Плацента

Плацента

Мать для своих детей я нашла в груде мертвецов.

Это был вымерший подпольный завод по производству нелегальных органов, спрятанный в глубине пустыни.

На желтом склоне холма выстроились доставившие нас сюда пулеметные «тачанки» племенного ополчения, на земле которого мы в свое время и поставили это взаимовыгодное предприятие.

— Не пойдем, — покрутил головой огромный вождь ополченцев, покрытый шрамовыми узорами от бровей до кончика фаллоса. — Видишь, что там делается?

Я только закатила глаза, отобрала у него ампульный огнемет с магазинным барабаном и пошла сама.

Тела, изъеденные до желеобразного состояния, оплывшие как парафин на жаре, лежали между врытыми в коричневую землю, блестевшими на солнце заводскими модулями. Обнажившиеся ребра грудных клеток высыхали на горячем ветру.

— Лора, что там? — спросил Татлин, остававшийся за десять тысяч километров отсюда.

— Мертво, — буркнула я.

Они попадали там, где их застал смертоносный апгрейд Красного Кода, превратившего их иммунную систему, в безумную фабрику по воспроизводству медботов в неограниченном количестве — более миллиона наномашин в секунду, занимавшихся только собственным воспроизводством из любого доступного материала, вплоть до костного мозга и эпителия.

Попытки Красного Кода скопироваться в мой нейроинтерфейс отзывались бегущими по всему телу мурашками — инфекция использовала каналы связи уже мертвых носителей, для распространения. Но так уж вышло, что именно мой протокол соединения тебе не по зубам ошибка природы, только если принять тебя внутрь...

Красный Код — технобилогическая химера. Первая инфекция, сумевшая освоить новый путь размножения. Взломавшая сетевой протокол, получив почти безграничные возможности для самокопирования через каналы удалённого управления клеточной медтехникой. Эпидемиологи ещё не разобрались в её генезисе, но, похоже, исходно это был вирус давно всеми позабытой детской лихорадки пустыни Намиб.

Кризис-менеджмент объявил режим пандемии, а потом и вовсе отключил поддержку инфраструктуры по управлению глобальным здоровьем. Теперь, каждый оказался сам за себя.

Производство органов парализовало в обоих полушариях. Пораженные инфекцией препараты выбраковывали прямо на зараженных сборочных линиях. Базы данных оцифрованных тканей оказались необратимо засорены. Строчки Красного Кода находили даже в памяти бытовых процессоров. Миллионы, нуждающиеся в регулярном биоапгрейде уже умерли, еще сотни миллионов обречены.

Поэтому наши геронтократы из Пирамиды и послали меня сюда, на наше подпольное предприятие. Здесь, в изолированных дюарах с исходным материалом для биопечати еще могли оставаться чистые запасы стволовых клеток. Неустанное подержание состояния пренебрежимого старения их тел требует много строительного материала.

Вот только все, что удалось здесь найти, оказалось заражено Красным Кодом.

Оставалось только прижечь эту гниющую рану раскаленным железом.

И я, уходя, залила там все напалмом с белым фосфором.

Но прежде, проверила склад вторичного сырья.

Там я ее и нашла. В карантинном боксе за спиралью из квази-живой колючей проволоки. Она сидела одна, среди трупов, в здоровенной пластиковой клетке для животных, обняв себя за ноги, дрожала, стучала зубами, моргала огромными глазами. Живая.

Ни одного порта нейросвязи в теле — это её и оградило от заражения.

Вождь ополченцев пожал плечами и сказал, что, наверное, ее поймали где-то в пустыне браконьеры и привезли сюда, продавать на переработку. Кто там считает этих бушменов? На них даже чипов нет.

Миниатюрная девочка из Калахари, изящная и блестящая как статуэтка, отлитая из глубоко черного кондуктивного пластика. А дети будут как я, белыми — стильно получится.

Я сама внесла ее в реестр панафриканских трудовых ресурсов, и наняла ее на стандартный контракт.

— Да уж, — с сомнением пробормотал Татлин, разглядывая мое приобретение, через тактическую камеру у меня на зрительном нерве. — Люди чистые телом и душой. Я уж думал таких больше не водится.

— Она будет отличной мамочкой, — сказала я, отправляя запрос на выдачу моего генного вклада из банка Пирамиды. Оплодотворить ее я решила сразу, как только вернемся. Еще надо будет поставить в план сомнального изучения язык !кунг, узнаю хоть, о чем она там щелкает...

— На твоем месте я бы так не спешил, — задумчиво произнес Татлин.

— Да иди ты, — довольно послала я его.

Временами, я без дураков горжусь тем, что делаю: наш культ отложенного деторождения — шанс для современной женщины победить в тяжелейшей конкурентной борьбе с корпоративным патриархатом, а я сама такая же, сама храню в Пирамиде свои яйцеклетки, в сладком предвкушении инвестированного детоводства.

Однажды, очень давно, ради блестящей карьеры мне пришлось отказаться от овуляции, и заморозить двадцать моих яйцеклеток в надежде на счастливое будущее. Вот и пришла пора разморозить прежние надежды, и заняться детьми.

Потом, мы уехали оттуда. Ее я забрала с собой.

Вы понятия, наверное, не имеете, как теперь сложно найти чистую суррогатную мать.

• • •

И вот, когда я уже была готова собрать плоды своего шестидесятилетнего каторжного труда, культ выкинул меня из Пирамиды.

Я сама дала им шанс.

Манипуляторы медблока отняли прежнее деловое лицо, положили на холод, приставили привычное. Части моего боевого тела отнимались одно за другим, новое тело строилось как здание, сеть интерфейсных стыков изящным техноузором украшала стыки между модулями моей домашней боди-модели.

Вот она я. Старая змея в новой коже. Мой личный бодикойн скрупулезно вел отметки всех замен органических блоков. Мой неуничтожимый сертификат на идентификацию. То, что осталась мной после сотен пересборок — по сути, теперь только вот этот протокол, строчки перекрестной базы данных, соглашение об этом с другими людьми.

Бодидрайвинг — последствие ранних геронтократий, когда вопрос замены органов постаревшего тела встал крайне остро — невозможно заменить шесть, семь, восемь сердечных мышц подряд, не нанося тканям необратимых повреждений. И тогда, был разработан имунно-супрессорный органический интерфейс, сделавший архитектуру человеческого тела открытой.

Но самое интересное началось, когда буйные дети геронтократов дорвались до технологии, и появилось буйное и безмозглое племя бодидрайверов. Уж я-то знаю. Я сама родом из того безумного поколения. Да и Татлин тоже. Давно это было.

Модные бодисборки, подпольные уникальные модификаты, коллекции из органов завоеванные в личных поединках, идиотские коллективные конструкции, вплоть до легендарной человеческой многоножки — добром это конечно не кончилось. Оторопевший Кризис-менеджмент постарался загнать технологию в подполье, запретить, и постаралось ограничить впоследствии. Нашими оазисами стали Пирамиды генных банков.

От той меня, урожденной, давно ничего не осталось, клонировать даже нечего, исходный генный материал затерялся в десятилетиях. У меня ничего не осталось кроме пары десятков замороженных яйцеклеток.

Стоило мне перестроить себя из боевой формы в корпоративную как тут же они меня и взяли. Отрезали связь, прекратили все полномочия, отменили доступ. А потом явился Татлин лично — конфисковать прочее корпоративное имущество.

— Лора, поверь мне, — угрюмо сообщил мне Татлин. — Это не моя идея.

— Да ты что, — поразилась я, разглядывая два шагающих кибернетических пулемёта с которыми он меня встретил на выходе из медблока. Уважают меня тут. Или боятся, что один хрен.

— Не надо было изымать вклад, Лора, — угрюмо добавил Татлин. — Не стоило глупости делать.

Ну, надо же! Пирамида интерпретировала возврат моего генного вклада как покушение на основной капитал культа, как акт сецессии, и инициировала протокол расторжения взаимных обязательств. Ведь, что это такое — генный культ? Это гарантия акционеров-геронтократов, что насильно меня не разберут на органические культуры. А после смерти — разберут обязательно, и используют во славу культа, поделят между участниками, а не каким-нибудь компрачикосам на секс-игрушки и украшения интерьера сбудут... А компоненты мозга сохранят и когда-нибудь — когда позволит экономическая ситуация, воскресят к жизни вечной среди светлого совета акционеров...

Взамен — служба, безупречная и бескорыстная.

Может так оно все бы и сложилось — кто знает...Но, я очень хотела увидеть своих детей.

Может быть, я бы и утерлась. Вот только, Татлин взял и забрал только, что найденную мной мамочку. Как прочее корпоративное имущество.

Наверное, только потому я бросилась на Татлина с голыми руками, в одних корпоративных длиннющих ногтях. Зря конечно — не в дресс-форме мне с ним тягаться. А разобранная боевая осталась в медблоке.

— Ты что, Лора? Не понимаешь? — орал Татлин, удерживая меня на расстоянии вытянутой руки, и не давая киберам расстрелять меня. — Это идиотская мечта, причем чужая, даже не твоя! Это имплантированный психологический комплекс, его в отделе мотивации персонала сто лет как разработали. Никто из нас не может завести детей, это технически невозможно, эта община для вечно молодых. Соберись, дура! Соберись, или я тебе челюсть вырву!

Потом я валялась побитая на металле посадочной площадки, с обломанными ногтями на пальцах, плюясь кровью со вкусом универсальной группы.

— Я за ней присмотрю, Лора, — угрюмо пообещал Татлин. — И за твоим вкладом тоже. Мы же не чужие...

— Да ты что?

— Лора, ты же знаешь, я все сделаю, как сказал.

— Татлин, сволочь ты последняя, — выплюнула я. — Не думай, что уничтожив меня, ты получишь что-то еще кроме взбесившейся обезьяны, кидающейся в тебя камнями.

— Лора. Посмотри на меня, — тяжко вздохнув, попросил Татлин. — Это политика Пирамиды, ее до меня придумали. Но, я выбил для тебя «золотой парашют». Поняла? Сиди в городе тихо, и не возникай. Я тебя оттуда вытащу.

— Слушай, Татлин, — проговорила я. — Не мог бы ты сделать мне одно одолжение? Мог бы? Слушай, возьми, пожалуйста, этот мой золотой парашют, засунь его себе поглубже, и за кольцо, мать твою, дерни!

— Сиди тихо, — угрюмо посоветовал он, прежде чем удалиться, и увести мамочку. — И не лезь в Пирамиду.

Потом я брела прочь, побитая, и уничтоженная.

Шестьдесят лет! Шестьдесят лет я горбатилась на этой каторге, вашу мать, и ради чего?

У меня же уже есть их сгенерированные портреты, моих прекрасных мальчиков и девочек, рассчитаны этапы роста, моменты кризисов, склонности, привычки, все! В этом нет ничего кроме сентиментальности, но ради чего еще было тянуть эту лямку то?

Я так хочу их назад. Верните мне моих детей!

Так, спокойно. Это стресс, Лора. Его необходимо контролировать. Все же в твоих руках. Ты же и не такие кризисы разбирала, давай, возьми себя в руки, сапожник без сапог...

Я никогда бы не пошла на такой риск — двадцать яйцеклеток на всю оставшуюся жизнь, если бы не могла контролировать техническую сторону вопроса полностью, сама. Я никогда не была настолько наивной, чтобы доверять Пирамиде своих детей — и оказалось, была права. Доверять не стоило. И упускать контроль тоже. Нужно было держать руку на пульсе, и не доверять ни единому слову.

Нет, я выдержу. Я все перенесу, подонки, хрен я вам сломаюсь! Все было ради детей! И их время придет!

Я еще разберу по ребрышку, эту вашу Пирамиду и разбросаю по пустыне, чтоб не собрать обратно. Я обещаю! Я заберу у вас мою мамочку, заведу с ней детишек, уберусь подальше, и забуду о том, что вы были вообще.

Ну, а ты, Татлин, упырь ты конченый... Я еще приставлю здоровенный пистолет к твоей голове. Ты еще за все ответишь. Не с той старой сукой ты связался, Татлин. Нет, не с той.

Ничего еще не кончилось.

• • •

Мне снился речной ил.

А потом произошла обратная загрузка нейроинтерфейса, и я очнулся.

Моя жизнь началась ровно от того, что какой-то психопат разнес мне голову выстрелом прямо в лоб. Смарт-пуля в упор. Хрен увернешься...

Еще и тело сжечь постарался.

Меня собрали из обломков, найденных на свалке, угнанных у секс-туристов органов, и вообще всего, что под руку попалось. Местный деревенский хирург-престидижитатор, упоротый техношаман, обвалял в стандартном нейро-механическом флоке нервный ствол электрического ската, купленного тут же прямо с рыбацкой лодки, и соорудил мне новый варолиев мост. После чего помогавшая ему девка, думаю, что все-таки девка, с принадлежностью ее у меня так и не возникла определенность — соорудила мне новый череп из смеси биополимеров и рыбного клея.

Получилось довольно забавно. Нейро-механический флок не дает иммунным агентам пометить рыбные ткани как чуждые и отторгнуть, и голова как-то варит.

— Кто я? — задал я очевидный вопрос.

— Ты то? Это смотря с какой стороны, — ответил мой реаниматор. — Если просто посмотреть, так псих-бодидрайвер, я такого еще не видел. А вообще — везучий хрен. Повезло тебе, что подходящее тебе мясо не засранно Красным Кодом, кому другому и поставить уже нечего, — а поменял я, считай, все. Никаких примет не сохранилось, даже отпечатков пальцев, и геном в хлам перемешан, так что с индивидуализацией не помогу. В последнее время ты был однозначно невысок, быстр, много и тяжело работал, больше ничего не вижу.

Так он и оставил меня в недоумении. От меня прежнего остался только модуль бодидрайвинга, таламус, мозжечок и часть коры головного мозга в трансорганическом интерфейсе — такой мохнатый кирпичик в белесой нейрорганической шерсти. И никаких воспоминаний о себе. Индивидуальная память сгинула вместе с исходной личностью. И кто именно в меня стрелял, тоже не вспоминалось.

Я расплатился с хирургом за заботу местной криптовалютой, ходившей в дельте этой реки, с единственного доступного мне счета с пометкой «Золотой парашют», уж теперь не знаю, откуда он у меня.

Еще и спасибо хирургам сказал за то, что удержались и не поставили мне модный в этом сезоне репродуктивный набор. Я там насмотрелся, в этой деревне, за те месяцы, что общинная соцсеть учила меня говорить. Учила она меня почему-то только тайскому, русскому и !кунг — одному из языков койсанской группы на которых говорят в Калахари.

Адски хотелось сырых донных моллюсков, но вот этого точно тебе не обломится — электрическая рыба у меня в голове.

Хирург сказал, что у всех радикальных бодидрайверов есть идентификатор бодикойна — облачной базы данных, где регистрируются замены модулей тела, наглухо связанной обменом данными с другими пользователями, — для идентификации исходного владельца. Но, я у себя в уцелевшей памяти нейроинтерфейса ничего похожего не обнаружил. Я никто.

Попробую вернуться обратно по сохранившемуся в навигаторе маршруту, от места нападения. Может, узнаю о себе что-нибудь.

Начал я с места своей смерти на асфальте вертолетной площадки. Потом, я пошел обратно по отметкам маршрута. Путь оказался извилистым, прерывистым, и трудноуловимым. Времени немало прошло. Станции метро, континентальные узлы связи, орбитальные паромы и частные подводные лодки.

Я возвращался двенадцать дней, как рыба, идущая против течения, улавливая знакомые очертания в мутной глубине, по миру сотрясаемому Красным Кодом.

Мир кричал от боли, содрогался в корчах и искал виновных.

Еле договорились о происхождении Красного Кода — техногенная ошибка. Ее связывали с амбициозным проектом глобального управления инфраструктурой здоровья, затеянного Кризис-менеджементом. Все, у кого есть средства связи инвитрио — а это считай все человечество, в группе неизбежного риска. Единственное препятствие — протокол связи медботов у некоторых маргинальных групп. У бодидрайверов и геронтократов, он не стандартный. Но принимать его внутрь тоже чревато.

Я, тем временем, спал на обочинах общественных терволаторов, и ел еду отобранную у домашних животных.

На десятый день моего путешествия сетевыми подрывными эпидемиологами было объявлено, что именно геронтократы Кризис-менеджмента, в своём избранном состоянии пренебрежимого старения и есть резервуар обитания смертоносного Красного Кода. Источник заразы.

И Кризис-менеджмент пал. На мне это никак не отразилось, мне было все равно, тех ли геронтократов назначили виновными. Я плыл себе мимо полыхающих деяний социального бунта и кровавых мальтузианских выбраковок как тихая рыба в глубине штормового моря.

Я нашел дом в безлюдном кондоминиуме, в охваченном волнениями поселении в глубине пустыни, в длинной тени угрюмой Пирамиды очередного генного культа. Дом заброшенный и забытый. Уже разграбленный. Почему-то мне было горько на душе.

— Узнаешь? — спросил я у своего отражения в треснувшем окне.

В доме кто-то разводил костер, разогревал на нем банки консервов, и обжаривал мелкую городскую живность, вроде котов и голубей...

Стены были расписаны обычной для эпох бунта примитивистской живописью.

Кого-то здесь очень не хватает...

Судя по обрывкам в разграбленном гардеробе, здесь жила женщина.

— Жена? Сестра? Мать? — спросил я у отражения в зеркальной стене разгромленной ванной. — Чего молчишь?

Я вообще ничего не помню. Хреново...

Лег на разодранную сырую постель. Уставился в потолок. Потолок незнакомый.

На моем счете догорали последние энергорубли.

Я попытался узнать кто здесь жил. Но на всех каналах шипел белый шум.

Я прожил там три дня, разыскивая хоть какие-то концы. Энергоснабжение периодически пропадало. В городе дымили пожары, щелкали выстрелы. Красный Код собирал глобальную жатву.

Я не обращал внимания — у меня здесь были свои дела.

В зеркале туалета отражалось типовое биомеханическое лицо, брови и ресницы функциональная полимерная имитация, под черным капюшоном из пластиковой ткани грубого плетения — транспортировочная упаковка, в которую я завернулся, покидая рыбацкую деревню в другом полушарии.

— Кто-то же нас пристрелил, — пробормотал я, уставившись на свое отражение. Интересно, кто?

— Эй, ты! Ты же все знаешь? Я прав? Скажи мне.

Мне нечего было сказать себе. Тогда я ударил головой в зеркало прямо в свое невыразительное лицо, раз ударил, два.

— Говори!

Когда осколки зеркала обвалились, а рана на лбу заплыла стараниями медботов, в расколотом отражении я видел только свои белые глаза, разделенные кривой трещиной. Мое молчаливое прошлое смотрело мне глаза в глаза, и не подавало знаков.

Ладно — значит и тут я один за всех.

Потом только обратил внимание, что за разбитым зеркалом что-то есть. Выломал острые осколки. Оказался — тайник. В нем, в бархатной нише по форме лежала карта памяти с файлом «Близнецы». Зодиакальный знак какой-то, что ли?

Неспроста же он тут лежит. И что мне с ними делать? Использовать по назначению?

Запись «Близнецы» была долговременным проектом выращивания и воспитания каких-то детей, там были их сгенерированные портреты, рассчитаны этапы роста, моменты кризисов, склонности, привычки, и прочая такая фигня. С ним явно работала женщина.

Нашел в системном логе, информацию о разработчике. Им оказался некий высокопоставленный офицер из той самой Пирамиды, что как раз нависает над этой раздираемой в клочья агломерацией.

— Вот оно, значит, как, — пробормотал я.

• • •

Свет падал в нутро пустынной Пирамиды, через обрушенные секции крыши, песок затянул полы, замел коридоры, тихо мерцали огни аварийной сигнализации, реагировать на которые было некому. Тишь, сушь и запустение.

Я ступал по хрусткому песку, через полутьму заброшенных офисов, потом вышел в центральную полость, огромную как стадион. Там, в середине падающего сверху света, среди редких, облетевших деревьев внутреннего релаксационного сада, колебался огонек маленького костра.

Ветер, пробегавший по темным анфиладам, поднимал облачка пыли, стучал песчинками по пластиковой нити упаковочной ткани на моем теле, пока я медленно шагал к огоньку в темноте.

Там, перед скудным костерком сидела на коленях гладкая, как черный японский лак, статуэтка беременной девушки. Потом в темноте блеснули белки огромных глаз, и я понял, что она живая.

Около кострища разложено ее маленькое первобытное хозяйство: камни — растирать корни, кострище, обугленные веточки, скорлупа старусиных яиц с водой. Судя по ее состоянию, она была на втором триместре.

Осторожно шагнув, я переступил выложенную темными камнями границу светлого круга, отбрасываемого в темноту ее костром.

Она тут же вскочила, со скрипом согнула маленький деревянный лук, лежавший у нее на коленях, стрела из заточенного сварочного электрода смотрела мне между глаз. Она держала лук и стрелу на пластиковой тетиве странно на отлете, осторожно, нежно, кончиками пальцев, но, попадет, если я не успею увернуться...

Я поднял раскрытые ладони, и не успел ничего сказать — прыгнувший из темноты кусок тяжелой ярости, снес меня с ног и раскатал по песку.

Я еле вывернулся, едва не оставив врагу обе руки, откатился в сторону, вскочил — вскочил и тот, что напал на меня. Голое тело его было исчерчено границами иммуносупрессорного интерфейса, кожа полностью покрыта квадратами цифрового пустынного камуфляжа. Бодидрайвер, больше меня вдвое и втрое страшнее. Огромные мышцы, кевларовые чашки на суставах, костяная полумаска спрятавшая лицо и глаза.

Только сейчас я понял, что камни, разложенные вокруг костра — высохшие головы предыдущих неудачников.

Он не дал мне и шанса, он кинулся вперед. И мы схватились.

Бой двух бодидрайверов, странная, похожая на схватку шариков ртути мясорубка. Когда под ударом кулака расходятся модули на груди, а потом сливаются обратно. Я не знал, как это делается, но не мог не вспомнить. Он давил, я уступал, он цеплялся, я использовал его массу для бросков через себя. Я попался на том, что был пойман за шею.

Я даже не слишком почувствовал, как меня оторвали от песка, я старался не дать скрутить себе голову с плеч. Потом, нащупал пальцы у себя на шее, отжал их, уперся ступнями ног в его огромные грудные мышцы, и изо всех сил ударил его головой в голову, лицом в лицо.

Модули его черепа разошлись, нити наших бодисборок смещались на мгновение достаточное для установки соединения. На мгновение, мы превратились в одноголового зверя с двумя спинами.

И в ответ на автоматический запрос в мой нейроинтерфейс пришел ответ. И обновление моей пустой базы бодикойнов произошло.

В тяжелом дыхании, и темном звоне наших перемешанных мозгов, ко мне пришла одна мысль, не моя. Его.

— Лора? Это ты что ли?

Потом, электрическую рыбу у меня в голове закоротило, и нас пробил потрясающий разряд, нейроны встряхнуло, и на этом моя недлинная жизнь закончилась...

• • •

— Охренеть, — произнес Татлин.- Ну, Лора... Ну, ты даешь.

— Давай, лучше приведем меня в порядок, — буркнула я.

Перебирать вручную бодисборку жутко тягомотно. Но, я желаю быть такой, как мне нравится, а не так как получилось.

В памяти осталось изрядно дыр, но самоактуализация личности произошла, и только вопрос времени, когда его полная структура полностью реализуется на новом носителе.

В жизни я не теряла себя так надолго. Опыт был болезненным, а воспоминания безрадостными. Жаль человека, он жил и мучился, а ведь для него у меня теперь даже имени нет.

Я подавила тяжкий вдох, обвела взором нависающее пространство. Мало кто помнит, что Пирамида, это не потому, что в ней жизнь вечная, как та, что грезилась фараонам. А потому, что это жертвенник, вроде пирамид ацтеков. Автокровопускание на новом технологическом этапе. Человек должен страдать, даже в недрах до предела гедонистичного бесстрастного, застывшего в янтаре пренебрежимого старения, раз уж мироздание оставляет нам такую возможность.

Или быстро окажемся неотехнологичными мумиями жаждущими живой плоти.

— Лора,- произнес Татлин у меня за спиной. — Я хотел бы объясниться.

— Да ты что? — я резко повернулась к ним. -Ну, давай, попробуй. Объясни мне, какого черта ты обрюхатил мою мамочку? И что нам с этим делать, тоже объясни. Какие у тебя есть идеи? А?

— Это твои дети, Лора. Двойняшки.

Чего?

Я, онемев, только и смогла показать пальцем на себя, потом на мамочку.

— Да, — подтвердил Татлин. — Часть яйцеклеток погибла за время хранения, часть не прижилась. Я уж решил, что ничего не получится, их и так было мало, но нам повезло, пара замечательных детишек растет, все удалось.

— Так стоп! — выпалила я. — Кто отец?

— Я, — после короткого молчания ответил Татлин.

— Да ты охренел совсем!

— Я думал, ты умерла, это было в память о тебе, от тебя же больше ничего не осталось, только несколько яйцеклеток...

— Да это изнасилование, мать твою! — завопила я.

— Да ладно, тебя даже рядом не было... — удивился Татлин.

— Изнасилование! Хрен с ним — косвенное, да плевать! С чего ты решил, что право имеешь? Я не хочу одних с тобой детей! Ты позволил меня убить!

— Дети уже есть, Лора. Других же больше не будет.

— Да я тебя сейчас грохну!

— Так! Спокойно! Держи дистанцию, оставайся там, где стоишь. Лора, стой, да чтоб тебя!

А я, не размышляя, бросилась вперед. Я его разорву. Я не буду делить с кем-то моих детей! Они мои и только мои!

А в следующий момент, мамочка у костра одним движением согнула лук и отпустила стрелу, что держала на своей тетиве, и заточенный электрод с хрустом воткнулся мне в горло. Голову дернуло, по коже побежали мурашки, вздыбились отсутствующие на коже волоски, — это из размазанного по электроду силиконового коммуникационного процессора вынутого из чьего-то черепа, копироваться в мой кровоток Красный Код.

• • •

— Родня ругается, потом мирится. Жизнь идет, — довольно прищурившись произнесла девчонка на своем щелкучем !кунг...

Убила бы.

Мы уходили дальше в пустыню. За нашими спинами Пирамида медленно тонула за песками удаляющегося горизонта.

Татлин нес мамочку на могучих плечах как двуногий верблюд, я следила за горизонтом через камеру на его зрительном нерве, и то, что от меня еще осталось — а осталось немного, болталось в пластиковом низкотемпературном контейнере на поясе девчонки, рядом с флягой, и бусами из семян тутовника.

В маленьком, и, судя по последним событиями в мире, небогатом хозяйстве нашей мамочки, все сгодится, даже моя дурная голова, оставшаяся после разрушения Красным Кодом остального тела...

Татлин опять меня спас. Натурально оторвал мне голову, и на ручной реаниматор насадил.

— Я их прятал, пока было можно, — рассказывал Татлин, широко шагая по песку. — Но, все очень быстро покатилось к черту. А когда начались убийства уже среди совета акционеров, и взялись разбирать на органы простых рядовых, народ вовсе разбежался. Нахрен сдался кому такой культ.

— А потом, — добавил Татлин, — когда стало заметно, все пронюхали, что в Пирамиде есть чистые живые человеческие зародыши...

И я знаю, что было потом. Они пришли за ними. За стволовыми клетками из тканей моих детей. Звери из темноты, звери, желающие жить вечно...

И он сложил из их тупых голов, кольцо вокруг того костра.

Из тупых голов вроде моей.

Я тронута, Татлин. Правда. Я буду это помнить, я больше не забуду.

Я хотела рискнуть и завести детей, когда смогу быть уверенной, что огражу их от тех ужасов, что переживала и творила сама. Дать им шанс, перемешать гены, найти другой выход.

Так и будет. А все потому, что мамочка — ходячая замена плаценты, которой у меня никогда уже не будет, хотела их еще сильнее чем я.

— Стрела с Красным Кодом, — пробурчала я. — Это не честно,

Девочка-бушменка только щелкуче захохотала:

— То-то ты его почти убила, старуха. Спасать надо было. Ну и хорошо. Я согласилась породниться с вами, люди из кусочков, потому что вы сильные, — мамочка вздохнула. — А мои дети должны быть сильными, чтобы их уже никто не смог увести на завод.

— Ну, да, — буркнула я. Вот как все повернулось. Она оказалась ему ближе, чем я. И детям моим тоже. И значит, это мне придется пострадать.

Может когда-нибудь, через много лет, меня отпустит, и я смилуюсь, прощу себя. Соберу себе новое тело и отпущу себя с миром. Но не сейчас. Не скоро. Человек должен страдать. И я — за всех.

А сейчас, мы идем, в Калахари. Жить. Растить детей.

Похоже, однажды на старости лет я все же стану бабушкой в большой счастливой бушменской семье.

Ну, и иногда еще очень хочется отложить яйца. В песок, на дне медленной и теплой тропической реки.

Бег юкатеков

Взрыв противопехотной мины, оторвавший мне ноги, лишил меня и сердца.

Облако осколков, разогнанных направленным взрывом заряда пироксилина, раздробило мне обе большеберцовые и малоберцовые кости, оставив голени болтаться на кусках кожи и обрывках форменных штанов — эвакуировавший меня ацтланский санитар обрубил их мачете.

Часть осколков снесла мне половину лица, остальные засели в бронежилете, пробили грудину и ребра, вскрыли острыми краями пульсирующую мышцу сердца.

Но я выжила.

Не уверена, что меня стали бы спасать, но красный крест на ооновской голубой каске и отсутствие оружия, видимо, побудили в ацтланских медиках корпоративное сочувствие и меня не бросили медленно поджариваться на поле боя под лучами озверевшего солнца, а на сортировке раненых перевели из безнадежных в тяжелые, и я дотянула до момента, когда мной занялись врачи, освободившиеся после многочасовой работы с сотнями других искалеченных в этих непризнанных боях в демилитаризованной зоне.

Меня подлатали, насколько смогли, и перевели в глубокий тыл на юг, подальше от фронта непризнанной войны, пересекшего континент от океана до океана, наступающего вместе с засухой.

И теперь я, тяжело дыша, бегу по беговой дорожке на нечеловечески изогнутых углепластиковых пружинных стопах моих бионических протезов, прикованная к аппарату искусственного кровообращения питающими магистралями надежнее, чем цепями, бегу и не слышу биения собственного сердца.

В отражении на мониторе аппарата видна черная полоса на белом лице. Синие глаза блестят в обрамленной узором хирургических шрамов венецианской маске чужой кожи. Когда латали мне лицо, никто не парился над подбором оттенка, брали что было. Теперь это повод для развлечения соседей по курсу лечения, удачно порой разряжает обстановку.

Других пленных в этом госпитале не было.

Со мной, конечно, связались из Врачей Без Границ, обещали демилитаризованный статус, потом обмен, потом уже ничего не обещали. Потому что в очереди на пересадку я занимаю последнюю строчку. Что логично, конечно. А нет мобильности, нет и транспортировки.

Вряд ли до меня дойдет очередь. Дефицитные трансплантаты всегда достанутся кому-то еще. Скорее эта несуществующая война раньше кончится. И никакие надежды на обмен до сих пор не оправдались.

Я стараюсь не отчаиваться. Мне и так нелегко.

Я здесь уже почти двенадцать месяцев.

Все это время Хесус не оставляет меня.

Он въехал в мою палату на нейроуправляемой коляске, обрубок человека, без рук и ног, фактически без головы, за которого говорит речевой синтезатор.

— Привет, сестрица, — приятным мужским голосом из коллекции бот-голосов глобального поисковика произнес он. — Все не останавливаешься. Далеко убежала?

Отсюда так не убежать.

Я замедлила дорожку, постепенно останавливаясь, экономно дыша и обливаясь потом. С Хесусом нельзя не говорить. Это вопрос вежливости, это вопрос выживания, в конце-то концов. И то, что он возглавляет список военных преступников, вовсе не повод отказываться от общения. В конце концов, больше никто со мной в этом госпитале толком и не говорил.

— Двадцать четыре километра.

— Неплохо, — одобрил Хесус. — Неплохо для одного утра.

Я бегаю потому, что фактически это единственное, что могу, и это фактически единственное, что у меня хорошо получалось. В медицине, скажу честно, я не так хороша. Если бы не война, начавшаяся одновременно с эпохой неспокойного солнца, я продолжала бы бегать.

За мотивацию ему тоже спасибо. Сестрицей Хесус меня зовет с тех пор, как я показала ему мою электронную историческую генную карту и мы оказались с ним родственниками в каком-то двадцатом колене, через причерноморских рабов, проданных генуэзцами на Славянской набережной Венеции, через гребцов-каторжников на испанских галерах и индейцев свободного и суверенного штата Кампече. Вопрос чистой статистики — на такой дистанции при современном уровне мобильности все всем родственники, так или иначе, но всерьез мои выкладки воспринял только Хесус, остальные истолковали это как гуманизирующую манипуляцию военнопленного. Чем она, конечно, и была. Но Хесус был так искренне, действительно по-родственному, серьезен и как мог заботился о моей судьбе. Это серьезное отношение невозможно было не подхватить.

И пропустить мимо ушей предупреждение моего куратора из Врачей Без Границ относительно участия Хесуса Амилькара в актах массового геноцида.

— Он опасен, Саша, — говорил Виктор, переводчик-стажер, мой контакт во Врачах Без Границ, во время ежемесячного дозволенного созвона. — Он обязательно попытается втянуть тебя в какие-то действия на своей стороне, создать какие-то обязательства. Не обещай ничего, избегай немотивированных подарков.

Потом я встречала Хесуса, темный мрамор осколка античной статуи, сломанный ствол закаленного мореного дерева в прибое времени, и размышляла, что избежать стокгольмского синдрома становится все сложнее.

Он был майя и говорил только на юкатеке. Сервис перевода глобального поисковика позволял нам кое-как общаться, и Виктор порой подсказывал.

Когда он кратко но настойчиво отстаивал свое право общаться со мной, спорить с ним не смели.

— Я намерен сделать тебе один подарок, — произнес Хесус, и я поняла, что вот оно, началось.

— Я не уверен, что ты согласишься, — добавил он, — ведь он связан с одним важным для меня условием.

— О чем речь? — Я хотела знать, что меня ждет, как можно раньше.

— Обстоятельства складываются так, что в ближайшее время я покину этот бренный мир, — ответил он. — У меня есть тут пара приятелей, и я хочу их кое-чем одарить на прощание. Ну и тебе тоже кое-что достанется.

Чего-чего?

— Один получит мою правую почку, левой у меня уже нет. Другой получит печень. Это мои старые фронтовые товарищи, это меньшее, что я могу для них сделать. Тебе я отдам то, что больше всего тебе сейчас нужно.

— Что? — ошалело переспросила я.

— Я отдаю тебе свое сердце, солнце мое.

Я только могла немо постараться быстро сообразить, во что он меня втягивает, и быстро придумать повод отказаться. В голову ничего дельного не шло.

— У нас совпадение пяти трансплантационных критериев из семи, проблем возникнуть не должно, — добавил Хесус. — Все-таки мы родственники.

Синтезатор-переводчик, похоже, не передал всю суть вложенного сарказма. Или это мне только кажется.

Я не могла отказаться. У меня нет никаких других идей или вариантов. Мне нужно сердце. Мне его отдают.

— Ты сказал — условие. Что подарок связан с одним условием. Что за условие?

Хесус вздохнул:

— Я бы не отдал тебе мое сердце, но твоя страсть к бегу меня пленила. Это у нас семейное. Я тоже бегал до всего. С этим связано одно важное для меня событие, я хотел бы, чтобы ты заменила меня там.

— Хесус, ты не мог бы выражаться яснее? — Нервы у меня сдали.

— Спокойно, солнце, — засмеялся Хесус. — У тебя еще будет время насладиться подарком.

И потом он объяснил.

О, и это был еще один непреодолимый соблазн!

Хесус обещал удивительный, неповторимый, саморазрушительный экстремальный трейл под лучами активного солнца. Священный забег по равнинам и лесам Юга, посвященный успокоению грозного солярного божества. Девяносто восемь с четвертью километров по джунглям, болотам и древним развалинам. Смерть от перегрева на этой дистанции обычное дело. Лютая жара. Стертые в кровь ноги.

— Ну, тебе это уже не грозит, — заметил он.

— Ты с ума сошел, Хесус, — ответила я.

Если бы я получила приглашение на такой забег раньше, я бы не смогла устоять просто от восторга: такой контекст, такое испытание, — но теперь…

— Это важно для меня, для моего народа, — произнес Хесус. — Это важнее войны и вражды. Это высшая задача. Предназначение. Я верю, что мы бережем Вселенную от гибели. И сама видишь, что вокруг происходит. Солнце взбесилось. Мы обязаны почтить его в доме своем, успокоить, умилостивить самоотверженным подвигом. Все народы Юга пришлют своих бегунов впервые за семь лет. А меня там будешь представлять ты. Я должен там быть. Я должен был там быть, но эта война… Я должен там пробежать, пусть даже это будет так, в твоей груди. Мой народ верит, что сердце мыслит. Я смогу там быть.

— Это сумасшествие, Хесус.

— Боюсь, это единственный способ для тебя выбраться отсюда. Мне так и так умирать, и что будет с тобой после моей смерти, я не знаю.

— Ты мне угрожаешь?

— Я описываю тебе реальность. Других друзей у тебя тут нет. Ты не можешь задержаться здесь еще на год. Черт знает, чем этот год кончится. Так что?

Что я могла ему ответить?

— Я не знаю, — сказала я.

— Ты знаешь, — ответил Хесус.

Он был прав.

Меня, конечно, отговаривали. Начиная от хирурга-трансплантолога, сомневающегося в достаточной совместимости, до моего куратора во Врачах Без Границ, сомневающегося в моем рассудке.

— Они сделают из этого политическое заявление! Они используют это против нас! Против тебя! Наша администрация против! Мы советуем тебе отказаться!

— Вы советуете мне умереть? — спросила я. И не дождалась ответа.

Пересадка прошла нормально, трансплантолог был доволен, но строг в рекомендациях. Я очнулась от наркоза, потому что услышала в ушах шум приливающей крови, шум бьющегося сердца.

Хесус отдал мне сердце, а сам остался на аппарате искусственного кровообращения. Еще через день он умер от прогрессирующей полиорганной недостаточности.

Я должна была пройти курс реабилитации, а затем везти цинковый гроб с останками Хесуса на родину, еще дальше на юг, в затянутые дождями субтропики, дальше от свободы, навстречу испытанию.

Я не чувствовала отчаяния. Наоборот. Я желала жить. Так яростно, что даже тело не выдерживало. Я желала жить, а не влачить существование, как старый одр тащит на себе мертвеца. Я радовалась избранному испытанию, я намеренно создала себе эту опасность, ибо жизни в безопасности нет. Что я поняла на госпитальной койке, это что в безопасности покой и та же смерть. Я была счастлива.

Год я прожила без сердца, в неестественном ритме аппарата искусственного кровообращения, и когда я наконец вырвалась на волю, наслаждение от стука сердца внутри, эйфория от вновь обретенной ритмики жизни вызвала неутолимую страсть бежать. Я бегала много, ненасытно по укрытым от разящих лучей светила дорожкам парка вокруг госпиталя, и только прием иммунодепрессантов мог меня остановить.

Бег отзывается звуком во всем теле. Пружины протезов ритмично отрываются от пыльной дороги, зубы немного касаются друг друга, отдаются в голове неслышным лязгом звонких костяных колокольчиков, сердце вступает глухим уханьем огромного низкого барабана, и вот ты уже бежишь в естественной музыке собственного тела, в ритме внутренних органов, самая естественная музыка, которой невольно начинаешь вторить, подстукивая зубами, гулом вдохов-выдохов, встраиваться в ритм самого древнего и естественного танца, которым стала когда-то погоня с острой палкой за раненым животным по сухой бескрайней равнине...

Я не избрана, не призвана, я не профессионал в толпе профессионалов. Я хотела сделать то, что зависит только от меня. Бежать. Бежать до конца.

Врач выдал мне батарею лекарств, обязательных к приему. Военная полиция повесила мне радиобраслет на шею, чтобы я не уклонилась от своей цели. Врачи Без Границ прислали мне гарнитуру постоянной связи и поставили Виктора на круглосуточное дежурство.

Последним пришел мой врач-протезист, оставил мне чемоданчик с запчастями и инструментом.

— Я против такой нагрузки, — сказал он. — Реабилитация не окончена. Будут последствия. А я столько сил на вас потратил. Жаль, если зря.

Я была приятно поражена. За все предыдущее время он сказал меньше слов.

И я все равно отправилась на юг.

В беспилотном транспортном самолете я летела одна. Я и Хесус в цинковом ящике. Вдвоем мы пересекали небо. Самолет отбрасывал в темноту дождливых туч огни тепловых ловушек. Я смотрела на ящик и ничего не чувствовала. Он был мертв. Его сердце продолжало биться.

— Саша, как дела? — спросил меня Виктор, когда самолет приземлился и связь восстановилась.

— Нас встречают, — ответила я.

Грузовой трап под хвостом самолета опустился, и влажный жаркий воздух наполнил отсек. Я встала с места и скатила гроб по трапу на бетон взлетной полосы. Изогнутые пружинами стопы моих протезов глухо лязгнули по бетону.

Нас встречали. Я смотрела на них, они смотрели на меня.

Неласково.

Я сняла темные очки и, прищурившись, обвела их всех не менее угрюмым взглядом. Сейчас у меня неприятно контрастная с кожей лица голубая радужка глаз.

Седая старуха в белом платье и красных кроссовках вышла вперед и, прицелившись черным глазом, сказала:

— А, так вот кто украл сердце Хесуса. Тебе придется потрудиться, чтобы заслужить мое прощение.

Вот что можно на такое ответить?

— Да что ты говоришь...

Она прошла мимо меня к гробу, провела морщинистой ладонью по покрытому брезентом холодному цинку и сказала:

— Заберите моего мальчика.

Когда гроб подняли на плечи и понесли, она, косо глянув на меня, бросила:

— А ты чего стоишь, юное чудовище? Идем.

— Когда забег? – спросила я.

— Не сегодня, — отмахнулась она.

Потом сжалилась и добавила:

— Завтра. На закате. А сейчас в церковь, на всенощную мессу.

— Я во все это не верю.

— Да это всем без разницы. Главное, делай то, что нужно.

Гроб Хесуса всю ночь простоял на алтаре, а черепа его предков всю ночь скалились с его гроба. И его мать всю ночь стояла на коленях перед рядом черепов. Я всю ночь боролась со сном на скамейке со стариками, место на которой мне уступили.

Под утро меня отвели в дом недалеко от церкви, накормили фасолью с острым томатным соусом и уложили спать на кровати в комнате Хесуса. Я еле сняла протезы, обработала свежие повреждения вокруг имплантов, приняла предписанную дозу и провалилась в тьму глухого сна.

Проснулась я за полдень от стука сердца в ушах. Не шевелясь, я лежала в постели, глядя на иссохшее дерево балок под потолком, и думала, что так же вот прямо тут же лежал и он…

Я села на постели, огляделась. Над кроватью распятие, чуть ниже икона Божией Матери Галапагосской и фото в рамке молодой веселой женщины в болотном камуфляже. Фото хозяйки дома. Фото матери. Судя по планкам на груди, она участник обеих футбольных войн. На кустарном компьютерном столике грустная стопка пыльных сломанных детских планшетов.

Я растерла мышцы вокруг имплантов, провела тестирование. Техосмотр и текущий уход каждое утро, день за днем.

Первые два месяца думала, что умру со дня на день, а врач-протезист тем временем делал свое дело. У меня была пустая дыра в груди, что мне до того, что у меня ног нет… Потом он подобрал и откалибровал для меня спортивные протезы, и я смогла бегать. Быстро бегать, как никогда не смогла бы раньше. Это утешало? Это было единственной отдушиной в моем поганом положении. Пожалуй, потому я здесь.

Хесус, сволочь, как давно ты это запланировал?

Я пристегнула и подключила протезы, встала. Я никогда не видела Хесуса стоящим, не на чем было. И я теперь выше, чем была, едва не зацепила свернутой на ночь косой на макушке балку под потолком. Похоже, он был невысок ростом.

Подошла к стенному шкафу, отодвинула дверцу. Весь пол усыпан стоптанной до выброса спортивной обувью нескольких размеров. Изношены за целую жизнь.

Он давно это планировал.

Вскоре меня позвали есть, а после на жеребьевку.

Оказывается, не все были согласны с моим участием.

— Они сомневаются, являешься ли ты воином, — бормотал Виктор в моем ухе. — Старая женщина доказывает, что являешься. Что ты санитар-эвакуатор поля боя. Они говорят, что у тебя не было оружия, старуха говорит, это оттого, что твои яйца больше, чем у любого другого.

Старики за столом захохотали, словно все разом зашлись кашлем.

— Господи, я такие архаичные формы только читал. Не думал, что где-то еще так говорят, — пробормотал Виктор. — Старик говорит, что остальные участники могут не согласиться на бег… э-э… с магической поделкой. Честно ли, что у тебя сердце лучшего бегуна всего народа? Старуха говорит, что настоящих мужиков такие вещи не смутят. И вообще у тебя внутри ее сын Хесус, так что бежит фактически он.

— Охренеть, какие у нее воодушевляющие идеи.

— Их это убедило. Это будет честью для всех. Ты участвуешь.

— Ну да, офигеть как спасибо, чего уж там…

Они записали меня как «Хесус-Саша».

После старуха повернулась ко мне и произнесла:

— Готовься. Начинаем в полночь.

И я готовилась.

За вечерней едой мать Хесуса недовольно покосилась на меня и сварливо сообщила:

— Мой сын говаривал, что мы с тобой родственники. Ну-ка расскажи подробнее.

Я рассказала.

Потом некоторое время старики за столом обсуждали мой рассказ, переговариваясь совсем уж непонятно. По крайней мере, Виктор этого языка не знал. Они что-то рядили, загибая пальцы, в сомнении качая седыми черепами. Не сходилось у них, и мать Хесуса раздраженно махнула на них резкой рукой.

— Как бы то ни было, теперь ты нам точно не чужая. Хесус тебя выбрал, значит, знал, что делал. Завтра по всему выходило, ему бежать, так и кости говорили, и карты говорят. Значит, так тому и быть. Не впервой женщине нести внутри все, что осталось от мужчины.

Трактовка, прямо скажем, возмутительная.

— Ну уж нет! Я ему не была подружкой! Очень даже наоборот.

— Да хоть так назови. Слышала я, как он тебя в плен брал.

И рукой махнула. И то верно. Делов-то. Дело житейское.

Сука.

Он отдал мне свое сердце, что вам еще нужно? Закончу забег, закрою долги и свалю отсюда нахрен…

Солнце скатилось за горизонт, как упавшая набок свеча.

Поздно вечером начинался он, забег священных гонцов.

В забеге может участвовать кто угодно, но лишь добровольно и безвозмездно. Хесус тренировался для участия в нем. Сходить с дистанции нельзя. Падать без сил можно, но нужно обязательно встать и продолжать, или выбываешь из ритуала навсегда. Победитель тоже выбывает навсегда.

Можно принимать помощь, воду и хлеб.

Прибыли на чек-пойнт на окраине городка. Темно, свет прожекторов и масляных ламп. Все вокруг говорят на юкатеке, Виктор не успевал переводить. Этот момент он выбрал, чтобы сообщить, что протест нашего консула передан организаторам забега, словно мне это как-то теперь пригодится.

— Тут каждый год кто-то умирает от разрыва сердца, — прошептал Виктор. — Местные верят, что этот бег — добровольное жертвоприношение, чтобы солнце не взорвалось. У нас это интерпретируют как скрытые солярные жертвоприношения. Смерть от сердечного приступа — форма добровольной жертвы богам. Это древний почтенный обычай, ему аж двадцать лет скоро.

Да, обычное дело в наши темные времена. Хватаемся за все доступные инструменты. Обращаемся к иррациональному, если рациональное не помогает. И получаем реставрацию в виде такого вот новорожденного неошаманизма. Реинжиниринг давно потерянного миропонимания. А там и сакрализация технологий, и культ могучих предков... Люди ищут спасения, где могут, а как же иначе? Достаточно просто надежды на что-то повлиять.

— А что, есть какая-то зависимость?

— Не понял, — отозвался Виктор.

— Есть корреляция между нарастанием и спадом солнечной активности и проведением забегов?

— Я не думаю, что такие данные кто-то сравнивал.

— А жаль. Звучит так, будто при удачном исходе я спасу мир.

— Ты слишком в это втянулась, Саша. Это противоречит нашей текущей задаче вытащить тебя оттуда.

— Моя задача — выполнить обещание.

— Ты там останешься совсем одна, на этой дороге, мы не сможем тебе помочь. Никак.

— Да и слава богу…

Помолчав, он добавил:

— Я буду рядом. У нас там разведывательный беспилотник подвешен, я присмотрю за тобой.

Разведывательный беспилотник у него там, ну надо же. А еще врачом без границ себя называет…

Впрочем, год прошел с того последнего раза, когда я поверила ему. Может быть, на этот раз и он это понял.

Прошли ночные ритуалы для начала забега — зерно и кровь. Бежать по канону предполагается голыми, но я в благопристойных черных топе и стрингах и зеркальных очках, с плечевым карманом для шприцев с лекарственным комплексом против отторжения. И браслет с навигатором. И наушник переводчика-синхрониста Виктора.

У каждого бегуна на поясе еще тыква-горлянка с водой, амулеты не в счет.

Утром нас было двенадцать. На старт явилось девять. Ничего себе отсев. Но могу понять — по красивому старинному обычаю, на этом пути кто-то из нас умрет… Хорошо, что я в это не верю. Не слишком...

Потом один из них, совершенно голый, лысый, морщинистый, с пятнистой черной татуировкой ягуара на лице, приблизился ко мне, показал пальцем мне на грудь.

— Это ты носишь в себе сердце Хесуса?

— Да. Он пожертвовал его мне перед смертью. Есть вопросы?

— Значит, он все-таки попал сюда… — пробормотал пятнистый старик.

— Он совершенно очевидно мертв и лежит в могиле, — ответила я.

— Только для людей вроде тебя. Пока живо сердце, жив человек. И он ведет тебя. Ну что ж, я подожду…

И он ушел, смешался с толпой.

Мать Хесуса встала у меня за плечом, глядя ему вслед. Наконец она сказала:

— Ты знаешь, что он хочет убить моего сына?

— Нет.

— Берегись его. Это человек-ягуар. Оборотень. Он явился отомстить.

— За что?

— Хесус перебил всех, кого он знал. Целый город. Так было нужно. А он только отрубил моему сыну руки и ноги и поджег его огнеметом и все равно не справился. Слабак.

Я прижала ладони к вертикальному шраму на груди. Сердце билось внутри размеренно и ровно, словно не мое, словно успокаивая.

Какие еще неоплатные долги ты оставил на мою долю, Хесус?

Бегуны выстроились перед жрецами и монахами и повторяли слова:

— Мы, воины, добровольно вступаем на этот путь. Хотя бы один из нас должен добраться до конца. Только смерть сведет меня с этого пути, позор до конца времен падет на моих потомков, если я сам сойду с этого пути. Воздадим хвалу Солнцу и возрадуемся милости Божией. Помолимся.

Все читали «Аве Мария». Кроме меня. Жаль, я не знала слов.

— Ты всегда можешь сойти с дистанции, если тебе надоест, — змеем прошуршал Виктор в гарнитуре. — И свалить отсюда.

— Слушай, ангел мой непрошеный, — прошептала я в гарнитуру, — завали уже хлебало, достал.

Обиделся. Да достал он уже.

А вот сейчас для меня наступит самый отвратительный момент всего этого — старт. Это неопределенность, тоска, непонятный, невнятный ужас. Но вот сейчас сорвемся, все определится и станет легче.

Удары барабана задали стартовый ритм — все, бежим!

Сейчас самое тяжелое — настроиться на нужный ритм, синхронизировать все активности тела в одну. Вдох-выдох, удар правой, удар левой. Кто-то вырвался вперед и удаляется, словно убегает от ночного кошмара, а, это тот пятнистый оборотень, человек-ягуар, ну а я не буду, я не буду никуда спешить, и этот беглец, никуда он от меня не денется…

Навигатор подсвечивает маршрут в темноте. Это древний путь священных храмовых гонцов, древних мезоамериканских вождеств, сменявших друг друга на этой земле с приливами влажности и исчезавших с катастрофами засух. Обычай, умирающий и прорастающий сквозь эту почву вновь и вновь.

Путь ведет по грунтовой дороге, под уклон, лес быстро редеет, отступает от обочин, и до горизонта разворачивается серая пустыня, вся в иглах сломанных светящихся в темноте стволов без веток.

— Что это? — вырвалось у меня.

— Тусклая пустыня, — глухо отозвался Виктор. — Сектор размером с Кубу, выжженный дефолиантами. Мы срезаем тут угол.

— Партизаны?

— Есть бродячие зенитные комплексы... Токсичность приемлемая, но лучше тут не задерживаться.

Вот с этим я согласна. Задерживаться не будем. Ничего так себе начало. Что дальше-то будет?

Эти десять километров пустыни я постаралась преодолеть как могла быстро.

Тихие молнии порой били в вершины сухих деревьев, разбрасывая обломки пыльной коры.

Мертвый лес, роняющий тлеющие мерцающие ветки, наконец остался позади. Начался обычный тропический лес.

А потом был разрушенный бетонный мост через реку, весь в петлях лиан, зеленый ото мха. Мы прыгали по бетонным обломкам через заболоченную речку, всю усеянную парными огоньками. Только перебравшись на другую сторону, поняла, что это внимательно следили за нашими ногами крокодилы в воде.

Дроны наблюдателей гудели занудно, как москиты, вились над дорогой, моргая видеоприцелами камер.

За мостом — джунгли. Воздух наполнился влагой, дышать стало тяжело, я покрылась капельками пота, очки запотели, пришлось поднять их на лоб.

Потом взошло солнце. Медленно, рывками, в ритме моего бега, словно я бежала по неподвижной тверди навстречу раскаленному диску, оставляя за спиной как след длинную тень.

Когда я опустила очки, в глазах остались два белых пятна, медленно тающих на глазном дне.

С рассветом на обочинах дороги появились люди — окрестные жители, крестьяне, наверное, а может, беженцы из городов или ранчеры-дауншифтеры. Они молча провожали нас взглядами, иногда кидали нам под ноги зерна кукурузы.

Потом джунгли иссякли, начиналась бесконечная разрушенная городская агломерация. Латинские названия улиц, перебитые иероглифическими надписями, бетонные высотки, зияющие рядами выбитых окон. Очередной затерянный в джунглях город майя, еще один культурный слой в бесконечную толщу мезоамериканской почвы.

Мы, длинной растянувшейся цепочкой, сверкая потом на голых телах, бежали через этот мертвый полис, затравленный ночными бомбардировками и покончивший с собой.

Жарко. Сладкую тень дала дорожная развязка на бетонных опорах, словно колонны храма или музея.

Потом мы выбежали на окраину города, и там начался огромный, бесконечный лагерь беженцев. Палатки старые, выгоревшие, до горизонта, и коридор безжизненных глаз без толики надежды километр за километром.

Там мы потеряли первого из нас. Он не выдержал этих взглядов, упал и забился в корчах, обливаясь беспомощными слезами. Он просто не мог продолжать. Он видел в их глазах все.

К счастью, я не видела в их глазах то, что он увидел.

Остальные бежали дальше.

По улочкам едва живых городков, вдоль полей, возделываемых автоматическими комбайнами авокадовых и агавовых картелей, вдоль заброшенных трудовых концлагерей, где гудела едва живая проволока под током, а больше не выжил никто. Вдоль бетонной взлетной полосы, с которой взлетали автоматические бомбардировщики, бомбили что-то за горизонтом, возвращались, загружались бомбами с автоматического завода-арсенала и вновь уходили на взлет. То, что они там бомбили, видимо, не имело никакого значения, если их до сих пор не сожгли. А остановить их, похоже, было уже некому, может, после разгрома командования или после политических чисток среди удаленных операторов.

А потом мы вбежали прямо в перекрестье ожесточенной перестрелки. На перекрестке дымили несколько автомобилей и два десятка индейцев увлеченно садили друг в друга из старинных штурмовых винтовок.

Я не могла остановиться, но они прекратили стрелять, как только я оказалась на перекрестке. Под звон еще падающих гильз я перебежала на ту сторону, видя их вытаращенные глаза боковым зрением. Я не знаю, что они не поделили, но вновь выстрелы загремели только тогда, когда священные бегуны достаточно удалились.

Но бег по выжженной агломерации, через зону войн агрохолдинговых банд, забрал свою жертву. Кто-то из сотрудников картеля, озабоченный карьерным ростом и укреплением агрессивного имиджа, продемонстрировал рациональную самостоятельность и, выйдя из леса, подстрелил в спину бежавшего последним гонца. Организаторы забега организовали облаву на святотатца, но мне было уже все равно. Нас осталось семь.

Следующего бегуна убила выпрыгнувшая с обочины мина-лягушка, вроде той, что изрешетила меня. Навелась на его тепло. Я попыталась остановиться и оказать помощь, но спутники возмущенными криками погнали меня дальше. Впрочем, от него почти ничего не осталось.

А нас осталось шесть.

Впереди была еще половина пути.

Что будет, если мы все погибнем? Кто-то же должен прийти к финишу?

Следующего сразила комбинация солнечного удара и падения с обрыва, его просто вдруг качнуло в сторону с тропы, и он скрылся за краем обрыва, раз и нету. Гравитация схватила его и уже не отпустила...

Так нас осталось пятеро.

Потом, уже ближе к закату, когда солнце было четко у меня за спиной, черная пума выпрыгнула из зарослей на обочине и с хрустом вонзила свои клыки в затылок бегуна прямо передо мной. Трехзначный номер на боку выдал тварь, апгрейженную для охоты на людей.

Она потащила его в заросли. А я с воплем ужаса бросилась бежать оттуда со всей мочи, не надеясь, что ему помогут, и не веря, что кто-то поможет мне, если она решит продолжать охоту.

Я не знала, какой из десяти сторон конфликта принадлежала эта тварь, я просто сбежала оттуда.

Ужас придавал мне силы следующие десять километров.

Я просто бежала прочь, но не от всех хищников можно сбежать, и он, конечно, подстерег меня.

Человек-ягуар.

Сначала мы вбежали в развалины городка среди выжженной плеши в лесу. Над развалинами громоздился голый холм, усеянный камнями могил. Там, на краю развалин, отстали мои последние попутчики, самый старый и самый молодой. Они бежали рядом почти весь выматывающий путь, и, оглядываясь, я всегда видела их и всегда вместе.

Мокрый от пота старик протянул морщинистую руку и остановил юного спутника. Тот удивленно оглянулся, старик что-то ему сказал, и оба остановились. Оставшись на обочине, они провожали меня взглядами, не пытаясь следовать за мной. Я чувствовала эти взгляды, пока развалины не закрыли меня от них.

Дорога вела вверх на могильный холм.

Внезапно сверху обрушился горячий, как моя кровь, дождь. Воздух обратился в пар, стало трудно дышать, и протезам уже не хватало адгезивности, чтобы надежно удерживать меня на размокшей жирной почве могильного холма, через который вел меня мой навигатор.

Я упала на колени среди могил. Тяжело дыша, поползла по жирной пропитанной прахом земле, пока не уперлась в пару могучих голеней, покрытых красной глиной. Я подняла глаза и увидела очерченные татуировкой глаза человека-ягуара.

— Ты смогла, — произнес он в шелесте ливня. — Я не верил. Что ж, значит, так.

Он обвел рукой могилы вокруг:

— Это мой город. Здесь все, кто в нем жил. Здесь когда-то проходила эта дорога. И нам были не нужны эти их языческие игрища на нашей земле. Но им требовалось провести эту дорогу именно здесь. Мы отказали им всем. И тогда Хесус стер наш город с лица земли и полил землю солью и белым фосфором. Я не был лучшим сыном своего города, я, бывало, возил коку с плантаций на север. Но я единственный, кто выжил.

А потом я нашел его. Он позволил мне сделать с ним все, что я хотел, и все, что я счел нужным, чтобы свести счеты. После такого не живут. Я бы не смог... Он выжил.

Человек-ягуар показал пальцем на мою грудь.

— Я выполз из братской могилы моего народа, чтобы совершить воздаяние. Он тоже обманул смерть. Но смерть должна взять свое. Тут нет ничего лично к тебе, так уж вышло. Мои люди жаждут.

Он наклонился ко мне, положив тяжелую ладонь мне на темя, приставил лезвие обсидианового ножа к бугристому шраму на потной коже у меня на груди. Я внезапно поняла по явно заметным слоям на лезвии, что нож был не артефактом доколумбовой эры, а новоделом, выращенным аддиктивным принтером.

Лезвие было холодным и острым.

Но прежде чем он вырезал из меня всего Хесуса без остатка, его самого разорвала стремительная очередь из смарт-пуль с борта пролетевшего над нами тихой летучей мышью дрона. Мне кожу на скуле рассекла крошка его раздробленной кости.

Так я осталась одна.

Облитая кровью и дождевой водой с ног до головы, я запрокинула голову и заорала в темное небо:

— Виктор! Какого черта! Какого черта, Хесус?

Оба промолчали.

Я встала с колен на пружины протезов и побежала.

Впереди оставалось уже не так уж много…

Самая долгая часть пути.

Зачем ты подверг меня всему этому, Хесус? Здесь только ты был бы на своем месте, хладнокровный убийца, каким тебя описывали уцелевшие. Ты действительно так доверился мне? Как самому себе? Почему я, почему так? За что мне такая благосклонность? За что?!

Я же здесь осталась одна, последняя.

Дыхание безнадежно сбито. Не восстановить. Тяжело. Слепо. Больно. Хочется упасть, но ноги несут дальше, не обращая внимания на жалкие желания сознания.

Мне нужно добежать. Мне нужно добежать. Мне нужно. Мне нужно знать. Зачем мне бежать?

Вода кончилась. Кожа на спине сгорела и сползала у меня с плеч.

Зачем я здесь? Я же уже совсем ничего не хочу. Ни доказывать, ни долги раздавать, ни метать бисер, ни испытывать величайшее приключение. Хочу упасть и сдохнуть.

Сердце билось как бешеное, едва не обрывая швы на аорте. Хесус словно пытался вырваться из меня.

Зачем мне это? Зачем мне это все? Ведь корреляции нет. Нет корреляции. В этом побеге нет смысла, если я сдохну тут сейчас. Я никого не спасу, и даже себя.

Я так и знала, что этот момент настанет. Сука! Сука! Тва-а-арь! Я никогда не ощущала такой ясной ярости. Хесус, ты обманул меня. Все это не имеет никакого смысла. Вообще. Я просто сдохну тут, ни за что...

Первой меня подвела большая мышца спины, издерганная тысячами сокращений, я осела, едва не упав на бок. Ритм окончательно пошел к черту. Я хромала, как подстреленная.

Потом спазм схватил обе икроножные мышцы, клянусь, хотя ниже колен у меня оставались только протезы, а сама плоть давно стала землей на поле боя.

Тело сдалось, разум сдался. Дух сдается.

Вдали, над холмами зеленых деревьев, громоздились серые камни храма на вершине пирамиды, финальная точка. Но я туда уже не доберусь. Мне конец.

— Саша! Черт побери, Саша! Отзовись! Я отправляю за тобой ударный вертолет!

Да это все не важно. Все.

Я давно и смертельно от всего этого устала. Мне было ясно, что я уже не вернусь отсюда. Но в груди моей была черная дыра, а в ней бился Хесус, бил, бил в барабан моих ушей, не оставляя ни на секунду, заставляя переставлять протезы и бежать, бежать. Бежать.

Еще один шаг. Еще один. Еще один десяток шагов. Сотня, две, тысяча двести тысяч девятьсот девяносто две сотни шагов. Мне кажется, я уже не бегу, а лечу под углом к дороге, точнее, падаю куда-то вниз вдоль земли, что проносится мимо, как бесконечный вертикальный склон, долгое бесконечное падение вдоль стен, сложенных из каменных черепов, как из булыжников, прямо в сияние злобного алого, набухшего кровью солнца, занявшего полнеба.

И я начала свое долгое падение к земле, к сладкой, спокойной, прохладной земле.

Полет и сладостный покой. Полет.

От удара о землю швы на моей груди лопнули и ребра разошлись. Хесус вырвался из моей груди, покатился, подскакивая по красной жирной земле, и, замерев, коснулся серого камня самой нижней ступени лестницы, уходящей в небо. Над храмом на вершине пирамиды хохотало довольное заходящее алое солнце.

Люди, в ожидании конца собравшиеся на вершине пирамиды, медленно спустились по лестнице вниз. По лестнице со слишком высокими, не предназначенными для людей ступенями.

К подножию, где лежало ее тело.

Никогда такого не бывало, чтобы все священные гонцы сошли с пути или погибли.

Но вот это случилось. Трое выбыли, шестеро погибли. Или семеро. Мнения разделились.

Никто не понимал, что теперь делать.

Бурлящее солнце закатилось за горизонт, и никто из тех, кто там собрался, не знал, наступит ли завтра.

Завтра наступило.

Ее похоронили в одной могиле с Хесусом, поверх его гроба, в его родном городе.

А вскоре наступила давно ожидаемая всеми разумными людьми фаза спада солнечной активности, и в высокие широты вернулась жизнь. Движение народов на юг прервалось. Хотя тем, кто знал истину, все было предельно ясно.

Семь воинов за семь пропущенных лет... Солнце довольно. Война окончена. Перемирие заключено. Наступил мир.

И когда через год Виктор явился в город Хесуса в составе комиссии по военным преступлениям, чтобы эксгумировать ее тело и отвезти домой, он не получил поддержки и не встретил понимания.

Потому что всего через несколько часов после того, как запись забега попала в сеть, было подано больше двенадцати тысяч заявок на следующий год от претендентов со всего мира. От воинов, в которых этот забег вдохнул надежду, и тревогу, и ответственность.

И никто не хотел трогать могилу местной святой, даже если это могила павшего солдата. Даже если она делила ее с массовым убийцей.

А на самом деле…

Никто не знал, как поступить. Никто не решался поступить хоть как-то.

Ведь совершенно неизвестно, чем это могло закончиться.

Ведь никто не хотел прогневать солнце вновь…