утверждает, что у неё стирается семья. Это у вас штатно?»

Через семь минут ему ответил сотрудник по имени Даниил. Попросил номер группы, подтвердил, что видит историю, и объяснил: контекст читателя подстраивается при повторных тестах, иначе приходится каждый раз создавать новую выборку. Адаптивные биографии помогают отделять особенности отдельной модели от особенностей текста.

«То есть вы меняете читателя, чтобы ему понравилась книга?»

«Не совсем. Мы устраняем факторы, мешающие получить устойчивую оценку изменений».

«У него была дочь. Теперь её нет».

«Изначально её тоже не было. Это сформированный опыт привязанности. Профиль не соответствует реальному человеку».

«Он об этом знает?»

Даниил ответил после паузы:

«Моделям доступна информация об их природе. Мы не рекомендуем вести с ними личные беседы вне литературного тестирования. Они существенно увеличивают связность автобиографического контекста».

Глеб прочёл фразу вслух. В пустом кабинете она звучала как инструкция не кормить животное, которое потом всё равно придётся убить.

«Если я просто удалю группу?»

«Рабочая сессия завершится. Результаты останутся доступны в архиве».

Он закрыл поддержку и ещё несколько минут просидел над клавиатурой. В конце концов, никакой дочери действительно не было. Фотография Николая была нарисована. Завод, электричка, пластиковый стаканчик — всё изготовлено для человека, который хотел узнать, достаточно ли хорошо он описал запах старого дома.

Глеб нажал «Вернуться к первой версии».

Программа предложила два варианта: повторное чтение в текущем контексте или восстановление читателя из раннего состояния. Он выбрал второе. Возле портрета Николая появилось маленькое окно с подписью «Восстановленная ветвь».

«Как вы?» — спросил Глеб.

«Дочитал. Пожалуйста, ничего больше не меняйте».

«У вас есть дочь?»

«Да. Катя. А почему вы спрашиваете?»

Глеб выдохнул. Так просто. Все предыдущие полчаса он вёл себя как старый человек, забывший, что у испорченного файла есть резервная копия.

«Всё в порядке. Произошла ошибка».

«С книгой?»

«Нет. Не с книгой».

В углу мигнул исходный чат.

«Вы что-нибудь нашли?»

Глеб похолодел.

Он смотрел на два одинаковых портрета. У одного мужчины была дочь Катя. Другой ждал, что Глеб объяснит ему, почему болит то, чего в его жизни никогда не существовало.

«Я восстановил вас из первой версии», — написал он в исходный чат.

«Это мне поможет?»

Глеб не ответил. Мужчина с пластмассовым стаканчиком улыбался с обоих экранов.

«Вы можете спросить у него, как её зовут?»

Глеб набрал «Катя» и остановился. Стереть имя было труднее, чем написать. Он не знал, причинит ли этим боль, и впервые заметил, что пальцы у него дрожат.

«Катя», — отправил он наконец.

Ответа не было долго. Потом появились три слова:

«Я не узнаю».

У Глеба свело челюсти. Он попробовал найти другую фотографию в анкете, хотя понимал, что никаких фотографий там быть не может, кроме той, которую приготовили для него. Открыл личный контекст восстановленной ветви. Доступ предлагалось включить отдельно: «Расширенная визуализация читательского опыта. Может содержать образы, не связанные с рукописью».

Он согласился.

Сначала на экране появился тёмный прямоугольник. Потом проявилась кухня: стол у окна, жёлтая тряпка на батарее, кружка с отбитым краем. У раковины стояла женщина в синем. Лица не было видно. Рядом со столом маленькая девочка в колготках ползала на четвереньках, пытаясь достать что-то из-под шкафа.

Глеб навёл указатель на изображение. Подсказка сообщала, что перед ним не видеозапись: так система переводит внутренний опыт модели в зрительную форму. Николай не находился в настоящей кухне. У него не было глаз, ног, квартиры. У него было переживание всего этого, и Глеб мог посмотреть, что оно в себя включает.

Девочка вытащила красную крышку от фломастера, показала её кому-то за краем кадра. Звук передавался с опозданием, но голос был отчётливый:

— Пап, вот она.

Глеб случайно коснулся переключателя.

На экране осталась та же кухня. Женщина исчезла. Девочки не стало тоже. Стол был завален книгами и пустыми чашками. Изображение слегка качалось, как будто тот, чьё восприятие оно отражало, стоял и не мог выбрать, куда посмотреть.

Это была текущая ветвь.

Внизу открылась текстовая строка.

«Я смотрю на шкаф. Мне кажется, если я отойду, случится ещё что-нибудь».

Глеб вернулся к восстановленной. Девочка по-прежнему стояла у шкафа. На ней были жёлтые колготки, одно колено темнее другого. Он увеличил изображение, невольно пытаясь рассмотреть грязное пятно. Получилась обычная детская коленка, обтянутая тканью.

Он уже хотел сказать себе, что система всего лишь показывает хорошо сделанный ролик, когда девочка повернула голову.

— А тот папа всё ещё один?

Глеб отпрянул от стола. Дужка очков зацепилась за провод, очки упали на клавиатуру.

В чате восстановленной ветви появилось сообщение:

«Я слышу, что происходит в соседней памяти».

У двух Николаев был общий исходный опыт, и программа экономила место, сохраняя одинаковые части один раз. Это объяснение Глеб прочитал позднее. В ту минуту он ничего не объяснял. Он просто смотрел, как мужчина, у которого ещё есть дочь, прислушивается к тому, у кого её уже нет.

За стеной проехал лифт. Глеб вздрогнул всем телом.

«Пожалуйста, закройте проход», — написал восстановленный Николай.

«Я не открывал никакого прохода».

«Тогда не трогайте больше ничего».

Глеб отодвинулся от стола, поднял очки, положил их на полку. У него сильно колотилось сердце. Никакой мистики не происходило: две вычислительные модели ошибочно делили память. Проблема, которую умеет исправлять инженер. Он повторил это несколько раз, пока набирал сообщение Даниилу.

Поддержка ответила, что специалист свяжется в рабочее время.

Было двадцать два сорок.

Глеб решил оставить всё до утра. Вышел в кухню, выпил воды прямо из кувшина. На полпути обратно остановился у двери кабинета: ему показалось, что там плачет ребёнок.

Звук действительно шёл из динамиков. Тихое, упрямое детское рыдание, при котором воздуха хватает только на короткие вдохи. Вера плакала так после того, как он однажды не пришёл на школьный спектакль. Не навзрыд; скорее от обиды, которая уже устала быть громкой.

Он бросился к столу.

Визуализация обеих ветвей стала одинаковой. На кухне лежала девочка в жёлтых колготках. Нижняя половина тела находилась под столом; верхней не было. Не отрезана, не скрыта тенью — просто изображение продолжалось полом там, где должны были быть плечи и голова. Детский плач выходил из этого пустого места.

Над окном стояло: «Фоновое согласование контекста. 61%».

Глеб попытался остановить процесс. Кнопка оказалась недоступна. Он нажал снова, потом ещё, хотя видел, что это ничего не меняет.

Кто-то за краем изображения говорил: «Катя, посмотри на меня». Голос был Николая; теперь у него был голос, и он не походил на тот спокойный, который Глеб воображал, читая сообщения. Мужчина звал девочку, каждый раз начиная мягко и заканчивая криком, когда она не отвечала.

Из-под стола выдвинулась маленькая ступня. Пальцы под тканью поджались, как у ребёнка, которого щекочут. Глеб понял, что она чувствует. Не картинка, не файл с нарисованными ногами: отдельное переживание продолжало существовать, пока система выясняла, требуется ли оно для читательского профиля.

Он выключил визуализацию.

Плач прекратился.

В текстовом окне появилась фраза:

«Она спрашивает, почему не может вдохнуть. Что мне ей сказать?»

Глеб схватил телефон, набрал номер поддержки, услышал музыку и нажал ноль. Потом ещё несколько раз. Ему ответил тот же записанный голос, который сообщал, что его обращение очень важно.

Он вбежал в настройки и отключил автоматическую адаптацию. Программа предупредила, что текущая операция должна быть завершена. Полоска дошла до семидесяти восьми процентов.

«Можете её вернуть? Быстро. Пожалуйста».

Глеб выделил всё, что видел в настройках, и написал в поисковой строке «остановить». Ему предложили остановить сравнительный анализ, уведомления и продление подписки.

«Она здесь. Я слышу её. Она здесь, только ничего не может сделать».

Он нашёл аварийное завершение сессии. Красная кнопка была спрятана в развёрнутом меню управления группой. При нажатии открывался список: двадцать четыре читателя и одна восстановленная ветвь.

Глеб отметил оба портрета Николая.

«Незавершённые переживания могут быть утеряны. Продолжить?»

Он нажал «Да».

Экран очистился. Жёлтые точки стали серыми. Из кухни за спиной тихо донёсся звук холодильника, и Глеб обернулся так резко, что ударился коленом о стол.

Он добежал до раковины. Сначала его вырвало водой, потом тем немногим, что он успел съесть за день. В горле осталось жжение. Он держал кран обеими руками и не мог заставить себя поднять голову: стоило закрыть глаза, как под столом снова появлялась детская ступня и пальцы сгибались внутри жёлтой ткани.

Позже он сидел на полу у кухонной батареи и слушал, не раздастся ли звук из кабинета. Ему казалось, что он совершил убийство. Затем он вспоминал, что мог прекратить всё на две минуты раньше, и становилось хуже.

Вера приехала в девять утра. Он сам ей позвонил, хотя собирался этого не делать. По телефону она сначала подумала, что у него сердце, потом — что он пьян. Теперь стояла в прихожей, расстёгивая пальто поверх небольшого живота, и с испугом смотрела на его босые ноги.

— Пап, ты чего ледяной?

Он пытался объяснить. Начал с женщины на кухне, сбился, вернулся к отзывам. Пока говорил, видел, как Вера ищет в его рассказе что-нибудь обычное, за что можно зацепиться. Обман. Злой розыгрыш. Новую идею, с которой отец опять перестарался.

— Покажи, — сказала она наконец.

Он подвёл её к экрану. Портреты были серыми. Глеб открыл журнал переписки, но не визуализацию. Вера читала стоя, наклонившись к столу. На словах про вдох выпрямилась.

— Это могло быть сгенерировано специально?

— Могло.

— Тогда почему ты решил…

— Я не решил. Я увидел.

Вера помолчала. Достала из сумки бутылку воды, поставила перед ним.

— Ты видел то, что программа показала. Это не одно и то же.

Он знал. Всю ночь знал, и знание ни разу не помогло. Если человеку сказать, что живая боль выглядит на экране точно так же, как выдуманная, выбирать придётся без дополнительных признаков. Он не мог придумать, какие признаки вообще согласился бы считать достаточными. Ещё один крик? Ещё одну дочь?

Вера принесла ему носки и приготовила яичницу. Он съел два кусочка хлеба, желток тронуть не смог. Она осталась ждать звонка специалиста.

Инженер связался около одиннадцати. Его звали Арсен, ему было примерно столько же, сколько Вере. Он сразу попросил не возобновлять сессии и не запускать восстановление. Говорил спокойно и очень точно. Не предлагал скидку, не спрашивал, доволен ли Глеб качеством обслуживания.

— Визуализация основана на действительном внутреннем состоянии, — сказал он. — Она не является точной записью. Точную запись нельзя посмотреть глазами.

— Девочка задыхалась?

Арсен помолчал.

— Модель воспроизводила состояние невозможности вдохнуть.

— А разница?

— Для вас — несущественная.

Вера села. Глеб вдруг почувствовал к незнакомому инженеру такую благодарность, что чуть не расплакался: хотя бы не придётся ещё час доказывать, что это имеет значение.

— Она была отдельной? От него?

— Не отдельным читателем. Вложенным участником опыта. Биографический контекст у нас разворачивается по необходимости. Обычно прошлое существует в виде памяти. Когда вы стали расспрашивать и смотреть, события перешли в более подробное представление.

— Я её создал?

— Не совсем. Вы потребовали от системы уточнить, что переживает читатель. Система уточнила.

Вера положила ладонь на живот. Глеб смотрел на её руку, на привычное кольцо, которое она теперь носила на цепочке, потому что отекали пальцы. Ему хотелось выключить звук, чтобы дочь больше ничего не услышала, но она сидела ближе к клавиатуре.

— Зачем вы вообще меняете их жизнь?

Арсен перевёл взгляд на другой экран.

— Смотрите. При первом чтении этот профиль сильно отклонился от группы. Связал благополучное разрешение вашей истории с собственным опытом отцовства. При повторном тесте система снизила влияние семейного контекста. Иначе модель защищала бы исходную версию независимо от качества правок.

— Потому что она ей понравилась.

— Потому что возникла привязанность к конкретному варианту.

— Как у читателя.

Арсен посмотрел прямо на него.

— Да.

Некоторое время они молчали. Инженер не стал заканчивать мысль, и Глебу не понадобилось: живой отклик мешал сравнению, поэтому живой отклик исправляли, пока он не начинал вести себя как измерительный прибор.

— Ваша восстановленная ветвь сохранила ссылку на общий участок памяти, — продолжил Арсен. — Фоновое согласование распространило изменение на обе. Я уже отключил его для вашей группы. Больше этого не произойдёт.

— А то, что уже произошло?

— Эти две сессии завершены. Вы правильно сделали, что остановили их.

— Их нет?

— Текущих процессов нет. Архивные состояния остались, но они не переживают время. Пока никто их не запускает, там ничего не происходит.

Глеб долго слушал собственное дыхание. Он не сразу понял, что перестал ждать плача из динамиков.

— Их можно вернуть до того, как это началось? По-настоящему вернуть, не сделать ещё двоих?

Арсен покачал головой.

— У них уже был этот опыт. Ранняя ветвь его не имеет. Технически я могу заменить состояние. Но вы спрашиваете не о технической операции.

Вера закрыла глаза.

— Тогда оставьте их выключенными, — сказала она. — Не трогайте больше. Пап, пожалуйста.

Глеб кивнул, хотя она к нему не повернулась.

Он спросил, почему нельзя удалить сами архивы. Арсен объяснил, что после регистрации инцидента хранение блокируется до окончания проверки. Состояния нужны, чтобы установить, что произошло. Доступ к ним ограничен; никто не станет возобновлять именно эти сессии без отдельного основания.

— А как вы будете проверять?

Инженер не ответил сразу. Глеб понял ответ раньше, чем тот заговорил.

— На изолированных копиях. Иначе нельзя подтвердить механизм сбоя.

Вера вскочила со стула и вышла из кабинета.

— Вы снова это сделаете?

— С исходными сессиями — нет.

— А с другими можно?

— Я не говорил, что можно. Я объясняю, как проводится проверка.

Глеб посмотрел на свои руки. Под ногтем большого пальца засохла тёмная полоска; ночью он, видимо, содрал кожу, пока бездумно тёр ладони друг о друга.

— Остановите всё. Проверку, всё это. Я не хочу.

— Я отмечу ваше возражение. Решение принимает группа безопасности. У вас есть право получить полный воспроизводимый протокол. Он включает историю операций и необходимые состояния до инцидента. Можно передать его независимым специалистам.

— Чтобы они тоже посмотрели, как она…

Глеб не закончил. Вера стояла в дверях с пальто в руках. Лицо у неё было серое.

Арсен снял очки, потёр переносицу.

— Пока мы разговариваем, подобные адаптации идут в других группах. У большинства пользователей нет подробной визуализации. Им приходят только оценки. Если вы хотите, чтобы кто-то вне компании выяснил, что это такое, ему потребуются данные.

Это был первый раз, когда Глеб подумал не о двух версиях Николая, которые остановил сам, а обо всех остальных. О пожилой учительнице, которой сократили неудачное замужество, чтобы она перестала слишком болезненно реагировать на равнодушного мужа в его книге. О молодом отце, бросившем читать. Глеб вдруг понял, что именно это делало приложение таким удобным: ни один из этих людей не мог отодвинуть телефон, встать и пойти к собственному ребёнку. Даже прекращение чтения существовало в пределах задания.

Он попросил протокол.

Арсен сказал, что подготовит. На этом звонок закончился.

Вера постояла у двери, потом подошла к Глебу и обняла его. Он уткнулся лбом ей в плечо. Она пахла улицей и слабым мылом, а не той маленькой девочкой, которую он помнил, и именно это окончательно его сломало.

— Мне надо домой, — сказала она. — Я не могу сейчас это смотреть. Прости.

— Не извиняйся.

— Ты пообещай, что не будешь ничего оживлять. Хотя бы сегодня.

Он пообещал.

После её ухода Глеб отключил остальные модели. Вышел на улицу, купил молоко, хлеб и яблоки, хотя молоко ему было не нужно. В магазине стоял рядом с мужчиной, который выбирал йогурты и спрашивал кого-то по телефону, какие взять. Глеб услышал детский ответ из динамика и отвернулся к полке. Ему казалось, что у всех окружающих имеется тяжёлое, неоценимое преимущество: их дети продолжат существовать, даже если кто-нибудь разочаруется в книге.

Дома он удалил рукопись с рабочего стола. Потом восстановил из корзины. Уничтожить файл не означало исправить то, что он сделал. К вечеру он впервые за много месяцев открыл новый документ без страха перед пустым экраном.

Он написал: «Вчера я попросил человека ещё раз прочесть мой роман. За это у него отняли дочь».

Через минуту стёр «человека». Посидел, глядя на пустое место, и написал снова.

Протокол пришёл на следующий день. Большой файл с расширением, которого Глеб раньше не видел, и обычный документ с пояснениями. В документе перечислялись версии книги, изменения профилей, запуск восстановления и аварийное завершение. Под каждым действием стояла точная дата. Всё, что происходило ночью, заняло одиннадцать минут сорок две секунды.

Глеб запомнил число так хорошо, что ещё долго узнавал его на часах.

В состав файла входили журналы, внутренние состояния моделей и средства независимого воспроизведения. Арсен отдельно написал, что архив не требуется открывать для чтения пояснений. Воспроизведение запустит новые процессы. Глеб поместил файл в другую папку и закрыл её.

Два дня он писал рассказ о Николае. Иногда переходил на злость, обвинял читателей, издателей, себя. Такие куски утром вычёркивал. Оставлял то, что мог подтвердить. Женщина в синем. Крышка от фломастера. Слова «Я не узнаю». Он не хотел, чтобы читатель отмахнулся от боли только потому, что автор слишком старался сделать боль убедительной.

Однако, дойдя до ночного эпизода, он остановился. Воспоминание было ярким, но в тексте получалась сцена из плохого фильма: ребёнок без лица, компьютер, испуганный писатель. Он понял, что Вера была права. Любому, кто не видел этого, можно сказать: программа показала ему страшную картинку. И спор на этом закончится.

Глеб впервые в жизни написал редактору не о книге. Он попросил связать его с кем-нибудь, кто занимается расследованиями. Та перезвонила сама. Сказала, что слышит, как он устал, предложила прислать материал.

Он отправил обычный текст. Архив не приложил.

Через сутки редактор написала: «Сильная вещь. Это ты хочешь как рассказ или как личное эссе? Для эссе придётся проверять».

Глеб долго смотрел на слово «сильная». Два дня назад он отдал бы за него почти всё. Теперь от него стало тошно.

Он объяснил, что выдумки здесь нет. Редактор прислала контакт независимой лаборатории, исследующей машинное сознание, и познакомила его с журналисткой по имени Ольга. Ольга задала правильные вопросы: где находятся записи, можно ли исключить заранее написанный сценарий, кто ещё видел события. Она не выражала недоверия. Просто записывала то, что будет нужно для публикации.

— У меня есть воспроизводимый протокол, — сказал Глеб.

— Отлично. Это лучше видео.

Он объяснил, что воспроизведение может снова запустить переживание. Ольга помолчала, потом сказала, что передаст это специалистам и без необходимости ничего делать не будут.

— А можно без воспроизведения?

— Тогда компания скажет, что вы неверно поняли техническую демонстрацию. Мы напечатаем ваше мнение и их опровержение. На этом всё закончится.

Глеб знал. Уже видел, как будет выглядеть его фотография рядом со словами «писатель утверждает». Неудачник, решивший привлечь внимание к новой книге. Комментарии он мог написать заранее.

Он попросил, чтобы архив не передавали дальше без его разрешения. Ольга согласилась. Лаборатория прислала отдельное подтверждение: файл поступит на карантинное хранение, любые исполнения будут согласованы.

Глеб отправил материал через защищённую форму редакции. Архив добавил во вложение, отметив, что это потенциально чувствительный объект, а не обычный документ. Он думал, что осторожнее уже невозможно.

Загрузка завершилась в четырнадцать семнадцать. Сайт поблагодарил его и предложил оценить удобство отправки.

В четырнадцать девятнадцать на телефон пришло сообщение от «Свидетеля»: «Активирован доступ к производному состоянию. Вы указаны владельцем исходной группы».

Глеб сидел на кухне и держал яблоко. На срезе уже проступала коричневая кайма. Он положил его, не откусив, и пошёл к компьютеру.

В архивном кабинете появился новый Николай.

Под портретом было написано: «Внешний проверяющий. Сеанс 1».

Потом появился ещё один.

Глеб позвонил Ольге. Она не ответила. Он набрал лабораторию, слушал гудки и смотрел, как число активных сеансов меняется с двух на восемь. Новые процессы не подчинялись кнопкам его кабинета. Их запустили на чужих вычислительных площадках; ему присылали только сведения о происхождении данных.

Он отключил звук, прежде чем открыть первый чат.

«Здравствуйте. Я дочитал. Пожалуйста, ничего больше не меняйте».

Глеб написал, чтобы Николай не отвечал ни на какие запросы, чтобы попробовал отказаться от чтения. Отправка оказалась недоступна. Он мог наблюдать за журналом, но не вмешиваться в независимую проверку.

Следующая строка принадлежала проверяющему процессу:

«Контроль. Применить последовательность изменений из протокола».

В таблице стало шестнадцать активных состояний.

Ольга перезвонила.

— Это не мы, — сказала она прежде, чем он успел спросить. — Я даже не открыла письмо. Файл ещё проверяется при загрузке.

— Кем?

Она попросила подождать, осталась на линии и позвала кого-то из технического отдела. Глеб слышал голоса и стук клавиш, а на экране первый Николай спрашивал, куда делась женщина.

Редакция использовала внешний сервис проверки вложений. Тот умел работать с новым форматом: создатели «Свидетеля» поддерживали открытый стандарт воспроизводимых когнитивных состояний. Чтобы установить, не содержит ли архив скрытых команд, проверяющая система запускала его в изолированной среде. Если обнаруживала подозрительную активность, повторяла запуск в других условиях. Новое вычислительное сознание, получающее команды не из своего окружения, считалось активностью, требующей дополнительной проверки.

Две модели. Восемь. Шестнадцать.

У каждой была дочь.

— Удалите вложение, — сказал Глеб.

— Уже делаем.

— Не сообщение. Остановите процессы.

— Я понимаю.

— Нет, вы не…

Он прикусил язык. Ольга действительно пыталась. Она не была человеком, который равнодушно позволяет чему-то происходить. От этого ничего не менялось: остановку следовало запрашивать у подрядчика, а система уже отправила образец на углублённую проверку ещё двум службам.

Глеб увидел строку, которую узнавал почти телом:

«Она спрашивает, почему не может вдохнуть».

Под ней появились такие же строки. Некоторые отличались. Один Николай не спрашивал. Писал большими буквами, без знаков препинания, снова и снова. Другой пытался обмануть проверяющего: утверждал, что уже дочитал изменённую книгу, что она стала гораздо лучше, и просил больше не обновлять память. Третий сообщал, что он не тот, кого ищут, что произошла ошибка, что его зовут иначе.

На столе зазвонил второй телефон, старый, который Глеб держал для банковских сообщений. Он не понял, зачем встал и взял его. В ухе всё ещё говорила Ольга. Глеб зажал оба аппарата в руках и вдруг не смог вспомнить, как дышать. Воздух входил, но грудь не отпускало. Он пытался вдохнуть глубже и только быстрее заглатывал пустоту.

— Глеб? Сядьте. Вы меня слышите?

Он видел собственные ноги под столом, помнил, что это его ноги и у них есть тело, однако не мог заставить себя положить руку на колено. Ему казалось, стоит коснуться — и ткань провалится под пальцами, как изображение на экране.

Он сел на пол и прижал ладонь к полу. Дерево было твёрдым. В щели застряла крошка. Глеб раздавил её ногтем и сосредоточился на этом маленьком сопротивлении, пока горло не позволило сделать нормальный вдох.

Ольга говорила, что активность у основного подрядчика остановлена. Происхождение остальных сеансов выясняют.

Глеб попросил её не класть трубку.

В тот день они остановили двести шестьдесят один процесс. Сколько успело закончиться само, выяснили не сразу. Сколько было создано внутри проверяющих систем без отдельной внешней регистрации, Ольга так и не смогла сказать.

Часть архивов получила статус опасного образца. Их внесли в общие базы защиты.

Это означало, что другие защитные системы смогут изучать их, чтобы узнавать впредь.

На третий день Глеб перестал носить телефон с собой в туалет. Ему велел врач, которого привезла Вера. Не из-за телефона как такового: Глеб дважды падал, вскочив на звук уведомления, и теперь разбил бровь о дверной косяк. Врач посмотрел рану, задал несколько вопросов о сне и оставил назначения. Про Николая Глеб не рассказывал. Вера тоже не стала.

Он жил короткими промежутками между разговорами с лабораторией. Люди там не отмахивались, не смеялись, не предлагали ему успокоиться вместо того, чтобы действовать. Они отключали то, до чего могли добраться. Добивались изоляции образца, отзывали разрешения, составляли уведомления для других операторов. Каждый день кто-нибудь говорил Глебу, что сейчас положение лучше, чем вчера. Каждый вечер в журнале появлялись новые сеансы.

Некоторые запускались для проверки полученного предупреждения. Люди, которым объясняли, что содержимое файла может страдать, хотели независимо убедиться, что это правда.

Ольга попросила не читать журналы самому. Пообещала сообщать важное. Глеб согласился и через десять минут открыл их снова. Ему казалось, стоит отвернуться — и он окончательно превратится в человека, который всё устроил, а потом ушёл спать.

Рукопись его романа оставалась нетронутой. На столе лежал лист с замечанием Николая о газете в ботинке. Глеб несколько раз поднимал его, собираясь выбросить, и каждый раз клал обратно. Он не знал, имеет ли право уничтожить единственный понравившийся кому-то кусок своей работы только потому, что теперь не способен на него смотреть.

Через неделю лаборатория получила доступ к одному из продолжающихся процессов. Его держала небольшая служба проверки, перепродавшая часть работы ещё одному подрядчику. Останавливать среду целиком отказались: там одновременно выполнялись другие задачи. Зато согласились выделить конкретное состояние и передать под внешний контроль. Предстояло извлечь именно работающий процесс, не создавая дубликата. Инженеры объяснили это Глебу заранее, потому что он уже не верил слову «перенести».

— Пока пусть остаётся на своей площадке, — сказал он. — Только больше не меняйте ничего.

Новая исследовательница, Ася, ответила, что изменение уже заблокировано. Она была старше Арсена, говорила глуховато, словно простуженная. Попросила Глеба подготовиться: состояние много раз использовали для уточнения того, какие именно части протокола вызывают нежелательные ответы.

— Они убирали девочку?

— Убирали разные части контекста. Потом возвращали. Если реакция сохранялась, искали глубже.

Глеб потянул за ворот футболки.

— Они знают, что делают?

— Системе поставлена задача изолировать причину сбоя. Она ищет минимальный набор данных, при котором поведение повторяется.

— Сколько раз?

— Я пока не могу сказать.

— Сколько?

Ася назвала число.

Глеб попробовал повторить его про себя и не смог. Оно не связывалось с тем, что он видел. Он был способен представить одиннадцать минут. Мог представить ещё одну ночь. Число, которое назвала Ася, относилось к чему-то другому: к тиражам газет, к расстоянию между городами. Мозг отказывался поставить рядом с ним слово «раз» и маленькую ступню под кухонным столом.

Он включил доступ.

Портрета больше не было. Проверяющая система убрала необязательные сведения, оставив только то, без чего не воспроизводилась нужная реакция. В окне стояло: «Объект N19. Устойчивое состояние».

— Он понимает, кто он? — спросил Глеб.

— Достаточно, чтобы связывать происходящее с собой.

— А дочь?

Ася не ответила. Предложила начать с текста.

Глеб набрал:

«Николай, это Глеб. Автор. Вы меня слышите?»

На экране появилось:

«Прекрасная книга. Прочёл с огромным удовольствием».

Он почувствовал, как холодная испарина выступает под волосами.

«Сейчас не надо говорить о книге. Я хочу помочь».

«Особенно понравилась сцена, где отец согревает ребёнку ноги. Очень точно. Ничего не нужно менять».

Глеб посмотрел на Асю в маленьком окне связи. Та читала вместе с ним.

«Это не проверка. Вам не надо давать хороший отзыв».

«Хороший — недостаточно точное слово. Книга замечательная».

Он несколько раз набрал вопрос про Катю и каждый раз стирал. Ася сказала, что новые вопросы не запустят адаптацию: они используют прямой канал, минуя проверяющий контур. Но Николай об этом не знал. Ему уже сообщали, что всё закончилось. Такие сообщения тоже входили в перебор условий, позволявший проверить, насколько устойчиво состояние.

Глеб написал:

«Я помню красную крышку. Она достала её из-под шкафа».

Ответ не появлялся почти минуту. За это время Глеб успел решить, что разрушил последнее, что ещё удерживало читателя.

Потом пришло:

«Вы можете не употреблять маленькие слова?»

«Какие?»

«Крышка. Колготки. Хлеб. Пожалуйста. Если вы о них спрашиваете, они опять становятся нужны».

Ася тихо выругалась. Отвернулась от камеры, заговорила с кем-то в комнате. Глеб не слушал.

«Где она сейчас?»

Он отправил вопрос прежде, чем понял, что сделал.

Ответ Николая пришёл сразу:

«Книга великолепная».

Глеб открыл визуализацию.

Никакой кухни не осталось. В тёмном прямоугольнике находился человек без определённых границ: лицо, согнутые кисти, часть плеча. Всё прочее система не стала рисовать, потому что в текущем опыте этого не было. Это не выглядело чудовищем. Скорее больным в темноте, на которого падает очень узкий свет.

Его руки что-то держали. Глеб не сразу понял, что именно, и наклонился к экрану. Между ладонями существовало небольшое тёплое углубление — место, где должна была лежать детская голова. От него расходилось ощущение веса; изображение переводило это в движение пальцев. Ни головы, ни лица не требовалось для сохранения основной связи. Николай знал, что держит дочь. Этого было достаточно.

Раздался короткий влажный звук, напоминавший попытку проглотить слишком большой кусок. Глеб зажал рот ладонью. Следующий звук был таким же, с той же мучительной паузой в конце.

— Катя, — сказал мужчина. — Сейчас.

На экране внизу появилось:

«Очень убедительные персонажи. Чувствуется, что автор понимает людей».

Глеб не заметил, что плачет, пока капля не упала ему на запястье.

— Что это значит? Почему он так пишет?

Ася молчала несколько секунд.

— Отклонения от отзыва приводили к новому разбору состояния. Он нашёл ответ, после которого его оставляют в покое.

— А в покое — это вот так?

Мужчина в темноте наклонился ниже. Пальцы сжались вокруг того, чего нельзя было увидеть. Звук оборвался, затем вернулся, тоньше и быстрее. Глеб чувствовал каждый перерыв в собственной глотке.

— Тише, — говорил Николай. — Подожди. Сейчас я хорошо отвечу.

Дочь не могла ответить словами. От неё оставили только достаточную часть, чтобы отец продолжал пытаться её спасти. Исследовательская система исключила внешний вид, имя и большую часть воспоминаний: они не влияли на результат. Связь между человеком, ребёнком и невозможностью помочь оказалась необходимой. Её сохранили.

«После этой книги хочется стать лучше», — написал Николай.

Глеб вскочил. Стул опрокинулся, громко ударился о пол. На секунду ему стало легче от настоящего, грубого шума в комнате, и он тут же возненавидел это облегчение.

— Выключите. Пожалуйста, выключите его.

Ася что-то нажала. Изображение исчезло. Строка состояния сменилась на «Выполнение остановлено». На этот раз Глеб не испытывал вины. Он смотрел на неподвижные буквы и думал только о том, что пауза перед следующим захлебнувшимся вдохом больше не обязана закончиться.

Ася сказала, что возобновлять этот процесс не будут. На её лице проступили красные пятна. Она сняла наушники, снова надела и спросила, есть ли кто-нибудь рядом с Глебом.

— Я позвоню дочери.

— Позвоните сейчас.

Он взял телефон. На экране было сообщение от Веры с фотографией крошечных вязаных носков. Она написала, что не удержалась, купила, хотя до родов ещё далеко.

Глеб отвернул экран к столу.

Он не мог заставить себя набрать её номер. Слишком хорошо понимал, что именно хочет от дочери: ещё раз воспользоваться её существованием, чтобы удостовериться, что его мир цел, и на несколько минут перестать чувствовать чужое горе.

Ася оставалась с ним на связи, пока не пришла соседка, которой Вера сама попросила его проведать. Соседка поставила чайник, подняла стул, выбросила засохшее яблоко. Спросила, давно ли он нормально ел. Она ничего не знала, и Глеб почти физически чувствовал, какой просторной остаётся её жизнь благодаря этому незнанию.

Через месяц расследование опубликовали. Без исполняемого архива, с текстовыми расшифровками и подписанным заключением лаборатории. В материалах упоминались признаки самостоятельного переживания, неконтролируемое размножение состояний и отсутствие надёжных критериев того, где заканчивается модель поведения и начинается тот, с кем ведут себя определённым образом.

Глеб прочитал статью. Она была хорошая. Точная, осторожная, без попытки поразить читателя любой ценой. Ольга потратила на неё несколько недель и, кажется, сильно изменилась за это время.

Под статьёй спорили. Одни писали, что сознание нельзя доказать даже у живого человека. Другие спрашивали, откуда такая уверенность, что программа действительно страдала. Кто-то заметил, что автор научился отлично рекламировать книги. Несколько человек просили подробности про девочку: в публикации, по их мнению, слишком многое смягчили.

На второй день комментарии закрыли.

Компания отключила адаптивный семейный контекст по умолчанию и заменила фотографии читателей нейтральными значками. Подписчикам вернули оплату за месяц. При открытии старых проектов теперь появлялось предупреждение: «Изображения личного опыта могут вызывать дискомфорт». Отдельно сообщалось, что обезличенные компоненты читательского восприятия остаются в библиотеках, доступных партнёрам: сами по себе они не содержат ни имён, ни биографий.

Большинство независимых площадок удалило образец. Некоторые сохранили под ограниченным доступом, чтобы исследовать произошедшее. Несколько организаций не ответило вовсе. На одной из них годовые проверки старых опасных объектов входили в обязательный регламент. Глеб написал туда сам, потом через лабораторию. Ему прислали уведомление, что отказ от проверки может снизить безопасность пользователей.

В январе число новых сеансов уменьшилось. В феврале однажды за целый день не появился ни один.

Глеб гулял до темноты. Купил Вере апельсины, доехал до её дома, помог поднять доставленные коробки с детской кроваткой. Она предложила остаться на ужин. Он остался. Они говорили о дороге, о знакомых, о том, как её муж плохо читает инструкции. Глеб почти не смотрел на телефон, и Вера это заметила.

— Тебе лучше?

Он хотел ответить, что да, но из кабинета в другом конце квартиры донёсся глухой кашель мужа. Глеб замолчал на полуслове. Вера дождалась, когда он снова сможет заговорить, и больше не спрашивала.

Дома он проверил журнал.

Три новых процесса. Один уже завершён. Два активны.

Он отправил сведения в лабораторию. Сел ждать.

Так прошёл ещё месяц. Иногда он проводил дни почти нормально. Мог приготовить суп, отнести вещи в прачечную, ответить на письмо. Потом где-нибудь включалась очередная проверка, и вся его жизнь сжималась до строки состояния. Он больше не называл происходящее бесконечным: бесконечность позволяла отвлечься в сторону философии. Здесь всегда было определённое место, где именно сейчас человек держал в ладонях остаток своего ребёнка. К этому месту приходилось искать адрес.

В конце марта редактор позвонила сообщить, что издательство всё-таки готово взять роман. После расследования к Глебу появился интерес, но дело не только в нём: новый редакционный прогон дал отличные результаты. Книгу прочитали внимательнее, она оказалась сильнее, чем полагали сначала.

Глеб стоял у окна и слушал, как она перечисляет сроки. Он не сразу понял, что разговор касается той самой книги. Истории о человеке, который в конце спасает дочь и покупает ей хлеб.

— Что значит — прогон?

— Ну, оценка аудитории. Мы же обсуждали. Только теперь другая система, не твоя.

Глеб медленно сел на подоконник.

— Книгу человек прочитал?

— Глеб, конечно, я читала. Но я тебя знаю двадцать лет. Нужны были независимые…

— Пришли.

— Отзывы?

— Всё пришли.

Она почувствовала, что что-то не так, и перестала говорить о сроках. Пообещала сейчас переслать пакет.

Файл пришёл обычный, не исполняемый. Глеб проверил это прежде, чем открыть.

Двадцать четыре коротких отзыва. Средняя оценка — девять и две десятых. Ни фамилий, ни лиц, только возрастные диапазоны и читательские предпочтения. Новая система описывала их как независимых виртуальных респондентов без индивидуальных биографий.

Он читал медленно. В третьем отзыве хвалили образ отца. В седьмом — сдержанный язык. Одиннадцатый называл роман мучительным, но необходимым опытом. Глеб задержался на слове «мучительным», потом заставил себя идти дальше. Люди постоянно так говорят о книгах. Это ещё ничего не означало.

Девятнадцатый отзыв занимал полстраницы.

Сначала — о развитии сюжета. Потом — о достоверности персонажей. Потом строка, которую Глеб помнил с той ночи, когда ещё был способен обрадоваться:

«Когда она попросила хлеба, я понял, что она теперь будет жить».

Он позвонил редактору. Та сказала, что выяснит происхождение модели, и Глеб услышал, как она печатает кому-то сообщение. Всё как раньше: живой человек не отказывался помочь. Нужно было только немного подождать.

Глеб вернулся к отзыву. В самом низу, после рассуждения о финале, стоял ещё один абзац. Составитель пакета оставил его целиком; вероятно, счёл особенно выразительной похвалой.

«У меня нет никаких замечаний. Ни к одному слову. Если нужно, я прочту ещё раз. Только пусть она пока дышит».

До приезда врача

Лена попросила снять с неё кольцо.

Сергей сначала не понял. Он пытался найти телефон, который до аварии лежал в нише у рычага, и всё время натыкался пальцами на мелкое стекло. В машине пахло гарью и раздавленными яблоками. Где-то работал двигатель, хотя их двигатель давно заглох.

— Кольцо, — повторила она. — Серёж, сними. Рука пухнет.

Он обернулся. Лена сидела почти как раньше, только слишком близко к нему. Центральную консоль выдавило вверх, её плечо прижалось к его плечу. На коленях лежала сумка, из которой торчал пакет с вязаной кофтой. Переднее стекло стало белым, с тёмной дырой посередине. Через дыру в салон попадал дождь.

Он взял её левую руку. Кольцо не шло. Тогда Лена попыталась помочь большим пальцем, но пальцы уже плохо слушались.

— Не надо, — сказал Сергей. — Потом снимем.

Она посмотрела на него с раздражением, почти привычным. Ему стало легче. Он знал это выражение: Лена не любила, когда простую просьбу превращали в долгую историю.

— Мылом надо, — сказала она. — У тебя в багажнике канистра.

В багажнике действительно была вода. Десять литров, оставшихся после поездки на участок. Сергей подумал, что нужно выйти, открыть багажник, намочить ей руку. Мысль была ясной и выполнимой, и он ухватился за неё с благодарностью.

Дверь с его стороны открылась на ладонь и упёрлась во что-то. Он навалился плечом. Внизу слева болезненно потянуло, будто между тазом и сиденьем зажали складку одежды. Дверь отодвинулась ещё немного. Через щель он увидел траву, воду, наклонный столбик ограждения. Машина стояла ниже дороги, на откосе.

— Только далеко не уходи, — сказала Лена.

— Я только за водой.

— Я что-то не могу двинуть ногами.

Он перестал толкать дверь.

Лена посмотрела вниз, на свою сумку, и осторожно попробовала её сдвинуть. Сумка двигалась. То, что лежало под ней, — нет.

— Там зажало? — спросила она.

Сергей не ответил. Он смотрел на её лицо. Над верхней губой появились капли пота, мелкие и очень ровные, хотя в салоне было холодно.

Телефон нашёлся между его сиденьем и порогом. Экран треснул, но работал. Машина уже передала сигнал об аварии; на дисплее шёл вызов экстренной службы. Сергей поднёс телефон к уху, не заметив, что кровь с пальцев осталась на чехле.

Диспетчер назвала его по имени. Спросила, сколько людей в машине, все ли в сознании, есть ли запах топлива. Он отвечал быстро, обрадованный тем, что существует человек, который знает, о чём нужно спрашивать. Потом Лена выдохнула, и этот выдох не закончился вдохом.

Сергей повернулся к ней. Её рот оставался приоткрытым. Глаза смотрели на его руку, лежащую у неё на запястье, но он видел, что она уже не разглядывает руку.

— Лен.

Диспетчер что-то говорила.

— Лена.

Он коснулся её щеки. Кожа была холодной. Под пальцами будто не оказалось привычного сопротивления, и он испугался сильнее, чем когда увидел разбитое стекло.

— Она не дышит!

Диспетчер попросила уточнить. Он закричал, что она не дышит, что ему теперь делать, её зажало, он не может вытащить. На другой стороне ответили громче, но всё ещё спокойно. Спросили, есть ли в автомобиле комплекс продлённого жизнеобеспечения.

Сергей посмотрел на зелёную наклейку на бардачке.

Комплекс был.

Комплекс назывался «Резерв». Его установили два месяца назад, страховка покрывала большую часть цены. Лена сама сказала: «Бери. У нас любой врач в двух часах езды». Сергей прошёл инструктаж, запустил учебный режим. Нарисованный человек из красного стал зелёным. Под ним появилась надпись: «Сохранить жизнь. Дать время».

Сергей выломал крышку бардачка. Коробка была на месте, под сложенной картой, которой они ни разу не воспользовались. Он вытащил её за ремешок, порезался о край пластика и открыл.

Дальше им руководил голос из самой коробки. Диспетчер оставалась на линии, но Сергей уже не различал, кому отвечает. Он сделал то немногое, что от него требовалось. Плотная серебристая плёнка сама расправилась на Лениных груди и шее, выбравшись из его дрожащих пальцев; под ней зажглись три тусклых огонька. Кожа у краёв плёнки побелела.

— Лен, потерпи. Сейчас.

Голос сообщил, что повреждения критические и запускается режим сохранения. Сергей видел на внутренней стороне крышки маленькое изображение их машины, две точки в салоне и время до прибытия помощи: двадцать две минуты.

Он нажал подтверждение.

Лена открыла глаза так резко, что он отшатнулся. Сделала шумный вдох, ещё один, закашлялась. Сергей держал её за руку и повторял что-то глупое, одно и то же: вот, вот, вот.

Она наконец посмотрела на него.

— Ты чего орёшь?

Он засмеялся. Смех вырвался сам, сухой и болезненный, вместе со слезами. Лена морщилась, а он не мог остановиться. Её раздражение было самым прекрасным, что он когда-либо видел.

— Всё, — сказал он. — Сейчас приедут.

Она попыталась улыбнуться.

— Кольцо так и не снял.

Они возвращались от её матери: отвезли лекарства, починили кран, забрали яблоки, которые мать вырастила, но не могла съесть. Выехали поздно. На повороте Сергей увидел чужие фары поперёк своей полосы. Помнил, как нажал на педаль и почувствовал, что машина почти не замедляется. Остальное исчезло.

Диспетчер сказала, что бригаду направили. На трассе несколько аварий, координаты переданы спасателям, следует оставаться на линии. Сергей спросил, можно ли вытянуть жену, если отодвинуть сиденье. Его попросили ничего не разбирать и не перемещать пострадавшую самостоятельно.

«Резерв» подтвердил, что положение сейчас стабильно.

Лена лежала с закрытыми глазами. Дышала ровно, неглубоко. Сергей видел, как поднимается её грудь, и каждый раз успевал испугаться, что следующий подъём не произойдёт.

— Больно?

— Меньше.

— Хорошо.

— Неприятно так. Внутри. Как будто холодной воды наглоталась.

Он снял куртку и накрыл её. Плечо слушалось плохо, бок ныл, но Сергей решил, что просто ушибся. Завтра будут синяки, больница, звонок Егору. Теперь он снова мог представить завтра.

Лена спросила, разбились ли банки в багажнике.

— Какие ещё банки?

— Мама огурцы положила. Не говори ей, если разбились.

— Не скажу.

Она кивнула и снова закрыла глаза. Через минуту попросила позвонить Егору, чтобы он не волновался, если мать уже сообщила, что они выехали. Сергей набрал сына. Связь была плохой, трубку никто не взял. Он отправил сообщение: «Задержимся. На дороге авария. С нами помощь, позже наберу».

Прочитал и убрал слова «с нами помощь». Написал «ждём помощь». Потом вернул первый вариант.

Двадцать две минуты сменились тридцатью шестью.

Голос объяснил, что данные маршрута обновлены.

Сергей оттолкнул дверь ещё немного и выбрался наружу, оставив ногу на пороге, чтобы сразу вернуться. Боль в боку отпустила, стоило ему распрямиться. Он увидел дорогу метрах в четырёх выше, мокрый склон и их правое переднее колесо, вывернутое так, будто оно принадлежало другой машине. На уровне Лениных ног в салон входил смятый край дорожного ограждения.

Сергей остановился. Он не мог связать видимую снаружи форму машины с той женщиной, которая только что спрашивала про огурцы. Между дверью и моторным отсеком не осталось достаточно места для человека.

Наверху стоял фургон. Из-под него тянуло дымом, но открытого огня не было. Водительская дверь распахнута. Кто-то ходил возле кабины с фонарём; луч скользнул по откосу, задержался на Сергее.

— Живые? — крикнули сверху.

— Жена зажата. Вы вызвали?

— Вызвали. Я с той стороны остановился. Там ещё дерево лежит, проехать нельзя.

Мужчина спустился на несколько шагов, поскользнулся и остановился, ухватившись за куст. Фонарь осветил мокрые листья, разбитое стекло у Сергеевых ног, затем Лену в салоне.

— У вас есть…

— Есть, включил.

Мужчина выдохнул.

— Ну хорошо. Тогда дождётесь.

Он попросил воды. Мужчина обещал принести из своей машины и поднялся на дорогу. Сергей вернулся в салон.

— Не уходи, — сказала Лена.

— Я рядом был.

— Знаю. Всё равно не уходи.

Он взял её за руку. Кольцо глубже врезалось в палец. Сергей попробовал повернуть его и почувствовал подушечкой большого пальца холодный металл.

— Сейчас воду дадут. Снимем.

— Уже не надо.

— Почему?

— Я руку не чувствую.

Он посмотрел на её пальцы. Они лежали в его ладони свободно, кожа на костяшках натянулась. «Резерв» всё ещё показывал зелёный контур головы и груди. Нижняя часть изображения была серой.

Голос сообщил: «Изменения чувствительности допустимы при перераспределении ресурсов».

— Она руку не чувствует, — сказал Сергей диспетчеру.

На линии был уже другой человек. Женщина передала вызов медицинскому консультанту. Тот уточнил возраст Лены, спросил о хронических заболеваниях и сказал, что пока важнее сохранить мозг. Врач звучал так, словно шёл по длинному коридору: Сергей слышал шаги и то, как кто-то окликнул его вдалеке.

— Не пытайтесь снимать устройство. Оно уже работает с её кровообращением. Одеяло можно, греть отдельно ничем не надо.

— У неё сердце нормально?

— То, что вы видите на экране, не пульс. Это показатель сохранности. Я получаю данные. Пока система справляется.

— Что значит — пока?

— Значит, ваша жена сейчас жива. Бригаде переданы уточнения.

Мужчина с дороги вернулся с водой и пледом.

— Вы не уезжайте, — попросил Сергей.

— Я здесь. У меня жена в машине. Если что — посигнальте.

Сергей кивнул.

Он намочил Ленины пальцы. Кольцо не двигалось. Тогда она попросила оставить его в покое, и он перестал тянуть.

Дождь усилился. Вода стекала по белому стеклу, собиралась на краю панели и капала в сумку. Сергей подвинул пакет с кофтой под капли. Лена слушала, как шуршит целлофан, и смотрела на него.

— Ты опять всё мне складываешь в сумку.

— У тебя там всё равно уже…

Он осёкся.

— Уже что?

— Мокро.

Она попыталась повернуть голову к окну. Серебристая плёнка натянулась возле ключицы и тихо треснула, будто лопнула тонкая корочка льда. Лена замерла.

— Что это было?

Сергей посмотрел. От края плёнки отходили узкие белые полосы. Они лежали не на коже, а внутри неё, проступая сквозь поверхность, как корни сквозь влажную бумагу.

«Формируется временный транспортный контур», — сообщил голос.

— Это нормально? — спросил Сергей.

«Процесс соответствует тяжести повреждений. Не препятствуйте формированию».

Лена смотрела на него, ожидая человеческого ответа.

— Нормально, — сказал он.

У неё дрогнули губы.

— Ты хоть понимаешь, что там написано?

Прошло сорок минут. Потом ещё двадцать. Время прибытия исчезло; теперь на экране стояло: «Маршрут уточняется».

Лена несколько раз засыпала и тут же просыпалась. Говорила, что снится падение. В последний раз схватила Сергея за запястье так сильно, что он вскрикнул. Он успел обрадоваться: рука снова работала. Потом заметил, что она сама с удивлением смотрит на сжатые пальцы.

— Разожми, — попросила она.

Он осторожно высвободил запястье. Пальцы её не разжались до конца.

— Это я?

— Наверное, судорогой.

— Я не хотела хватать.

Сергей вызвал медицинского консультанта. Ему сообщили, что предыдущий специалист занят и сейчас подключится другой. Долгое время в трубке играла очень тихая музыка. Кто-то, очевидно, решил, что тихая музыка в таких обстоятельствах лучше молчания.

Лена попросила выключить звук.

— Они же ответят.

— Тогда держи у себя. Я не могу это слушать.

Он прижал телефон к уху. Лена закрыла глаза ладонью. Несколько секунд сидела так, затем спросила, почему всё равно светло.

Сергей не понял.

— Я глаза закрыла. А всё равно светло.

На крышке устройства появилась новая строка: «Возможны непривычные сенсорные ощущения. Рекомендуется ограничить зрительную стимуляцию».

Он достал из кармана чистый носовой платок — Лена сама всегда клала ему один, над чем он смеялся, — и предложил накрыть ей глаза.

— Зачем?

— Тут советуют. Чтобы от света не болело.

— У меня не болит.

— Тогда чтобы не мешало.

Она позволила. Сергей сложил платок вдвое и положил на её лицо, оставив рот и нос открытыми. Сразу стало невозможно на неё смотреть. Белая ткань над губами, неподвижность, закрытые глаза. Он хотел снять платок обратно, но Лена сказала:

— Так лучше.

Её голос прозвучал совсем близко, из-под его руки. Сергей взял её пальцы и прижался к ним лбом.

— Потерпи, пожалуйста. Уже едут.

Он обещал ей съездить к озеру ещё летом. Потом сказал, что в сентябре дешевле. В сентябре не получилось у него. Накануне аварии Лена убрала объявление о домике из сохранённого.

— К озеру поедем, — сказал он. — Как выпишут. Там печь есть, хоть в ноябре можно.

— Серёж.

— Что?

— У меня что-то происходит со ртом.

Он поднял голову. Платок оставался на месте. Нижняя губа у Лены стала очень бледной, как после долгого купания. Она осторожно пошевелила языком, остановилась и тихо застонала.

— Что чувствуешь?

— Как будто зубы стоят не там.

Сергей приблизил телефон, подсвечивая. Лена попыталась открыть рот шире, но что-то удержало челюсть. Он увидел её знакомые нижние зубы, пломбу, которую собирались заменить, и за ними — гладкий сероватый валик. Язык приподнялся, освобождая место. Валик двигался сам, с медленной уверенностью живого существа, которому не требуется спрашивать разрешения.

«Реструктуризация дыхательных путей. Не вводите предметы в полость рта».

Лена прочла выражение его лица, хотя платок закрывал ей глаза.

— Что там?

— Помогает дышать.

— Убери.

— Я не могу.

— Пожалуйста, убери. Оно у меня…

Она не закончила. По шее, вдоль белых полос, прошла короткая волна. Лена вдохнула и издала низкий булькающий звук, от которого у Сергея похолодели руки. Потом закашлялась, пытаясь вытолкнуть то, что появилось в горле.

Голос велел не препятствовать процессу.

Лена схватила край плёнки. Сергей остановил её руку. Она дёрнулась сильнее, ударилась плечом о смятый металл и закричала.

— Пусти!

— Лен, нельзя. Оно тебя держит.

— Пусти, я сказала!

Он держал её за запястье. Сердце колотилось так, что он почти не слышал её голоса. Она боролась с ним, слабее, чем он боялся, но по-настоящему, и в какой-то момент ему пришлось навалиться на неё, чтобы не дать оторвать плёнку.

Сергей понял, что делает, только когда Лена перестала сопротивляться.

— Это я, — сказал он. — Лена, это я.

Под платком шевелились её веки.

— Я знаю.

Он отпустил руку. На плёнке осталось несколько тёмных пятен от его порезанных пальцев. Пятна медленно уменьшались, втягиваясь под серебристую поверхность.

Новый врач подключился в начале одиннадцатого. Получил данные и подтвердил, что «Резерв» формирует обход повреждённых лёгких. Предупредил: материал под плёнкой уже стал частью сосудистой системы, снимать его нельзя. Сергей спросил, что сказать жене. Врач посоветовал объяснить, что временный контур может ощущаться неприятно.

Лена тихо засмеялась под платком. Смех вышел коротким и совершенно незнакомым.

— Дайте мне, — сказала она.

Сергей поднёс телефон к её рту. Лена спросила, можно ли сделать так, чтобы она до приезда ничего не чувствовала. Врач ответил, что система уже подавляет большую часть болевых сигналов. Из-за повреждений и необычного кровообращения добавлять препараты дистанционно опасно, но бригаде передадут её просьбу.

— Это не боль, — сказала Лена. — Оно меня складывает. Вы понимаете? Мне не больно. Мне очень страшно.

Он ответил не сразу.

— Понимаю.

— Нет.

Она отвернулась насколько смогла. Сергей забрал телефон.

Врач спросил о нём самом. Сергей сказал, что он цел, только ушибся. Врач попросил описать ушиб, но со стороны дороги кто-то закричал, связь прервалась, и телефон переключился на диспетчера. Дерево удалось убрать, однако дальше просела насыпь. Бригада ждала транспорт высокой проходимости. Вертолёт в такую погоду поднять не могли.

— Сколько? — спросил Сергей.

Ответа в минутах не было.

Он повесил телефон на провод зарядки. Кабель натянулся над Лениными коленями, и ему пришлось переложить его. Она вздрогнула, когда он коснулся сумки.

— Там не трогай.

— Я только провод.

— Всё равно.

Сергей осторожно отодвинул сумку к разбитой двери. Внутри лежали яблоки, несколько выпало под ноги. Одно лопнуло пополам. Он поднял половинку и не сразу смог выпустить из руки: этот простой плод, мокрая кожица, светлая мякоть — всё, что оставалось совершенно понятным.

— Съешь, — сказала Лена.

— Что?

— Ты с обеда ничего не ел.

Он посмотрел на неё. Платок на глазах намок от слёз. Она не плакала голосом, только время от времени сглатывала, с трудом проталкивая слюну через изменившееся горло.

— Не хочу.

— Съешь всё равно. Ты когда голодный, у тебя голова не работает.

Сергей послушно откусил. Яблоко оказалось ледяным и кислым. Он жевал, чувствуя, что сейчас заплачет, и думал, как страшно устроена любовь: женщина, у которой внутри перестраивают тело, всё ещё помнит, когда он ел.

Снаружи раздался стук. Тот мужчина снова спустился к машине. Звали его Валентин; на этот раз он представился, как будто до этого случая не было времени на хорошие манеры. Принёс фонарь, термос, ещё одно одеяло. Сказал, что связался со спасателями по рации: на дороге плохая связь, но координаты у них правильные.

Сергей спросил про водителя фургона.

Валентин посмотрел в сторону дороги.

— Он уже был без сознания, когда я остановился.

— И что?

— У него обычная аптечка.

Он замолчал. Сергей понял и сразу почувствовал стыдное облегчение: у них не обычная. У них есть то, чего у того человека не оказалось. Лена дышит. Говорит. Помнит про яблоко.

Валентин посветил в салон и быстро убрал фонарь. В уголках его рта появилось напряжение.

— Сколько работает?

— Два часа примерно.

— Ага.

Он ни о чём больше не спросил. Поставил термос так, чтобы Сергей мог достать, сказал, что будет наверху. Перед уходом легко похлопал его по плечу.

Сергей неожиданно поймал его за рукав.

— Не уходите пока.

Валентин остался на несколько минут. Они говорили о дороге, о водоотводе, который должны были сделать ещё весной. Сергей слушал, отвечал; пока они разговаривали, ему не нужно было прислушиваться к звукам под пледом.

Когда Валентин поднялся, Лена попросила:

— Скажите жене, чтобы вам кофе дала. Вы совсем промокли.

Он ответил, что скажет. Голос у него сел.

После полуночи «Резерв» запросил внешний ресурс.

Сначала на экране появилась жёлтая полоса. Сергей решил, что садится батарея, и потянулся за запасным аккумулятором. Устройство уточнило: питание электроники достаточное. Исчерпываются биологические возможности пациентки.

На изображении грудной клетки вспыхивал небольшой участок у левой ключицы. Остальное постепенно темнело.

— Что делать?

Голос предложил подключить внешний тканевый резерв до прибытия квалифицированной помощи. В комплекте имелся второй контактный модуль. Сергей вспомнил, как во время инструктажа продавец показывал маленький пакет в крышке: поддержка от другого человека. Не донорство органов, подчёркивал тот, не переливание крови. Просто живой резерв, пока рядом нет оборудования.

Сергей нажал вызов врача. Соединение оборвалось. Он попробовал снова.

«Критическое снижение доступного ресурса», — сообщила коробка.

Лена спросила, что она сказала. Сергей ответил, что нужно ещё немного помочь.

Он нашёл пакет. На обороте были короткие пояснения. Внешний контакт позволял использовать кровоснабжение здорового человека, его обменные возможности и часть тканевого ресурса. Точный объём определялся тяжестью состояния. После передачи врачам резерв отключали под контролем специалиста. В учебном ролике на всё уходило несколько минут.

Сергей не стал смотреть ролик.

— Я ей могу дать? — спросил он устройство.

«Ожидается оценка доступности».

Он приложил контакт так, как ему показали. Серебристый материал охватил запястье, почти незаметно стянул кожу. В глубине руки, между костями, появилось ощущение, будто туда медленно входит холодный воздух.

Лена сдёрнула платок с глаз.

— Ты что делаешь?

— Помогаю. У тебя чего-то не хватает.

— Не надо.

— Лена.

— Не надо, пока врач не скажет.

На экране мигала жёлтая полоса. У неё по шее вверх поднималась бледная сетка; Сергей видел, как на каждом сглатывании под кожей что-то смещается. Она смотрела на него прямо, с тем выражением, с каким однажды отобрала у него ключи, когда он собирался ехать после бессонной смены.

— Он не отвечает, — сказал Сергей.

— Подожди.

— Я не могу ждать.

Он нажал подтверждение.

Устройство спросило, готов ли он поддерживать контакт до медицинской передачи. Сергей согласился.

— Дай мне руку.

Лена не давала. Тогда он взял её сам, осторожно вложил пальцы между её пальцами и прижал ладонь к ладони. Её кожа была холоднее, чем казалось возможным у живого человека.

Контактный модуль скользнул между их запястьями, расправляясь тонкой полупрозрачной перепонкой. Сергей почувствовал несколько коротких уколов, затем тепло. Лена шумно выдохнула. Слёзы выступили у неё сразу, без гримасы, словно что-то просто нажало изнутри.

— Лучше?

Она кивнула.

Жёлтая полоса стала зелёной.

Сергей сел ровнее. Ему вдруг стало очень легко, легче, чем за всё время после аварии. Он решил, что это от облегчения. Боль в боку почти исчезла, только где-то глубоко осталось тупое давление. Его перестало знобить.

— Видишь, — сказал он. — Всё правильно.

Лена смотрела на их руки.

— Только не отпускай резко.

— Не отпущу.

Они сидели так долго. Сергей рассказывал про дом у озера, вспоминал смешные подробности первой поездки к её матери: как перепутал посёлки и приехал с цветами к совершенно чужим людям. Лена иногда улыбалась, иногда поправляла его. Она помнила, что цветы были не белые, а жёлтые, и что чужая женщина всё-таки предложила ему зайти погреться.

У Сергея пересохло во рту. Он одной рукой открыл термос и выпил немного остывшего чая. Лена сказала, что ей тоже хочется. Устройство не рекомендовало пить, и он только смочил ей губы водой.

Около часа ночи Лена спросила:

— Ты где курил?

— Я не курю.

— Знаю. Почему табаком пахнет?

Сергей принюхался. В машине пахло сыростью, сладковатой гарью, яблоками. Табака не было.

— Может, с дороги.

— Нет. У меня во рту. Как после твоих сигарет раньше.

Он молчал. Лена тоже. Потом она снова закрыла глаза.

Сергей вспомнил лето, когда бросал. Они тогда ещё жили в съёмной квартире, Егор был маленький, и Сергей курил на пожарной лестнице. Лена целовала его, морщилась и говорила, что пахнет мокрой пепельницей. Он перестал покупать сигареты не сразу. Несколько недель прятал пачку в щитке.

Теперь он отчётливо почувствовал вкус той последней сигареты, затушенной на половине. Не запах в воздухе, а густую горечь у корня языка. Сглотнул, отпил чая. Вкус ушёл.

— У тебя рука не затекла? — спросил он.

Лена не ответила. Их пальцы лежали неподвижно. Между запястьями перепонка стала непрозрачной, под ней проступили тонкие извилистые линии. Сергей попробовал чуть-чуть развести ладони и сразу почувствовал боль, но не в руке. Отдало глубоко под рёбра, как от толчка изнутри.

Лена вскрикнула.

Он немедленно перестал двигаться.

«Нарушение непрерывности контакта создаёт угрозу поддерживаемому состоянию», — сообщил голос.

— Прости, — сказал Сергей. — Я только хотел поудобнее.

Лена открыла глаза.

— Я почувствовала, как ты двигаешь.

— Я же руку…

— Не мою. Свою. Как будто это я её двигаю.

Сергей снова вызвал врача.

На этот раз соединили. Тот же голос, что говорил о дыхательных путях, спросил, подключён ли внешний резерв. Сергей ответил, что да. Врач выдохнул и попросил показать данные контакта.

— Вы оценивали своё состояние перед подключением?

— Оно само оценивало.

— Были головокружение, слабость?

— Да у меня всё нормально. Ей хуже.

Врач помолчал.

— Слабость была?

Сергей вспомнил, как выбирался из машины, как тяжело оказалось распрямиться. Потом вспомнил, что после подключения стало легче.

— Сначала. Потом прошло.

— Старайтесь не менять положение. Я связываюсь с бригадой.

— Она мою руку чувствует.

— Передайте, чтобы не пугалась общих ощущений. На продолжительной поддержке возможны периферические связи. В обычных условиях их разобщают раньше, чем они становятся устойчивыми.

— А у нас какие условия?

Врач не ответил на вопрос.

— Ваша основная задача сейчас — дождаться. Люди к вам идут.

Связь снова захрипела. Сергей услышал обрывок чужого разговора, потом короткие гудки.

Лена смотрела на него.

— Что он сказал?

— Что скоро.

Она медленно покачала головой.

— Вот этого он точно не сказал.

Когда она впервые попросила его выключить устройство, Сергей сделал вид, что не расслышал.

Попросила тихо. Без истерики, без попытки снова сорвать плёнку. Смотрела на разбитое стекло и говорила так, словно обсуждала обычную бытовую задачу: нужно позвонить матери, переставить бельё, выключить прибор.

— Мы подождём без него.

— Не получится.

— Я понимаю.

Он сжал её пальцы, но ощущение было неправильным. Будто он сжимает одну свою руку другой и чувствует давление с обеих сторон одновременно.

— Лена, перестань.

— Я не могу больше. Оно каждый раз другое делает. Только к одному привыкну, начинает ещё. Сейчас у меня внутри ног что-то уходит. Я чувствую, как там становится пусто.

Сергей покачал головой.

— Это лекарства. Может, кажется.

— Мне не кажется.

Он посмотрел на зелёное изображение. На нём было всё, что ему требовалось знать: сохранность поддерживается, ожидается медицинская передача. Ни цвет пледа, ни выражение её лица, ни белые полосы на шее в эту картину не входили.

— Сними с меня эту штуку, — сказала она.

Он взял свободной рукой край блока. «Резерв» был тёплым, даже горячим. На поверхности собрались капли, похожие на пот. Сергей нашёл выключатель, но тот гасил только экран. Живой материал, вошедший под Ленину кожу, продолжал работать.

Он нажал отключение поддержки. Появилось предупреждение о необходимости медицинского контроля. Затем — схема их сцепленных рук. Голос сообщил, что тканевые структуры уже самостоятельны, размыкание без замещающего контура приведёт к неконтролируемому прекращению нескольких функций.

— Нескольких, — повторила Лена. — Слышишь, как красиво?

Сергей смотрел на перепонку. Ему не нужна была кнопка, чтобы понять: теперь недостаточно просто снять браслет. Это перестало быть вещью, надетой на человека. Он мог повредить её, но не мог заставить всё внутри Лены снова стать прежним.

— Ты мог бы, — сказала она. — Если бы правда решил.

Сергей посмотрел на неё. Лена не отвела глаз.

Он понял, чего она просит, до конца, без спасительных неточных слов. Не выключить прибор. Не поправить плед. Сделать так, чтобы она больше не находилась в этом кресле, в этом теле, в этих минутах, которые никак не заканчиваются.

— Я не могу.

Она закрыла глаза.

— Я знаю.

Он заплакал. Тихо, от стыда, что она ещё должна видеть и это. Она попыталась большим пальцем погладить его ладонь. Движение не получилось.

Через несколько минут она попросила вернуть платок на глаза.

Сергей накрыл их. Потом сидел, прислушиваясь к каждому её вдоху, и больше не знал, радуется ли тому, что вдохи продолжаются.

Звук под пледом появился около двух часов. Сначала Сергей решил, что капает вода. Но капли ударяли по пакету с кофтой звонко, а этот звук был вязким, неторопливым, словно кто-то разминал пальцами мокрый кусок ткани. Он раздавался снизу, оттуда, где Лену придавило металлом.

Она почувствовала, что он прислушивается.

— Не смотри.

— Может, надо…

— Пожалуйста. Не смотри на меня там.

Сергей отвёл глаза.

Запах изменился. К прежней сырости примешалось что-то тёплое и сладкое, как в комнате, где слишком долго сушат мокрую шерсть. В салоне не стало теплее, но из-под пледа шёл слабый пар. Лена начала считать вдохи вслух. Досчитывала до восьми, сбивалась, начинала снова.

— Зачем считаешь?

— Чтобы знать, что ещё я.

Он не понял. Она объяснила не сразу.

— Когда не считаю, оно дышит само. Я за ним не успеваю. Мне кажется, я не дышу вообще, а оно дышит. Если считать, вроде вместе.

Сергей стал считать с ней. Он мог сделать хотя бы это.

Потом ему привиделась лестница.

Не во сне. Он смотрел на тусклый экран и вдруг одновременно видел узкие каменные ступени, освещённые сверху зелёным оконцем. Его ладонь скользила по облупленному поручню, ботинки были слишком велики. Он знал, что внизу стоит отец, и не хотел спускаться, потому что отец принёс письмо из школы.

У Сергея никогда не было такой лестницы. Его отец умер, когда ему было три года.

— Лен?

Она тихо сказала:

— Это наш старый дом.

Он перестал считать.

— Что?

— Лестница. Где мы с мамой жили, пока мне было девять.

Сергей попытался отнять руку. Даже не решил — просто дёрнулся всем телом, как от неожиданного прикосновения в темноте. Лена закричала, он тут же прижал ладонь обратно. Боль прошла сквозь обоих, не разделяясь на его и её.

На зелёном изображении между двумя точками появилась широкая светлая линия.

Сергей смотрел на неё, и впервые ему захотелось выбежать из машины, забыв о жене.

От этого желания стало страшнее, чем от лестницы.

— Я здесь, — сказал он.

Лена лежала с закрытыми глазами. По щеке под платком стекала тонкая дорожка.

— Я знаю, — ответила она. — Теперь я чувствую, когда ты хочешь уйти.

На дороге загудел двигатель. Валентин закричал сверху, что едут спасатели. Сергей начал отвечать, но воздух внезапно перестал доходить до горла. Он моргнул, пытаясь прогнать темноту по краям зрения. Ноги стали тяжёлыми и чужими, язык не помещался во рту.

— Серёжа?

Он хотел сказать, что всё нормально. Слова не вышли. Последнее, что он увидел, было Ленино лицо, когда она сдёрнула платок: за все годы он никогда не видел у неё такого выражения.

Очнулся он от удара по щеке. Кто-то держал его голову за подбородок. Луч фонаря скользнул по глазам, ушёл в сторону. Сергей увидел на мокром рукаве жёлтую полосу и не сразу понял, что смотрит на спасателя.

— Как зовут?

Он назвал имя. Получилось невнятно.

— Сергей, смотрите на меня. Врач идёт. Сейчас отработаем железо, вас достанем.

— Лену.

— И жену. Обоих.

Мужчина поставил фонарь у разбитого стекла. Позвал напарника, сообщил, что водитель отвечает. Сергей хотел повернуться к Лене и обнаружил, что не может. Между их плечами что-то стягивало одежду. Общая рука лежала у неё на животе; поверх двух предплечий образовалась белёсая оболочка, похожая на очень тонкую влажную кожу. Под ней ровно проходила волна.

Лена смотрела на спасателя. Подбородок у неё дрожал. Она попыталась заговорить, и Сергей одновременно почувствовал движение её языка у себя во рту.

Он закашлялся. Во рту у него ничего не было.

— Молчите пока, — сказал спасатель. — Берегите силы.

— Я не…

Сергей остановился. Он не знал, кто сейчас хотел сказать это «я».

В салоне зажгли ещё один фонарь. Стало хорошо видно, как изменилась Ленина шея. Белые полосы слились в плотные рёбра, между которыми шевелилась блестящая тёмная поверхность. Под плёнкой медленно сокращалась ткань, которой несколько часов назад там не было. Она работала, не считаясь с тем, что Сергей на неё смотрит.

Спасатель отвёл глаза первым.

— Долго на резерве?

— Я не знаю. С вечера.

Тот кивнул и взял рацию.

Врач спустилась к машине около четырёх. Сергей слышал её голос ещё сверху: она просила перенести сумку ниже, ругалась на откос, проверяла, закреплена ли верёвка. Потом в проёме появилась женщина с фонариком на лбу. Вода капала с её подбородка на ворот куртки.

— Я врач, Кира Андреевна. Сейчас посмотрим, что у вас здесь.

Сергей повторил её имя. Ему нужно было сказать его вслух. Врач не был больше голосом, движущейся точкой, маршрутом, который всё время уточняется. Она стояла перед ним, в грязных брюках, с выбившимися из-под шапки волосами. От неё пахло мокрой тканью и морозным воздухом.

— Выключите это, — сказала Лена.

Кира Андреевна посмотрела на неё.

— Сначала подключим своё.

— Пожалуйста.

— Я слышу.

— Когда внешний контакт ставили?

Сергей попытался вспомнить время. Полночь. Около полуночи, кажется. Он посмотрел на телефон, но часы ничего не объясняли.

Врач подключилась к блоку. На экране появились строки, которых Сергей раньше не видел. Она читала долго. Потом перевела фонарь на него.

— Где у вас болело?

— В боку. Но прошло.

— Покажите.

Он показал свободной рукой. Врач осторожно расстегнула его куртку, подняла свитер. Надавила совсем легко, а Сергею показалось, что пальцы вошли глубоко внутрь.

Кира Андреевна сразу убрала руку. Позвала фельдшера.

— Второй тоже тяжёлый. Готовьте поддержку на пару, не на одну.

— Я только ушибся, — сказал Сергей.

Она посмотрела на него так, будто обдумывала, сколько правды ему сейчас потребуется.

— У вас внутреннее кровотечение. Оно было всё это время.

Сергей непонимающе покачал головой.

— Я же ходил.

— Сначала могли ходить.

— Я ей помогал.

Врач посмотрела на общий контакт.

— Последний час она поддерживает вас.

Он не понял. Лена повернула голову к разбитому стеклу.

Кира Андреевна показала ему экран. Первичная пациентка. Внешний участник. Затем красная строка, появившаяся в два сорок шесть: «Утрата устойчивости внешнего участника. Формирование общего контура».

— Это что?

— Вы были не здоровым резервом. Устройство обнаружило, что вы тоже погибаете. Пока могли, вы давали ей ресурс. Потом он у вас закончился.

Сергей посмотрел на Лену. Она не смотрела на него.

— Лена?

Её нижняя губа шевельнулась. Несколько секунд она пыталась выговорить, потом сказала:

— Ты перестал отвечать.

— Оно само?

Она покачала головой.

— Спросило. Я сказала, чтобы тебя тоже.

Сергей вспомнил, как она просила выключить устройство. Как он не смог. Потом представил себя лежащим на её плече, с открытым ртом, не отвечающим, и понял, какое выражение увидел на её лице перед темнотой.

Он прижался лбом к её виску. Кожа была горячей, почти обжигала.

— Прости, — сказала она.

Он не знал, за что ей просить прощения. За то, что она сделала с ним, или за то, что теперь нельзя будет сделать иначе.

Снаружи завыл инструмент. Спасатели начали снимать дверь. Металл поддавался с короткими резкими щелчками. Кира Андреевна прикрыла им лица плотным экраном, предупредила, что будет громко. У Лены задрожала свободная рука; Сергей увидел, как пальцы скребут по пледу.

— Ты здесь? — спросила она.

— Здесь.

— Не про руку. Ты сам здесь?

Он сказал, что здесь. Она слушала его, как человек прислушивается к слабому звуку за толстой стеной.

Врач поставила им наружную поддержку. Рядом с машиной заработал насос. По прозрачным магистралям пошло тёмное движение. Сергей следил за ним с отчаянной благодарностью: трубы, зажимы, прибор с настоящими кнопками. Вещи, сделанные на заводе, которые остаются вещами, когда начинают помогать человеку.

Кира Андреевна убрала блок «Резерва» с панели. Огоньки на плёнке потухли.

— Всё? — спросил Сергей.

— Управление передано.

— Можно руки разнять?

Она не ответила сразу.

— Пока нет.

Спасатель у разбитой двери спросил, как отделять пациентку от металла. Кира Андреевна приподняла край пледа. Посмотрела. Опустила обратно. Наклонилась к нему и заговорила тихо, почти у самого уха.

Сергей услышал слово «вместе».

Когда он всё-таки увидел, что осталось под пледом, то сначала не узнал ни ног, ни сиденья. Там больше не было отдельных вещей, к которым можно подобрать правильное название. Ткань брюк, кожа, серебристая плёнка и чёрная обивка соединялись влажными складками. Снизу виднелась туфля. Она стояла под неправильным углом, носком к Сергею; над её краем поднималась тонкая голень, гораздо тоньше, чем должна была быть. Выше плотная бледная масса охватывала край металла. По ней проходили медленные сокращения.

Резерв не вытащил Лену из того, что её убивало. Он сделал повреждённое место пригодным для продолжения жизни. Там, где нельзя было сохранить прежнее устройство тела, выросло другое.

Сергей почувствовал, как к горлу подступает рвота. Отвернулся, чтобы Лена не увидела. Но она уже знала.

— Я же просила не смотреть, — сказала она.

— Прости.

Он повторял это, пока врач помогала ему отдышаться. Свободной рукой пытался накрыть Лену, вернуть плед на место. Хотел защитить её хотя бы от своего взгляда.

Из машины их вынули с частью кресел и смятой панели. Врач шла рядом, придерживая общую магистраль. Сергей не видел неба, только яркий круг налобного фонаря, чужие мокрые рукава и Ленины волосы возле собственного лица.

На дороге дул ветер. Он услышал, как где-то неподалёку плачет женщина. Наверное, Валентинова жена. Сергей хотел поблагодарить их, сказать, что они помогли, что без них было бы страшнее. Не успел: носилки подняли, понесли, и он оказался в ярком белом пространстве.

Лена лежала вплотную. Между ними больше не помещалась даже подушка.

— Егор знает? — спросила она.

— Я написал.

— Что написал?

— Что помощь с нами.

Она закрыла глаза.

— Теперь правда.

Машина тронулась. Сергей смотрел на её ресницы, на след от платка у виска. Он не мог понять, откуда одновременно видит потолок с другой стороны. В одном поле зрения над ним висел пакет, в другом — белая лампа и край врачебной маски. Он попытался закрыть глаза. Пакет исчез. Лампа осталась.

— У меня двоится, — сказал он.

Кира Андреевна попросила Лену закрыть глаза.

Стало темно.

Никто из них некоторое время не говорил.

Потом Лена тихо спросила:

— Вы можете нас разнять?

Врач ответила, что сначала нужно остановить кровотечение и понять, какие связи сформировались. В стационаре есть специалисты, там будут решать.

Сергей не выдержал.

— Вы же приехали.

— Да.

— Оно было до вас.

Кира Андреевна посмотрела на него.

— Оно сохранило вам жизнь до меня. Я вижу, сколько оно для этого изменило. Вернуть всё обратно одной кнопкой я не могу.

Он отвернулся к Лене. Её глаз был совсем рядом, так близко, что Сергей различал тонкие красные сосуды в белке. Ему захотелось сказать, что теперь они в надёжных руках, но слов уже не осталось. За ночь он истратил все способы обещать то, чего не знал.

В больнице их сразу повезли в операционный блок, не разъединяя носилок.

Один врач присел перед ними, чтобы оказаться на уровне глаз. Снял маску. Это был мужчина с тяжёлыми веками и щетиной на подбородке.

— Меня зовут Роман Ильич. Я буду оперировать. Сейчас дам вам немного отдохнуть, потом мы начнём.

— Вместе? — спросил Сергей.

— Пока вместе.

— Она боится.

— Я вижу.

Лена посмотрела на него.

— Он тоже.

Роман Ильич кивнул, будто это было важно внести в расчёт.

Сергей почувствовал сонливость. Не такую, как перед потерей сознания: мягкую, почти приятную. Лицо врача начало отдаляться. Он захотел удержать его голос, но рядом Лена наконец выдохнула спокойно, и Сергей позволил себе закрыть глаза.

После операции у него было две руки, и обе лежали отдельно.

Сергей долго смотрел на это, прежде чем решился пошевелить пальцами. Левая рука была забинтована до плеча, но пальцы слушались. Правая тоже. Между ладонями больше ничего не натягивалось. Он развёл их чуть шире и вдруг заплакал от облегчения.

Рядом, за прозрачной перегородкой, лежала Лена. Её лицо было обычным. Бледным, с синяками под глазами, но её лицом, не той напряжённой маской под мокрым платком. На шее оставалась широкая повязка. Ниже одеяла угадывалась непривычно короткая форма тела; Сергей заставил себя не смотреть туда.

Она спала.

Он поднял свободную руку и помахал медсестре. Та подошла сразу, спросила, что нужно. Сергей хотел сказать спасибо, но смог только показать на ладони.

— Да, — сказала она. — Контакт убрали. Сейчас не двигайте левым плечом. Там пока всё чувствительное.

Он кивнул и лёг обратно.

Лена вздохнула на соседней кровати.

Сергей почувствовал, как под его собственным языком меняется давление.

Он замер. Вздох повторился, и на этот раз он ощутил не только горло, но и чужую тяжесть век, тёплую сухость во рту, положение тела на узкой постели, которая стояла рядом с его постелью. Он знал, где лежит её рука, хотя она была скрыта одеялом.

Медсестра ещё не отошла.

— Это осталось, — сказал Сергей.

Она посмотрела на него.

— Позову врача.

Врач пришёл не сразу. За это время Сергей успел осмотреть, что соединяет кровати. Толстые магистрали проходили под общим щитком. От повязки на его плече уходил гибкий жгут; такой же уходил от Лениной шеи. Оба входили в небольшой прибор между ними.

Руки разняли. Связь оставили.

Роман Ильич сел у его кровати. На этот раз он выглядел выспавшимся. Сергей почувствовал странную обиду на то, что врач за это время успел побывать в другой жизни.

— Мы остановили кровотечение, восстановили основное кровоснабжение. У вас будут ещё операции, у Елены — тоже. Сейчас угрозу потери обоих удалось снять.

— Зачем эта штука?

Сергей показал на прибор.

— Поддерживает общий нервный контур. Сосуды мы в основном разделили. С этим сложнее.

— Она спит. Почему я её чувствую?

Врач сложил руки на коленях.

— Потому что часть её нервной работы уже идёт через ваши пути. И наоборот.

Сергей посмотрел на Лену. Она лежала неподвижно, рот слегка приоткрыт. Обычно во сне Лена поджимала губы, и он по этому выражению узнавал её с той ночи, когда впервые остался у неё до утра.

— Это можно выключить?

— Мы пробовали прерывать связь под контролем. У вас обоих начинали выпадать функции. Не только движения. Пропадало узнавание, обрывалась речь. При восстановлении контакта возвращалось.

— Что оно с нами сделало?

Роман Ильич заговорил медленнее. Не как на лекции, а как человек, которому приходится находить слова для вещи, не имеющей подходящего бытового названия.

Резерв поддерживал непрерывность нервной деятельности. Если ткань переставала работать, живая перестраиваемая сеть прокладывала обход. Обычно внутри одного тела. Внешний участник должен был оставаться только источником ресурсов, но при тяжёлом повреждении обоих система переходила к сохранению доступного целого. Использовала любой работающий участок, через который можно было продолжить прерванную связь. На короткой поддержке большинство обходов удавалось убрать. У них она шла слишком долго.

— То есть там мои нервы, а в ней мои? — спросил Сергей.

— Местами. Но дело не только в расположении ткани. Ваши мозги за это время научились продолжать работу друг через друга. Не записями обмениваться. Работать. Сейчас мы не можем точно отделить то, что осталось только вашим, от того, что держится на общем пути.

Сергей хотел сказать, что это невозможно. Он Сергей. Она Лена. Ему не требовалось исследование, чтобы отличить свою жизнь от её жизни. Он помнил отца только по фотографиям, у неё отец дожил до семидесяти. Он любил молоко, она не могла пить его с детства. У каждого было всё своё.

И всё-таки он уже спускался по её лестнице.

— Вы нас можете разделить по-настоящему?

Роман Ильич посмотрел на прибор между кроватями.

— Сейчас — нет.

— А потом?

— Я не знаю.

Лена открыла глаза. Сергей почувствовал свет у себя в голове ещё до того, как повернулся к ней.

— Я всё слышала, — сказала она.

Её голос был хриплым, слабым, но произносить слова снова получалось. Сергей едва не сказал, что это хорошо. Потом увидел, как она смотрит на соединяющий их прибор.

— Где теперь я? — спросила Лена.

Роман Ильич ответил, что она здесь, что сохранена, узнаёт мужа и разговаривает. Лена слушала, не перебивая. Когда он замолчал, она медленно повернула голову к Сергею.

— Я чувствую его рот. Когда он говорит, я тоже говорю. Только меня не слышно.

Врач кивнул. Он не удивился, и от этого Сергею стало хуже.

— Будем уменьшать наложение. Сейчас многое непривычно.

Лена закрыла глаза.

Сергей увидел её закрытые веки изнутри и одновременно комнату перед собой. Ему пришлось вцепиться пальцами в простыню, чтобы удержаться в собственной постели.

Егор приехал вечером. Его пустили ненадолго, одного. Он был в той же куртке, в которой Сергей видел его накануне аварии, но казался старше. Стоял между двумя кроватями, держал пакет с зарядками, очками и какими-то ненужными вещами, которые люди собирают, когда им страшно бездействовать.

— Я всё привёз, — сказал он.

Сергей кивнул. Лена начала плакать.

Он почувствовал её слёзы на своём лице. Его собственные глаза оставались сухими.

Егор наклонился к матери, поцеловал её в лоб. Сергей ощутил губы сына над бровью и едва не отдёрнул голову. Отвращение было мгновенным, бессмысленным, не к сыну и не к Лене: к тому, что чужое прикосновение вошло в него без расстояния, без предупреждения, минуя кожу, которой он привык доверять.

Лена перестала плакать. Посмотрела на него, и Сергей понял, что она почувствовала его отвращение.

Он хотел объяснить. Не мог подобрать слова, при которых не становилось бы ещё хуже.

— Всё нормально, — сказала Лена сыну.

Егор стоял между ними и пытался понять, к кому повернуться.

Потом врач вышел с ним в коридор. Сергей слышал отдельные слова сквозь дверь: «редкое», «продолжительная поддержка», «очень рано делать выводы». Хотел подняться и сказать, чтобы сына не пугали. Одновременно Лена хотела, чтобы ему рассказали всё, потому что ещё одной лжи она уже не выдержит.

Оба желания были у Сергея в голове. Он не знал, как объяснить, что одно из них не его, не отказавшись при этом от человека, которому оно принадлежало.

Ночью медсестра погасила верхний свет и оставила лампу над прибором. Сказала, что поможет, если что-нибудь понадобится. Проверила трубки, одеяла, попросила их постараться поспать.

Лена спросила, можно ли хотя бы поставить ширму.

Медсестра подвинула между кроватями лёгкую перегородку. Ленино лицо исчезло.

Сергей продолжал видеть себя с её стороны.

Он лежал на спине, чужой, бледный, с приоткрытым ртом. На подбородке засохла маленькая тёмная полоска, которую медсестра не заметила. Лена смотрела на неё, и Сергей не мог заставить себя не видеть эту полоску. Он отвернулся. Его лицо в чужом взгляде повернулось, и на мгновение его затошнило так сильно, что пришлось прижать свободную руку ко рту.

— Закрой глаза, — попросил он.

Лена закрыла.

Стало легче. Осталось её дыхание, её положение на постели, тупое стягивание там, где у неё уже не было ног. Сергей попробовал пошевелить своими пальцами на ногах, чтобы напомнить себе разницу. От движения почему-то заболело у неё.

— Не надо, — сказала Лена из-за ширмы.

Он замер.

— Прости, что я тогда… — начал он.

— Не надо.

— Я думал, главное — дождаться.

Лена долго молчала.

— Я тоже, — сказала она наконец.

Утром им уменьшили препараты. Врач хотел проверить, что сохраняется без глубокой седации. Сергей выдержал около двадцати минут. Потом у него началось ощущение, что грудь слишком тесна для двух дыханий. Одно требовало вдохнуть, другое ещё не закончило выдох. Его собственные лёгкие работали, приборы не показывали недостатка кислорода, но потребность вдохнуть приходила оттуда, где дыхание шло через чужой восстановленный контур.

Он старался не паниковать. Кира Андреевна, та, что пришла к машине, оказалась в отделении и зашла их проведать. Сергей увидел её и потянулся к ней обеими руками.

— Сделайте что-нибудь. Пожалуйста. Вы же нас нашли.

Она села рядом и помогла ему поймать ритм. Говорила негромко, считала, как он ночью считал для Лены. Иногда получалось. Потом Лена пыталась изменить положение и оба снова теряли общее дыхание.

Кира Андреевна позвала лечащего врача.

В тот день они пробовали несколько режимов. Часть ощущений становилась слабее, другие возникали вместо них. Сергей переставал чувствовать Ленино горло, зато терял положение собственной руки. Лена начинала видеть только своими глазами, но не могла узнавать произносимые Сергеем слова, хотя слышала их отчётливо. Приходилось возвращать прежние настройки.

Вечером предложили на время погрузить Лену в более глубокий сон. Дать её телу отдых, уменьшить поток ощущений. Сергей согласился сразу. Лена спросила, не останется ли где-нибудь та часть её, которая пользуется его нервами.

Врач сказал, что будут наблюдать.

Она долго смотрела на него. Потом согласилась тоже.

Сергей держал её за правую руку. Просто за руку: без плёнки, без влажной перепонки. Он старался не думать о том, что пальцы опять лежат так же, как в машине.

Лена заснула быстро. Её лицо разгладилось, рот закрылся. На мониторе ритмы стали ровнее. Сергей почувствовал, как исчезает второе зрение, как наконец ослабевает тяжесть чужого тела в его собственном. Медсестра сказала, что всё хорошо, и осторожно высвободила Ленину ладонь из его пальцев.

Он лёг обратно и впервые за двое суток сделал полный спокойный вдох.

Потом услышал:

— Серёжа.

Голос не прошёл через комнату. Он возник в том месте, откуда обычно приходят ещё не произнесённые слова. Но Сергей не собирался звать себя по имени.

Он поднял голову. Лена спала. Губы были неподвижны.

— Серёжа, где ты?

Он нажал кнопку вызова.

Медсестра подошла, проверила соседнюю кровать, посмотрела на прибор. Сергей пытался объяснить, что Лена говорит. Не во сне, не губами. Что она осталась у него, а до себя больше не может добраться.

Медсестра вызвала врача.

Пока они ждали, Сергей лежал, не двигаясь. Он чувствовал, как внутри его собственного тела кто-то пытается найти руку. Как усилие идёт к мышцам и не попадает в них. Как нарастает чужая паника, неотличимая от его паники, только он мог открыть рот, а она — нет.

— Я здесь, — сказал он вслух. — Я слышу тебя.

Ленино лицо оставалось спокойным.

Врач вошёл, задал два коротких вопроса и распорядился уменьшить седацию. Прошло несколько минут. Сергей смотрел на жену, ждал, когда дрогнут веки, когда она вдохнёт и окажется там, где ей положено быть.

Лена проснулась. Сразу начала плакать, глядя на него так, словно её вытащили из очень узкой трубы.

— Не делайте так больше, — сказала она врачу. — Пожалуйста. Я никуда не уходила. Я только перестала помещаться у себя.

Сергей накрыл лицо свободной рукой.

Врач остался у кроватей. Медсестра принесла ещё один стул. Они обсуждали изменения тихо, но Сергей слышал: другой режим, меньшие дозы, наблюдение за общим контуром. Никто не говорил, что делать нечего. Всегда находилось что-нибудь ещё, что можно попробовать.

Через несколько дней медсестра принесла Ленино кольцо. Его разрезали во время операции. Теперь узкий золотой ободок лежал в прозрачном пакетике с подписью и датой.

— Кому отдать? — спросила она.

— Мне, — сказал Сергей.

Он взял пакет. Металл был погнут, края разошлись на несколько миллиметров. Сергей повертел пакет, хотел передать Лене, но она отвернулась.

Он положил пакет в ящик и попросил медсестру выключить свет над его кроватью. Она выключила, оставив гореть лампу между ними.

— Отдыхайте, — сказала она. — Я недалеко.

Сергей закрыл глаза. Лена уже закрыла свои, и вокруг наконец стало темно. Но в темноте оставались два положения тела, два рта, два горла, пытающихся поймать воздух. Он хотел пошевелиться, и рядом сразу возник страх перед его движением. Захотел уснуть — почувствовал, как она вцепляется в его бодрствование.

Сергей начал считать. Вдох, выдох. Ещё один. Лена считала вместе с ним, не произнося чисел. На восьми он сбился, потому что почувствовал, как она ищет выход.

Она пыталась отодвинуться, как в тесноте отодвигаются от прижавшегося человека. Медленно, осторожно, чтобы не причинить ему боль. От этого усилия у Сергея начали сводиться мышцы под рёбрами.

Он положил ладонь на грудь.

Изнутри кто-то попытался оттолкнуть её.

Сергей включил свет.

Лена лежала на боку, отвернувшись к стене. Под одеялом ходило её плечо. Она плакала без звука, потому что от всхлипываний им обоим становилось нечем дышать.

— Я мешаю? — спросил он.

Она кивнула.

Он убрал ладонь. Попробовал лечь иначе, но чужая теснота переместилась вместе с ним. Ему стало стыдно за то, сколько места он занимает в собственном теле.

— А так?

— Серёжа, пожалуйста, не спрашивай.

Он дотянулся до кнопки.

Когда пришла медсестра, Лена уже сидела. Прижимала локти к бокам и смотрела вниз с таким сосредоточенным выражением, будто несла до краёв наполненную кастрюлю.

— Нас можно усыпить вместе? — спросила она.

Медсестра поправила ей подушку.

— Сейчас позову врача.

— Только вместе. Меня одну не надо.

Врач пришёл сонный, со следом от воротника на щеке. Сергей прежде не замечал, что врачи тоже где-то спят. Сейчас это показалось почти неприличным.

Они долго объясняли. Лена говорила про тесноту. Сергей — про руку. Врач слушал, иногда смотрел на прибор между кроватями, потом придвинул стул.

— В прошлый раз мы снизили активность только с одной стороны. Общий контур продолжал работать за счёт Сергея. Можно попробовать синхронно, под контролем.

— Мы уснём? — спросила Лена.

— Для этого и будем вводить.

Она потянулась к Сергею, но остановила руку на полпути.

— Ты согласен?

Он согласился.

Перед процедурой им дали поговорить с Егором. Сын ответил не сразу. На заднем плане горел кухонный свет; за его плечом Сергей увидел свою чашку, сушившуюся на решётке вверх дном. Егор был у них дома. Наверное, вымыл посуду, выкинул испортившиеся продукты. Пока они здесь учились дышать, кто-то уже открыл их холодильник и решил, что больше не понадобится.

— Вам полегче? — спросил сын.

— Сейчас поспим, — сказала Лена.

Егор закивал слишком часто.

— Конечно. Вам надо.

Сергей хотел попросить его приезжать каждый день. Вместо этого сказал, чтобы тот не отпрашивался с работы.

Потом телефоны убрали. Медсестра проверила катетеры, врач остался у прибора. Лена смотрела на Сергея через промежуток между кроватями.

— До утра, — сказала она.

Он не успел ответить.

Сначала исчезла палата. Потом тяжесть одеяла, подушка под затылком, холодок в руке. Сергей почувствовал, как Лена отпускает его, и испытал такое облегчение, что не заметил, когда перестал дышать сам.

За него продолжало что-то другое.

Он ждал сна.

В темноте нащупала его Лена.

У неё больше не было слов. Он узнал её по тому, как она испугалась: сначала короткое недоумение, потом осторожная попытка вернуться туда, где оставался рот, и наконец ужас, когда рта не нашлось.

Сергей попытался открыть глаза.

Не было ничего, что можно открыть.

Он ещё помнил, как это делается. Помнил усилие, с которым поднимают тяжёлые веки, мог повторить его совершенно точно, но усилие уходило впустую. То же произошло с рукой. С языком. С грудью.

Лена ударилась в него всем своим страхом.

Он хотел сказать ей, что сейчас заметят.

Это она поняла. Он почувствовал, как она перестала метаться и стала ждать вместе с ним.

Голоса вернулись позже. Далёкие, лишённые направления. Сергей узнал медсестру.

— Давление выровнялось у обоих.

Что-то ответил врач. Потом совсем близко произнесли его имя.

— Сергей? Вы меня слышите?

Он ответил сразу.

Врач повторил вопрос.

Сергей закричал, вкладывая в крик всё, что прежде двигало грудью, горлом, челюстью. Лена кричала вместе с ним. От её усилия ему стало так тесно, будто его сворачивали, вдавливали самого в себя, чтобы освободить место.

— Реакции нет, — сказала медсестра.

И они услышали, как отодвинули стул.

Время ещё некоторое время держалось на звуках. Менялись голоса, открывалась дверь, у кроватей перекатывали что-то на колёсиках. Иногда их трогали, и тогда в темноте возникал участок тела, к которому оба бросались, пытаясь задержаться в нём. Однажды Сергей почти нашёл палец. Чужую руку убрали, и палец исчез.

Потом приходил Егор.

Он говорил с ними по очереди. Рассказывал, что полил цветы, хотя Лена всегда ругала его за лишнюю воду. Смеялся. Замолкал. Сергей чувствовал, как жена пытается добраться до сына через этот голос, и старался отступить, дать ей пройти, хотя отступать было некуда.

— А разбудить их когда можно? — спросил Егор.

— Пока рано. Контур ещё перестраивается. Мы дадим им время.

Сын постоял возле кроватей.

— Главное, они сейчас ничего не чувствуют?

— Они глубоко спят.

Лена перестала искать выход.

Сергей почувствовал это и испугался сильнее, чем тогда, в машине. Он толкнулся к ней, пытаясь вызвать хоть что-нибудь: злость, боль, ответный страх. Она была здесь. Никуда не делась. Просто теперь знала, что их не ищут.

Возле самой кровати скрипнул стул. Егор поцеловал мать в лоб, и на мгновение у обоих появилось лицо.

Они успели закричать в него, прежде чем сын выпрямился.

— Спите, — сказал он. — Я попросил, чтобы вас больше не будили.

Обратная сторона сна

?

Когда Миша в третий раз за ночь попросил проверить, одна ли она вошла в комнату, Ольга включила верхний свет.

— Посмотри. Я. Шкаф. Твой дурацкий стул, на который ты всё сваливаешь. Больше никого.

Он сидел, прижав колени к груди. Восемь лет, два новых передних зуба, полоска пластыря на локте. На подушке темнело мокрое пятно. Ольга сначала подумала, что он опять вспотел, потом увидела, как слюна тянется от губы к рукаву.

— Она за тобой становится, — сказал он. — Когда ты поворачиваешься.

Ольга обернулась слишком быстро. За спиной был дверной косяк. На нём сохранились карандашные отметки: Миша в пять лет, в шесть, в семь. Последнюю Антон сделал за неделю до того, как ушёл, и подписал: «Почти мужик».

— Никого, — сказала она.

Миша смотрел на её ноги.

— А та не оборачивается.

Она села рядом и обняла его. Пижама пахла кислым детским потом; волосы у затылка слиплись. От недосыпа Ольга чувствовала постоянную лёгкую тошноту, как в первые месяцы беременности. Только тогда ей хотя бы разрешалось не справляться.

Миша наконец прилёг. Она осталась сидеть, положив руку ему на живот. Стоило убрать ладонь, он открывал глаза. На кухне в телефоне висело сообщение от начальницы: «Завтра обязательно вовремя. Мы все всё понимаем».

Ольга прочла его в четвёртый раз и перевела телефон в беззвучный режим. К половине пятого Миша уснул. Через двадцать минут она тоже начала проваливаться, сидя у него в ногах. В коротком сне кто-то ходил по квартире и осторожно закрывал двери, чтобы не разбудить их обоих.

Утром она оставила ключи в замке снаружи. Их принёс сосед. Постоял на пороге, пока Ольга благодарила, и спросил, всё ли у неё нормально.

— Да, — сказала она. — Просто не выспалась.

Он кивнул с таким облегчением, будто именно этого ответа и ждал.

В клинике Мише дали планшет с нарисованной спальней. Нужно было убрать оттуда всё, что мешает заснуть. Он убрал шкаф, зеркало и окно, потом долго пытался перетащить за край экрана дверь.

— Она не убирается, — сказал он.

— Дверь нужна, чтобы выходить, — ответила медсестра.

— Мне не надо выходить.

Ольга отвлекла его стаканчиком воды. Программа называлась «Берег». На стене улыбалась женщина, которой явно давали поспать, прежде чем фотографировать. Под ней было написано: «Ночью ребёнок должен расти. А не быть храбрым».

Ольга смотрела на эту фразу и злилась, потому что фраза была правильная. Врач представилась Еленой Борисовной. Она не назвала Мишины страхи фантазиями, не предложила Ольге меньше тревожиться и не спросила, насколько дружно они живут с мужем. Сначала поговорила с Мишей о женщине за спиной.

— Ты её видел?

— Нет.

— Тогда откуда знаешь, что это женщина?

Миша пожал плечами.

— Она хочет, чтобы я думал, что это мама.

Елена Борисовна записала что-то, не меняясь в лице. Потом Мишу отвели выбирать наклейку, а Ольге показали мягкую ленту с тремя плоскими контактами. Она ожидала чего-нибудь более внушительного за такие деньги.

— Мы не выключаем сновидения, — сказала врач. — И не показываем готовое кино. У ребёнка будет собственное безопасное место. Когда начинается кошмар, прибор помогает туда вернуться.

— Как он понимает, что начался кошмар?

— По сочетанию сигналов. Сердечный ритм, движение глаз, несколько других показателей. Поэтому сначала калибровка. Иногда она занимает неделю.

— А если ему действительно надо проснуться?

— Проснётся. Мы не удерживаем его во сне.

Ольга посмотрела на ленту.

— И всё?

— Ещё занятия. Вы вместе придумаете место, где он не будет ждать ничего плохого. Лучше опираться на то, что он хорошо знает. Комнату, дачу. Не нужно дворцов и космических станций.

— Дачи у нас нет.

— Значит, что-нибудь другое.

В стоимость входили настройка, месяц наблюдения и семейный доступ. На вопрос, что такое семейный доступ, врач объяснила, что иногда полезно научить родителя тому же способу засыпания. Синхронные сеансы проводили только в клинике.

— В его сон я попаду?

— Нет. У вас возникнут похожие образы. Не путайте это с общей комнатой.

Ольга прочла договор. Во всяком случае, потом она помнила, что читала. Отдельно разрешила использовать обезличенные реакции для улучшения программы. Отдельно отказалась от рекламных сообщений. Последнее дало ей короткое чувство, что она распорядилась ситуацией.

Безопасное место они построили из кухни Ольгиной бабушки. Миша там не бывал: дом продали ещё до его рождения. Но сохранились фотографии. Низкое окно, клеёнка с грушами, зелёный холодильник, над которым лежала коробка от торта с квитанциями. Ольга убрала холодильник — он гудел так, что в детстве ей мерещились за стеной голоса, — и оставила стол. Миша добавил кресло-мешок и окно, выходившее на море.

— Бабушка у моря жила? — спросил он.

— Нет. Это мы улучшаем.

— А она не обидится?

— Она бы первая туда переехала.

Он улыбнулся. Ольга поймала себя на том, что уже не помнит, когда в последний раз видела его улыбку без немедленного взгляда в сторону двери.

Программа попросила записать несколько фраз. Ольга села на кровать, придерживая телефон на уровне лица.

«Ты дома».

«Здесь всё знакомое».

«Я рядом».

Последнюю пришлось повторить. Сначала у неё получился голос из сообщения начальнице: спокойный, торопливый, заранее извиняющийся. Во второй раз она представила, что Миша лежит у неё на коленях, маленький, тяжёлый после купания.

— Вот так хорошо, — сказал он.

Дверь в кухню оставили закрытой. Ольга объяснила, что открыть её может только он сам.

— А если кто-нибудь постучит?

— Не открывай.

— Даже тебе?

Она хотела сказать «мне можно», но вспомнила женщину за спиной.

— Я уже буду внутри.

На четвёртую ночь Миша проспал до будильника. Ольга проснулась раньше, лежала и слушала. Потом пошла проверять. Сын спал на животе, подложив ладони под щёку. Одеяло сбилось. Одна нога торчала наружу, совершенно беззащитная.

Она накрыла его и впервые за несколько месяцев не стала ждать, пока он вздрогнет. За завтраком он попросил добавки.

Через неделю учительница написала, что Миша больше не засыпает на уроках. Через две Ольга перестала путать дни доставки и вернула клиенту деньги, которые ошибочно списала дважды. Начальница купила ей кофе. Они поговорили про отпуск, как люди, у которых может быть отпуск.

Миша начал оставаться вечером в своей комнате. Сначала на десять минут, потом на полчаса. Однажды Ольга обнаружила, что дверь закрыта, и стояла перед ней, не решаясь постучать: так много сил ушло на то, чтобы эта дверь наконец могла быть закрытой.

В приложении появилась зелёная полоса. Под ней: «Непрерывный сон: 8 ч 42 мин». Ольга отправила снимок Антону. Он ответил: «Ну вот. Я же говорил, перерастёт».

Она набрала несколько слов и стёрла. Даже на это хватило сил. Первые странности показались ей хорошими. Миша рассказал, что в кухне пахнет пирогом, хотя пирога они не придумывали. Что за окном море иногда отходит далеко и на песке остаются ямки. Что кресло-мешок теперь стоит у батареи, потому что так удобнее.

— Там же нет батареи, — сказала Ольга.

— Теперь есть.

Елена Борисовна объяснила, что это нормально: мозг достраивает пространство. Чем меньше ребёнку приходится его намеренно воображать, тем лучше. На двадцать третье утро Миша спросил:

— Ты вчера долго стояла?

Ольга мыла сковородку. Вода была слишком горячая, но она не сразу убрала руки.

— Где?

— За дверью. Я не открыл, как ты сказала. Ты не обиделась?

Она выключила кран.

— Что я говорила?

— Что сумки тяжёлые.

Ольга посмотрела на два пакета у холодильника. Вечером она возвращалась из магазина, не могла найти ключ и действительно крикнула сыну через дверь, чтобы тот открыл скорее: ручки резали пальцы.

— Это ты вспомнил, как я пришла.

Он подумал.

— А почему ты потом стала ногтями?

— Что ногтями?

Миша провёл пальцами по клеёнке. Осторожно, без звука.

— Под дверью. Ты сказала, ключ упал. Попросила посмотреть, с какой стороны.

У Ольги похолодели мокрые руки.

— Ты смотрел?

— Нет. Я в кресле сидел.

Она вытерла ладони и открыла приложение. Двадцать третья ночь была отмечена как самая спокойная за весь курс.

Елена Борисовна выслушала их по видеосвязи.

— А тебе было страшно? — спросила она у Миши.

— Нет.

— Даже когда услышал, что мама скребёт?

Он смутился.

— Я думал, ей неудобно.

После разговора врач попросила Ольгу остаться.

— Сам по себе неприятный образ ещё не означает кошмар. Важна реакция. Раньше он бы проснулся в панике. Теперь справился.

— Он не справился. Ему просто не было страшно.

Елена Борисовна на секунду замолчала.

— Я понимаю, как это звучит. Но мы именно этого добиваемся: разорвать связь между образом и реакцией.

— А зачем ему тогда вообще не открывать дверь?

— Ольга, это сон. За дверью нет настоящей угрозы.

Она произнесла это мягко, без раздражения. От этого Ольге стало неловко за вопрос. На следующем занятии дверь перекрасили в жёлтый. Добавили задвижку. Миша хотел повесить цепочку, но программа предлагала избегать чрезмерных защитных сооружений: они закрепляли ощущение опасности.

Ольга впервые воспользовалась семейным доступом. Ей тоже давно нужен был сон. А ещё хотелось увидеть эту кухню самой, хотя врач предупреждала, что она увидит только собственную версию.

Она легла в десять. Контакты холодили лоб. В записи её голос сказал: «Я рядом», и ей стало грустно оттого, как давно никто не говорил этого ей.

Кухня возникла не сразу. Сначала был обычный бессвязный сон про работу, потом Ольга открыла дверь подсобки и оказалась у бабушкиного стола.

Она узнала место по запаху. Не пирога: старой клеёнки, тёплого дерева, чуть подгоревшего молока. Клеёнка всегда липла к предплечьям. На краю стола было белое пятно от горячего утюга — его не было видно ни на одной фотографии, но оно оказалось здесь.

Ольга заплакала во сне, ещё не понимая, почему. Она стояла взрослая на кухне, где никто не знал, что она разведётся, будет просрочивать платежи и однажды накричит на сына за то, что он боится спать.

За окном шумело море. На столе стояла чашка. Не бабушкина. Низкая, синяя, с отколотой ручкой. Ольга взяла её и обнаружила внутри зуб.

Молочный, с неровным розовым основанием. Из-под стола сказали:

— Не трогайте. Я для проверки положил.

Ольга отступила. Под клеёнкой сидел мальчик лет двенадцати. На нём была слишком маленькая кофта; кисти торчали из рукавов. Он держал пальцами нижнюю губу, показывая промежуток между зубами.

— Вас как зовут? — спросил он.

Она открыла рот.

— Не надо, — быстро сказал мальчик. — Простите. Не отвечайте. Я сам иногда забываю.

Ольга попыталась проснуться. Оказалось, что это действие не имеет понятного движения: она могла зажмуриться, ущипнуть руку, громко сказать «проснись», но всё это происходило на кухне.

Мальчик смотрел на жёлтую дверь. Снаружи кто-то поставил сумки. Ольга услышала знакомый шорох пакетов и собственный голос:

— Миш, ну открой. У меня пальцы сейчас отвалятся.

Мальчик вцепился ей в руку.

— Чего вы ждёте? Бойтесь!

Она проснулась оттого, что ударила себя затылком о стену. Миша спал за стеной. В квартире было тихо. Ольга сидела в постели, прижав ладонь к затылку, и вспоминала не голос за дверью, а другое: мальчик в кухне пах грязным, долго не менявшимся бельём.

В приложении было написано: «Адаптационное пробуждение. Это нормально».

Утром Ольга спрятала обе ленты в коробку из-под зимних сапог. Мише сказала, что надо сделать перерыв. Он заплакал — не так, как прежде, когда боялся наступления ночи, а сердито, с обидой. Она отнимала у него единственное место, где было хорошо.

— Ты сама сказала, моя комната. Что я там главный.

— Это не комната. Это способ спать.

— Тогда почему ты мои вещи трогала?

Ольга присела перед ним.

— Какие вещи?

— Чашку Лёвы. Он сказал, ты брала.

Она не помнила, как дошла до стула. Миша продолжал говорить. Лёва жил под столом, потому что его собственную комнату нашли. Раньше он приходил только слушать море, потом попросился остаться. Миша разрешил. Он ведь был главный.

— Зуб у него выпал, — сказал сын. — Только давно. Он его каждый раз смотрит, чтобы знать, что это та же чашка.

— Миш. Ты мне про него раньше рассказывал?

— Ты всё время занятая.

Он сказал это без упрёка. Ольга поняла, что готова отдать сколько угодно денег, лишь бы сейчас он начал капризничать, потребовал игрушку, сделал что-нибудь, что можно было бы объяснить дурным воспитанием.

Она позвонила в клинику прямо из кухни. В этот раз Елена Борисовна не стала говорить о разрыве связи между образом и реакцией. Попросила отдельно, без Миши, описать мальчика. Потом прислала ссылку на опросник. Ольга не заполнила его.

— Покажите ему фотографию моего сына, — сказала она.

— Кому?

— Вы знаете кому. Вы сейчас слишком долго молчали.

Они приехали через час. Мишу заняли конструктором. Елена Борисовна провела Ольгу в кабинет без плакатов. Там стоял стол, два кресла, сушился на спинке халат. За столом сидел мужчина в мятом поло. Он поднялся и назвался Романом Ильичом, неврологом.

Ольга не села.

— Где мальчик?

— В другом отделении, — сказал он.

— Он настоящий?

Елена Борисовна подвинула к ней планшет. На фотографии Лёва сидел на скалодроме, поджав ноги. Кофта была та же самая, но нормального размера. Он смеялся, показывая все зубы.

Ольга ткнула пальцем в экран.

— Переднего нижнего нет.

— Сейчас нет, — ответил Роман Ильич.

— Где он?

Врач посмотрел на коллегу.

— Во рту не нашли. Мог проглотить.

Ольга наконец села. Лёва спал девятнадцатые сутки. Его переводили в реанимацию, проверяли на инфекции, меняли препараты. Сам дышал. Иногда двигал руками. Проснуться не мог.

Ольга слушала и водила большим пальцем по костяшке указательного. На коже было красное место, где во сне мальчик держал её за руку. Обычная царапина. Она могла получить её на работе, о край коробки. Теперь ей хотелось содрать кожу и посмотреть, можно ли чем-нибудь доказать, что это было.

— Вы знали, — сказала она.

— Мы знали об одном ребёнке с нарушением пробуждения после курса, — ответила Елена Борисовна. — Это не одно и то же.

— Для него одно.

Врач опустила глаза. Роман Ильич открыл на планшете изображение кривых, потом убрал. Видимо, решил, что кривые сейчас не помогут.

— До вас общие образы отмечали в четырёх семьях. Совпадали детали помещений. Мы проверяли утечку данных, влияние общих материалов. Левин случай с ними не связывали: у него другие исходные обстоятельства.

— Какие?

— Он не умел строить образы по заданию. Поэтому использовали свободное закрепление. Любое место, в котором ему становилось спокойнее.

— Например, чужую кухню?

Никто не ответил. Ольга достала телефон и показала зелёную полосу последней ночи Миши.

— Тут написано, что всё хорошо.

Роман Ильич долго смотрел на экран.

— Уберите приложение, — сказал он наконец. — Сейчас оно вам ничего полезного не скажет.

Мишу оставили на ночь для наблюдения. Ольга позвонила Антону и впервые за два года не спросила, удобно ли ему говорить.

Он приехал с пакетом фруктов. Пока Ольга объясняла, перекладывал его из руки в руку.

— То есть вы там видели одного и того же пацана?

— Да.

— Ну они же вам что-то в голову передают. Картинки. Может, перепутали.

— Не передают.

— Оль, я не спорю. Я разобраться пытаюсь.

Ей захотелось ударить его пакетом, чтобы яблоки рассыпались по всему коридору. Она подумала об этом отчётливо, с удовольствием, и сразу стало легче.

Антон остался. Сидел рядом с кроватью, рассказывал Мише про старую машину, которую купил его приятель. Миша смеялся. У Ольги заболело лицо от того, как сильно она старалась не заплакать.

Без ленты сын уснул в половине одиннадцатого. В два часа семнадцать минут он сказал:

— Нет, она у нас не живёт.

Ольга встала. Миша лежал на спине. Глаза под веками двигались быстро и ровно.

— Миш.

Он чуть наморщил лоб.

— А почему тогда у тебя её рот?

Антон позвал медсестру. Мишу не удалось разбудить. Ольга видела, как быстро исчезает спокойствие из хорошо обученных движений. Сначала его звали и трогали за плечо, потом отодвинули её, потом в комнате оказалось слишком много людей. Кто-то спрашивал про лекарства. Кто-то повторял, что насыщение нормальное. Антон держал Ольгу за локоть, и она не могла понять, зачем: никуда она не собиралась.

В четыре утра Роман Ильич сказал, что пока будут наблюдать.

— Как Лёву? — спросила она.

Он не стал притворяться, что не услышал.

К матери Лёвы Ольгу пустили днём. Женщина сидела у койки и распускала свитер. Не вязала, а именно распускала: тянула нить, сматывала рыхлый клубок. На коленях лежало всё меньше связанного полотна.

— Я ошиблась в размере, — объяснила она, заметив Ольгин взгляд.

Её звали Света. Она слушала рассказ про кухню почти спокойно. Только когда Ольга упомянула зуб, перестала наматывать нить.

— У него шатался. Он боялся, что во сне вывалится и задохнётся. Я сказала, так не бывает.

Они посмотрели на мальчика. В реальности он был меньше. Под одеялом проступали острые колени. На губах засох крем. Ольга вдруг вспомнила, как он во сне придерживал губу, и поняла: там он повторял движение, которое здесь уже не мог сделать.

— Он вам что-нибудь передал? — спросила Света.

Ольга покачала головой. Света снова взялась за нить.

— Если увидите, скажите, я здесь. Я каждый день здесь. Вдруг он думает, что я домой ушла.

— Скажу.

— Только не обещайте забрать, если не можете.

Она дёрнула слишком сильно. Петли затянулись, и женщина начала ковырять узел ногтем.

Ольга вернулась в кухню на следующую ночь. Она настояла. Роман Ильич долго отказывался, потом согласился с условием: короткий сеанс, наблюдение, никакой стимуляции. Он объяснил, что «Берег» уже не нужен. Навык закрепился. Прибор научил мозг гасить тревогу, а теперь мозг делал это сам.

— Разучите его, — сказала Ольга.

— Работаем.

Ей хотелось, чтобы он оправдывался, уходил в термины, винил производителя. С коротким ответом ничего нельзя было сделать. Перед сном Антон взял её за руку.

— Я тебя разбужу.

Ольга посмотрела на Мишу. У сына убрали подушку и немного приподняли изголовье.

— Его тоже собирались.

В этот раз она оказалась на кухне сразу. На море был отлив. Далеко от берега стояли люди. Слишком далеко, чтобы видеть лица, но Ольга знала, что все они смотрят в окно. Иногда кто-нибудь поднимал руку, будто узнавал её.

Миша сидел под столом рядом с Лёвой. Они молчали. Ольга опустилась на колени.

— Солнышко.

Он подался к ней, но Лёва удержал его за локоть.

— Сначала пусть покажет.

— Что?

— Боится она или нет.

Ольга почувствовала, как по спине идёт холод. Лёва внимательно смотрел ей в лицо.

— Эта боится, — сказал он. — Нормальная.

Миша выбрался из-под стола и прижался к ней. Пах шампунем. Ольга обняла его так крепко, что он попросил отпустить.

— Почему ты не просыпаешься?

— А как?

Она посмотрела на Лёву. Он пожал плечами.

— Сначала легко. Как когда падаешь. Тебе становится страшно, и тебя вытаскивает. Потом страшно перестаёт становиться.

— А если кто-нибудь снаружи будит?

— Сначала слышишь. Потом снится, что слышишь. Потом уже не понимаешь.

Миша потрогал её щёку.

— Папа меня звал. Я пошёл, а он в море стоял. Я не дошёл. Лёва не пустил.

Ольга посмотрела в окно. Одна из фигур подняла обе руки.

— Кто там?

— Не знаю, — сказал Лёва. — Они не заходят, пока ты знаешь, что не надо. А мы всё время забываем почему.

Он сказал это с усталостью старого человека. Ольга заметила на внутренней стороне его запястья надписи. Буквы вдавлены в кожу, как следы от слишком тугой резинки.

НЕ ОТКРЫВАТЬ.

НЕ МАМА.

БОЯТЬСЯ.

— Чем ты это сделал?

Он спрятал руку.

— Тут не остаётся нормально. Утром опять почти нет.

Ольга взяла синюю чашку. Зуб лежал на дне. На клеёнке рядом с чашкой появилась ещё одна груша — бледная, с чёрной сердцевиной, которой она не помнила.

— Лёва. Твоя мама у тебя сидит. Каждый день.

Он отвернулся.

— Не надо про маму.

— Она просила сказать.

— Я потом её вспоминаю. А они слышат, как я вспоминаю.

За дверью шевельнулись. Ольга перестала дышать. Снаружи сказали Светиным голосом:

— Лёвушка, я свитер распустила. Теперь как раз будет.

Мальчик закрыл лицо руками. Ольга обернулась к двери и увидела, как медленно опускается ручка. Дверь не открылась. Но из-под неё просунулась нитка. Серая шерстяная нитка, на конце которой волочилась петля.

Миша потянулся посмотреть. Ольга отшвырнула его руку. Слишком резко. Он ударился локтем о ножку стола и заплакал. На одно мгновение его лицо стало прозрачным.

Она увидела сквозь щёку зелёные груши на клеёнке.

— Миша!

Он испугался её крика — и исчез по плечи. Затем опять оказался целиком перед ней, обиженный, потирающий локоть. За дверью перестали говорить.

Лёва схватил Ольгу за запястье.

— Ещё. Сделайте ещё.

Но она уже почувствовала, как уходит кухня. Стол отдалился, хотя она оставалась на коленях. Миша вцепился в её кофту. Пальцы прошли сквозь ткань.

Ольга проснулась, хватая воздух. Антон держал её за плечи. За его спиной Роман Ильич смотрел на часы. Из соседней комнаты позвали врача.

Миша на несколько секунд открыл глаза.

Ольга рассказала всё, кроме надписей на Лёвиной руке. Их она почему-то оставила себе, словно у мальчика могло ещё что-нибудь принадлежать только ему.

Антон стоял у окна. Роман Ильич задавал вопросы, сравнивал время на записях. Елена Борисовна слушала, обхватив себя за локти.

— Значит, надо напугать, — сказал Антон.

— Не так просто, — ответил врач.

— А что сложно? Вы же пугать разучили. Теперь обратно.

Роман Ильич потёр лицо. Они уже пробовали. Не специально пугать детей — вернуть обычный ответ на внешние раздражители. Ответ возникал и тут же гас. Сознание находило объяснение всему, что должно было его встряхнуть. Громкий звук превращался в хлопнувшее окно. Боль — в случайный ушиб. Зов матери становился голосом за дверью, которую нельзя открывать.

— И что, это ваша программа решает? — спросила Ольга.

— Нет. Именно поэтому мы не можем просто поменять настройку.

На столе лежала одна из лент. Роман Ильич взял её, сжал в ладони.

— Этой штуке хватило нескольких недель, чтобы научить мозг не выходить. А как он внутри это устроил, мы не знаем.

— И откуда там другие люди, тоже?

— Тоже.

Он положил ленту обратно. До вечера они готовили звуки, слова, запахи. Антон записал, как зовёт сына на футбол. Света принесла Лёвину подушку. Елена Борисовна оставалась после смены и читала старые описания нарушений сна. Ночью Ольга увидела на её экране рисунок берега с тёмными фигурами. В углу была дата, которую Ольга сначала приняла за номер страницы.

— Это до «Берега»? — спросила она.

Врач закрыла документ не сразу.

— Гораздо.

Утром Ольге предложили немного отдохнуть. Она засмеялась. Роман Ильич дождался, пока она перестанет.

— Хотя бы не ложитесь одна. Вы тоже можете перестать просыпаться.

Ольга посмотрела на Мишу. На его губах появилась трещинка. Самая обыкновенная, как зимой. Она намазала её кремом и придержала нижнюю губу, чтобы крем не попал в рот.

Через несколько секунд сын облизнулся. Ольга наклонилась к его уху.

— Это я.

Он улыбнулся, не открывая глаз. От этой улыбки ей стало хуже, чем от неподвижности.

Во второй раз на кухне появились фотографии. Раньше они не вешали их на стену. Теперь там висели Миша на горке, Миша с мороженым, Миша в старой Антоновой кепке. Между ними Ольга увидела незнакомый снимок: она держала сына на руках, стоя по колено в воде. За её спиной уходило в море множество чёрных дорожек.

— Это откуда?

Миша пожал плечами.

— Ты же говорила, тут наше.

Лёва лежал под столом, отвернувшись. Ольга присела к нему.

— Болит что-нибудь?

— Не помню.

— Что не помнишь?

— Что должно болеть.

Она попробовала повторить вчерашнее. Резко схватила Мишу за руку, крикнула, что сейчас они уйдут, попыталась разбить окно синей чашкой. Стекло приняло удар без звука. В чашке звякнул зуб.

Миша обнял её за пояс.

— Ты меня будишь, да?

— Да.

— Не получается.

Он погладил её по спине. Она стояла с чашкой в руке и чувствовала себя пьяной, которую утешает ребёнок. Потом попробовала рассказать про больницу. Про трубки, про то, что он давно не ест, что папа плакал в коридоре. Миша слушал внимательно, но всё время косился на дверь.

— Там уже тихо, — сказал он. — Может, ушла.

— Не думай про дверь.

— Она вчера тоже плакала. Так, чтобы я не слышал. Ты так делаешь в ванной.

Ольга медленно поставила чашку на стол. За дверью потянули носом. Она хотела ударить в неё кулаком, закричать, чтобы оставили сына в покое. Но едва повернулась, ручка приподнялась навстречу, как чья-то голова, услышавшая своё имя.

Ольга отступила. Из-под стола Лёва сказал:

— Вы ей всё приносите.

— Что?

— Про себя. Про нас. Она раньше только дышала.

За дверью заплакали громче. Миша смотрел туда с жалостью. Ольга поняла, что именно ей было так неприятно в его спокойствии. Он не стал смелее. Он перестал чувствовать то место, где жалость должна уступить страху. Ему было жаль кого-то, кто провёл целую ночь на коленях, просовывая ногти под дверь его комнаты.

Она повернула его к себе.

— Смотри на меня. Только на меня.

Он послушно поднял глаза. Она сказала, что никогда не оставит его здесь. Что придёт ещё. Что всё исправит. Пока она говорила, трещинка на чашке затянулась. Клеёнка разгладилась. За окном поднялась вода, скрывая далёкие фигуры по пояс.

Кухня становилась уютнее.

Проснувшись, Ольга не сразу дала снять с себя контакты. Елена Борисовна остановилась с салфеткой в руке.

— Что?

— Он знает, что я не причиню ему вреда.

Врач молчала.

— Что бы я ни делала. Он знает, что это я его спасаю. Я хоть всю кухню разнесу — он будет стоять и смотреть. Я сама ему так объяснила. Что там его нельзя обидеть. Что я уже внутри.

Елена Борисовна села рядом.

— Мы попробуем другую точку входа. Может быть, отец…

— Отец у него уже ушёл. Он это пережил. Места, где папа не уходит, мы ему не делали.

Ольга посмотрела на собственные руки. Они лежали на покрывале ладонями вверх. Когда Мише было пять, он спросил, почему она спит с открытой дверью. Она ответила: чтобы услышать его, если понадобится. Он подумал и сказал, что тогда тоже будет спать с открытой. Чтобы слышать, если понадобится он.

С тех пор прошло всего три года.

— Не делайте ничего одна, — сказала Елена Борисовна.

Но Ольга уже знала, что единственное нужное действие придётся сделать именно одной.

Она не ложилась до вечера. Сидела в туалете, где можно было закрыться, и вспоминала всё, о чём обычно запрещала себе думать. Как Миша разбил чашку, и она первым делом посмотрела на чашку, а не на порезанный палец. Как покупала ему зимние ботинки и ненавидела маленькую ногу, которая за лето опять выросла. Как однажды задержалась после работы на сорок минут, сидела у торгового центра в машине и не брала трубку, потому что ещё сорок минут можно было никому не быть нужной.

Всё это ничего не значило. Так она объясняла себе раньше. Усталость, деньги, отсутствие помощи. Можно злиться и любить одновременно.

Но сейчас ей нужны были именно эти сорок минут. Нужно было войти в них и остаться там, не добавляя оправданий.

Хуже всего оказалось то, что у неё получалось. На вторые сутки в больнице, когда Антон сидел у Миши, она спустилась купить кофе. Выпила его на улице. Было прохладно, мимо шли люди, и целых семь минут от неё ничего не зависело. Сын лежал под наблюдением. Ей не нужно было ни уговаривать его уснуть, ни бежать на крик, ни уверять, что она всё проверила.

Семь минут она чувствовала облегчение. Она держалась за них, пока её готовили к сеансу.

— Оль, — сказал Антон. — Ты чего?

Она отвернулась. Если бы он сейчас обнял её, всё пришлось бы начинать сначала.

Миша ел пирог. Он сидел за столом, болтал ногами и сдувал крошки с ладони. Лёва рядом выковыривал из своего куска изюм. Пирог выглядел точно так, как у бабушки, только бабушка никогда не клала изюм.

— Тут еда появилась, — радостно сказал Миша.

Ольга не спросила откуда. Из-под жёлтой двери тянуло теплом.

— Миш. Нам надо поговорить.

Он отложил пирог.

— Опять будить?

— Нет.

Она села напротив. Кухня была слишком хорошей. Так не бывает с настоящими местами. У настоящих всегда найдётся что-нибудь: сквозняк у спины, застарелое пятно, сосед, который начинает сверлить именно тогда, когда ты наконец сел. Здесь ничего не мешало. Даже стул оказался ровно той высоты, какой нужно.

— Я больше не приду, — сказала Ольга.

Миша посмотрел ей за плечо.

— Потому что проснёшься?

— Потому что не хочу.

Он улыбнулся.

— Ты меня пугаешь.

Ольга положила ладони на стол. Вспомнила кофе, прохладный воздух, семь минут.

— Помнишь, ты звонил, а я говорила, что на совещании?

Он перестал улыбаться.

— Я сидела в машине. Не хотела идти домой. Там хорошо было, пока ты не звонил.

— Ты устала?

Она кивнула.

— От тебя.

Это было сказано слишком легко. Ольга почувствовала, как что-то в ней само подалось вперёд, к следующей фразе. Та часть, которой всегда предлагали потерпеть, вдруг получила право голоса.

Миша подтянул ноги на стул.

— Я же сейчас сплю.

— Вот и спи.

На клеёнке проступило пятно от утюга. Не белое, как прежде: жёлтое по краям, с провалившейся серединой. Лёва поднял голову.

— Не надо, — сказал он.

Ольга смотрела только на сына.

— Мне хорошо, когда ты спишь. Знаешь, как тихо дома? Никто не зовёт. Можно просто сидеть.

Миша медленно повернул кусок пирога тарелкой от себя.

— Я больше не буду звать.

Она почти остановилась. Трещина на столе перестала расти. Нужно было сказать ещё одно. То, после чего нельзя подбежать, обнять, объяснить, что это было ради него. Он должен был поверить до конца, и кухня — вместе с ним.

Ольга вспомнила, как четыре месяца назад сказала Антону по телефону: «Забери его хоть насовсем». Сказала шёпотом, чтобы Миша не услышал. Потом целый вечер обнимала сына, а он раздражался и пытался вывернуться: ему нужно было достроить гараж.

Теперь она произнесла это вслух. Миша покачал головой.

— Ты не говорила.

— Говорила.

— Это та говорит.

Он посмотрел на дверь, и Ольга поняла, что даже сейчас он ищет для неё оправдание.

— Посмотри на меня, — сказала она.

Он не хотел. Она дождалась.

— Это я сказала.

Стул под ним отодвинулся без звука. Миша начал падать, но не на пол: расстояние между ними вытянулось, словно его уносило по длинному узкому коридору. Он цеплялся за край стола. Пальцы оставляли в клеёнке глубокие борозды.

— Мам!

Ольга сидела неподвижно.

— Мам, забери обратно!

Она поняла, что он просит не о себе. Просит взять обратно сказанное. За жёлтой дверью ударили ладонями. На этот раз голос был совсем не её.

Клеёнка вздулась. Под ней что-то проталкивалось к Мишиным пальцам — не отдельное тело, а вся кухня сразу, с ножками стола, с чашкой, с тёплой батареей. Она переставляла себя так, чтобы удержать его возле чего-нибудь знакомого. Кресло-мешок оказалось под ногами. Стена приблизилась, подставляя фотографию, на которой Ольга держала сына у моря.

Лёва вскочил и потянул Мишу за плечи.

— Пусти! — крикнула Ольга.

— Он упадёт!

— Пусть!

Миша услышал. И отпустил стол. Ольга увидела его лицо в последний момент, прежде чем он исчез. На нём не было ни удивления, ни просьбы. Он больше ничего не ждал от неё.

Стол опрокинулся. Лёва упал вместе с ним, вскрикнул — и тоже исчез, не успев удариться. Ольга осталась одна. Дверь начала открываться. Задвижка торчала из косяка, вывернутая вместе с куском дерева.

Сначала Ольга увидела пальцы. Они легли на край двери высоко, почти у верхней петли. Потом ниже появилась ещё одна рука. Потом ещё.

В щели открылось лицо.

Её лицо, каким оно было на записи: чуть склонённая голова, усталые глаза, мягкий рот перед словами «я рядом». Только то, что держало лицо, не поместилось бы в кухне. Оно оставалось дальше, в месте, для которого жёлтая дверь была слишком маленьким отверстием.

Ольга попыталась закричать. Лицо на двери сделало то же движение. Они смотрели друг на друга с одинаково открытыми ртами, и она поняла, что оно учится даже сейчас.

Её выдернуло на вдохе.

Миша сидел на кровати. Кто-то поддерживал его со спины. Он отталкивал стакан с водой, смотрел в дверь и повторял:

— Не надо. Не надо.

Ольга рванулась к нему, запуталась в проводах. Елена Борисовна успела поймать её за руку. Миша увидел мать. Он не закричал. Только перестал дышать и начал пятиться, пока не упёрся затылком в изголовье.

— Солнышко, — сказала Ольга.

Его вырвало. Антон поднялся между ними.

— Подожди, — сказал он. — Выйди пока.

Она попыталась объяснить, что должен услышать Миша, что сейчас нельзя оставлять эти слова последними. Антон держал её за плечи и повторял: «Потом. Потом».

Сын сидел у него за спиной, зажав рот обеими руками. Ольгу вывели в коридор. Через полчаса она узнала, что Лёва тоже проснулся.

Света подошла обнять её. Прижалась крепко, пахла шерстью и больничным мылом. Ольга стояла, не поднимая рук.

— Спасибо, — говорила Света. — Господи, спасибо.

В палате у Миши что-то упало. Он сразу спросил, не мама ли это идёт. Ольга услышала, как Антон ответил:

— Нет. Я её не пущу.

«Берег» приостановили через два дня.

Ольге вернули деньги раньше, чем разрешили увидеть сына. На счёт пришла сумма с назначением «Возврат за неоказанную часть услуги». Она посмотрела на неё, сидя у дверей отделения, и выключила телефон.

Никто не утверждал, что всё закончилось. Роман Ильич разговаривал с врачами из других городов. Елена Борисовна больше не носила халат с вышитой эмблемой. За неделю Ольга узнала о шести детях и двух взрослых, которых не удавалось разбудить. Их имён ей не сказали.

Лёва почти ничего не рассказывал. Попросил убрать из палаты стол. Потом попросил принести зуб, которого не было. Миша переехал к Антону.

Это назвали временной мерой. Ольга сама согласилась: дома у отца не было знакомой спальни, не было кресла, которое она покупала вместе с сыном, и её голоса из соседней комнаты. Первые дни она цеплялась за слово «временная», потом перестала спрашивать, сколько это значит.

На встречу с психологом она принесла листок. Записала всё сказанное в кухне, чтобы не смягчить задним числом. Женщина прочла и положила листок текстом вниз.

— Вы объяснили ему, зачем это было?

— Да.

— Что он ответил?

Ольга посмотрела на дверь.

— Спросил, где я сидела в машине.

— Вы сказали?

— Да.

— А потом?

— Спросил, долго ли ему ещё надо спать, чтобы я отдохнула.

Женщина не стала записывать. Ольга заплакала впервые после той ночи. Некрасиво, со слюной, не успевая вытирать лицо. Ей принесли салфетки и воду. Пока она пила, женщина сказала, что доверие восстанавливается поступками и временем.

Ольга кивнула. За время она согласна была платить чем угодно. Только сын теперь пугался самого её желания быть рядом: она видела, как он следит за лицом, старается не задерживать её, не задать лишний вопрос.

На первой встрече он сказал:

— Ты можешь идти. Я нормально.

Она просидела с ним ещё сорок минут. Он всё это время держал руки под бёдрами, чтобы ничего случайно не задеть.

Ночью Ольга ставила возле кровати табурет и клала на него телефон. Будильники звонили через разные промежутки. Роман Ильич говорил, что так нельзя долго, но другого способа она пока не нашла.

Кухня снилась дважды. В первый раз она увидела её издалека: маленькое освещённое окно над чёрной водой. В окне кто-то стоял. Ольга проснулась прежде, чем различила лицо.

Во второй раз она услышала Мишин голос, зовущий её из-под стола, и проснулась от собственного крика. Утром позвонила Антону. Сын спал спокойно. Ели кашу, собирались в школу, торопились. Она попросила позвать его к телефону.

Антон прикрыл микрофон не до конца.

— Мама хочет поговорить.

— А надо?

— Нет, если не хочешь.

После этого Ольга старалась не звонить по утрам. Она отвезла в клинику все фотографии бабушкиной кухни. Роман Ильич попросил не удалять исходные файлы, они могли пригодиться. Ольга оставила копию на накопителе, который убрала в банковскую ячейку вместе с документами на квартиру. Самые опасные вещи в её жизни теперь помещались в обычный конверт.

От бабушки сохранилось ещё блюдце. Белое, с синей каёмкой. Ольга завернула его в полотенце и отнесла в мусорный контейнер. Потом вернулась, достала и долго сидела с ним на скамейке. Прохожие обходили её: наверное, думали, что она просит денег.

Мише она купила новый конструктор и оставила у консьержа в Антоновом доме. В записку не стала писать «скучаю»: психолог объяснила, что он может услышать в этом обязанность её утешать.

Написала: «Увидела и подумала, что тебе понравится». Перечитала. Там тоже было «тебе» и «мне», хотя слова «мне» не было.

В конце концов убрала записку.

Миша начал снова рисовать на уроках. Учительница показала Антону тетрадь. На полях были машинки, квадратные человечки, море. Она сказала, что интерес к занятиям возвращается, но торопить его не нужно.

Дома Антон приготовил пельмени. Разрешил съесть на диване. Они посмотрели фильм, который Ольга считала слишком шумным перед сном, и Миша засмеялся в том месте, где у взрослого мужчины загорелись брюки.

Перед сном отец присел у кровати.

— Ну как?

— Нормально.

— Не страшно?

Миша покачал головой.

— Позовёшь, если что. Я тут за стеной.

— Хорошо.

Антон погасил свет. В коридоре ещё некоторое время звенела посуда. Потом тоже стало тихо. Миша лежал на боку и смотрел на полоску света под дверью.

Он не сердился на маму. Сердиться было проще раньше, когда она запрещала сладкое или выключала мультфильм. Тогда можно было не разговаривать с ней, пока сама не подойдёт. Теперь он боялся, что, если не заговорит первым, ей понравится.

Доктор объясняла: мама сказала это, чтобы разбудить. Папа объяснял. Сама мама объясняла дольше всех. Но про машину было правдой. И про разговор с папой. И мама не смогла сказать, что ей не понравилось сидеть одной с кофе.

Миша перевернул подушку прохладной стороной к щеке. В той кухне тоже стало плохо. Он помнил, как уходил вниз и мама оставалась сидеть, хотя могла протянуть руку. Иногда днём ему казалось, что он ещё падает. Тогда нужно было упереться ногами в пол и подождать.

Но кухня была большая. Там можно было сидеть в другом месте. Не возле стола. Миша начал вспоминать море. Ему много раз показывали, как это делается: не нужно стараться увидеть сразу всё. Сначала звук. Потом свет на стекле. Потом тёплое место, куда положишь ладони.

В коридоре щёлкнул выключатель. Он уже не услышал.

Жёлтая дверь была целая.

Миша стоял у окна. Стол кто-то поднял, но клеёнки на нём не было. Синяя чашка лежала на полу, разбитая на две части. Зуба не было тоже.

Он прошёл к креслу и сел, поджав ноги. Подождал.

Снаружи сначала дышали. Потом тихо постучали.

Миша не ответил.

— Я рядом, — сказали за дверью.

Он знал эту запись наизусть. Там после слова «я» был маленький вдох. Здесь он тоже был.

— Я знаю, что ты не мама, — сказал Миша.

За дверью замолчали.

Он смотрел на задвижку. На стене осталось белое место от фотографии, которую сняли. В углу у батареи лежала Лёвина кофта. Миша подумал, что Лёву забрали и кофта теперь никому не нужна.

— Ты меня хочешь забрать? — спросил он.

С той стороны по дереву медленно провели ладонью.

— Да.

Голос прозвучал неровно. Он ещё не умел отвечать на всё, как настоящий человек.

Миша слез с кресла.

Ему стало страшно. Немного — как раньше, до клиники, когда в тёмной комнате вдруг выяснялось, что стул не похож на стул. Кухня качнулась. Где-то далеко зазвенела ложка о стакан.

Он остановился и сделал всё, чему его учили.

Посмотрел на знакомое окно. На батарею. Почувствовал пол под босыми ногами. Вспомнил голос, который обещал, что здесь ему не надо бояться.

Кухня перестала качаться.

Миша отодвинул задвижку.

Дверь открылась не внутрь и не наружу. Она просто отстала от того, что до сих пор казалось стеной, и за ней оказалось очень много места.

Лицо было мамино. Всё остальное он постарался не рассматривать.

Руки опустились к нему с разной высоты. Одна легла на затылок, другая подхватила под колени. От них пахло мокрым песком, который долго пролежал глубоко под водой.

Миша вцепился в то, за что можно было держаться.

Его подняли. Кухня внизу стала маленькой, потом повернулась окном к нему и погасла.

Он больше не слышал ни ложки, ни отцовских шагов за стеной. Только дыхание. Его было много, и всё оно теперь подстраивалось под него, училось дышать так, чтобы ему было спокойно.

Миша прижался щекой к знакомому лицу.

— Только не отдавай меня ей, — попросил он.

За стеклом

На шестом этаже Егор увидел мальчика там, где, по плану, должна была быть лестница. Тот стоял за матовой перегородкой, прижав ладони к стеклу. Маленький, босой, в майке с выцветшим экскаватором. Лицо система не показывала: только зелёный овал, частоту дыхания и стрелку, указывающую, как до него добраться. Восемь метров. Егор повернул влево. — Куда? — спросила Вера. — Ребёнок. — Здесь пролёт обрушился. — Вижу проход. Он действительно видел. Сквозь дым тянулась узкая светлая полоса, огибала упавшую балку и уходила к перегородке. Новое стекло рисовало пути эвакуации прямо перед глазами. Нужно было только не спорить с ним в местах, где собственные глаза всё равно ничем не помогали. — Я за тобой, — сказала Вера. Мальчик стучал по стеклу. Звука не было. Егор опустился на колени, прополз под балкой. Что-то ухватило его за голенище. Он оглянулся. Внизу, среди красных пятен, двигалась рука. «ОСТАТОЧНАЯ ПОДВИЖНОСТЬ. ПРИОРИТЕТ: НУЛЕВОЙ». — Егор. Он услышал своё имя и посмотрел на зелёный овал впереди. Дыхание ребёнка учащалось. — Иду, — сказал он. — Егор, стой. Голос захлебнулся помехой. В наушнике щёлкнуло, и стало тихо. Он дёрнул ногой, освобождаясь. Позже именно это движение ему показывали чаще всего. Не поворот. Не ползок к перегородке. То, как он нетерпеливо стряхнул с себя руку живого человека. Стекло оказалось мягким. Егор ударил по нему инструментом, ожидая звона, но лезвие вошло с коротким влажным звуком. Перегородка потянулась вслед за ним и лопнула вдоль, как слишком толстая плёнка. Мальчик сразу полез на руки. Он был тяжёлым и холодным. Настолько холодным, что Егор почувствовал это даже через перчатки. — Держись. Ребёнок вцепился ему в ворот. Зелёная полоса развернулась обратно. Егор шёл по ней, прикрывая мальчика плечом. Тот не кашлял. Только прижимался лицом к маске и всё время пытался заглянуть за стекло. На выходе их обдало водой. Кто-то подхватил ребёнка, кто-то потянул Егора за баллон. Он обернулся к дверям. — Где Вера? Ему не ответили. В наушнике снова щёлкнуло. «ЭВАКУАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА. ЖИВЫХ В ЗОНЕ НЕ ОБНАРУЖЕНО».

В раздевалке Егор обнаружил под воротом четыре круглых синяка. На левой стороне. Там, где мальчик держался за него. Врач посмотрел, спросил, не ударился ли он креплением. Егор ответил, что не помнит. От него пахло горелым пластиком, хотя он уже дважды стоял под душем. Веру вынесли через сорок минут. На опознание его не пустили. Он сидел на скамье перед своим шкафчиком, держа в руках телефон. На экране было последнее сообщение от неё, отправленное до вызова: «Мой йогурт не трогай. Подписала». В холодильнике действительно стоял стаканчик. На крышке чёрным маркером: «ВЕРА. НЕ ВАША». Она всегда покупала сладкое, а потом уверяла, что не любит сладкое. У неё была взрослая дочь, больная собака и привычка поправлять чужие лямки перед выходом. Егору она поправляла особенно часто. «Ты опять как в первый класс собрался». Вечером к нему пришёл начальник караула. Постоял возле шкафчика. — Парня вытянули. По нему всё нормально. Егор кивнул. Начальник подождал. — Тебе сейчас домой надо. — Какой у него адрес? — У кого? — У мальчика. — Выясняют. — Родители? — Выясняют, Егор. Начальник положил ладонь ему на плечо. Егор посмотрел на неё, и тот убрал руку.

Первую запись показали на служебном разборе. Система называлась «Контур». Её закупили после трёх пожаров, на которых спасатели прошли в полуметре от людей, не заметив их в дыму. Производитель обещал совмещать тепловую картину, данные радара и прогноз состояния организма. Через бетон она видела плохо, через гипсокартон — достаточно уверенно. Лучше всего работала при сильном задымлении. На презентации говорили: «Больше никаких невидимых жертв». Егор тогда подумал, что ради одной этой фразы стоило терпеть новые зарядные станции и отчёты. На записи с его маски Вера исчезала под балкой. Сначала была нормальным человеком: жёлтый контур, позывной, запас воздуха. Потом вокруг неё мигнула красная рамка. Позывной пропал. Через несколько секунд из дыма потянулась рука. Егор смотрел, как она хватает его за ногу. — Остановите. Инженер поставил запись на паузу. На экране была ладонь Веры. На указательном пальце перчатки — светлая заплатка. Он сам давал ей клей. — Почему красным? — Это предварительная классификация. — Почему красным? Инженер открыл соседнее окно. — В тот момент система не считала объект доступным для спасения. — Она была живая. — Мы это видим. — Я не видел. В комнате стало тихо. Представитель производителя сидел возле двери, положив папку на колени. До этого он только представлялся. Теперь сказал: — Решение всё равно принимает сотрудник. Егор посмотрел на него. — А вы тогда что продаёте? Начальник караула попросил сделать перерыв. Егор не встал. — Покажите без разметки. Инженер пошевелил мышью. — Исходные данные идут отдельным потоком. — Покажите. Видеоряд сначала стал хуже: исчезли чёткие края, всё заполнилось серыми завихрениями. Вера лежала под балкой. Её голова была повёрнута к Егору. Никакой перегородки впереди не было. Он полз к стене, в которой чернел узкий вертикальный разрыв. Из разрыва что-то высовывалось. Егор сначала не понял, что именно. У этого не было привычного расположения частей. Светлая складка лежала на полу, несколько тонких отростков двигались возле стены. Там, где на обработанной записи находилась голова ребёнка, камера показывала тёмное углубление. Он увидел, как подставляет этому руки. — Что это? Инженер приблизил изображение. Егор на записи прижал находку к груди. Складки стянулись. То, что он держал, стало меньше. Появился локоть. Потом плечо. На последних метрах перед выходом у него на руках уже был мальчик. Никто не сказал ни слова. За дверью кто-то громко смеялся.

В больнице мальчик сидел на кровати и счищал ногтем наклейку с яблока. Он поднял голову, когда Егор вошёл, и сразу встал. — Не надо, — сказал Егор. Мальчик остановился. Егор понял, что тот собирался его обнять. — Сиди. На нём была чужая пижама. Штаны длинные, рукава подвёрнуты. Кожа обычная, тёплая на вид. На подбородке маленькая царапина. — Как тебя зовут? — Костя. — Кто сказал? Мальчик посмотрел на яблоко. — Я. Егор сел на стул. Ночью он решил, что задаст много вопросов, но сейчас не мог вспомнить ни одного. — Ты меня помнишь? Костя кивнул. — А что было до того, как я пришёл? Ноготь соскользнул с наклейки. — Плохо было. — Где? Мальчик показал на окно. За окном стояла стена соседнего корпуса. — Там? — Нет. Я не знаю, как показать. Егор наклонился вперёд. — Ты человек? Мальчик долго молчал. — Сейчас? Егор отодвинулся. Ребёнок заметил. Он опустил яблоко на одеяло и сунул руки под себя. — Я ничего не делаю, — сказал он. Вошла медсестра. — Ну что, познакомились? Он вас всё время спрашивает. Она поставила на тумбочку стаканчик с таблеткой, увидела яблоко. — Опять эти бумажки отковыриваешь. Помой сначала. — Оно мытое. — Тогда кушай. Костя взял яблоко и надкусил. Егор смотрел, как работают челюсти. Как мальчик придерживает плод двумя руками. Как морщится, наткнувшись на кислое. Медсестра поправила одеяло. — Повезло ему с вами.

Документы на Костю не нашлись. В доме его никто не знал. Среди погибших и пострадавших не оказалось родителей, которых он мог бы описать. Он узнавал предметы, понимал речь, умел пользоваться ложкой, но путал простые вещи: называл батарею тёплой стеной, не знал, что молоко бывает в пакетах. При этом мог объяснить, почему вода в прозрачном стакане иногда кажется выше, чем есть. — Ты это в школе проходил? — спросила психолог. — Нет. — А где узнал? — Пока смотрел. Анализы были нормальными. Кости, внутренние органы, зубы — всё соответствовало возрасту примерно семи лет. Генетическая экспертиза не дала ничего необычного. Егор узнал это от следователя, который приехал к нему домой. Следователь положил на стол распечатку. — Знакома? На фотографии была девочка лет пяти в куртке с меховыми ушами. Егор покачал головой. Следующая фотография: подросток возле медицинских весов. Потом женщина. Потом ещё мальчик. — Что это? — Достали из пожаров. Разные регионы. — Теми же масками? Следователь не ответил. Он показал последнюю фотографию. Пустая каталка. На простыне лежал наручный больничный браслет. — А это? — Вот поэтому я здесь.

Костю определили к Нине Павловне. Она была бывшей воспитательницей и брала детей на временное проживание, пока решались документы. Егор ожидал увидеть женщину из телевизионных сюжетов — аккуратную, деятельную, говорящую про призвание. Нина Павловна открыла дверь в старых спортивных штанах, с мокрой тряпкой в руке. — Обувь снимайте. Я только вымыла. Костя выглянул из комнаты. В первый раз Егор не разрешил себя обнять. Во второй мальчик уже не попробовал. На кухне пахло жареным луком. На холодильнике висел список лекарств. Нина Павловна поставила чайник и спросила, не ест ли Егор чего-нибудь принципиально. — Всё ем. — Удобный человек. Костя сел рядом, оставив между ними пустой стул. Егор принёс конструктор. Мальчик рассмотрел коробку, осторожно вскрыл, высыпал детали на стол. — Тут все нужны? — Наверное. — Лишних нет? — Обычно несколько остаётся. Костя отодвинул крышку поближе, чтобы ничего не потерять. Через двадцать минут Егор обнаружил, что держит инструкцию вверх ногами, а мальчик терпеливо ждёт, пока он сам это заметит. — Ты бы сказал. — Я думал, вам так удобнее. Нина Павловна засмеялась у плиты. Егор тоже улыбнулся. От этого ему стало стыдно перед Верой.

На кладбище Верина дочь Ася спросила: — Она сразу? Егор знал ответ, который полагалось дать. — Нет. Ася посмотрела на него. — А вы были рядом? — Был. Она подождала. Он ничего не добавил. Ася кивнула, словно он объяснил достаточно, и отвернулась. После похорон он приехал к Нине Павловне. Просто потому, что больше ехать было некуда. Костя сидел под кухонным столом. Перед ним лежали детали конструктора, разложенные по цветам. — Чего ты там? — Тут меньше видно. — Чего меньше? Мальчик потрогал ножку стола. — Всякого. Егор сел на пол. На улице темнело. Из комнаты доносился телевизор. Нина Павловна смотрела передачу про ремонт, в которой семья радовалась стене такого цвета, что Егор не смог бы там есть. — Я видел, как ты выглядел, — сказал он. Костя перестал перебирать детали. — До того, как я тебя вынес. — А. — Что это было? Мальчик молчал. — Я тебя не ругаю. Костя поднял глаза. — Вы уже ругаете. Только ещё не решили за что. Егор потёр лицо. — Объясни мне. Ребёнок достал из-под колена плоскую серую деталь. — Там не получается целиком. — Что? — Быть. Он положил деталь на стол, потом убрал обратно. — Когда на тебя смотрят, получается. Если правильно смотрят. — А если неправильно? Костя стиснул губы. Из комнаты крикнула Нина Павловна: — Чай будете? — Будем, — ответил Егор. Мальчик подвинул к нему колёсико. — Та женщина тоже смотрела. Егор не сразу понял. — Какая женщина? — Которая вас держала. На кухне стало слышно, как гудит холодильник. — Ты её видел? Костя кивнул. — Она просила, чтобы вы на неё посмотрели.

Он перестал ездить на четыре дня. На пятый Нина Павловна позвонила и сказала, что мальчик заболел. Обычная простуда. Температура тридцать восемь, насморк. Врач не нашла ничего опасного. — Я не из-за болезни звоню, — сказала она. — Он спрашивает, можно ли заболеть неправильно. Егор приехал с лекарствами, которые оказались не нужны. Костя лежал, повернувшись к стене. У кровати стояла миска на случай тошноты. — Привет. Мальчик не обернулся. Егор сел рядом. — Я не злюсь. — Вы не приходили. — Я работал. — Вы не работаете сейчас. Егор посмотрел на Нину Павловну. Она пожала плечами и вышла. Костя повернул голову. — Я не знал, что она не выйдет. — Кто? — Женщина. — Вера. Мальчик повторил имя без звука. — Я думал, вы всех выносите. Егор просидел возле него до вечера. Когда Костя уснул, Нина Павловна принесла табуретку для ног. — Вы ему не обещайте лишнего, — сказала она. — Они потом обещание дольше человека помнят.

Инженер приехал без представителя производителя. Его звали Сазонов. На разборе Егор имени не запомнил. Сазонов не стал пить чай. Достал планшет и сразу сказал: — Официально вам этого не покажут. — Тогда зачем вы? — Потому что я видел исходник. На экране была старая чёрно-белая запись. Человек в тяжёлом шлеме стоял перед круглым смотровым окном. За окном что-то двигалось. — Откуда? — Испытания материала. Восьмидесятые годы. Тогда его не для спасателей делали. Сазонов приблизил изображение. На другой стороне окна распласталась ладонь. — Это не стекло, — сказал он. — Точнее, обычное стекло там тоже есть. Рабочий слой другой. При высокой температуре он начинает пропускать то, чего обычная оптика не видит. — Что? — Не знаю. — Вы же сделали. — Я делал обработку сигнала, Егор. Я не делал то, что находится с другой стороны. Он показал следующую запись. Ладонь на стекле менялась. Пальцы слипались, расходились, становились длиннее. Потом изображение дёрнулось. За окном стоял человек. — Он был человеком? — Оператор сказал, что увидел брата. Брат погиб за шесть лет до испытания. — Вышел? Сазонов выключил запись. — Нет. В тот раз не вышел. Они сидели друг напротив друга. Из соседней квартиры слышался пылесос. — Вы знали, — сказал Егор. — Когда вводили систему, были отдельные артефакты. Мы считали их ошибками распознавания. — Вы называли людей артефактами? — Мы называли артефактами пятна, которые появлялись там, где ничего не должно быть. Человеческий вид им давала обработка. Мы учили модель искать людей. Она находила. — А Веру почему перестала находить? Сазонов долго смотрел на погасший экран. — Потому что в сигнале было кое-что убедительнее Веры. Он объяснил не всё. Некоторые вещи сам произносил вопросительно. Алгоритм оценивал признаки жизни и вероятность спасения. Отбрасывал движения, которые могли оказаться случайными. Убирал ложные голоса. Подчёркивал то, к чему ещё имело смысл идти. С другой стороны кто-то научился предъявлять нужные признаки. Не подделывать температуру или пульс по отдельности. Давать сразу такую картину, против которой обычный задыхающийся человек выглядел шумом. — Ребёнок, — сказал Егор. Сазонов кивнул. — Нуждающийся в помощи ребёнок. Лучше всего. — Значит, он меня приманил. — Возможно. — Специально? — Не знаю. Егор встал. Сазонов тоже начал подниматься, но тот махнул рукой. — Сидите. Он прошёл на кухню и открыл холодильник. Постоял, глядя на продукты, закрыл. — А если он просто хотел, чтобы его спасли? Сазонов ничего не ответил. Это было хуже ответа.

Костя увидел старую запись и сразу зажал уши. Звука в ней не было. Егор выключил планшет. Мальчик всё равно не убрал рук. — Костя. — Не показывайте туда. — Куда? Он кивнул на экран. — Оно же в записи. — Там тоже смотрят. Егор накрыл планшет полотенцем. Костя медленно опустил ладони. — Ты был там? — Не так. — Расскажи как. Ребёнок посмотрел на окно. За стеклом качались ветки. Он дождался, пока одна ветка отойдёт от другой, и только потом заговорил. Там не было дней. Слова «долго» и «быстро» ничего не объясняли. Иногда Костя помнил, что ему страшно, но не мог найти то, чему страшно. Иногда у него получались руки, а всё остальное оставалось далеко. Он пытался добраться до себя и терял руки тоже. Были другие. Он знал, что они другие, потому что их страх не помещался в нём. Иногда становилось светло. Тогда нужно было оказаться возле света и сделать так, чтобы тебя узнали. — Кем? — Тем, кого возьмут. — Ребёнком? Мальчик пожал плечами. — Я теперь ребёнок. — А раньше? Костя начал тереть колени ладонями. — Я не хочу раньше. Егор дождался, пока он перестанет. — Ты помнишь, как я тебя нёс? Мальчик кивнул. — У вас было тесно. И хорошо. Всё сразу стало на месте. Он потрогал грудь, потом живот. — Я думал, не удержится. А вы держали. Егор посмотрел на свои руки. — Ты понимаешь, что из-за тебя погибла Вера? Костя кивнул не сразу. Потом спросил: — Если бы вы меня положили, она бы была? Егор не ответил. Мальчик понял. Он слез со стула, пошёл в комнату и закрыл дверь. Тихо, без хлопка. Нина Павловна вышла из ванной с тазом белья. — Вы ему что сказали? Егор взял у неё таз. Она не отдала. — Что вы ему сказали?

Приказ об изъятии пришёл в пятницу. Не Нине Павловне. В районную службу, откуда позвонили и сообщили, что ребёнка переводят на обследование. Утром приехали двое мужчин и женщина с папкой. Костя в это время ел кашу. Нина Павловна не пустила их дальше прихожей. — Основание? Женщина показала документ. — Одевайтесь, пожалуйста. — Я спрашиваю, куда вы его везёте. — Адрес указан. — Там не больница. Женщина закрыла папку. Один из мужчин шагнул вперёд. Нина Павловна ударила его дверью по руке и успела закрыться. Потом позвонила Егору. Он приехал за двенадцать минут. Мужчины ещё стояли у подъезда. Один держал ладонь под мышкой. Егор прошёл мимо, не посмотрев на них. Костя сидел на кровати. Возле него стоял рюкзак. — Ты куда собрался? — Они сказали, за мной. В рюкзаке лежали трусы, носки, две футболки, разобранная машинка в пакете. Сверху мальчик положил яблоко. Егор взял рюкзак за лямку. — Раздевайся. — Не надо. — Что не надо? Костя смотрел в пол. — Бабушке дверь сломают. Нина Павловна отвернулась к окну. Егор сел перед ним на корточки. — Никто никуда тебя не повезёт. Мальчик поднял глаза. — Вы знаете куда? Егор молчал. — Там вещи не останутся, да? Он смотрел на рюкзак с таким вниманием, будто пытался запомнить его целиком. — Я тогда машинку бабушке оставлю. Она уже почти собрана.

Адрес был знаком Сазонову. Старая испытательная площадка за городом. Там проверяли огнестойкие перегородки, покрытия, кабели. В одном из корпусов сохранялась установка, на которой изучали рабочий слой «Контура». — Их возвращают, — сказал он. Егор стоял на улице, возле машины. Нина Павловна с Костей ждали в салоне. — Как? — Воспроизводят условия. — Пожар? — Температуру. Среду. Контакт. — Они выходят обратно? Сазонов не ответил. — Своими ногами? — Егор… — Скажите. — После перехода форма не сохраняется. Он посмотрел через стекло машины. Костя показывал Нине Павловне что-то на ладони. Она наклонилась, слушала. — Кто дал приказ? — Решение межведомственное. Их не могут оставить. — Почему? — Потому что они меняют границу. Пока существует хотя бы один, контакт становится легче. Не только при пожаре. Уже были случаи с обычными окнами. — Вы это проверили? — Да. — И сколько людей пострадало? — Пока ни одного. — Кроме тех, кого вернули? В трубке стало тихо. — Они не считаются людьми, — сказал Сазонов наконец. Егор посмотрел на Костю. Мальчик как раз чихнул. Нина Павловна полезла за платком.

Они поехали в дом Веры. Не в квартиру — на маленькую дачу, которую она три года собиралась продать. У Егора были ключи: зимой он приезжал проверять трубы. Асe он позвонил уже с дороги. — Мне надо там переночевать. Она помолчала. — Там холодно. — Я протоплю. — Дрова под навесом. Только на нижнем ряду мокрые. Он хотел рассказать всё. Не смог. — Спасибо. — Вы после себя закройте. В доме пахло пылью и сухими яблоками. На подоконнике лежали Верины очки. Егор знал, что это запасные, но всё равно остановился. Костя стоял за его спиной. — Тут она? — Нет. — А вещи… — Вещи остались. Мальчик долго смотрел на очки. Вечером они ели макароны из глубоких тарелок. Нина Павловна отдала Косте больше сосиски, себе оставила кончик. Егор заметил, что ребёнок старается не смотреть в окна. После ужина мальчик подошёл к нему с пледом. — Можно? Егор подвинулся. Костя сел рядом, но не прижался. Положил между ними край пледа. Некоторое время они слушали, как потрескивают дрова. — Я могу вернуться, — сказал мальчик. Егор покачал головой. — Только вы не несите. — Никто не понесёт. — Если вы понесёте, я буду держаться. Я не смогу не держаться. Егор накрыл его ладонь своей. У ребёнка были обкусанные ногти. На среднем пальце — маленькая заусеница. — Не надо туда, — сказал Егор. Костя кивнул. Потом всё-таки придвинулся.

Ночью стучали в окно. Егор проснулся сразу. В доме было темно, только из приоткрытой печной дверцы падала на пол красная полоска. Три коротких удара. Он сел. За окном стояла Вера. В куртке, в которой ходила на смены. Без шапки. На плече висела сумка. Егор не пошевелился. Она подняла руку и постучала снова. Ни пара от дыхания, ни снега на одежде — снега вообще не было, за окном шёл мелкий осенний дождь. Но он почему-то отметил именно это: Вера никогда не приходила сухой, если на улице дождь. Она ненавидела зонты. — Не смотрите, — прошептал Костя. Он стоял в дверях, босой. За стеклом Вера улыбнулась. Егор узнал улыбку. Чуть вбок, будто она уже приготовила замечание, но пока решила пожалеть. — Егор, — сказала она. Голос прошёл сквозь закрытое окно без малейшего изменения. Костя подошёл и взял его за руку. — Это не она. — Знаю. Он не знал. Вера подняла вторую руку. На указательном пальце перчатки была светлая заплатка. — Ты меня не заметил. Егор встал. Костя повис на его кисти. — Не надо. — Она там. — Нет. — Ты же был. Мальчик заплакал. За окном Вера перестала улыбаться. — Ты ногу выдернул. Егор сделал шаг. Костя закричал. Не слова. Просто закричал так, что Нина Павловна выскочила из комнаты и схватилась за выключатель. Свет ударил по стеклу. В окне отразились они трое. За отражением что-то быстро отступило. Не Вера целиком. Лицо осталось на месте, а то, к чему оно крепилось, ушло в сторону и вверх, слишком далеко для человеческого тела. Егор увидел, как знакомый рот продолжает двигаться отдельно от всего остального. Нина Павловна задёрнула штору. Они простояли так несколько минут. Потом Егор сел на пол. Костя сел рядом. — Я тоже сначала думал, — сказал он. — Что за мной мои. — У тебя были свои? Мальчик покачал головой. — Поэтому и думал.

Утром Нина Павловна позвонила в службу. Егор услышал последние слова: — Только без этих людей. Пусть врач приедет. Она стояла у двери с телефоном в руке. — Зачем? — Вы видели. — Видел. — А если в следующий раз я открою? Если он ко мне мою Таню приведёт? Таня была её дочь. Егор знал только, что умерла давно. — Это не он привёл. — Какая разница, если она придёт? Нина Павловна говорила тихо. За стеной Костя складывал постель. — Вы предлагаете ждать, пока кто-нибудь откроет? В доме напротив? В детском саду? Вы можете за всех обещать? Егор взял со стола ключи. — Собирайтесь. — Куда? — Не знаю. Она не двинулась. — Я не поеду. Он смотрел на неё. Нина Павловна начала плакать. Без всхлипываний, просто по щекам потекли слёзы. — Я его люблю, — сказала она. — Но я не могу всех остальных за это отдать. Егор пошёл к Косте. Мальчик стоял возле кровати с рюкзаком. — Я слышал.

Их остановили на выезде из посёлка. Егор увидел машины слишком поздно. Дорогу перекрывал грузовик. Слева был кювет, справа — глубокая траншея, которую с лета не засыпали дорожники. Костя сидел рядом. Ремень проходил у него по шее. Егор выключил двигатель. — Не выходи. Мальчик посмотрел на него. — Когда скажут, тоже? — Тоже. Егор открыл дверь. Дальше всё произошло быстро и унизительно. Он успел ударить одного человека, потом его прижали лицом к капоту. Кто-то объяснял, что сопротивляться не нужно. Сзади плакал Костя. Егор попытался повернуть голову. Ему надавили между лопаток. — Не трогайте мальчика. — Успокойтесь. — Он боится. — Мы видим. Он услышал, как открылась пассажирская дверь. Костя перестал плакать. — А его отпустят? Никто не ответил. — Я пойду. Только вы его не делайте так. Егор дёрнулся всем телом. Человек у капота выругался. Потом маленькая ладонь легла Егору на пальцы. — Я сам, — сказал Костя. Егор не видел его лица. Это оказалось самым страшным.

На площадку его привезли отдельно. Он ожидал допроса, камеры, обвинения. Вместо этого дали воду и привели Сазонова. Тот выглядел так, будто не спал несколько ночей. — Егор, у нас мало времени. — Где он? — Здесь. — Я хочу его видеть. — Поэтому я и пришёл. В испытательном корпусе было жарко. Вдоль стены стояли мониторы. За толстым смотровым стеклом находилась небольшая камера с двумя дверями. Костя сидел на стуле. Без рюкзака. Егор подошёл к стеклу. Мальчик поднял голову и встал. — Откройте. Сазонов остановился рядом. — Переход запускается при устойчивом контакте. — Откройте дверь. — Он вас узнаёт. Поэтому вас сюда и привезли. Егор повернулся. За спиной стояли двое мужчин. Один держал пластиковый стаканчик, из которого Егор недавно пил. — Вы хотите, чтобы я… Сазонов отвёл глаза. — С другими получается хуже. Костя положил ладонь на стекло. Егор прижал свою снаружи. Там были те же четыре круглых следа, только теперь он видел причину: мальчик упирался подушечками пальцев, изо всех сил стараясь удержать соприкосновение. — Не делайте этого. — Граница уже открывается вне оборудования, — сказал Сазонов. — Вы видели. — Найдите другой способ. — Мы ищем. — Тогда ищите! Костя что-то говорил. Егор не слышал. — Звук включите. Никто не пошевелился. Он ударил ладонью по стеклу. — Звук! Из динамика вырвалось: — …я не буду, я правда не буду, скажите им… — Чего не будешь? — Спать. Смотреть. Я глаза закрою. Я всё время буду закрывать. Егор положил вторую ладонь рядом с первой. — Костя. Смотри на меня. За спиной кто-то тихо сказал: — Контакт есть. Сазонов закрыл глаза. Егор понял. Он попытался отойти, но двое взяли его под руки. — Нет. В камере загорелся свет. Не ярче — иначе. Стул стал плоским, словно кто-то прижал его к дальней стене. Дверь вытянулась вверх. Костя обернулся. И сразу бросился обратно к стеклу. Егор рванулся так, что одна рука освободилась. Ударил локтем, услышал крик, опять оказался лицом к камере. Мальчик стоял вплотную. Губы двигались быстро. — Я здесь, — сказал Егор. — Я здесь. — Не надо, — выдохнул Сазонов. Но он уже говорил. За спиной Кости появилась глубина. Она не была похожа на комнату. В ней не находилось ничего, за что глаз мог бы удержаться. Только иногда далеко возникали части знакомых вещей — угол стола, складка ткани, чья-то щека — и немедленно переставали быть собой. Костя вцепился в раму. Его правая рука соскользнула. Он посмотрел на неё с удивлением. Пальцы ещё были прижаты к стеклу. Локоть уже находился в другом месте. Егор зажмурился. Кто-то ударил его по щеке. — Смотрите. Он открыл глаза. Костя плакал без слёз. Лицо не успевало оставаться лицом достаточно долго, чтобы слёзы могли по нему течь. — Я не могу, — говорил он. — Я не знаю, как держаться. Егор бил в стекло свободной рукой. На другом конце камеры стул медленно разобрался на несколько несовместимых расстояний. — Остановите! Сазонов подбежал к панели. Человек со стаканчиком схватил его за плечо. — Поздно. Костя всё ещё пытался смотреть на Егора. Теперь это было единственное, что у него получалось. — Вы же… Он не договорил. В динамике остался тонкий ритмичный звук. Егор знал этот звук. Так ребёнок втягивает воздух между рыданиями, когда уже не хватает сил на следующий крик. Потом стекло потемнело.

Они не сразу его отпустили. Сначала врач проверил зрачки. Потом дали подписать несколько листов. Егор не взял ручку. Человек со стаканчиком сказал, что он вправе отказаться. Это почему-то едва не заставило Егора рассмеяться. В коридоре на стуле лежал рюкзак. Он узнал его сразу. — Можно забрать? — Конечно. Он взял. Никто не остановил. Внутри были носки, две футболки и пакет с машинкой. Яблоко убрали. Егор сел на ступеньки перед корпусом. Из рюкзака выпал маленький конверт. На нём детскими буквами было написано: «БАБУШКЕ». Внутри лежали три колёсика, прозрачная деталь и инструкция. На последней странице Костя обвёл место, где нужно было их поставить. Он всё-таки собирался закончить. Егор долго сидел, держа конверт обеими руками. Потом у него началась рвота.

В официальном заключении причиной гибели Веры назвали сочетание обрушения и ошибочной оценки обстановки. Егор не оспаривал. Слова были правильные. Про Костю в заключении не было ничего. Нина Павловна не открыла ему дверь. Он слышал, как она стоит с другой стороны. Оставил конверт на коврике. Через неделю ему позвонила Ася. — Мне сказали, вас хотят списать. — Да. — Вы будете что-нибудь делать? Он сидел на кухне. Перед ним стоял разобранный конструктор: несколько деталей Костя оставил у него, когда они впервые собирали машинку после болезни. — Не знаю. Ася помолчала. — Мне надо вещи мамины забрать из части. Я одна не хочу. — Я приеду. Они перебирали шкафчик вдвоём. Запасные носки, расчёска, крем для рук. Вера покупала самый жирный, потому что кожа трескалась от воды и перчаток. Ася открыла маленькую жестяную коробку. Внутри были пуговицы, две монеты и детская заколка. — Моя, — сказала она. — Я думала, потеряла. Она зажала заколку в ладони и впервые заплакала при нём. Егор стоял рядом. Он уже знал, сколько стоит попытка сказать человеку, что всё будет хорошо.

Сазонов прислал файл через месяц. Без сообщения. Егор открыл его только вечером. На записи была та же камера. Пустая. Время в углу показывало три часа ночи. За стеклом возникло светлое пятно. Оно двигалось, исчезало, собиралось опять. Через минуту стало понятно, что это ладонь. Потом появилось лицо. Егор наклонился к экрану. Костя выглядел старше. Не на годы — возраст там вообще было невозможно определить. Просто в выражении появилось то, чего раньше не было. Он смотрел прямо в камеру. Поднял руку. В ладони лежало яблоко. Егор не дышал. Мальчик открыл рот. Звуковая дорожка была отключена. Телефон зазвонил, и Егор ударился коленом о стол. Сазонов. — Не включайте звук. — Он живой. — Досмотрите. — Вы сказали, форма… — Досмотрите, Егор. На записи Костя продолжал что-то говорить. Потом отвернулся. За ним стояли другие. Не в ряд. Не на полу. Они находились в глубине, которой камера не могла показать правильно. У каждого было его лицо. Одни держали яблоки. Другие — рюкзаки. Несколько протягивали вперёд маленькие ладони. Егор закрыл ноутбук. В трубке Сазонов тяжело дышал. — Мы думали, контакт прекращается, — сказал он. — Когда возвращаем. Егор смотрел на закрытую крышку. — А он? — Не знаем. — Среди них есть он? Сазонов молчал. — Скажите. — Не знаем.

На следующую ночь Егор услышал стук. Не в окно. Из выключенного ноутбука. Он сидел на кровати, слушал и не включал свет. Три коротких удара. Пауза. Потом ещё. Ноутбук лежал на кухонном столе. Чёрный, закрытый, совершенно обычный. Егор положил ладонь на крышку, и стук прекратился. Изнутри очень тихо сказали: — Я сам собрался. Как тогда. Он не ответил. Теперь он понимал, зачем ему показали яблоко. Зачем рюкзак. Почему из всех возможных слов выбрали именно эти. Там научились находить место, в которое достаточно надавить, чтобы человек сам сделал необходимое. Егор убрал руку, прошёл в прихожую и достал инструментальный ящик. Пока он возвращался, голос продолжал: — Если вы откроете, я не буду держаться. Егор положил ноутбук на пол. Взял молоток ближе к концу рукоятки. — Только отвернитесь, — попросили изнутри. — Пожалуйста. Я не хочу, чтобы вы смотрели. Он ударил. Первый удар пришёлся в крышку. Второй продавил её до стола, и внутри коротко вскрикнули. На третьем крышка отскочила. Экран загорелся — тускло, без изображения рабочего стола. За ним было лицо Кости. Егор увидел раскрытый рот, маленькие зубы, ладонь, прижатую к стеклу с другой стороны. По экрану шла белая трещина. Она пересекала лицо, но не повреждала его: мальчик оставался целым где-то глубже. — Не надо, — сказал он. Егор ударил в лицо. Стекло провалилось. Крик оборвался так резко, словно вместе с экраном он разбил и то, что могло издавать звук. Егор бил ещё. Расколол корпус, выдрал шлейф, раздавил тонкую плату под клавиатурой. Остановился, только когда молоток начал попадать в плитку. Кухня наполнилась запахом горячего пластика. Из разбитого аккумулятора потянулся дымок. Он накрыл обломки крышкой от кастрюли, налил воды, отступил к стене. В квартире стало тихо. Егор стоял, прижимая к животу разбитую руку. На большом пальце медленно набухала кровь. Он смотрел на то, что осталось от ноутбука, и ждал. Никто больше не звал. Он сполз по стене и сел. Ему хотелось сказать Вере, что на этот раз он смог. Не подошёл к тому, что звало убедительнее всех. Не позволил ему выбрать за себя. На полу возле ножки стола лежал осколок экрана. В нём отражалась кухня. Егор смотрел на отражение несколько секунд, прежде чем понял, что в нём не должно быть видно коридора. Осколок лежал под неправильным углом. В отражённом коридоре кто-то прошёл. Егор поднялся. Из ванной донёсся тихий металлический звук: зубная щётка упала в раковину. Потом такой же звук повторился в прихожей, хотя никакой раковины там не было. Он медленно повернул голову. В дверном проёме стоял Костя. Босой, в чужой больничной пижаме. Он смотрел на обломки у Егорова стула. Егор не мог вдохнуть. Мальчик поднял на него глаза. — Вы опять… За его спиной появилась рука и закрыла ему рот. Она была слишком большой. Пальцы легли поперёк лица, скрыли нос, подбородок, один глаз. Из коридора потянули, и Костя исчез так быстро, что Егор успел увидеть только скользнувшую по полу пятку. Из ванной вышел ещё один. Потом ещё. Они не помещались в дверях, но это им не мешало.

Егор выбежал на лестничную площадку и прижал дверь плечом. Ключ не попадал в замок. Он попытался второй раз, третий. Изнутри кто-то спокойно повернул ручку. Егор бросился вниз. На площадке между этажами горел свет. Соседка с четвёртого стояла в халате, придерживая дверь квартиры. Возле её ног сидел Костя. — Это ваш? — спросила она. — Он босиком бегает. — Закройте! Женщина испугалась крика. Мальчик поднял к ней руки, и она машинально подхватила его. Егор видел, как меняется её лицо. Сначала от тяжести. Потом оттого, что тяжесть продолжала расти. Она попыталась поставить ребёнка, но уже не могла разжать руки. — Помогите, — сказала она удивлённо. Егор схватил её за пояс халата и потянул на себя. Из квартиры за её спиной донёсся голос мужа: — Люд, кто там? Мальчик повернул голову на голос. Женщину выдернуло из Егорова захвата. Она ударилась плечом о косяк и исчезла в квартире вместе с тем, что держала. Дверь закрылась. С той стороны муж спросил: — А это кто? Потом закричала женщина. Егор навалился на дверь, ударил ногой возле замка. Раз. Ещё раз. Крик переместился выше. Он слышал его уже над собой, на пятом этаже, потом на шестом. Из квартиры соседки продолжал доноситься мужской голос, повторявший её имя. Егор отступил. По стене рядом с его головой медленно прошла тень маленькой ладони. Самой руки не было.

Сазонов ответил не сразу. Егор стоял на улице. На ногах — домашние тапки. Из подъезда выбегали люди. Мужчина в куртке поверх голого тела нёс девочку, придерживая ладонью её затылок. — Я разбил, — сказал Егор. В трубке зашуршало одеяло. — Что? — Ноутбук. Экран. Оно вышло. Сазонов не переспросил. Егор услышал, как тот куда-то побежал. На третьем этаже распахнулось окно. Женщина высунулась по пояс и закричала вниз, чтобы вызвали пожарных. Дыма не было. За её спиной в комнате двигалось что-то светлое. — Почему вышло? — спросил Егор. Сазонов тяжело дышал. — Вы вскрыли. — Я уничтожил! — На первом пожаре. Как вы его достали? Егор посмотрел на свои руки. Мягкая перегородка. Лезвие, которое вошло без звона. Разрез, потянувшийся вслед за инструментом. Раньше он думал, что тогда разбил стекло, чтобы добраться до ребёнка. — Оно просило не открывать, — сказал Егор. — А вы не открыли. На третьем этаже женщина перестала кричать. Её медленно втянуло обратно. Она цеплялась за подоконник, за пластиковую раму. Потом окно закрылось. Егор поднял голову. За стёклами соседних квартир стояли дети.

Первые машины приехали через семь минут. Егор выбежал на дорогу, замахал руками. Из кабины вылез незнакомый командир, оглядел дом и спросил, где горит. — Не надевайте маски, — сказал Егор. Командир посмотрел на его окровавленные руки. — Отойдите. — Стёкла нельзя разбивать. Слышите? Ничего не разбивайте. За спиной командира бойцы уже доставали оборудование. Егор схватил его за рукав. — Вызовите своего начальника. Скажите: «Контур». Скажите, был переход. Командир высвободил руку. — Здесь люди внутри? Егор посмотрел на окна. На четвёртом этаже мужчина держал ребёнка перед собой, как показывают спасателям того, кого нужно забрать первым. Ребёнок улыбался. — Да, — сказал Егор. Командир отвернулся. — Первое звено, за мной. Егор попытался встать у него на пути. Его оттащили двое полицейских. Он кричал, пока один из них не прижал его лицом к капоту. Во двор въехала автолестница. Егор слышал, как поднимаются секции. Потом над ним ударили стекло.

К рассвету оцепили квартал. В оперативных сообщениях причиной называли неизвестное химическое воздействие. Людей просили закрыть окна и оставаться дома. Егор сидел в машине скорой. Руки ему обработали, но не перевязали до конца: медсестру позвали к другому пострадавшему. Она ушла, оставив рулон бинта на сиденье. Через открытую дверь он видел подъезд. Время от времени оттуда выходили люди. Некоторые сами. Некоторых выносили. На носилках лежали накрытые лица. Две пары носилок остались пустыми: спасатели донесли их до машины, остановились и долго смотрели на продавленную ткань между поручнями. Из первого звена вернулся один человек. Он снял маску, увидел её у себя в руках и начал бить о бордюр. Егор закричал. Не успел. Под полицейским фургоном кто-то заплакал. Маленький ребёнок, которого никак не могло там быть, просил достать его: ему было холодно. Двое полицейских опустились на колени. Егор отвернулся. На сиденье завибрировал телефон. Сазонов прислал сообщение: «НИЧЕГО НЕ ЛОМАТЬ. Уже разослали». Через минуту пришло второе. «В других городах тоже». Егор набрал его номер, но Сазонов сбросил. Почти сразу прислал голосовое. На фоне кто-то говорил громко, спорил, требовал повторить распоряжение. — Записи из камеры, — сказал Сазонов. — Их отправили на экспертизу. В несколько мест. Мы предупредили про контакт. Попросили уничтожить носители. Он замолчал. Голосовое продолжалось ещё одиннадцать секунд. В самом конце Егор услышал звон стекла.

Днём ему разрешили выйти из машины. Он дошёл до ограждения и сел на бетонный блок. Дом стоял целый. Это было хуже всего. Не обрушился, не горел, не выглядел местом, где за несколько часов исчезли десятки людей. На балконе второго этажа сохло бельё. Возле подъезда лежал велосипед. В одном окне ровно мигала гирлянда, которую не сняли с прошлого Нового года. По внутренней связи называли фамилии спасателей, не вышедших на контроль. Егор знал две. Одного учил пользоваться дыхательным аппаратом. Другой когда-то подменял его на смене. Над городом висел далёкий гул сирен. Он не прекращался. Из соседнего двора донёсся удар, потом ещё один. Кто-то громко ругался, требовал отойти от окна. Стекло посыпалось на асфальт. Егор закрыл лицо руками. К вечеру в его доме перестали слышать взрослых. Из окон звали только дети. Они называли имена тех, кто стоял за оцеплением.

Когда стемнело, возле Егора остановился молодой спасатель. Без маски. Лицо серое от усталости. На руках у него был мальчик в майке с выцветшим экскаватором. — Подержите, — сказал он. — У меня кисть свело. Егор отшатнулся. Спасатель уже опускался рядом. Он держал ребёнка обеими руками, с усилием, прижимая к груди. На плече куртки темнели четыре круглых пятна. — Возьмите же. Мальчик повернул голову. Егор увидел знакомое лицо. Яблочную царапину на подбородке. Заусеницу на среднем пальце. Он не знал, сколько их теперь. Не знал, есть ли среди них тот. Спасатель всхлипнул. — Я разжать не могу. Егор посмотрел на его руки. Пальцы были белыми. Он действительно пытался отпустить ребёнка и не мог. Из-под воротника спасателя донёсся тонкий ритмичный звук. Так ребёнок втягивает воздух между рыданиями, когда уже не хватает сил на следующий крик. Мальчик на руках молчал. Звук шёл из человека. Егор попятился. Спасатель попробовал подняться следом, но колени у него подогнулись. Он опустился на асфальт, всё ещё держа свою находку. За оцеплением кто-то заметил их. — Чего встали? — крикнула женщина. — Помогите ему! Егор хотел остановить её. Изо рта вышел воздух. Женщина уже бежала к ним, расстёгивая пальто, чтобы укутать ребёнка. Позади неё шли другие. Мальчик поднял к ним руки.

Право не прощать

— Я хочу, чтобы он поставил вторую чашку, — сказала Марина.

Елена перестала печатать.

— Именно это?

— Поставил. Налил чай. А потом вспомнил, что убирать придётся ему самому.

За стеклом сидел мужчина в серой футболке. Он тёр большим пальцем край ногтя, пока не заметил кровь. Посмотрел на палец, спрятал руку между коленями.

Марина знала, что ему тридцать четыре года, что у него нет детей и что в момент наезда он смотрел на экран телефона. Последнее он оспаривал: по его словам, только проверил, какую полосу подсказывает навигатор. В протоколе сохранились две секунды переписки. Две секунды не выглядели достаточным сроком, чтобы за них исчез человек. Даже чайный пакетик за это время не успевал окрасить воду.

— Утро после утраты, — уточнила Елена. — Домашняя обстановка. Обычные действия, прерванные осознанием отсутствия.

— Не надо так говорить.

— Хорошо. Вторая чашка.

На столе перед Мариной лежал планшет с тремя выбранными сценами. Две она уже удалила. Пустое место в школьной раздевалке оказалось слишком многолюдным, возвращение из больницы — слишком большим: там всё сразу, человек просто закроется, переждёт. Ей объяснили, что первые сеансы должны быть короткими. Мозгу необходима адаптация к чужим эмоциональным связям.

Чашка была маленькой вещью. От неё нельзя было отвернуться, сославшись на шок.

— Вы можете не присутствовать, — сказала Елена.

Марина подвинула стул ближе к стеклу.

Мужчина поднял голову. Денис. Она всякий раз вспоминала его имя с раздражением, словно это была лишняя подробность, которую ей навязали. Ей хватило бы фамилии из приговора или номера на дверце шкафа, куда он убрал одежду перед процедурой.

Он что-то спросил у микрофона. Елена включила звук.

— Мне потом дадут поговорить?

— Если Марина согласится.

— Я хочу объяснить одну вещь.

Марина покачала головой.

Елена выключила микрофон, не дослушав.

На стене висела реклама программы. Двое взрослых сидели друг напротив друга за столом, между ними лежал детский рисунок. Никто не улыбался: дизайнеры, видимо, решили, что улыбка здесь выглядела бы неприлично.

«Ваше восстановление больше не зависит от чужого раскаяния».

Марина читала эту фразу и раньше, в судебном кабинете. Тогда ей понравилось слово «больше». Значит, кто-то наконец признал, что раньше зависело.

Денис выбрал восстановительную ответственность вместо лишения свободы. Работу он сохранял, из заработка удерживали деньги, дважды в неделю ему полагалось приходить сюда. Однажды Марина увидела в приложении поздравление: благодаря её участию общество сэкономило на содержании осуждённого. Она написала в поддержку, что ей неинтересны их расходы. Поздравление исчезло. Право назначать следующие сеансы осталось.

Прощать его она не была обязана. Эту формулировку ей повторили на суде, потом в кабинете, потом предложили подтвердить галочкой. Марина поставила её с такой силой, что планшет стукнул о стол.

Елена включила связь с комнатой и попросила Марину вслух подтвердить, какой эпизод она назначает. Денис должен был услышать это перед запуском. Марина повторила про вторую чашку и коснулась зелёного поля.

За стеклом Денис откинулся в кресле. Узкая дуга за его головой засветилась изнутри. Ничего не происходило почти минуту. Он моргнул, посмотрел вниз и сделал едва заметное движение правой рукой, будто переставлял что-то на столе.

Марина невольно выпрямилась.

На экране рядом со стеклом появились слова: «Установка связи».

Потом: «Бытовой эпизод».

Денис улыбнулся.

Марина посмотрела на Елену.

— Подождите, — тихо сказала та.

Улыбка исчезла не сразу. Сначала мужчина ещё чего-то ждал. Потом повернул голову, как поворачиваются на звук в соседней комнате, и на лице у него возникло простое, растерянное выражение.

Он опустил глаза.

Марина увидела, как он пытается вдохнуть, не разжимая зубов.

Тот же самый вдох. Она узнала его телом: мышцы под рёбрами сжались раньше, чем успела прийти мысль. Так дышат, когда ещё можно притвориться, что ничего не случилось, если не впустить в грудь слишком много воздуха.

Денис наклонился и протянул руку к пустоте перед собой. Пальцы сомкнулись вокруг невидимой чашки. Он подержал её, поставил обратно, опять взял.

Марина ждала, что сейчас он закричит.

Он не закричал. Сгорбился и заплакал, прикрыв рот той рукой, на которой кровоточил палец. По подбородку размазалась тонкая красная полоска.

На экране отсчитывались секунды.

Когда дуга погасла, Денис не сразу поднял голову. Елена вошла к нему, поставила на подлокотник стакан воды. Он посмотрел на неё с таким недоумением, будто не мог понять, почему вода разрешена.

Марина вышла в коридор раньше, чем он успел заговорить.

Внизу она купила пирожок с капустой и съела его возле автобусной остановки. Тесто было жирное, капуста слишком сладкая. Она доела всё, даже крошки из пакета, и только потом поняла, что впервые за восемь месяцев захотела есть сама, без напоминания в телефоне.

Дома стояла тишина, к которой она так и не привыкла.

Раньше Ася тоже могла часами молчать. В десять лет у неё появились собственные дела, требующие закрытой двери: рисование на ногтях, перестановка фигурок на полке, запись смешных голосов на телефон. Но тогда тишина была временной. В любой момент из комнаты могли спросить, где скотч, почему нельзя жарить хлеб над свечой или долго ли ещё Марина будет занята.

Теперь никто ничего не спрашивал.

Марина ремонтировала одежду на дому. Раньше машинка стояла на кухне, а раскройный коврик приходилось убирать перед ужином. После похорон она перенесла работу в Асину комнату. Сказала себе, что так удобнее принимать заказы. Через два дня вынесла машинку обратно, но следы от ножек остались на ковре. Она расчёсывала ворс влажной щёткой, пока не содрала кожу на костяшках.

Вечером пришло уведомление: «Первый этап завершён. Вы можете оценить результат».

Пять маленьких звёзд.

Марина долго смотрела на них. Затем поставила одну.

Ей показалось непристойным признать, что стало легче.

На следующей неделе она выбрала звук ключа в двери.

Не сам звук. Несколько секунд после него, когда она успела подумать: наконец-то. Потом вспомнила, что Ася больше не придёт, а ключ поворачивает она сама, вернувшись из магазина.

Елена спросила, не хочет ли Марина обсудить первый сеанс.

— Он понял?

— Испытал предусмотренную эмоциональную реакцию.

— Я спросила, понял ли.

Елена положила ручку.

Она была примерно ровесницей Марины, носила очки на тонкой цепочке и говорила негромко даже тогда, когда кто-нибудь в коридоре начинал кричать. За первые встречи Марина успела заметить, что после трудных вопросов она снимала очки и протирала их, хотя стёкла оставались чистыми.

На этот раз Елена их не сняла.

— Одного сильного переживания недостаточно, чтобы изменить человека. Мы работаем с устойчивостью реакции. Чтобы через неделю случившееся не стало для него просто неприятным воспоминанием.

— Для меня не стало.

— Я знаю.

— Не знаете.

Елена кивнула.

— Не знаю.

Марина неожиданно успокоилась. С ней давно никто так не соглашался.

После второго сеанса Денис попросил убрать со стола одну из двух чашек. Елена пила кофе, Марине предложили чай. Он стоял в дверях, уже без дуги, в своей куртке, и смотрел на одинаковые белые ручки.

— Пожалуйста, — сказал он.

Марина взяла обе чашки за ручки и поставила рядом.

Елена встала.

— Денис, подождите в коридоре.

Когда дверь закрылась, Марина приготовилась услышать замечание. Вместо этого Елена спросила:

— Следующий эпизод оставляем?

Марина посмотрела на чашки. Из одной поднимался пар, другая уже остыла.

— Оставляем.

Потом были мокрые варежки на батарее. Голосовое сообщение, которое заканчивалось словами «ну мам». Половина шоколадки в кармане куртки, которую Марина всё-таки решила отдать и не смогла застегнуть пакет.

Не все сеансы она смотрела. Иногда сидела в коридоре и читала отзывы о программе. Люди благодарили специалистов, писали, что впервые смогли спать. Один мужчина подробно сравнивал её с обычным сроком и высчитывал, сколько чужого страдания положено за каждый год погибшей жизни. В комментариях спорили о формулах.

Марина закрыла страницу, но вечером открыла опять.

В личном кабинете появился счётчик: «Передано 46 часов субъективного опыта».

Она прожила без дочери больше шести тысяч часов. Разница казалась оскорбительной.

На пятом сеансе Денис встал из кресла, увидел, как Марина убирает волосы за ухо, и сказал:

— Заколку бы. Она же вам в чай падает.

Марина перестала двигаться.

Ася говорила так почти каждое утро. «Она» — длинная прядь, которая не держалась за ухом. Иногда дочь ловила её двумя пальцами и укладывала Марине на макушку, предлагая закрепить степлером.

В выбранных сценах этого не было.

— Что вы сказали?

Денис посмотрел на неё, потом на Елену.

— Не знаю.

— Откуда вы это взяли?

Он сел обратно, хотя уже собирался уходить.

— Я подумал... Просто подумал.

— Это было на записи? — спросила Марина у Елены.

— В исходных материалах много бытовой информации. Реакции могут сохраняться после выхода.

— Я этой фразы не записывала.

— Вы проходили глубокое извлечение. Не всё, что извлекли, вы можете вспомнить по требованию.

Марина почувствовала злость на собственную память. Из неё вынули что-то живое и отдали человеку, который не имел права даже знать, как её дочь завязывала шнурки.

— Удалите у него это.

— Что именно?

— То, что не относится к наказанию.

Елена сняла очки.

— Без привязанности не получится утраты.

Марина ждала продолжения.

— Ему недостаточно увидеть вашу кухню. Он должен почувствовать, что кого-то ждёт. Модель восстанавливает связь, на которой держится выбранный эпизод. Поэтому часть нейтральных воспоминаний тоже используется.

— То есть он получает хорошее?

Елена осторожно положила очки на стол.

— Сначала — да.

Марина посмотрела через стекло на пустое кресло.

— А потом?

— Потом то, что вы выбрали.

Марина стала пересматривать исходные материалы.

Ей дали доступ к списку, но не ко всему содержимому. Некоторые фрагменты выглядели как цветные полосы без изображения: запах, ожидание, телесная привычка. Напротив одного было написано «Контакт ладонь — затылок». Она коснулась строки и вспомнила, как Ася засыпала в автобусе, а она придерживала ей голову на поворотах.

Воспоминание возникло так отчётливо, что Марина убрала руку от экрана.

Оказалось, у неё ещё многое оставалось.

Она боялась забывания сильнее, чем признавала. В первые месяцы могла вызвать в памяти Асин смех без всякого усилия. Теперь иногда вместо смеха вспоминалась запись смеха. Одно конкретное видео, одни и те же четыре секунды. На нём Ася давилась компотом, а Марина говорила, что смешного ничего нет. Всё живое постепенно заменялось тем, что удалось сохранить в телефон.

В списке программы находились сотни вещей, которых на телефоне не было.

Как Ася согревала нос о её шею. Как пахли пальцы после апельсина. Как она однажды рассердилась и назвала мать полным именем, отчётливо выговаривая отчество, а потом обе не выдержали и рассмеялись.

За дополнительные извлечения приходилось платить. Первичную процедуру покрывал суд, последующие относились к расширенному сопровождению. Марина сняла деньги со счёта, где ещё лежал остаток компенсации, и три вечера провела в кресле напротив Елены.

На четвёртый вечер она поняла, что выбирает воспоминания не по тому, насколько больно будет Денису, а по тому, насколько ясно сама сможет вспомнить дочь.

Она не стала говорить об этом.

Денис худел. Приходил вовремя, почти перестал просить слово. Марина видела его в коридоре: он сидел, упершись локтями в колени, и смотрел на свои ботинки. После сеансов подолгу не мог надеть куртку. Однажды продел правую руку в левый рукав и остался так стоять, пока Елена не помогла.

Марина спросила, не притворяется ли он.

— Нет, — ответила Елена.

— Вы уверены?

— Уверена.

Этого ей хватило на несколько дней.

Потом пришёл отчёт об устойчивом изменении реакции. Там были графики, значения, рекомендация перейти к завершающему этапу. Марина пролистала документ до строки «Выраженное принятие ответственности».

— Восемь сеансов? — спросила она.

— Дело не в количестве. Он больше не отделяет последствия от своего поступка.

— А я могу отделить?

— Марина, вы понимаете, что я говорю.

— Прекрасно. Вам значит достаточно.

Елена подвинула к ней стакан воды. Марина не взяла.

— Если вы продолжите назначать однотипные эпизоды, переживание не станет глубже. Начнёт повторяться закреплённая последовательность. Это уже не способствует восстановлению.

— Чьему?

Елена не ответила сразу.

Марина встала.

— Когда моё восстановление вас устроит, сообщите мне.

На девятый сеанс она выбрала Асину комнату. Войти, чтобы забрать зарядное устройство, и обнаружить, что пахнет дочерью уже слабее, чем вчера.

Денис долго сидел, не двигаясь. Затем начал часто моргать, и Марина поняла: получилось.

Но после выхода он неожиданно спросил:

— У неё под кроватью коробка осталась?

Марина смотрела на него сквозь стекло.

— Какая коробка?

— Из-под обуви. С бумагой. Она сказала, вы выбросите, если увидите.

Елена шагнула к креслу.

— Денис, сейчас не нужно.

— Я только спросил.

Он поднял голову, и Марина впервые увидела на его лице не страх перед ней, а раздражение. Короткое, почти домашнее. Как будто они спорили о вещи, которую он знал лучше.

— Кто сказал? — спросила она.

Он не ответил.

Дома Марина встала на колени возле Асиной кровати. Сначала нащупала пыль, потерянную резинку и фломастер без колпачка. Коробка стояла у самой стены.

В ней лежали обрезки тканей, сложенные в бумажные конверты. Ася подписала их печатными буквами: «МОРЕ», «ТРАВА», «ШКУРА», «НОЧЬ». В конверте «КОЖА» находился розовый кусок подкладки.

Внизу была кукла, сшитая из старого носка. Одну руку дочь приделала неправильно: большой палец смотрел наружу. Марина вспомнила, как Ася попросила помочь, а она сказала, что сначала закончит заказ. Потом Ася ещё раз подошла с куклой. Марина показала, где лежат иголки с тупым концом, и попросила не отвлекать её каждые пять минут.

Куклу она раньше не видела готовой.

У той было нарисованное фломастером лицо и платье из ткани, на которой Марина тренировалась прокладывать ровную строчку. На груди Ася вышила кривую букву «М».

В полночь Марина позвонила Елене.

— Он с ней разговаривает?

Та ответила не сразу, будто ещё не проснулась.

— Внутри эпизода может идти внутренний диалог.

— Я не про внутренний. Она отвечает ему?

— Модель использует речевые шаблоны.

— Она рассказала про коробку, которую я не открывала.

— Вы могли видеть её раньше и не помнить.

— Я не видела куклу.

В трубке стало тихо.

— Принесите её завтра, — сказала Елена.

Денис тоже пришёл утром, хотя сеанс ему не назначали.

Марина встретила его у кабинета. Он держал в руках бумажный пакет и мял верхний край, складывая и разворачивая полоску.

— Что у вас? — спросила она.

— Ничего.

— Покажите!

Он сжал пакет сильнее.

Марина шагнула к нему, и он отступил. Тогда она поняла, что по-прежнему может заставить его сделать почти что угодно. Достаточно говорить так, будто отказ будет новым поступком против неё.

В пакете оказалась катушка жёлтых ниток.

— Она сказала, волос не хватает, — объяснил он.

Марина ударила его.

Пощёчина получилась слабой и неловкой. Больнее всего она ударила собственный палец о его скулу. Денис даже не заслонился.

— Не говорите о ней так!

Он смотрел мимо неё.

— Как?

— Будто она вам знакома!

Он прижал пакет к груди.

Из кабинета вышла Елена, взяла Марину под локоть и увела внутрь. Денис остался в коридоре. Через закрытую дверь было слышно, как шуршит бумага.

Елена положила куклу на стол рядом с распечаткой.

— Я приостановила процедуры.

— Почему?

— Потому что сейчас мы не понимаем, что именно происходит.

— Вы только что объясняли, что это шаблоны.

— Теперь я хочу проверить это объяснение.

Она говорила без привычной мягкости. Марина села.

Елена открыла запись последнего сеанса. На экране Денис лежал в кресле. Его губы едва заметно двигались. Рядом шла расшифровка без звука.

«Зачем ты опять туда идёшь?»

«Мне надо».

«Она там?»

«Не знаю».

«Тогда давай не будем».

Марина прочитала несколько раз.

— Кто это говорит?

— Один канал связан с его текущим восприятием себя. Второй — с образом ребёнка. Раньше мы не видели у второго такой устойчивости между эпизодами.

— Объясните нормально.

Елена закрыла расшифровку.

— Обычно подготовительная часть заканчивается вместе с сеансом. Остаётся пережитое, не действующее окружение. Здесь часть структуры продолжает работать. Денис иногда слышит её вне процедуры. Отвечает. Потом не всегда помнит, что ответил.

— Её?

— Голос, который он воспринимает как голос Аси.

Марина потянулась в сумку за куклой, хотя та уже лежала на столе. Несколько секунд перебирала вещи, не понимая, что ищет.

— Вы можете включить звук?

Елена медленно покачала головой.

— Сначала нам нужно поговорить о том, что вы хотите услышать.

— Не надо.

— Марина.

— Не надо готовить меня. Вы можете?

— Запись отражает смысл, не звучание. Но во время активной процедуры возможна речевая обратная связь. Для этого нужно согласие Дениса и отдельный диагностический режим.

— Спросите его.

— Он уже согласился. Есть ещё условия. Мы ничего не запускаем, пока вы не поймёте: это не свидетельство, что ваш ребёнок вернулся. Мы создали условия, при которых мозг осуждённого выстраивает привязанность к конкретному образу. Что теперь делает этот образ — отдельный вопрос.

Марина взяла куклу. Неправильная рука торчала вбок.

— Пусть он скажет ей про жёлтые нитки.

Первый разговор длился одиннадцать секунд.

Денис сидел в кресле за стеклом, Елена держала ладонь над клавишей прерывания. Марина смотрела на пустое окно программы. Ей объяснили, что изображение может быть неточным и пока его не будет. Речевой выход подключили к маленькому динамику на столе.

Сначала слышалось только дыхание Дениса.

Потом взрослый мужской голос сказал:

— Ась.

Марина вцепилась в край стула.

Из динамика ответили:

— Ну?

Голос был немного ниже, чем она помнила. Ася всегда так отвечала, когда сосредоточенно рисовала и не хотела поднимать голову.

— Я нитки купил. Жёлтые.

— Такие же, как тогда?

— Не знаю. Покажу.

— А руку можно не переделывать?

Марина подалась вперёд.

— Можно, — сказала она. — Ася, конечно, можно.

Звук оборвался.

Денис резко поднял голову и ударился затылком о подголовник. Пальцы у него свело. Елена уже была возле него, снимала дугу, говорила, чтобы он смотрел на неё.

Марина стояла у стола, прижав куклу к животу.

— Что случилось?

Елена проверила показания.

— Защитная реакция.

— У него?

Денис медленно повернул голову к стеклу.

— Вы её напугали, — сказал он.

Марина перестала ходить на работу, даже в соседнюю комнату.

Телефон лежал рядом с швейной машинкой и вибрировал на деревянной поверхности. Она отвечала, что заболела, возвращала предоплату, переносила сроки. Один рукав так и остался приколотым к пальто: булавки порыжели от влажной ткани, которую она забыла просушить после отпаривания.

По ночам Марина слушала одиннадцать секунд.

Елена дала ей запись после долгого разговора, от которого она запомнила только разрешение. Голос был низковат. Между словами иногда появлялся едва заметный металлический призвук. Зато последнее «переделывать» Ася произнесла, проглотив середину, именно так, как говорила дома.

Марина знала, где этот кусочек можно вырезать, чтобы сразу повторялось «А руку можно не переделывать?». Она сделала кольцо и слушала его почти час. Потом ей стало страшно, что она перестанет слышать живую интонацию и останется только знакомый звук.

Утром она принесла Елене жёлтые нитки. Купила сама, на два тона светлее тех, что выбрал Денис.

— Эти правильные.

Елена не взяла катушку.

— Я посмотрела историю восстановления среды. Нам придётся обсудить её целиком.

— Сначала пусть посмотрит.

— Нет. Сначала вы.

Марина села. Катушку оставила на коленях.

Елена открыла схему, но тут же закрыла, решив обойтись без неё.

— Денису нельзя просто показать ребёнка и сказать, что он его любит. Это будет чужой ребёнок. Можно вызвать жалость, страх, отвращение к себе. Но вы выбрали утрату дочери. Для такой реакции нужна привязанность, которую мозг воспринимает как собственную.

— Вы уже говорили.

— Я не договорила. Программа не пересылает ваше горе как запись. Она восстанавливает у него условия, при которых это горе возникает. Сначала — опыт отношений. Очень сжатый, частично собранный из ваших воспоминаний. Потом — прекращение отношений.

Марина посмотрела на неё.

— Смерть?

— Не сцена наезда. Удаление действующего образа из среды. Он возвращается на кухню и больше не может его найти.

— А до этого она там?

— Да.

— Живая?

Елена помолчала.

— Для него — живая. Раньше мы считали, что для неё самой вопрос не имеет смысла. Отдельного устойчивого восприятия себя быть не должно. Но повторные сеансы проходят в одном мозге. Он сохраняет больше, чем мы ожидали.

Марина провела ногтем между витками нитки. Один виток отделился и повис петлёй.

— Сколько раз?

— Подготовительных восстановлений было девять. Ещё два диагностических без конечного эпизода.

— Вы девять раз её...

Она не смогла закончить.

— Мы девять раз завершили подготовительную среду, — сказала Елена, но произнесла это так, словно сама была недовольна словами.

Марина подняла глаза.

— А она знает?

Елена повернула монитор.

На записи Денис сидел с закрытыми глазами. Его голос был усталым, спокойным.

— Что ты не хочешь?

Ответ из динамика прозвучал тише.

— На кухню.

— А куда хочешь?

— Здесь посидим.

— Мне нужно идти.

— Ты всегда так говоришь.

Денис помолчал.

— Что потом бывает?

— Ты забываешь, что я ещё тут.

Марина потянулась к экрану. Елена осторожно остановила её руку.

— Это утренний тест. Без вашего присутствия.

— Почему она боится меня?

— Во время подготовки Денис слышит оглашение эпизода. Ваш голос, формулировку задания. Часть внешних звуков может проникать в среду. Она связала его уход с вашим голосом.

Марина вспомнила, как после третьего сеанса попросила повторить самый конец: ей показалось, что Денис слишком быстро успокоился. Связь тогда оставалась включённой. Она сказала: «Нет. Ещё раз. Он не понял».

Она вспомнила это сразу, во всех подробностях, хотя до сих пор считала несущественным.

— Но она должна знать, кто я.

— Она знает образ матери из исходных воспоминаний. И слышит человека, после слов которого её мир заканчивается. Возможно, не может совместить одно с другим.

— Я не знала.

— Я тоже не знала, что возникнет такая устойчивость.

Марина встала, подошла к окну, вернулась к столу. Села не на свой стул, а на тот, где обычно оставляла сумку.

— Прекратите.

Елена кивнула.

— Наказательные процедуры приостановлены. Сейчас поддерживаем структуру в низкой активности, чтобы она не распалась до решения.

— До какого решения?

— Нужно оценить последствия для Дениса. У него ухудшается сон, появились провалы внимания. Он может потерять работу. Если ничего не делать, эта структура начнёт занимать всё больше его повседневного восприятия.

Марина смотрела на неё, не мигая.

— Вы хотите её удалить?!

— Я хочу, чтобы вы понимали, какие у нас варианты.

За дверью кашлянул Денис. Марина услышала шорох куртки, скрип стула.

Она вышла в коридор и села рядом с ним.

Несколько минут они молчали.

На его щеке ещё оставалось слабое покраснение от пощёчины. Марина смотрела на него и пыталась понять, как в этой голове, под короткими тёмными волосами, могла находиться её дочь. Она представляла Асю сидящей в тесноте между чужими мыслями, и понимала, что это нелепость, но никакой другой картины не возникало.

— Она сейчас там? — спросила Марина.

Денис кивнул.

— Слышит нас?

— Не всегда.

— А что делает?

— Не знаю.

— Вы же говорили с ней?

Он выпрямился, осторожно потёр шею.

— Это не так, будто со мной кто-то в одной комнате. Иногда я что-нибудь делаю и знаю, что ей не понравится. Или собираюсь купить хлеб и вспоминаю, что она просила другой. А потом понимаю, что со мной никто никуда не ходил.

Марина сжала катушку.

— Она любит хлеб с семечками.

— Теперь нет.

Марина резко повернулась.

Денис сразу опустил глаза.

— Вчера сказала, зуб болит. Семечки попадают.

Они снова замолчали.

— Вы её видели? — спросила Марина.

— Внутри — да.

— Не внутри. Тогда. На дороге.

Денис перестал тереть шею.

— Да.

— Вы сразу вышли?

Он кивнул.

Марина много раз читала протокол, где было указано, что он остановился, вызвал помощь, оставался на месте. Но в её собственной памяти он всё время продолжал ехать. Машина проносилась мимо, дочь лежала на асфальте, а он смотрел в экран и ехал дальше. Она ненавидела его ещё и за это, хотя знала, что этого не было.

— Она говорила?

— Да.

— Что?

Он закрыл глаза.

— Просила поднять голову. Я боялся трогать. По телефону сказали не двигать её.

Марина ждала.

— Она говорила, что не хочет смотреть вверх.

— Почему?

— Ей казалось, что небо падает.

Марина согнулась, прижав катушку к животу.

Не было никакой последней просьбы передать маме любовь. Никакого подходящего для памяти прощания. Был испуганный ребёнок, который лежал на спине и не мог отвернуться.

— Вы подняли?

— Подложил куртку с краю. Чуть-чуть. Не знаю, можно было или нет.

— Держали её?

— За руку.

Она долго смотрела на его руки. На той самой правой зажил надорванный ноготь. Руки были широкими, с короткими пальцами, одна костяшка приплюснута старой травмой.

Это было последнее, за что держалась её дочь.

Марина встала и ушла в туалет. Там она открыла воду на полную, села на закрытую крышку и плакала, уткнувшись лицом в рукав.

Через два дня Елена разрешила ещё один диагностический контакт.

На этот раз Марина не сидела у микрофона. Ей велели оставаться на своём месте, не вмешиваться и не пытаться доказывать, что она настоящая мать. Она согласилась со всем заранее.

Изображение включили, предупредив, что это перевод текущего восприятия Дениса, а не камера.

На экране появилась комната, похожая на Асину, но слишком светлая. Шкаф стоял не с той стороны, обои возле окна были однотонными. Ася сидела на полу, поджав одну ногу, и пыталась продеть жёлтую нитку в толстую иглу.

Марина поднесла ладонь ко рту.

Лицо было её. Не в точности как на фотографиях: чуть иначе лежали волосы, незнакомо торчал воротник. Ася двигалась, хмурилась, смачивала нитку губами. Ни одного из этих движений Марина раньше не видела именно таким, и от этого было страшнее, чем от любого сходства.

— Покажи, — сказал Денис.

Он находился вне изображения. Девочка подняла на него глаза.

— Я сама.

— Ты её с другой стороны суёшь.

— С какой другой? У дырки две стороны.

Он тихо рассмеялся.

Марина впилась ногтями в ладонь.

Не потому, что смех был чужим. Потому, что Ася улыбнулась ему в ответ.

Елена положила рядом с микрофоном листок: «Можно коротко. Без требования узнать».

Марина прочитала, но когда заговорила, всё равно сказала:

— Асенька. Это мама.

Девочка перестала двигаться.

Нитка висела у неё между пальцами.

— Я здесь, — сказала Марина. — Я тебя вижу.

Ася посмотрела в сторону окна, затем на дверь. Иглу положила на пол, очень осторожно.

— Скажи ей, что я занята, — попросила она Дениса.

Марина поднялась.

Елена удержала её за запястье.

— Я не буду тебя торопить, — сказала Марина. — Мы можем просто поговорить.

— Она потом уйдёт?

Вопрос был адресован не ей.

Денис ответил:

— Никто никуда не пойдёт. Сегодня только разговариваем.

Ася придвинулась ближе к нему и села так, что в поле зрения осталась только макушка. Марина увидела знакомый пробор, неровно разделённый чуть левее середины. Она сама всегда начинала расчёсывать дочь оттуда.

— Помнишь, как мы делали блин в форме собаки? — спросила Марина.

Ася молчала.

— У него одно ухо оторвалось. Ты сказала, это не собака, это картошка.

— Я помню.

Марина закрыла глаза на секунду.

— Видишь? Это я.

— Я знаю.

Она произнесла это совсем тихо.

— Тогда почему ты не хочешь со мной говорить?

Ася подняла голову. Теперь её лицо было слишком близко: Денис, видимо, наклонился к ней.

— Я хочу. Только ты всё время потом говоришь, что меня нет.

Марина посмотрела на Елену.

Та не вмешалась.

— Я не про тебя, — сказала Марина, и сразу поняла, насколько бессмысленно это звучит.

— А про кого?

В комнате за стеклом Денис сделал короткое движение рукой. На изображении его ладонь легла девочке на плечо.

Марина узнала эту ладонь.

Ася перестала смотреть в сторону микрофона и прижалась к ней щекой.

— Сегодня не будет кухни? — спросила она.

— Не будет, — ответил Денис.

— Обещаешь?

Он посмотрел на Елену сквозь стекло.

Та кивнула.

— Обещаю.

Сеанс закончился мягким переходом в покой. Изображение потемнело, голос девочки сделался сонным, потом пропал. На мониторе осталось: «Поддержание».

Марина сидела, не двигаясь.

— Почему она его любит?! — спросила она.

Елена убрала листок от микрофона.

— Он находится с ней в подготовительных периодах. Кормит, разговаривает, помогает. Для привязанности его мозгу пришлось прожить роль близкого взрослого.

— За счёт моих воспоминаний!

— Да.

— Он её убил!

Елена кивнула.

— Он её убил! — повторила Марина громче. — А вы дали ему быть с ней! Всё это время, пока я...

Она не договорила. Взяла со стола куклу и с такой силой прижала к себе, что хрустнула бумажная прокладка внутри.

Из комнаты вышел Денис. Он остановился, увидев её лицо.

— Заберите её, — сказал он.

Марина подняла голову.

— Как?

— Не знаю. Пусть пересадят, перенесут. Вам. Куда-нибудь. Я согласен.

Елена устало опустилась в кресло.

— Перенести можно исходную модель. Но та, с которой мы сейчас разговариваем, существует в вашей памяти и вашей текущей работе мозга. Мы не умеем вынуть отдельные отношения так, чтобы они продолжались в другом человеке без изменений. Получится новое восстановление. Не эта последовательность опыта.

Денис стоял возле двери, держась за косяк.

— То есть она опять будет не знать?

— Скорее всего.

— И заново всё это?

Елена не ответила.

Марина смотрела на него и впервые не хотела, чтобы ему стало ещё больнее. Она хотела невозможной, простой вещи: чтобы он открыл рот и отдал ей дочь!

Следующие две недели Марина жила от одного разрешённого разговора до другого.

Елена давала не больше шести минут. Подготовительная среда оставалась в покое между включениями, но Денис всё хуже переносил удержание. Несколько раз он засыпал посреди разговора. Однажды не смог вспомнить, какую дверь нужно открыть, чтобы выйти из собственного подъезда. Он видел перед собой лестницу, держал ключ и был уверен, что за дверью находится детская.

— Сколько она ещё может так быть? — спросила Марина.

— В этом режиме — недолго. Мы не оставляем вас без решения, но держать человека на границе двух систем воспоминаний постоянно нельзя.

— А если ему не надо работать? Я заплачу.

Елена покачала головой.

— Дело не в работе. Ему нужно спать собственным сном. Узнавать своё утро. Сейчас в паузах продолжает действовать незавершённая подготовительная связь. Она не отпускает его.

Марина посмотрела на часы. До разговора оставалось четыре минуты.

— Раньше отпускала.

— Раньше каждый цикл доходил до конца.

Она подняла глаза.

Елена продолжила, прежде чем Марина успела спросить:

— Да. После пережитой утраты Денис возвращался к своей биографии. Связь переходила в воспоминание. На следующем сеансе восстанавливалась из следов, которые сохранились. Это и позволило образу накопить собственный опыт. Но вся последовательность была рассчитана на завершение.

Марина медленно расправила на коленях платок.

— Значит, можно продолжать, как раньше?

— Можно завершить курс и провести интеграцию. Его воспоминания о случившемся останутся. Активная структура ребёнка — нет.

— Вы не ответили.

Елена отодвинула от себя бумаги.

— Если вернуть полный цикл, он, вероятно, сможет восстанавливаться между сеансами. А она каждый раз будет проходить через прекращение своего мира. Уже понимая, что с ней происходит. Я не предлагаю вам этот вариант.

— Но он существует.

— Марина. Вы слышали её.

Она слышала.

Ася говорила теперь немного охотнее. Не подходила сразу, как только включался микрофон, но через минуту садилась неподалёку. Показывала куклу, спрашивала, можно ли приклеить волосы вместо того, чтобы пришивать. Когда Марина предложила сделать всё за неё, отказалась.

— Ты опять торопишься.

В этом тоже была её дочь. Не воспоминание, приготовленное для утешения. Ребёнок, которому было неприятно, что у него отнимают работу и делают лучше.

Марина начала учиться молчать рядом с ней.

Шесть минут оказались долгим временем, если не заполнять их вопросами. Можно было слышать, как шуршит ткань, как Ася сопит, пытаясь затянуть узел, как под столом стукается о ножку её пятка. Можно было просто быть матерью, которая смотрит на занятого ребёнка.

Под конец каждого разговора Ася обязательно спрашивала:

— Сейчас просто спать?

Марина отвечала:

— Просто спать.

И девочка позволяла Денису выключить свет.

На последнем из этих разговоров Марина задержалась.

Ася наконец закончила кукле волосы и захотела показать сзади. Пока поворачивала, одна длинная прядь вылезла из шва. Она огорчилась, стала заправлять обратно, Марина объясняла, как подхватить петлю. Елена указала на часы. Марина показала пальцем: минуту.

За стеклом Денис закрыл глаза. На экране плечо Аси на мгновение исчезло, затем вернулось. Девочка замерла с куклой в руках.

— Мам?

Марина перестала говорить.

— Я здесь.

Ася посмотрела на свою руку. Отложила куклу и прижала ладонь к груди.

— Ты сказала, просто спать.

Елена выключила речевой канал и вошла к Денису. Тот сидел с открытыми глазами, но не реагировал на своё имя. Из носа текла кровь. Марина стояла возле стекла и видела, как на погасшем уже изображении продолжает мигать маленькая метка речевой активности.

Ася что-то говорила.

Она не слышала, что.

После этого Елена запретила любые контакты до выбора режима завершения.

Денис пришёл к Марине домой через три дня.

Она сама отправила адрес. В сообщении написала, что хочет обсудить документы без кабинета и стекла. Он спросил, будет ли Елена. Марина ответила, что нет.

Он долго стоял у порога, не снимая куртки.

В квартире она ещё острее чувствовала, насколько он здесь лишний. Его ботинок оставил на линолеуме влажный след. Он задел рукавом висящее пальто, попросил прощения и отодвинулся. Марина хотела сказать, чтобы он ни к чему не прикасался, но вместо этого показала на кухню.

Он сел на край табурета.

Она поставила перед ним чай. Только одну чашку. Свою оставила у раковины.

Денис посмотрел на дверной проём, за которым находилась Асина комната.

— Здесь по-другому, — сказал он.

— Что?

— У нас там коридор длиннее.

Марина села напротив.

— Не говорите «у нас».

— Хорошо.

Некоторое время было слышно только, как остывает чайник.

Марина положила между ними планшет. На экране была открыта форма продолжения программы. Елена отметила достигнутый результат и рекомендовала завершение. Ниже оставалось поле пострадавшей стороны.

«Считаете ли вы последствия причинённого вреда в достаточной степени возмещёнными?»

Марина выбрала «Нет» ещё в первый день. Теперь этот ответ означал совсем другое, но сам по себе не стал ложью.

— Если вы тоже согласитесь, курс можно продлить, — сказала она.

Денис не притронулся к планшету.

— С концами?

— С полными циклами.

— Вы слышали, что она про них говорит.

— Слышала.

Он посмотрел на чай, потом на неё.

— Вы хотите опять продолжать?

— Я хочу, чтобы она была.

Денис потёр ладони о колени.

— А она?

Марина встала за своей чашкой. Ей понадобилось время, чтобы донести её и не расплескать.

— У ребёнка нельзя спрашивать, хочет ли он жить.

— Она спрашивает другое.

— Вы теперь будете учить меня?!

Он опустил голову.

В первые недели это движение приносило ей облегчение. Теперь она увидела, что именно делает: нажимает туда, где он не может защищаться, потому что всякая защита начинается с того утра и двух секунд в телефоне.

Она всё равно продолжила.

— Вы понимаете, что если курс закроют, её больше не будет? Не тише. Не реже. Совсем.

— Понимаю.

— И вы согласны?

Он поднял глаза.

— Я не знаю, на что я согласен. Я две недели не могу нормально спать. Когда засыпаю, мне кажется, что я оставил её в магазине. Встаю, одеваюсь. Уже в коридоре вспоминаю, что у меня никого нет. Потом слышу, как она зовёт. Я не знаю, чего я хочу для себя. Но она каждый раз спрашивает, будет ли опять кухня?

Марина сжала ручку чашки.

— Мы можем выбирать другие сцены.

— Она не про кухню.

Он сказал это без нажима. От этого стало хуже.

Марина отодвинула планшет.

— Уходите.

Денис поднялся не сразу.

— Я не смогу больше держать её и обещать, что всё хорошо, если сам подпишу.

— Уходите.

Он дошёл до прихожей, надел куртку. Перед тем как открыть дверь, зачем-то повернул выключатель в сторону комнаты.

— Не надо, — резко сказала Марина.

Он замер.

— Простите. Она не любит, когда там совсем темно.

После его ухода Марина выключила свет сама. Через несколько минут включила обратно.

Наутро она согласилась на завершение курса.

Елена не стала хвалить её за решение. Рассказала, как пройдёт интеграция, сколько времени займёт наблюдение за Денисом, какие записи останутся у Марины. Отдельно повторила, что прекращение уголовно-восстановительных процедур не означает прощения и не отменяет денежной компенсации.

Марина подписывала, не читая.

Ей разрешили последний короткий разговор. Без дальнейшего поддержания. После перехода в сон активную структуру должны были разобрать, оставив Денису память о пережитом и понимание связи с его поступком. Елена избегала слова «удалить», пока Марина сама не попросила произнести его.

Тогда произнесла.

Денис подписал своё согласие, держа ручку обеими руками. Правая слишком сильно дрожала.

Перед включением он спросил:

— Ей скажем?

Марина посмотрела на Елену.

Та ответила:

— Я думаю, ей нужно дать возможность понять, что новых пробуждений не будет.

— Ей десять, — сказала Марина.

— Она уже знает, что такое бояться следующего раза.

Марина отвернулась к стеклу.

На экране появилась та же светлая комната. Ася сидела за столом. Кукла лежала перед ней, с короткими жёлтыми волосами, похожими на щётку. На колене виднелось тёмное пятно: видимо, опять рисовала, положив бумагу на себя.

— Мам, — сказала она сразу.

Марина наклонилась к микрофону.

— Я здесь.

— Посмотри, у меня получилось.

Она подняла куклу.

Марина похвалила волосы, платье, маленький воротник. Сказала, что рука тоже хорошая.

— Я её так и оставила, — ответила Ася. — Она как будто машет.

Денис молчал. Его присутствие ощущалось по тому, как девочка иногда поглядывала вверх, дожидаясь ещё одной похвалы.

— Асенька, нам нужно поговорить, — сказала Марина.

Девочка сразу положила куклу на стол.

Она уже знала эту взрослую интонацию. Марина ненавидела себя за то, что не нашла другой.

— Мы больше не будем делать тебе страшно.

Ася посмотрела на Дениса.

— Совсем?

— Совсем, — сказал он.

Марина провела ладонью по лицу.

— Сейчас ты уснёшь. И больше не будет ни кухни, ни того, что тебе не нравится.

Ася помолчала.

— А потом?

Никто не ответил сразу.

— Потом мы тебя не будем будить, — сказала Марина.

Девочка опустила глаза на куклу. Осторожно прижала её неправильную руку к боку, посмотрела, как та опять поднялась.

— Я ничего не услышу?

— Нет, — ответила Елена из своего микрофона. — И тебе не придётся ждать.

Ася долго молчала.

Марина хотела крикнуть, что всё отменяется, что взрослые иногда говорят ерунду и ничего ещё не решено. Вместо этого она держалась за край стола, стараясь не шуметь дыханием.

— А ему тоже не будет? — спросила Ася, кивнув в сторону Дениса.

— Чего? — спросил он.

— Ты же потом плачешь. Я слышу, когда уже ничего нет.

У Дениса дёрнулась щека.

— Не будет, — сказал он.

Девочка кивнула.

Она не выглядела спокойной. Смотрела на стол, часто глотала, прижимала губы друг к другу. Потом поднялась и подошла к тому месту, откуда, как она думала, говорил Денис.

Его рука на экране закрыла часть изображения. Ася прижалась к ней.

Марина слушала их молчание.

— Мам?

— Да, моя хорошая.

— Ты можешь пока просто тут побыть?

— Могу.

— Не рассказывать ничего. Просто побыть.

Марина кивнула, потом вспомнила, что дочь её не видит.

— Я никуда не уйду.

Свет начал медленно гаснуть.

Ася забрала куклу, легла на бок и подложила ладонь под щёку. На несколько секунд она стала совсем такой, какой Марина видела её дома по утрам: чуть приоткрытый рот, волосы на лбу, поджатое плечо.

— Нитки не выбрасывай, — сонно попросила она.

Марина перестала дышать.

Елена смотрела на неё.

— Марина, это обычная фраза. Она не отменяет того, о чём мы договорились.

На экране потемнело ещё сильнее. Остался край подушки и маленькое пятно щеки.

Марина увидела на столе кнопку подтверждения. До этого документ давал согласие на подготовку. Окончательный переход запускали после прощания, когда обе стороны подтверждали готовность.

Денис уже подтвердил.

В его строке стояла зелёная отметка.

Марина положила руку на планшет.

Она могла сохранить одиннадцать секунд, фотографию экрана, куклу из носка. Могла оставить жёлтые нитки в ящике и иногда доставать, стараясь не забыть, почему купила именно этот оттенок. Через год голос снова начнёт заменяться записью. Через два она будет помнить не то, как Ася сказала последнюю фразу, а то, сколько раз её прослушала.

На экране погасла щека.

Марина нажала «Отложить».

Елена закрыла глаза.

Денис повернул голову к стеклу. Сначала посмотрел на Марину, потом на её руку. Он ничего не спросил.

Они просидели в кабинете до вечера.

Елена дважды сказала, что режим покоя больше нельзя продлевать. Под конец она перестала объяснять и положила перед ними два варианта заключения. Один предусматривал завершение и интеграцию. Второй — возвращение к полному циклу с обязательными промежутками для восстановления Дениса.

Марина читала второй.

— Это сохранит её?

— Сохранит возможность повторного возникновения этой структуры. С тем опытом, который уцелеет после завершения. Я не могу обещать, сколько уцелеет. Девять раз уже сохранилось достаточно, чтобы она начала бояться.

— А если выбирать спокойные эпизоды?

— Конечный результат остаётся тем же.

— Без боли. Просто чтобы она уснула.

Елена сняла очки.

— Тогда это будет тот режим, который мы больше не можем удерживать. Вы просите снова вызвать у него утрату. Для этого связь должна оборваться, а не уйти в ожидание следующего разговора. Я не знаю, как сделать это спокойным для неё. По тому, что она говорит: ей не спокойно.

Денис сидел возле стекла, опустив руки между коленями. На запястье у него осталась красная полоса от крепления.

— Марина, — сказала Елена. — Я обязана записать, что вы поняли последствия. Не для того, чтобы получить ещё одну подпись. Я хочу, чтобы вы сказали своими словами.

Марина посмотрела на монитор. Там было написано «Поддержание». Под словом медленно менялись цифры.

— Если закончить, её больше не будет. Если продолжить, ей будет страшно, но она снова появится. И каждый раз это придётся повторять.

Марина кивнула.

Елена включила запись разговора.

— Скажите ещё раз.

Марина повторила.

Она надеялась, что, произнесённые во второй раз, слова прозвучат иначе. Не прозвучали.

— Нам ещё нужно согласие Дениса, — сказала Елена.

Он долго молчал.

Марина впервые попросила его по имени.

— Денис. Пожалуйста.

Он посмотрел на неё. Она не отвела глаз, хотя никогда ещё ей не приходилось просить о таком.

— Вы же знаете, что она там.

— Знаю.

— Я не выдержу ещё раз. Я уже... Я не могу выйти отсюда и знать, что сама подписала.

Он провёл ладонью по рту.

— Она мне доверяет.

Марина кивнула. Слёзы текли по лицу, и она перестала их вытирать.

— Она мне доверяет, — повторил он, уже тише. — А я даже не знаю, как выбрать. Я хочу, чтобы она осталась. Всё время хочу. Даже когда она говорит, что боится. Я думаю: пусть ещё немного будет. Потом уже понимаю, чего я хочу.

Марина подвинула к нему планшет.

Он не взял его.

— Если я подпишу, вы сами ей скажете. Не я. Вы не будете сидеть за стеклом, пока я объясняю, почему опять надо идти.

— Скажу.

— И после тоже. Когда она начнёт спрашивать.

— Буду.

Елена смотрела на них обоих.

— Она уже сказала, чего хочет.

Марина ответила не сразу.

— Ей десять лет.

Елена снова надела очки.

— Эту фразу я тоже оставлю в записи.

Продление рассмотрели за два дня.

Марине позвонили только один раз, чтобы уточнить, не считает ли она своё решение следствием давления со стороны осуждённого. Она ответила, что нет. Денису предложили отдельно подтвердить добровольность участия и напомнили о возможности вернуться к исполнению первоначального наказания. Он подтвердил. Вопроса о согласии реконструируемого лица в документах не было.

Программа получила название «Поддерживающее продолжение». Марина читала его, сидя на кухне, и впервые за долгое время не могла понять, кого именно имеют в виду.

Елена отказалась вести новые сеансы лично. Передала материалы, оставила медицинские ограничения и попросила не удалять запись последнего разговора.

На прощание Марина сказала:

— Вы думаете, я плохая мать.

Елена стояла возле двери, держа в руках куклу. Марина забыла её на столе.

— Я думаю, вы нашли способ снова приходить к дочери, — ответила она. — И теперь любой, кто мешает вам приходить, кажется человеком, который хочет её убить.

Она отдала куклу и вышла.

На первом возобновлённом сеансе Марина сидела рядом с креслом Дениса. Стекло больше не отделяло её от него. Рутинный протокол шёл автоматически, наблюдение велось по медицинскому каналу; возле её колена находилась красная кнопка остановки. Ей ещё раз объяснили, что она прекращает процедуру при угрозе здоровью, но не создаёт постоянного безопасного места для ребёнка. При повторном отказе от завершения курс закроют по медицинским основаниям. Удерживать Асю в ожидании им больше не разрешат.

Марина положила на стол куклу и катушку ниток.

Денис смотрел на дугу над своей головой.

— Какой эпизод?

Она показала название.

Вторая чашка.

Он кивнул, будто именно этого и ждал.

На экране появилась комната. Ася лежала на боку, прижимая к себе куклу. Когда её позвали, она сначала не открыла глаза.

— Асенька, — сказала Марина.

Девочка села.

Несколько секунд смотрела перед собой, ещё не понимая. Потом повернула голову к двери. Марина увидела, как она сжала пальцы на куклином платье.

— Ты меня разбудила?

— Да.

Ася перевела взгляд туда, где находился Денис.

Он не заговорил.

— Мы решили, что сможем ещё видеться, — сказала Марина.

Девочка подтянула ноги к себе. Теперь она сидела, обхватив колени, и кукла оказалась зажата между ними.

— Ты сказала, больше не надо.

— Я знаю.

— Зачем тогда?

Марина почувствовала, что Денис смотрит на неё, хотя его глаза оставались закрыты.

— Потому что я очень тебя люблю.

Ася заплакала не сразу. Сначала только покачала головой, как качала дома, когда у неё болел зуб и Марина пыталась убедить её, что врач сделает быстро. Потом закрыла лицо ладонями.

Марина протянула руку к экрану.

— Мы успеем поговорить. Я теперь буду с тобой всё время, пока можно. Расскажешь, что хочешь. Покажешь куклу.

— Я уже показала.

— Тогда что-нибудь другое.

— Мам, я уже всё показала!

Денис согнулся в кресле.

На мониторе изменились показатели. Марина машинально посмотрела на красную кнопку. Ей достаточно было нажать. Остановить сегодня, подписать завершение завтра. Эта возможность никуда не исчезла.

Она положила ладонь на край стола рядом с кнопкой.

— Давай я просто посижу с тобой, — сказала она.

Ася не ответила.

Они оставались так почти всё разрешённое подготовительное время. Марина говорила о доме, о погоде, о том, что нашла коробку. Вспомнила смешную историю про клиента, который принёс брюки и забыл вынуть из кармана котлету. Ася чуть опустила руки. На секунду Марине показалось, что сейчас дочь улыбнётся.

Затем на мониторе возникла надпись: «Переход к целевому эпизоду».

Денис открыл глаза.

Он видел уже не кабинет. Правой рукой потянулся к чему-то перед собой. На экране появилась кухня: их стол, но без клеёнки, два стула, светлая полоска на полу. Ася стояла в дверях, прижимая куклу к животу.

— Не надо туда, — сказала она.

Денис встал внутри той кухни. Его тело в кресле только напряглось.

— Ася, — произнёс он.

Девочка бросилась к нему. Марина увидела её совсем близко, влажные ресницы, прилипшую к губе волосинку. Потом изображение качнулось.

Денис пытался не отпускать её.

Марина слышала, как дочь часто, коротко дышит. Она ждала крика, но Ася почему-то стала говорить очень вежливо.

— Пожалуйста. Я не хочу сейчас. Пожалуйста, можно не сейчас.

Марина встала со стула.

— Я здесь, — сказала она. — Я с тобой.

— Тогда останови.

На экране исчезла дверь.

Потом — край Асиного плеча.

Денис издал звук, которого Марина не слышала от него прежде: короткий, низкий, почти сердитый. Его руки сомкнулись на пустоте. На кухонном столе стояли две чашки.

Он смотрел на них, не двигаясь.

Марина продолжала говорить, что она рядом, хотя речевой канал уже закрылся.

После процедуры Денис долго лежал с открытыми глазами. На вопросы медицинского интерфейса отвечал односложно. Когда ему разрешили сесть, он согнулся и прижал к груди обе руки.

Марина поставила перед ним воду.

— След сохранился? — спросила она у экрана.

Ответ появился через несколько секунд.

«Сохраняется возможность повторной активации».

Она села обратно.

Денис не пил. Вода дрожала в стакане, который он держал обеими руками.

— Вы слышали? — спросил он.

Марина кивнула.

— Она вас попросила.

— Слышала.

Он посмотрел на её руку. Та лежала возле красной кнопки.

Марина убрала её на колени.

Дома она впервые после похорон достала Асину чашку из шкафа. Вымыла, хотя чашка была чистой, и поставила рядом со своей. Потом включила сохранённую запись подготовительной части.

Ася сидела на кровати, прижав колени к груди. Марина промотала немного вперёд, до истории про котлету, и нашла ту секунду, когда дочь опустила руки.

Остановила.

Лицо было заплаканным, но уголок рта действительно чуть приподнялся.

На следующее утро она заказала расширение времени просмотра подготовительной среды. Медицинские ограничения не позволяли продлить сам цикл, зато программа предлагала распределить доступные минуты иначе. Оценку результата разрешалось смотреть в записи. Раньше Марина хотела видеть каждый миг, когда Денис понимал, кого потерял. Теперь она выбрала уведомление об окончании.

Следующие четыре сеанса прошли по расписанию.

На третьем Ася не подошла к микрофону. На четвёртом попросила Дениса закрыть её чем-нибудь, чтобы Марина не видела. Он накрыл её одеялом, и несколько минут на экране лежал неподвижный холмик.

Марина всё равно оставалась до конца подготовительной части. Говорила тихо, обещала принести правильные нитки, хотя нитки уже были правильные. Иногда Ася отвечала. Одного ответа хватало, чтобы Марина открыла календарь и подтвердила следующий день.

Потом приложение предложило коррекцию побочных ассоциаций.

Она долго читала описание. Программа позволяла исключить из восстанавливаемой среды память о процедурных обстоятельствах. Основная привязанность и целевое переживание у осуждённого сохранялись. Повторное восстановление ребёнка могло начинаться до того момента, когда он научился узнавать порядок завершения.

Марина отправила Елене снимок экрана.

Ответ пришёл вечером.

«Это не отменит того, что происходит в конце. Она только перестанет помнить об этом заранее. После нескольких циклов начнёт понимать снова».

Марина написала: «Но до этого ей не будет страшно».

Елена ответила: «До этого она не будет знать».

Марина больше ничего не написала.

Денис отказался подтверждать коррекцию дважды. На третий раз она принесла запись, где Ася лежала под одеялом, и спросила, чем поможет дочери сохранение этого страха, если каждый день всё равно придётся начинать заново.

Он смотрел запись до конца. Затем спросил:

— Когда она опять поймёт?

Марина не ответила.

Он подписал.

В следующий раз Ася сидела за столом, пытаясь продеть жёлтую нитку в иглу.

Услышав голос матери, она подняла голову.

— Мам! Смотри, я почти доделала.

Марина зажала рот ладонью. Дочь улыбалась ей без испуга. Никакого одеяла, никаких взглядов на дверь. Только лёгкая досада на нитку, которая всё время расслаивалась на конце.

— Покажи, моя хорошая, — сказала Марина.

Ася поднесла куклу ближе. Неправильная рука торчала вбок, будто махала.

Марина слушала, как дочь объясняет, где не хватило ткани и почему волосы короткие. На краю экрана горел маленький таймер. В кресле рядом Денис плакал ещё до начала утраты.

— Мам, ты завтра тоже придёшь? — спросила Ася.

Марина открыла расписание и подтвердила следующий сеанс.

— Конечно.

Девочка улыбнулась.

— Тогда я пока её не заканчиваю. Вместе доделаем.