Перемирие

В миру

И вернее рук, тянувшихся навстречу миллион миль бездны

Космических морозов без надежды, бесполезно,

Мы останемся счастливыми, останемся счастливыми,

Даже в земле счастливыми под соснами и ивами

И встретимся, мы встретимся, все встретимся

Александр Непомнящий

«Дороги свободы»

Перемирие — чушь, но оно позволяет забрать с собой тела наших парней.

Сержант Зим

I

Он вывалился, жалобно звякнув, как мешок железяк о бетонный пол, неловко плюхнулся в осеннюю пожухлую траву и замер, мучительно пытаясь собраться с мыслями. Нет, хотя бы сообразить, все ли конечности на месте — его собственные ощущения говорили прямо об обратном. Вороненая сталь, покрывавшая все тело, еще продолжала дымиться, то и дело пуская фонтанчики искр. Переход, вроде бы, оказался успешным.

Глухое забрало визора, нервно помаргивая, согласилось подчиниться приказу и стало, наконец, прозрачным. Да, точка выхода совпадала. Он лежал в старом парке.

Подняться на ноги стоило некоторого труда — силовые линии в миру были слабее и рыцарские латы не желали вливаться в его движения, жалобно поскрипывали и бряцали сочленениями. Покуда он, пошатываясь, прошел полсотни метров до конца парка, его нательная рубаха промокла насквозь.

«Куда ты бежишь? Теперь торопиться некуда».

Он послушно остановился. В бою ослушаться собственных мыслей — последняя глупость. От нечего делать его голова принялась вертеться по сторонам. А здесь мало что изменилось. Та же часовня, выглядывающая из-за деревьев, те же скучные и серые от сырости ранней осени дома, даже собаку эту он уже, казалось, где-то видел. Тихо шелестел в листве ветер, навевая спокойствие и расслабленность. Несло дымком от кучи прелой листвы, вокруг нее прыгали ребятишки.

Детей было семеро, все остроглазые, живые, за вихрастыми головками невозможно было уследить. До него донеслись их голоса, ребята покрикивали друг на друга, суетились. Видимо, у них чего-то не получалось. Куча листьев была большая, солидная, однако было слишком сыро для достойного ее использования. Те, кто помладше, с сомнением наблюдали за действиями старших, то и дело пытаясь давать полезные советы или просто путаясь под ногами. Когда старшим это надоело, они прогнали мелюзгу одним уверенным отстраняющим движением в сторонку, что, впрочем, не помешало тем продолжать издавать визги и просить «ну побыстрее кастрик сбацать».

Все было привычно и уютно до той степени, когда хочется стоять вот так, не двигаясь, вечно, и слушать. Сразу видно — мир. В бою быстро отучаешься вслушиваться, там заслуживает внимания только то, что сумело прорваться сквозь общий гам и лязг схватки. Ему поневоле занесло в голову несколько образов, и тело само собой тут же приняло боевую стойку, а латы заурчали, запели, довольные подвернувшейся возможностью показать свою мощь. В воздухе вокруг него полыхнуло голубое сияние…

И тут же мгновенно погасло.

Пожав плечами, он смущенно хмыкнул. «Надо избавляться от этих привычек». Да, надо, здесь подобное художество просто ни к чему, в бою же… Если правду ему сказали, так тот бой, куда он попадет потом, будет совершенно иным. Не то чтобы другое место или время, ведь даже его былые товарищи, ежели кто не погибнет или не уйдет по другой причине, останутся теми же. Штука тут тонкая… Дело в том, что бой — не место, это процесс. А каким образом твое сознание его воспринимает, это уж как бог на душу положит. В другой раз эти все штучки так и так не пригодятся.

«Проклятое перемирие». Он в миру.

Мысль эта, давно уж знакомая его разуму, наконец достигла той пропасти, куда спряталась некогда исстрадавшаяся душа, где сжалась в комок, не ведая просвета в своем существовании. После стольких лет она оттаивала очень медленно. Он в миру. Он чувствует тишину, спокойствие, патриархальность и безопасность этого серого дождливого городка. Душа оттаивала, от этого хотелось петь, танцевать, скинуть осточертевшую амуницию на ледяную до зубовной дроби землю, слушать тишину, видеть покой, ощущать степенность мира.

Рука в инстинктивном жесте вскинулась к плечу, и тут же тлеющий едва-едва костерок разом полыхнул, ударил в набрякшие тучами небеса снопом искр. Сырые сучья яростно затрещали, даря то, чего не мог выразить он — то била из него неуемная энергия, которую необходимо было исторгнуть прямо сейчас, пока он сам не взорвался таким же непрошенным фейерверком.

Мир был чересчур тихим местом для подобных эмоций. Здесь люди наслаждаются покоем, тишиной, миром… ненавистным перемирием.

Он почувствовал, что уже почти вживается в мир, перестает люто ненавидеть это слово. Так было хорошо, так прекрасен был накрапывающий дождик, так великолепен нестройный звон неразличимой колокольни, так милы серые стены зданий…

Дети смотрели на него, тихо сбившись в кучу, сцепив кулаки под подбородком, смотрели жалобными взглядами бездомных котят, которым вместо обещанной сметаны налили в блюдце клея. Это была глупая шутка, укоряли их глаза, у некоторых даже стали наворачиваться слезы обиды. Младшие шмыгали носами и тихо прятались за спины старших, а те, в свою очередь, старались стерпеть, чтобы потом самим обидно не было, что как-то взрослый дурак так запросто одержал над ними верх.

Он же ничего этого не замечал. Он помнил, что костер, пылающий в парке, в детстве был его любимой игрой. Четко всплыла в памяти буря радости, рвущиеся из груди восторженные крики при виде товарищей, сигающих через огонь. Первая сладость боли из-за случайного ожога, восхищение от уголька, стрельнувшего в небо, первое упоение борьбой.

Он бодро помахал в воздухе рукой, радостно улыбаясь детям, что стояли возле сотворенного его стараниями шикарного костра. Один из старших детей, ему было лет девять, внимательно к нему присмотрелся, глаза его удивленно распахнулись. «Признал за своего», — тепло подумал он. Пацан пихнул стоящего рядом с ним мальца в шапке с помпоном в бок и что-то тому зашептал неразборчивое, причем быстро-быстро, взахлеб, как только маленькие дети умеют. Все остальные тоже внимательно выслушали, потом поглядели на него (опасливо, из-под бровей) и принялись усердно кивать. Все теперь стало понятно, и дети вдруг разом растянули рты в одинаково обязательных улыбках, косясь на испорченный костер. Тот все еще весело трещал сучьями, хотя топливо уж давно должно было закончиться. Взмахнули в воздухе маленькие ручонки.

Тут он обрадовался еще больше, детишки ему улыбались. В груди потеплело, как может потеплеть только при виде этих смешных и таких серьезных созданий. Он замахал руками еще энергичней, еще шире улыбнулся. Ну, пора, не надо смущать деток. Небось, страсть как его стесняются! Он крикнул напоследок «счастливо!» и пошел дальше по старой мокрой от ранней осенней сырости улочке.

Было хорошо. До судорог хорошо. А дети стояли и смотрели ему вслед. Стояли тихо, не разговаривая, все еще переживая эту сцену. А если бы они не догадались, кто это, если бы среди них не было мальчика, чей брат тоже когда-то ушел в бой, кто его знает, добром бы все кончилось, или?.. Представить страшно.

Кому-то пришло в голову сбегать за старым дырявым ведром, что лежало в дальней части парка. Потом кто постарше по очереди сбегали до старой водоотводной канавы, по сырой погоде полной воды пополам с листьями. Тщательно погасили этот невероятно яркий и такой красивый костер, старательно затоптали уголья, что рассыпались вокруг.

А потом, не сговариваясь, все так же молча разошлись.

Да и в самом деле, кого винить, что праздник испорчен, уж не его ли? Вот именно он как раз ни в чем и не был виноват.

II

Квартал остался совершенно таким, каким он помнился. Вот дощатый забор, крашенный некогда зеленой краской, а теперь (то есть, последние лет пятнадцать, поправился он) покрытый иссеченной щербатой коркой непередаваемого цвета мха пополам с ржавчиной. Четырнадцатая доска с краю, если считать слева направо, насколько он помнил, легко отодвигалась в сторону. Через нее он еще мальчишкой лазал в небольшой захламленный садик, принадлежавший какой-то смутно помнимой старой чете, те редко выходили из дому, так что весь урожай полудиких яблок и слив оставался в их с Серегой безраздельном владении. Деревья тоже мало изменились, их набрякшие от плодов ветви печально свисали через забор, а у его ног валялось несколько упавших яблок. Он наклонился и выбрал одно покрупнее. Оно было грязноватым, а его облечение — вещью плохо приспособленной для обтирания о себя немытых фруктов. А, и так сойдет!

Он медленно двинулся дальше, задумчиво вертя головой в поисках чего-нибудь, что он бы не помнил. Дождик начал капать с заметной силой, так что латы, уже успевшие немного прийти в себя, принялись в ответ тихо шипеть, испаряя постороннюю влагу. Идти стало заметно легче, внимание больше не отвлекалось на постоянный контроль движений, так что мысли его, беспорядочно перепрыгивая с одной темы на другую, понесли его куда-то далеко-далеко… Яблоко оказалось крепким, сочным и ужасно кислым, так что слюна живо заполнила рот, а правый глаз принужденно сощурился. Кислятина… Не то, чтобы он не очень такие любил, вот только эти яблоки были кислыми всегда. Всегда, сколько он себя помнил. Это было обязательным их атрибутом.

Шаг, снова шаг, идем дальше…

Каменная арка налево от желтого двухэтажного дома стояла такая же обшарпанная, потеки с козырька оставляли на ней безобразные разводы чешуйками старой известки грязно-серого цвета. Насколько он помнил, эту арку построил какой-то чудаковатый мужик лет пятьдесят назад, хотя с той же уверенностью ей можно было дать и за сотню. Кто же сейчас время считает? «Только такие как я», — подумал он. А стояла арка по поводу то ли рождения, то ли смерти в доме, что здесь раньше стоял, какого-то писателя-поэта. Хотя может так статься, что этот тип здесь только и делов-то — останавливался на ночь. В общем, стал бы весь этот темный случай достоянием истории, если бы не этот мужик, архитектор. И, поскольку он был не факт, что почитателем писателя-поэта, но уж точно радетелем за сохранение старины, то выбил он одобрение начальства и построил арку, а на нее табличку приделал, чтоб народ глазел и знания свои о родном крае приумножал.

И все было бы хорошо, если бы бронзовая табличка с историческим именем, прибитая некогда к дубовой воротине, не затерялась почти так же давно. Собственно, история с табличкой была тоже весьма странная. Изначально оный предмет, как и положено всем законопослушным представителям рода казенных табличек, был расположен справа от арочного проема, да и воротами тогда не пахло, была арка как арка — ходили под ней люди, разглядывали даже, по первому-то времени. Вот только повадился один шутник (может, не любил он того писателя-поэта, а может и просто так, ради забавы) сымать табличку да кверху ногами вешать.

Он глянул внимательно на каменную кладку, ага, вот и дырочки остались на том месте, раньше не замечал, видать, замазку дождями размыло без надзора. Узнало тогда начальство про такие дела, да и издало указ — повесить воротину восьми пальцев толщины, дабы повадно не было — из такой черта с два чего повыдираешь. В общем, дело вышло так, что до сих пор решают, что с аркой делать, вернуть прежний вид али нет, а пока суть да дело табличка-то и затерялась, может, тот же шутник уволок, а арка так и стоит обшарпанная.

Да и то хорошо, есть что вспоминать, напрячь память, а уж воспоминания для него сейчас, как бальзам на душу.

Вот и первый перекресток, где раньше тумба театральная стояла. Задрав голову, он повернул за угол, влекомый неожиданной мыслью. Да, он разглядел то, что ожидалось. На верхнем этаже двухэтажного дома, под стеклянном козырьком балкона все еще стояли три цветка с геранью. Хм, уже холодновато для них, скоро хозяин занесет горшки в дом и балкон опустеет. Чем-то манил его этот второй этаж… Чем-то забытым. Как это может быть, ему же до сих пор удавалось вспомнить все, абсолютно все!

Это связано с миром и боем, но уж точно — с ненавистным перемирием. Что-то невероятное мелькало на самой грани сознания, раздражая порой, но не показываясь на глаза. Не забыть бы при случае выяснить.

Он тряхнул головой, невольно вздрогнув от раздавшегося в тишине резкого шипения шлема. Звук этот, сам по себе знакомый, так что его и не заметишь порой, был теперь настолько неуместен, что заставлял морщиться. «А, черт с ним, приду, да и закину куда подальше, с глаз долой».

Теперь он шел вперед не медлительной походкой заезжего туриста, не знающего, как бы убить время, он двигался целеустремленно, поскольку только теперь вспомнил, куда именно он шел.

Да, теперь он имел об этом четкое представление.

Налево от этого дома будет перекресток, это где трамвайные пути поворачивают. Иди по ним метров сто под горку, там справа небольшой палисадник — три дерева да куст, вот тебе и все насаждения. И тянется через него тропинка, неровно уложенная серыми плитами. Туда тебе и надо.

Он оглянулся, стрельнул глазами по сторонам. Уже было поздно, часов шесть вечера, да плюс дождик, так что прохожих видно не было. Трамвая тоже не намечалось, поскольку уж лет… шесть, что ли, как они перестали ходить по их старой улочке — народу-то мало, да и те, что есть, все больше пешком ходят. Вот и отменили трамвай за ненадобностью.

Жалко, конечно, всё какая-никакая достопримечательность, настоящий трамвай, вагоновожатый, кондукторша в фартуке из линялой фланели. Да еще тихие, домашние какие-то, звоночки по утрам, они добавляли окружающему добрую толику уюта. Ну да ладно, ничего уж не изменишь.

Он неуверенно выбежал на середину мостовой. Мысль-то, конечно, была хорошая, но… Увидит кто, невесть что подумает.

А, к черту, всех — к черту. Была не была.

Он шагнул на уже покрывшийся ржавчиной рельс, замер на секунду, даже не пытаясь обдумать, что же это он такое вытворяет. Спина его послушно изогнулась, руки разошлись в стороны на манер крыльев у большой птицы страуса, когда та бежит на врага. Все так же мысленно смеясь над собой, он издал горловое рычание и побежал. Он всегда в детстве так бегал — точно по рельсу, чуть оступишься — продул. Самому себе продувать — обидней всего.

Ветер тонко пел в ушах, летели во все стороны брызги грязной воды из паза рельсы, звонко шлепали армированные подошвы. Хорошо! Вот и поворот, естественно, на светофоре — красный, но пусть кто-нибудь попробует его остановить! Голос ревел, руки-крылья рассекали воздух, фонтанчики брызг разлетались далеко-далеко…

Он не оступился, добежал до самого конца точно по рельсу, даже немного проскочил мимо. Пришлось возвращаться.

Каменные плиты лежали так же неровно, а доски крыльца на ощупь оказались совершенно сырыми, и при этом жутко скрипели. Особенно третья ступенька. Во мраке лестничной площадки можно было легко свернуть себе шею, так что он крепко ухватился за перила и тихими шагами начал подниматься на второй этаж, внутренне трепеща от знакомого запаха старого дома.

Стучать не пришлось.

III

Ирка стояла в дверях, одетая в длинное декольтированное платье, будто не дома скучала, а была где-нибудь на банкете или, на крайний случай, званом вечере. В ушах блестели серьги, на стройной шее мерцало ожерелье, которое, он помнил, было его подарком ко дню рожденья. Глаза Ирки, оттененные нарочито наложенным гримом, казалось, сверкали в полумраке, с трудом разрываемом призрачным светом из маленького окошка. Руки ее были сцеплены под подбородком (о, этот жест! он так хорошо его помнил), а губы, маняще-сочные ее губы слегка дрожали в такт бухавшему в груди сердцу.

«Волнуется… черт возьми, конечно волнуется… Милая моя, как одним словом передать мои чувства?» Он продолжал молчать. Что-то сказать — значит прервать важность первого мгновения. Они не виделись годы. Долгие-предолгие годы. Она — годы мира, он — годы боя. И вот теперь снова встретились.

Любовь к этой великолепной женщине с былой силой билась под его черепом, бурлила в его жилах, заставляла так же, как у нее, дрожать руки и предательски слабнуть колени. Он улыбался. Так мог улыбаться только маленький ребенок, увидевший маму после первого вынужденного долгого с ней расставания. Улыбался искренне, радостно и гордо. Непрошеная тяжелая слеза скатилась по его щеке, скользнула за шиворот. Ну вот, ему так не хотелось показывать свою слабость, он так хотел показаться самому себе сильным и независимым.

Ирина разглядела эту жуткую улыбку сквозь прозрачный щиток забрала, и ее сердце болезненно сжалось. Вот оно, пришло, ее искупление. Руки продолжали предательски дрожать, когда она заставила губы растянуться в ответной улыбке. Получалось донельзя фальшиво, да уж чем богаты… «Плохо играешь, ох, плохо. Только бы он не заметил».

С большим трудом заставив себя снова поднять на нее глаза, он увидел, что она ему улыбается, и лишь тогда немного пришел в себя. Как она благосклонна. «Ирочка, милая!» Сделав шаг назад, чтобы получше рассмотреть ее фигуру, очерченную неверным светом из прихожей, он опять невольно залюбовался. Минуло ещё какое-то время и наконец к нему пришла решимость.

У Ирины на миг ёкнуло сердце. «Что, дура, обрадовалась? Черта с два он теперь уйдет, и не надейся!»

Он шагнул к ней, расставив широко руки, словно с намерением обнять не только ее, но и все, что окажется поблизости. Это и было то, чего она боялась больше всего на свете, боялась, несмотря на постоянные уговоры самой себя, что это наибольшая глупость, которую вообще можно совершить в подобной ситуации.

То, что она отпрянула от него, было движением непреднамеренным, но что сделано, того не исправишь.

Ирочка отшатнулась, слегка побледнев. Улыбка словно испарилась с ее лица. Он мысленно выругался, какой же кретин, ведь на нем все еще — треклятые латы. Набивший оскомину кусок железа снова портил ему жизнь. Руки мгновенно спрятались за спиной в извиняющемся жесте, но улыбка не исчезла. Не смогла.

— П-проходи, чего в дверях-то стоишь?

Ирочкин голос был для него слаще меда, интонация — как бальзам на душу, жест — обещанием рая. В бою были женщины, не так много, но были. Правда, за одной большой разницей — там они тоже были солдатами, кто слабее, кто сильнее, но и только. Вопросы любви, полов и их взаимоотношений не касались боя. Им было место только в миру, здесь им самое место.

Ирина посторонилась, пропуская громоздкую фигуру облаченного в броню воина. Ее прихожая сразу сделалась очень маленькой (их прихожая, черт побери!).

Он махнул неловко рукой и шмыгнул в боковую комнату, бормоча невнятные слова извинения, там можно было, наконец, спокойно упаковать латы. Делал он это как мог быстро, вспоминая только иногда, что спешить-то некуда, но только начинал от этого торопиться пуще прежнего, неловко цепляя одну железку о другую и начиная от этого немного выходить из себя. Наконец, ему удалось закинуть сжавшиеся в серебристый куб латы на какой-то шкаф, затем он пристально оглядел то, в чем он остался. Да… в таком не походишь. Стиралось оно, может, и не так уже давно, но вот только о внешнем виде шивший это все подумать забыл.

Хм, продолжим осмотр…

Волевое выражение лица и щелки внимательных глаз, отразившиеся в зеркале, ему понравились. Ну, ладно, оставалось одеться. Он посмотрел по сторонам и сообразил, где же он очутился. Глаза сами нашли старый шкаф темного дуба, что по причине своей абсолютной неподъемности стоял в этой комнате отродясь. Правая створка открылась неохотно, со скрипом. Точно! Тут раньше висели на плечиках его костюмы, рубашки, галстуков было три (все — патриархального черного цвета), так все и осталось до сих пор.

Ну, что ж, остается надеяться, что его появление в подобном одеянии не вызовет паники и нервных срывов среди местного населения. Вернее так — ему было важно только отношение Ирочки.

Он принялся переодеваться.

Ирочка цвела, просто не находилось другого эпитета для описания ее лица. Счастье и гордость просто струились из ее глаз, буквально затмевая свет трех свечей, что мерцали на столе. Она знала, что он придет, она приготовила все это для него.

Они ели, пили припасенное к случаю игристое из хрустальных бокалов, в углу играла тихая печальная музыка… скорее всего, это был Вивальди. Он еще помнил, она любила этого композитора, но точно опознать не мог, так как никогда особенно музыкой не увлекался.

Они тихо шептались, наперебой вспоминая каждую мелочь из их отношений, спорили о деталях… Она выглядела точно такой, какой была в его воспоминаниях. Снова привычно пошли в ход дружеские шпильки, комплименты, снова клятвы любви.

Ирине кусок в горло не лез, но она настойчиво продолжала себя заставлять. Возникло только, почему-то, желание укусить себя за руку, да так, чтоб до крови! Она должна продолжать эту пытку. А иначе она и сукой последней себя назвать не сможет, чтобы при этом комплимент не сказать. Это ее долг, ее расплата. Не его, а ее. Черт побери, если бы тогда она ушла, а он остался… это было бы правильно. Нет, не так! Ирина сама себя понимать перестала, до того путались все мысли при виде его, такого. Такого невозможно реального. «Сволочь ты, тупая скотина, если даже теперь не можешь совершить ради его памяти подобную малость». Главное теперь — стараться отвлекать его от разговоров о бое. Мы в миру.

Он слегка захмелел, причем не столько от веселых пузыриков, сколько от ее улыбки, слов, грациозных жестов, изгиба бровей. Воплощенной женственности, что пропитывала все ее существо. Они танцевали. Он держал ее за талию, с невероятной четкостью ощущая сквозь ткань игру упругих мышц, атлас ее кожи, стройность ее фигуры, а она легко переступала в такт музыке, тихо склонив голову ему на плечо. Было так хорошо… А потом музыка стихла, они замерли, остановившись. Пока она убирала со стола, оставив одни лишь свечи, он сидел в кресле, застыв каменным изваянием и закрыв уставшие глаза. Чего ему осталось желать… только лечь и уснуть. В бою не спят, да и пьют-едят-то только для проформы. Там всего этого не нужно. Его веки совсем уж набрякли, когда он услышал слегка сдавленный звук ее голоса. И тут он понял, чего еще ему стоило все это время желать. Шаг, другой, и он очутился в их спальне.

Их спальня, как интересно звучит.

Когда его губы коснулись ее шеи, Ирина вздрогнула, однако руки послушно потянулись к застежкам на платье, чтобы ему помочь. Он ничего не замечал, он был счастлив.

Как бывал счастлив только в бою.

IV

Вокруг рвались плазменные жетоны, ударяя по натруженным барабанным перепонкам дробью раскатистых гулких воплей. Огнемет в его руках заговорил, прорезая ночную тьму ярким клинком голубого пламени. Броня лат потрескивала, распределяя излишки напряжений на ребра жесткости. Их отряд отступал, но отступал организованно, прикрывая более важное – Аккретор. Толстая туша аппарата скользила среди взрывов, невольно завораживая четкостью и гибкостью движений, кажущейся совершенно невозможной при его габаритах.

— Отходи!!!

Этот крик и разбудил его, но сам момент пробуждения как-то остался за пределами его внимания, он все еще жил боем. Постепенно крики и грохот отступили куда-то, притихли, пропуская внутрь его сигналы из действительности. Он лежал на кровати, обнаженный, укрытый лишь тонкой, ласковой на ощупь тканью простыни, ему было прохладно и уютно. Рука, оказавшаяся почему-то под поясницей, не желала оттуда вытаскиваться, онемев и став оттого очень тяжелой и неповоротливой. Пришлось приложить усилие, разминая иголки покалывающих нервов. Он нехотя открыл глаза, поражаясь скорченной позе, в которой пребывал.

Ирочки не было. Сравнив этот факт с услышанными им звуками звеневшей посуды и тихо скворчащей сковороды, он предположил, что она ему готовит завтрак, так это, кажется, называлось. Вот молодчина! Только такая умная женщина могла догадаться, что ему с утра захочется есть!

«Одеться бы…» Но одежды кругом не было видно, как он ни вертелся. Да уж, не выходить же к завтраку вот так! Однако, подумав, он удивился своей стеснительности, кого стесняться-то, уж не Ирочку ли? Тоже мне.

На стене, слева от двери, висело зеркало. Большое, хорошее. Он тут же подумал, что такую штуку в бою не встретишь, ни к чему она там. Вот-вот забудешь, как рожа твоя выглядит! Да, сильно он изменился. Не то что бы не узнать, глаза голубые, среднего роста, брюнет, нос прямой, но в остальном… Фигура стала угловатой, жилистой, плечи — шире, форма черепа теперь скорее напоминала боксерскую грушу, которую бог знает сколько лет колотили крепкие кулаки. Но хуже всего — зрачки-бойницы. Они не глядели, они целились в него, словно через видоискатель системы наведения. Он ухмыльнулся и минутку-другую с удовольствием потратил на кривляние перед зеркалом, тренируясь. Глаза вновь заискрились, налились жизнью — не особый шик, но уж опять-таки, чем богаты…

Позади раздались шаги. Черт, когда он прекратит себя ловить на этих судорожных защитных движениях?!!

— Ты… ты идешь завтракать?

Он тут же метнулся в Ирочкину сторону, схватил ее в охапку и принялся кружить по комнате.

— Ты!.. самая!.. красивая!.. — а она улыбалась, будто всю жизнь ждала этого момента игривой дурашливости.

Нет, это выше ее сил. Терпи, дура, терпи! Он ни в чем не виноват, виноваты вы, виновата ты!!! Она снова и снова растягивала губы в улыбке, а они вновь и вновь, сволочи, сжимались в болезненную гримасу. Но она принималась за дело снова.

Ирочка смеялась, зарываясь лицом в его шевелюру, затем затихла, обмякла на его руках, зазывно расстегивая свободной рукой пуговицы на груди. С тихим шелестом ткань халатика скользнула вниз. Пахнуло божественным запахом теплой женской кожи.

— Если хочешь… давай мы это еще раз сделаем.

Он был отнюдь не против. Когда все кончилось, их поставили перед фактом, что завтрак подгорел. И вот, еще толком не отдышавшись, они принялись бегать по кухне с дымящими сковородками и полотенцами, а затем был заново приготовленный завтрак. Он восхищенно смотрел на нее, сидящую в одной его рубашке за столом, всматривался в знакомые движения и не мог наглядеться, даже не ел толком.

Она почти не изменилась, по крайней мере, не так сильно, как он. В миру люди живут в покое, и время не оставляет на них такого отпечатка, как в бою. Он видел перед собой все тот же изгиб кисти, локти и плечи двигались все так же грациозно, как в тот вечер, когда они познакомились. Черт побери, как же давно это было, задолго до того, как он оказался в бою.

Когда они, наконец, умудрились одеться, он уже не помнил, сколько раз он относил ее в постель (хотя ему отнюдь не всегда доставало спортивного интереса ее куда бы то ни было носить), не помнил, сколько раз слышал страстные стоны, исторгавшиеся из ее груди. Он уже ничего не помнил, так что когда Ирочка спросила его, куда они сегодня пойдут, оставалось только глупо моргать в ответ глазами. Он действительно не подумал, поскольку его планы даже на самом крайнем их протяжении не распространялись дальше этого порога. А действительно, что же делать-то, чем бы заняться? Не сидеть же все время в четырех стенах. Тут он крепко задумался, что же это получается, он вернулся в город, где провел всю сознательную жизнь, а пойти ему некуда.

Но тут же он снова погрузился в нахлынувший поток воспоминаний, лица одно за другим выстраивались перед его глазами, кто важнее, а кто и подождет. Серега, Василий Степанович, его учитель литературы в школе, сестра… еще кое-кто, не то что бы очень много, но и не мало людей ждали его прихода. Хотя некоторым, наверное, и невдомек, что он уже прибыл. И последним в списке был тот старик с тремя горшками герани… его он отодвигал в конец ряда вполне осознанно.

Потом.

Она долго и придирчиво осматривала его костюм, то и дело поправляя там и сям нехорошо лежащую складку, все-таки его фигура значительно изменилась с тех давних пор, когда ему приходило в голову шить себе костюмы. В конце концов она приказала ему снять пиджак и принялась за дело, бормоча что-то под нос про «огромных мужиков, которые изо всего повырастали». Он внимал, слоняясь по комнате и разглядывая давно забытую обстановку, временами стараясь вспомнить, что было до его боя, а что — нет. Вот этот шкаф во всю стену определенно был, а обои, наверное, другие. Должны же были их поменять за столько-то лет! Стулья, кресла, картины на стенах… предметы мелькали перед его взором, вороша все более дальнее и глубинное прошлое, его встречи с Ирочкой, дружеские вечеринки, слезы, когда она хотела выйти за него замуж, а ее отговаривали все кому не лень, не исключая его самого: «мне в бой». Но она не согласилась отступить, поскольку любила. «Милая моя, детка, ласточка, красавица… спасибо тебе за это, куда бы я возвращался в ненавистное перемирие? И дай тебе бог не пожалеть». Ноги сами его вынесли на балкон, он открыл ставни на улицу и вдохнул холодный сырой воздух. Дождя не было, но ветер дул пронзительный, злой. Именно с этого места Ирочка провожала его взглядом, когда он уходил в бой. Отсюда все должно быть хорошо видно. «Черт побери, надо будет обязательно сходить на могилы». И матери с отцом, и на собственную.

Ирина стояла у него за спиной и нерешительно теребила вещь, которую держала в руках. Когда он вот так стоял, значит вспоминал, опять вспоминал, говорила она себе. Не стоит его тревожить в эти моменты, самой же легче будет. И быстрее.

Он повернулся, заслышав скрип половиц за спиной. Ирочка мяла в руках пиджак и хмурилась, видимо, тоже вспомнила. Он улыбнулся и принялся молча одеваться. Ей показалось, что в его взгляде мелькнуло то самое выражение. Сердце радостно прыгнуло в груди, но тут же замерло. «Показалось… не все коту масленица».

— Ир, ты куда мне посоветуешь первым делом сходить? Может, к Сереге, а может, к родственникам — к твоим и моим?

— К родственникам, как же иначе, к друзьям с пылу с жару не ходят, туда с умом надо ходить, сам же говорил! Пойдем вместе, а там уж как захочешь.

Он согласился, какая же она у него умница! В душе снова потеплело так, что глаза сами собой увлажнились. «И чего вдруг таким сентиментальным стал?» Ответить было некому.

Так уж выходило — поговорить, так только сам собой.

V

Карусель праздника вертелась вокруг, скользя звуками по краю сознания, но почти не проникая внутрь. Странно это все было, невероятно странно… Он продолжал наблюдать за окружающим, все более и более убеждаясь в том, что вокруг него что-то творится нездоровое. «Дорогой, подойди же к нам, мы тоже хотим послушать твои рассказы! Они такие интересные!» Бред, просто какой-то бред, да разве фальшь может быть среди этих лиц, исполненных радости по поводу его появления! Улыбки продолжали сиять, голоса звенеть, но что-то происходило… может, это и паранойя, но доверять своему чутью он привык. В бою поневоле привыкнешь. Если выживешь.

Началось все еще тогда, когда они с Ирочкой выбрались из дома. Погода к тому моменту немного прояснилась, солнце даже, к превеликому его огорчению, начало проглядывать сквозь тучи. Вполне может статься, что настроение поганое да подозрительность от этого и происходят. Ему бы больше понравилось, если бы город по-прежнему мок под дождем, было во всем этом сиянии капель воды под солнечными лучами что-то от суеты, блеска и надрыва боя. В миру же ему хотелось мира и спокойствия.

Он тогда глядел на группки высыпавших под случайные лучи людей и поражался, до чего он отвык от большого количества народа вокруг. В бою, если встретишь троих в одном месте, так, считай, повезло, а так… в одиночестве почти все время и проводишь. «Привыкай, черт тебя подери, неужели ты, перед врагом никогда не пасовавший, начнешь бояться собственных земляков?» Хотя честно, признался он себе, когда они уже подходили к дому его отца, лучше бы их сделалось поменьше, земляков этих.

Ирка что-то щебетала про то, что сегодня как раз день рожденья одного из многочисленных его родственников, что остались в миру. Кажется, с трудом вспоминал он, его зовут Иеремия. Это редкое имя ничего ему не говорило. Первые мгновения, когда они с Иркой показались в гостиной, их встретило поразительно долгое молчание, словно все эти люди, большинство из которых знали его хотя бы просто в лицо, не могли никак взять в толк, кто же этот невысокий широкоплечий мужчина, что стоит перед ними. Это уже потом все вскричали «ну как же!», принялись его весело тормошить, поздравлять с прибытием, просить рассказать что-нибудь «этакое», просто восхищенно смотреть ему в рот и ахать. Может, в этом вся его неуверенность в происходящем и заключалась? Он никак не находил в себе сил точно ответить себе на этот вопрос.

Был лишь один момент, который, по его убеждению, требовал особого внимания. Тот эпизод с маленьким мальчиком, сыном его двоюродной сестры, его звали Витя.

Он что-то рассказывал толпе то ли дальних родственников, то ли просто знакомых Иеремии о чем-то незначительном из его жизни в бою, настолько незначительном, что трепаться подобным образом он позволил себе только потому, что чувствовал, что им все совершенно не важно, будет ли он говорить о воинской чести или чистке ботинок. И в этот самый момент откуда-то снизу раздался тихий и серьезный детский голос:

— Почему ты испортил нам весь праздник, почему ты вообще пришел? Мы так веселились, а теперь все только вокруг тебя и вертятся! Ты злой… — все вокруг громко зашикали на мальчика, так и не дав ему договорить. Он удивился, почему бы это мальцу пришло в голову подобное говорить, когда все вокруг так здорово? Он всё старался это понять, хотел спросить, выяснить… Но мальчика оттеснили, усадили втихую где-то в уголке, дали каких-то вкусностей, он же так и не смог с ним поговорить. И вот теперь, пока продолжались все эти нескончаемые разговоры, он продолжал следить краем глаза за тихим мальчиком. Улучить бы момент… Но возможности спокойно поговорить ему не давали, то и дело волоча куда-то, представляя очередной улыбающейся роже, до того опротивевшей от одного только взгляда, случайно на нее брошенного. Хотелось остаться одному, побыть в тишине, подумать над всем этим бедламом.

Уже было поздно, скоро всех младших должны были отправить по постелям, но тихий Витя все продолжал возиться в углу, искоса поглядывая в его сторону. Все, он, наконец, решился. Поражаясь тому, с каким трудом пришло это решение, он встал и направился, не глядя ни на кого, прямо к мальчику. Тот осторожно поднял глаза, но не было в его взгляде ни нарочитой радости назойливых гостей, ни того необъяснимого выражения, что читалось порой в глазах у Ирки. Было спокойное внимание и искренний интерес.

— Вить, ты не против пойти куда-нибудь поговорить, чего нам тут мешать людям праздновать? Мне почему-то кажется, что ты мне можешь многое рассказать о мире, в котором живешь.

Мальчик, оценив то, что с ним разговаривали, как со взрослым, взял его за руку и осторожно повел куда-то, плотно прикрывая за собой двери. Наконец, они остановились. Витя жестом усадил его в кресло, сам оставшись стоять на ногах, так что теперь их лица находились вровень.

— Почему ты считаешь, что мне здесь не место? Только честно, хорошо? Скажи мне правду, — Витя в ответ глубоко вздохнул и лишь затем сказал:

— Все взрослые стараются показать, как они вас любят, но это же не так! Вы пришли из мира жестокости, из вашего боя. Поэтому все опасаются вас, им больно от этого, но что им поделать…

Как интересно.

— Витя, ты тоже думаешь, что мы все там не такие, как здесь? — он глядел на мальчика со всем вниманием, на которое был способен. — Что мы чужие?

— А разве нет? Я не смог бы туда попасть, мои родители тоже… там страшно. Там должно быть страшно.

— И поэтому все страдают от чувства вины перед нами?

— Я не очень вас понял, но ведь это правда, что мы, получается, перед вами в долгу. Или нет?

Он вздохнул, может, весь этот разговор зря был затеян.

— Нет, конечно, все не так, в бой идут только те, кто хочет туда идти. Разве тебе это не известно? Добровольный выбор не подразумевает никаких долгов у остающихся. Только про… — тут Витя перебил его своим тихим голоском:

— Нет, я этого не знал… мой старший брат полгода назад ушел в бой, и теперь мама не хочет слышать об этом. И ничего не говорит.

Выслушав это, он опустил голову и задумался, черт побери, во всем этом было столько… столько странного, столько того, что надо было осмыслить.

— А можно вы мне расскажете что-нибудь про то место? — вопрос немного удивил, неужели это здесь кому-то может быть интересно. По-настоящему, а не так, как всем этим гостям Иеремии.

— Тебе же не нравятся мои рассказы. Сам сказал.

— Да нет, просто мне кажется, что там должно быть очень плохо, иначе почему… — Витя замолчал на мгновение. — Я любил своего брата, мы с ним часто играли, он меня возил в разные места… не то, что теперь. Мне хочется знать, что там, как там брат.

Он внимательно глядел на пытающегося подобрать слова мальчика и размышлял. Хотелось не рассказывать, а самому понять…

— Я попробую. Садись на колени, а то стоя плохо слушать, да и мне одному тут восседать как-то неловко.

Витя почему-то сразу согласился, правда не то что бы безоговорочно, но вид у него был такой, будто подобная просьба была совершенно естественной. С ним на коленях стало очень уютно.

— Бой… — он мгновение собирался с мыслями, — он почти ничем не отличается от мира. Он такой же большой, там есть и горы, и реки. Но он при всем этом совершенно другой, это здесь все живут, а там жизнь существует только как необходимость, да и то не всегда. Главное в бою — борьба. Был у меня там друг, но примерно полгода назад он погиб. Я продолжал воевать, и в один прекрасный момент он снова показался с утра около моей палатки, а я в этом даже не заметил ничего странного, так мы и продолжали воевать вместе. Там всякое бывает.

Но главное, что позволяет бой, так это полностью отключиться от действительности. Там все эфемерно, враг другой, не тот, что вчера, оружие не такое, каким будет завтра, и при всем этом… Не могу толком даже объяснить, каждый из нас как бы живет в своем собственном бое, пересекаясь с остальными только собственным существованием. Мне парни рассказывали такие странные вещи, что я и не знал, как реагировать… А так, вот они, стоят перед тобой! Видишь их, правда, редко, но видишь ведь!

Он постепенно разговорился, преодолев развившуюся у него в миру молчаливость, диалог с тихим мальчиком повел его все дальше и дальше, сознание кружилось по закоулкам памяти, раскрываясь навстречу какому-то невероятному огоньку, возникшему на дне глаз мальчишки. Он говорил:

— …но если ты расслабился, перестал верить в свои силы, если бой больше не захватывает тебя всего, целиком, то это первый признак того, что тебя ожидает перемирие и одно «но»: никогда ты больше не вернешься туда, откуда раз ушел, теперь это будет другой бой, пос… — он запнулся, когда мальчишка резко соскочил с его колен.

— Витя, почему ты мешаешь дяде отдыхать? — голос двоюродной сестры вывел его из задумчивости, она крепко, до побелевших костяшек, держала сына за руку. В голосе звучало, пожалуй, совсем уж чрезмерное радение, а лицо заметно побледнело. — Пошли спать, маленький.

И уже когда она выводила Витю из комнаты, тот развернулся к нему лицом и успел сказать:

— Я понял, просто вы люди, которые не умеют бояться.

И улыбнулся, но совершенно не так, как улыбались ему все вокруг. Улыбнулся просто и совершенно по-детски. Приятной, мягкой улыбкой. Ответить мальчику он не успел.

«Хоть у одного человека понимание нашел, да ты счастливчик, тебе маленький пацан поверил!»

Мысль была мрачная. Ничего не оставалось, как встать и выйти в зал, где его ждали новые разговоры. Но настроение уже было не то, что-то стронулось в его сознании, разворачивая спираль мыслительного процесса, заставляя мозг работать, обдумывая ситуацию.

Надолго его не хватило, он извинился и ушел. Один, без Ирины.

VI

В голове было до того пусто, что даже мягкий шелест ветра напрочь заглушал все мысли. Куда он бредет, что делает? Совершенно неясно. Городок спал, укрытый серой мглой, только большая луна лениво просвечивала сквозь неплотные облака. Эта тишина, первоначально оглушавшая, теперь лишь зудела, отгораживая его от всего окружающего стеной подспудного недовольства, неприятного пренебрежения. Старый добрый городок уже не был для него отдушиной, оправдывающей хоть как-то ненавистное перемирие. Все было до обидного не таким, каким казалось с первого взгляда, первого мгновения.

Он оглянулся по сторонам. Эх, черт побери, будь на нем латы, он бы за мгновение сориентировался, а теперь придется, ворочая усталыми синапсами, вспоминать.

«Время тепла, время любви…», где-то он уже слышал эти слова песни, так кстати подвернувшейся его сознанию. Да, оно было, это время, было на этом самом, но одновременно в совершенно другом месте. Как похоже на бой с его непостоянством форм. Но! это мир, здесь все постоянно, так почему же он, вернувшись в страну своей молодости, юности, детства чувствует такое двурушничество реальности, подсовывающей вместо живых цветов яркие пластмассовые подделки?

Стоп. Он узнал это место. Серега переехал в другой район незадолго до его ухода, перебрался поближе к службе. Подсознание привело в единственное место, где можно рассчитывать на… да хотя бы просто на правду, если не на взаимность или понимание.

Он вздрогнул. Если и здесь… фальшивая улыбка, скрывающая обыкновенный страх, навязчивое дружелюбие… он не знал, что ему поделать тогда.

Дом был новый, многоквартирный, и Серега жил на восьмом его этаже. Он вошел в подъезд и, не вызывая лифт, направился к лестнице. Ему это было не трудно, поскольку в бою и не такие физические достижения приходилось совершать по сто раз на дню. Лифтов же он просто не понимал, зачем вообще вся эта машинерия?

Серегина дверь вспомнилась сразу — вот она, вторая налево от лестничной клетки, обита кедровыми планочками. Голое, теплое, даже не лакированное дерево, Серега уважал только все натуральное.

И звонок рядом с ней, словно приглашающий проходить, но вместе с тем говорящий «стоп!», дальше заповедная зона, руками не трогать, без тапочек не ходить. Остальное — на усмотрение хозяина. Строгий такой звонок, кнопка на зрачок огромного глаза похожа.

Он позвонил. «Спит ведь, наверное».

Дверь распахнулась сразу же. Не спал. Ждал.

— Проходи.

Наступило неловкое молчание.

Они сидели и молча глядели друг на друга через кухонный стол. Серега изменился. Впалые щеки теперь заменяли былые розовые полушария, когда-то радостно готовые раскраснеться по поводу и без, из-за чего постоянно казалось, что парнишка нашкодил. Зрачки также спрятались на дне темных глазниц, сам он весь как-то осунулся.

— Я не смог себя заставить прийти сегодня к Иеремии, хотя знал, что ты там будешь. Поверь, я просто не сумел…

— Да я верю.

— И ты… тоже не смог удержаться и пришел. Это хорошо, это правильно. В прошлый раз ведь тоже…

В какой прошлый раз?!! Он тряхнул головой, стараясь развеять предательский туман в памяти.

— Ты изменился, Серега.

Тот весь сжался, сник, словно услышал о чем-то настолько ужасном и притом неотвратимом, что и представить сложно.

— Ты знаешь, я женился после твоего… отбытия.

К чему это он вдруг?

— Поздравляю. Честное слово, я очень рад за тебя.

— Спасибо. Правда, мы уже развелись, но все равно спасибо. В общем, так получилось, что мы перестали с ней понимать друг друга. Пока был ты… Когда я узнал о том, что ты ушел, для меня словно что-то оборвалось, я очень переживал все это, и это не могло не повлиять на наши с ней отношения.

Серега опустил голову.

— Она избавилась от ребенка, вот что самое ужасное. Ты ведь знаешь, когда вы все начали… Эти уходы в бой, многое в миру с ними стало гораздо проще и, одновременно, куда сложнее. Да.

Он ничего не понимал в происходящем и все больше начинал чувствовать такое давно и прочно забытое чувство, как любопытство, что же здесь, в конце концов, происходит? Зачем он мне это все рассказывает?

— А недавно я ходил на твою могилу.

Вот это уже было интересно.

— Когда?

— С месяц назад, убрал всё там, осень начиналась, пионы позасыхали, а так — хоть листья с деревьев налетят, красиво будет. Ты все еще любишь опавшие листья? Помню, ты гербарии охапками засушивал, так что потом всю зиму пахло.

— Хм… не припомню особых ощущений за последний месяц… а листья, что ж, листья опалые это всегда хорошо.

Снова помолчали.

— Серега, что здесь творится? Почему всё не так? Можешь ты мне ответить на вопрос или нет?

— Вопрос не совсем по адресу, но постараюсь. Люди боятся.

— Кого? Нас?!! — в ответ лишь качание головой.

— Не вас, как людей, индивидуумов, а вас, как явление.

— И ты тоже боишься?

— Все боятся. Даже я, хотя и по другой причине. Я остался, хотя и имел полную возможность уйти. Предпочел, так сказать. Теперь ваши смерти, страдания… правят нами. Эта ноша ломает человека.

— Но это же нечестно, так относиться к живым… да, к живым, в конце концов, людям. Как к «явлению», это жестоко, ты хоть понимаешь, что подобными вещами вы сами себя заводите в тупиковую ситуацию? Абсурдную!

— В тупиковую — да, но не абсурдную. Мир — правилен. Теперь — правилен. Все внутренние антагонизмы ушли в бой. Ушли с вами, а нам только и остается, как пользоваться плодами того, что называется «обществом с нулевой энтропией».

— Слова, просто слова.

— Ты забываешь, что ты в миру. Здесь слова играют куда большую роль, чем дела. В бою ведь наоборот, так?

Он согласился. Да, это действительно так. Но тогда выходит…

— Кажется, Серега, я тебя понял.

— Мы поняли друг друга.

Он встал, посмотрел на стенные часы и демонстративно зевнул. Кажется, он засиделся. Спасибо этому дому…

— Ты извини, Серега, что я не могу посидеть подольше, дела, знаешь ли, рано вставать. Пойду.

Серега проводил его до дверей, помог накинуть плащ.

И уже уходя, он задал другу последний вопрос:

— Ты считаешь, что всё было зря?

— Нет.

Они попрощались, дверь захлопнулась, скрипучая кабинка лифта поехала вниз, тихими щелчками отсчитывая этажи. Он, наконец, понял, что же было странно в поведении Сереги.

Тот все это время был мертвецки пьян.

VII

Его шаги гулко раздавались на лестничной площадке старого дома, перила жалобно скрипели, не в силах вынести тяжесть ладони.

«Зачем, скажи, ты сюда пришел, кто тебя здесь ждет?»

Но ответа на эти вопросы не было, сколько ни размышляй. Ноги не первый раз сами несли, как не послушаться своего собственного тела? Перемирие не желало оставлять его в покое, продолжало терзать его и так уж натруженную душу. Что делать тому, кто не знает, зачем он вообще здесь находится. Уход в перемирие — не волевое решение, не заранее обдуманный шаг, но данность, с которой тривиально приходится мириться. Он не мог подозревать, что его ждет в родном миру. Серегины слова не шли из головы, уж он-то был человеком, знавшим его как облупленного, так почему же?

Недовольство происходящим мучило его все больше и больше. То, что происходило вокруг его персоны, в бою называлось ясно и просто — предательство. Как это назвать в ставшем ему совершенно чужим миру, он пока не знал.

Ирина стояла на пороге и натянуто улыбалась.

— Милый, куда же ты ушел? Все тебе так обрадовались, и вот, в самый неподходящий момент ты уходишь, даже никому не сообщив. В глупое же положение ты меня поставил.

Дружеский журящий тон. Или какое-то его подобие.

— Я был у Сереги — ты должна его помнить.

Он был готов поклясться, что ее улыбка в этот момент слегка дрогнула.

— А, тот твой давний приятель, вы еще учились вместе.

Тут его всего передернуло.

— Прекрати улыбаться. Сейчас же прекрати!

Улыбка не погасла, а только приобрела неуловимый материнский оттенок, и голос, таким голосом увещевать заигравшихся в солдатики маленьких детей.

— Что ты такое говоришь, милый, ты не устал? Плохо выглядишь… Верно ты сделал, что оттуда ушел, замучили тебя, только с дороги, намаявшегося… завтра никуда не пойдем, будем дома фотографии смотреть, помнишь, ты хотел?

Он тихо застонал, натыкаясь на эту непробиваемую стену. Он всего ожидал, но чтоб такого?!! Ирина все щебетала вокруг него, помогая снять плащ, закрывая за ним дверь, осторожно подталкивая дальше, на кухню… Он почувствовал, что постепенно съеживается, закрывает сознанию путь к… к чему, он понять не смог.

Внезапный порыв швырнул его тело назад, а когда в голове немного прояснилось, он увидел, что его кулаки вцепились в тонкую ткань платья Ирины, так что та начала трещать.

— Замолчи!

Она подчинилась, не пытаясь даже вырваться. Ее и без того маленькая фигурка казалась совершенно крошечной в его руках. Но не беспомощной. Почему-то оставалось ощущение, что сила на ее стороне, он никак не мог сломить эту силу.

— Ирина, черт тебя побери, как до тебя докричаться?!! Ты же меня не слышишь, не притворяйся!

Она молчала, спокойно и ласково глядя ему прямо в глаза.

— Ты же любила меня, ведь когда-то это было настоящей любовью. Не этим фарсом. За что ты меня так ненавидишь, что способна делать настолько больно? Эта вся фальшивая ласка, этот театр одного актера и идиота-зрителя… почему это происходит? И главное, зачем? Просто ради прежних воспоминаний… не верю. Из-за страха — нет! Не молчи, скажи хоть что-нибудь, почему ты молчишь?!!

Он чувствовал, отчетливо чувствовал дикий стук сердца за этой непробиваемой броней, но как до него добраться?

Невероятная ярость проснулась в его душе, ломая все устои, круша весь тот налет разума над подсознанием бойца, что еще оставался у него под черепом.

Он слегка напряг мышцы рук, разрывая тонкую ткань, даря страдание плоти, что под ней скрывалась. Он сделает, наконец, так, что она раскроется, выйдет из-под скорлупы!

Он избавил ее тело от последней тряпки, нарочно доставляя боль. Его мутило от всего происходящего, но рефлексы делали свое дело. Он навалился на нее всем весом, теряя последний контроль над собой, проваливаясь в захлестнувшую его бездну.

На гладкой атласной коже Ирины отчетливо проступали кровоизлияния от его пальцев, она едва могла дышать, прижатая к полу его тяжелым телом, в ребра впилось что-то твердое, валявшееся на полу. И ничего. Все это напрасно, но ярость уже требовала своего. Он не любил, он просто брал ее, только так это и называется. Не заботясь о причиняемой боли, не думая ни о чем, он грубо пользовался ее телом. Но все время продолжал смотреть прямо в глаза.

Только. В глаза.

Когда все кончилось, он едва осознавал происходящее. Пол и потолок качались из стороны в сторону, делая картину развернувшегося акта этого странного спектакля чем-то настолько диким, что он тут же попытался встать, лишь бы быть подальше от нее.

Она не двигалась, даже не попыталась сдвинуть разведенные бедра или чем-то прикрыться, как обычно это делала. Она просто смотрела. А на ее губах была все та же дежурная улыбка.

— Что же ты, милый, не сказал мне, что любишь, чтобы это было вот так? Я бы всяких игрушек прикупила, мы бы с тобой такое вытворяли…

Это был удар, который не выдержать даже ему. Он застонал, громко, в голос, как зверь раненый, как воет в ночи тревожная сирена, пережившая тех, кто ее устанавливал. Он схватился за голову, словно пытаясь не дать мозгам выплеснуться наружу. Да, только теперь он понял, на ком женился Серега. А потом они разошлись, когда она избавилась…

Ноги сами куда-то помчались, не давая оглянуться, не разрешая поднять головы. Латы вставали на места с радостным шипением, мгновенно вливаясь в его движения, делая их легкими и стремительными.

А он и не подозревал, насколько соскучился по своей броне, по этому незаметному товарищу, что всегда рядом, и покинуть тебя до самого твоего конца ему не дано. Двери распахивались перед ним, ступеньки старой лестницы жалобно скрипели, страдая от необходимости нести такую тяжесть, но он не обращал на постороннее никакого внимания, его теперь волновала только одна цель.

Он не знал, где это место, как оно выглядит, но какое-то потустороннее чутье подсказывало, что никогда он не сможет потерять направление. Ни-ког-да.

Каменный заборчик оканчивался огромными воротами, запертыми на тоже немаленький старый замок. Такие амбарными называют.

Перелезть через забор стоило нескольких усилий, а правила… плевать ему на все правила с высокой колокольни.

Здесь было даже еще тише, чем в спящем городке. Тут редко кто бывал даже днем. Шелестели деревья, цвели поздние осенние цветы, падали листья, тихо кружась над землей…

Ровными рядами здесь стояли мраморные плиты с надписями, четкими холмиками обработанной заботами неведомых ему людей земли возвышались над пожухлой травой могилы.

Это было Новое Кладбище.

Еще шагов сто…

Да, не ошибся.

Он стоял над собственной могилой. Здесь тоже только плита и холмик земли.

А что же еще.

Он пришел.

Эпилог

— Ты все-таки притопал. А ведь так близок был в этот раз!

Он узнал этот слегка ехидный голос. Позади него стоял хозяин тех трех цветков с геранью, что жил на втором этаже углового дома. Вот только почему он никак не припомнит, что же связывает этого старика с ненавистным перемирием?

— Тебе снова дано уйти, солдат. Так не медли, воспользуйся дарованным, только помни одно: лучше умри там, поскольку в следующий раз ты все поймешь, как понял я когда-то, и возвращение туда станет невозможно. Нельзя быть в бою и не верить в него.

Он оглянулся и посмотрел на темневшую поблизости фигуру.

— Кто вы?

— Я — один из первых, кто вернулся из боя. Тогда это было гораздо проще, но, поверь, все равно хорошего мало. Не поступай, как я, если почувствуешь зов — беги за помощью к доброй старушке-смерти.

Он молчал некоторое время, размышляя над словами говорившего.

Но так и не смог ничего ответить.

Сверкнула молния, и мир погас, разорванный ею на части.

Не осталось даже этого призрачного света.

Он снова был счастлив.

На могиле же теперь стоял другой год смерти. Немного другой.

Лилия и солнце

Лилия на фоне заходящего солнца — вот символ борьбы всего земного с самим собой.

Ма Шэньбин-третий

Даже трава здесь была какая-то чужая. Жесткая, бурая, неживая. Высохший суглинок кое-как утыкан ржавой щетиной, украшен мятой пачкой из-под «запашка», присыпан серой пылью. Ею же покрыты крепкие, но уже донельзя стоптанные ботинки, своим кособоким тандемом довершающие натюрморт. Сколько всего исхожено, бывали в местах и похуже. Здесь же — пусто и скучно, обычная картина урбанистического нашего настоящего. Вон, чуть поодаль проплешина возле мусорного бака, горело тут что-то недавно, оставив на закопченной земле трухлявые ошметки, проткнутые насквозь перекрученной проволокой. Тут же чахлая рябина посторонилась — прочь от этого чудовища. От ее кривого ствола тянется к обломку бетонного столба плеть пластикового жгута, призванного, кажется, выпрямить несчастное деревце, но только превратившего его в идол бессмысленной битвы больного с непреодолимым.

У самого полотна дороги грудой свалены кем-то два десятка подгнивших деревянных брусьев. Они лежат тут так давно, что успели примерить на себя все извивы и неровности земли. Всё того же извечно бурого цвета — труха оставшихся с прошлой осени листьев набилась в щели между досками. Милое дело полежать на таком топчане.

Небольшой пятачок земли на отшибе, голая стена какого-то склада, забытое всеми место. Только дурной сквозняк неугомонно гоняет какой-то сор по углам, путает клочки измочаленного полиэтилена в сучьях кустов, тянет откуда-то дымком и тлением.

Пыльно, мертво, глухо. Сколько дорог нужно истоптать, чтобы угодить сюда? Чтобы вот так, без мыслей в голове, запрокинувшись в белесое небо. Лежать и ждать. Такова была жизнь в чуждом, но не чужом тебе мире. Только ожидание между пустыми мгновениями. Ожидание чего?

Лилия держала винтолет так легко и уверенно, будто всю жизнь провела в полете. Небрежно облетала высокие деревья, чуть не задевая гущу крон серебристым диском винта. Швыряла послушную машину то в крутую горку, то почти в отвесное падение. Виктор был вовсе не против этих опасных выкрутасов, он любил свою дочь и понимал, что есть вещи, которые обязательно должны с тобой приключиться в молодости. Каждый должен испытать это сладкое чувство стремительного полета, когда одно-единственное движение горячих пальцев способно перевернуть мир. Потом, позже, она сама поймет, что только ради вещей исключительных стоит рисковать жизнью. Почувствует вкус к сосредоточенности, нацеленной на не преходящие ценности. Сейчас же царство Лилии — это свист ветра и километры пути. Не будем ее останавливать, помолчим.

Винтолет юркой палевой каплей заложил лихой вираж и начал быстро снижаться. Закатное солнце царапнуло стрекозиное лобовое стекло своим острым средиземноморским коготком и пропало, оставив путешественников наедине с рокотом двигателя под блеклым покрывалом облаков. Быстрая машина больше не металась по небу, прочно ухватившись за пунктир курсографа. Скоро окончательно стемнеет, и пилот, если он еще в своем уме, должен будет доверить свой путь автоматике.

— Па, можно взять стоппера на борт? Вон там кто-то сигналит с дороги.

— Лил, ты меня пугаешь, — притворно ужаснулся Виктор. — Тебе уже родной отец плох в компанию, чужих подавай?

— Ой, ну от тебя серьезного слова не дождешься. Может, человек куда спешит. Или вообще заблудился.

И правда, на сканере слева по курсу призывно замерцал значок вызова, кто-то на земле включил «сигналку» — неизменная часть амуниции стоппера. Что ж, подбросим, чего уж…

Гудение винта сменило тональность, заводя аппарат на посадку. Шасси чуть дрогнули, принимая на себя вес машины, полетел-побежал в стороны мелкий сор, закачались деревья.

Стоппер подбежал, пригнувшись, прижался всем телом к теплому корпусу возле левого крыла-обтекателя, Лилия видела сквозь обзорный иллюминатор, как тугие струи искромсанного воздуха отчаянно треплют его шевелюру. Почему они все такие одинаковые?

Люк отъехал в сторону, впуская в надежно изолированный от внешнего шума салон рычание ротора.

— Эй! Забегай, нельзя тут долго ждать!

Бесформенная фигура в полевом комбинезоне послушно протиснулась в не слишком широкий проход, и снова стало тихо. Не успела пластина люка отрезать кабину от внешнего мира, как мягкая тяжесть уже потащила Лилию куда-то вниз, унося с собой призраки деревьев за окном, снова распахивая перед ней быстро темнеющую линзу неба.

— Ну, привет, тот свет. Что стоишь, проходи. Вот, тут у нас кухня за стенкой. Небось, есть хочешь? Скоро ужинать будем.

— Спасибо.

— И не думай много, бросай свой мешок, будем знакомиться.

Лилия провела рукой по сенсору на стене, делая ярче свет. Ну-с, посмотрим, кто к нам пожаловал.

Случайный попутчик был не так уж молод, как показалось вначале, лет, может быть, под сорок. Худощавый, одетый в обычную для стопперов мешковатую защитного цвета брезентовую хламиду, слегка немытый и небритый, столбом стоящий перед ней парень чем-то неуловимым в своем облике создавал ощущение уюта, как будто они были знакомы сто лет. Вот и славно.

— Давай-давай, проходи, не стой.

Виктор обернулся навстречу вернувшейся в кабину дочери.

— Пап, это, как это, забыла спросить, хи-хи, как тебя зовут? — жизнерадостности хоть убавляй. И чего это она. Понравился он ей, что ли?

— Приветствую, молод… хм, впрочем… н-да. Проходи, в общем, располагайся, — Виктор махнул в сторону свободного третьего кресла. Стоппер пожал плечами, словно и вправду собирался до того простоять вот так, посреди не слишком просторной кабины весь полет. Сделал всего один широкий шаг и замер в почти не почувствовавшем его вес кресле. Ни улыбки, ни тени неловкости или наоборот, симпатии по отношению к незнакомым людям. Его глаза медленно скользили по панелям приборов, пока не встретили взгляд Виктора.

— Меня зовут Ренатом… ребята зовут. Хотя, можете звать меня как угодно.

— Что ты, что ты, пусть Ренат, хорошее имя. Лилия, — Виктор ткнул большим пальцем в сторону второго кресла, — моя дочь. Ну, и я, твой милостивый слуга, Виктор.

Ренат чуть кивнул, затем, словно очнувшись, улыбнулся Лилии.

— Что ж, познакомились, и хорошо. Мы сейчас собрались ужинать, присоединишься?

— Да, конечно.

— Сиди-сиди, мы сами.

Впрочем, Ренат не думал вскакивать, изображать активное участие в происходящем, как это непременно поступили бы его товарищи-стопперы. Он все так же, скупыми движениями, оглядывался, разве что лицо его стало чуть приветливей. Экие все… сдержанные стали.

Виктор хмыкнул, еще раз пробежавшись глазами по приборам. Автоводитель устойчиво держал курс, с солидным запасом обходя все возможные препятствия. Впрочем, до сих пор не выдалось ни единого случая усомниться в его надежности.

— Что ж. Хорошо. Микроволновка ждет.

Ренат поднялся из кресла последним, как бы из учтивости пропуская хозяев вперед. «Как бы» — потому, что на загорелом лице ни единой эмоции при этом так и не проявилось. Лилия покосилась на него, стараясь не показать свои сомнения. Стопперы славились легким характером и непередаваемым мастерством травить байки, за что их и ценили дальнобойщики и туристы. Этот же разговорчивостью пока не впечатлял. Ну и ладно.

Прогулочные винтолеты вообще не слишком просторны, однако конструкторы сумели выделить пару свободных метров под небольшую, но, усилиями Лилии, довольно уютную кухоньку, угол которой занимал столик.

Стены поблескивали огоньками портативных кухонных аппаратов, чем-то пахло. Если раздвинуть все полочки-сиденья, то как раз оставалось упереться друг в друга коленями и попытаться чувствовать себя как дома.

— Ренат, ты что будешь?

— Если можно, что-нибудь существенное.

Лилия только плечами пожала.

— Па?

— Кофе, кофе… — Виктор уже освоился и безо всякого стеснения уперся взглядом в попутчика. — Ренат, а ты вообще куда путь держишь?

— Я… спасибо, достаточно, — стоппер тщательно проследил, чтобы в тарелке образовалась приличная горка тушеного мяса, и только тогда снова поднял глаза. — Я вообще-то собирался дальше на юг, в Африку, так что я буду весьма признателен, если вы меня оставите на одной из спотов на побережье. М-м… вкусно. Кстати, вы на запад, наверное?

Виктор неожиданно залюбовался сдержанными точными движениями, с которыми аккуратно уписывались куски мяса. Как всякий стоппер, Ренат, видно, не каждый день плотно обедал, так что аппетиту его можно было бы позавидовать. Впрочем, чавкать и утирать рот ладонью, подобно своим собратьям, их нечаянный гость себе не позволял. Откуда что берется? Парень ему начинал нравиться.

— Ах, да. То есть, нет. Тебе повезло, мы сами направляемся именно в Африку, — удивление в ответ, — так что — милости просим с нами. В тесноте так сказать, да не в обиде, в этих местах дальнобойщики редко летают.

Ренат, быстро вернувшись к своему спокойному выражению на лице, только пожал плечами. «Как будто ему каждый день так везет».

Впрочем, видимо попривыкнув, пассажир отчего-то перестал отмалчиваться. Продолжая уплетать, он уставился в иллюминатор, за которым медленно проплывали едва различимые силуэты холмов, и завел речь.

— Сколько раз здесь приходилось путешествовать пешком, иногда в дождь, снег… Споты разбросаны довольно далеко друг от друга, и если какую вдруг отчего-то невзлюбят дальнобойщики — нашему брату только и остается, как сниматься с места и топать дальше на своих двоих. Бывает, знаете, и дороги не знаешь, чапаешь, куда глаза глядят, надеясь на мощность «сигналки».

— Именно поэтому стопперы так любят юг Европы? Здесь банально теплее? — Лилия вертела в руках опустевший кувшин для глинтвейна. Он был явно мал для такой компании, но отец строго посмотрел на нее, и она решила не выдавать своей слабости. Лучше поболтать вот так, о чем на ум придет.

Ренат на миг оторвался от сизого вечернего неба и коротко глянул ей в глаза. Опасливо так.

— Да нет, мы любим ровно то место, которое в этот момент занимаем. Воздух, земля, все едино. Путешествия по миру без цели, они как бы… не смыслю ничего в философии, это некоторые горазды разоряться о смысле жизни. Мне юг нравится своей пустотой, а вовсе не мягкостью климата, в горах и здесь бывает несладко, да и в целом, климат на Земле стал переменчив. На севере хоть и холоднее, да там и трассы гуще, устойчивее, споты один за другим, я уж не говорю, что вокруг Мегаполиса творится. Там ты даже заблудиться как следует не сможешь, тут же отыщут и, откопав из снега, постараются дать тебе, как это говорится, «жилье и работу». Нашего брата стоппера север любит, тем более, что и рожей — не пришлый какой… Да только что нам с этого?

Загадками говорить изволят мьсье стоппер.

— Прости, вот я хочу понять касательно вашей стопперской философии. То есть, получается, вы как бы отрицаете цивилизацию в себе? — Виктор все больше заинтересовывался Ренатом, будто был редким экспонатом в его личном летучем музее. — Не желаете с ней бороться, как все эти армии махди, но и не превращаете ее в дикий цирк африканских «народных республик». Вы просто путешествуете, не сотворяя ничего и ни с чем не сражаясь.

— «Мы»… кто такие «мы»? Ну, знаю я таких… но их среди нас немного. И что вас в них беспокоит? Или вам не нравится сам этот образ мыслей?

— Почему же, он меня привлекает как раз своей бессистемностью и бессмысленностью.

Ренат немного театрально помотал головой, развел руками, сделал театрально-большие глаза и снова принялся есть. Ответил он лишь спустя долгую минуту.

— Что вы видите вокруг себя? Море смысла? Вы считаете современное положение западной цивилизации единственно правильным?

— Я вовсе не догматик, я вполне могу предположить…

— Вот видите, — мягко прервал его Ренат, его голос мельком мурлыкнул и снова стал бесцветным, — вы даже чужую правоту приемлете лишь как лишнее доказательство своей культурности, цивилизованности по сравнению с экзальтированными фанатиками, стоящими на противоположной стороне. Я не прав? Вдумайтесь в свои слова, вы многое для себя откроете.

Виктор поспешил было кинуться спорить, но Лилия дернула его за рукав, не давая сказать.

— Пап, тебе бы только полемизировать! Что ты ему хочешь доказать? У него своя жизнь, зачем все время пытаться внушить всем собственную правоту? Может, кто-нибудь хоть раз останется при своих? Ренат же тебя не агитирует!

Ренат меж тем аккуратно все доел и, отложив нож с вилкой в сторону, протянул руку к пакету с соком.

— Вы правы, Лилия, все эти споры бессмысленны. Вот я пью сейчас этот сок, хотя давно уже не пробовал ничего дороже обычной хлорированной воды из-под крана. Мясо у вас очень нежное — пуллед биф, не иначе, тоже грех жаловаться, зачем же мне что-то доказывать, если я все равно буду не прав — хорошо жить хорошо, и несравненно хуже — жить бродягой. Но, видимо, дело вовсе не в том, как жить мне, или как жить вам — пусть каждый живет так, как ему нравится, и весь сказ.

«Хорошо ли быть на родной планете туристом, покидающим огромные мегаполисы севера только затем, чтобы прокрасться «на природу» в комфорте личного прогулочного винтолета, полежать на травке, да и сгинуть в массе таких же, как и ты довольных жизнью носителей подтяжек и портсигаров?»

Откуда ему вдруг послышался этот голос? Виктор покачал головой. Знакомые темы, ой, знакомые.

— Отрицательные стороны есть во всем, но мне кажется, что такая судьба — не из самых незавидных, — Виктор все же проглотил, как он только теперь понял, нарочно вызванное у него раздражение. Нужно с этим стоппером хорошенько поговорить, он не так глуп, как то могло показаться. — Ты же сейчас пытаешься мне доказать, что мы живем плохо, а ты живешь хорошо.

— Да нет же! Я признаю ваше право считать свою жизнь такой, какая она есть на самом деле: спокойной, приятной, удобной и в меру бессмысленной. Мне такое просто не подходит! — поставленный на столешницу стакан прозвучал судейским молоточком в негромком гудении кабины. — Зачем мне ваша жизнь, пусть сколь угодно хорошая, но ваша, не моя. Только потому, что я себе ее могу заслужить, заработать, вытребовать по праву рождения?! Обратиться в службу занятости, в соцстрах, еще куда? А не хочу я, что в этом плохого? Что в этом, как вы все говорите, «странного»?

— Да… да, собственно, ничего. Ладно, забудем, мне не слишком часто приходится беседовать с вашим братом, чтобы спокойно воспринимать этот… мнэ… антисоциальный образ жизни.

— Никаких «нас» нет, говорю же, и подобный образ жизни — это не дань моде, а просто образ жизни. Какой уж случился. Данность.

— А если не идти по течению, попытаться бороться?

— С чем? С тем, чего нет? Заставлять себя надевать в офис отутюженные брюки? — Ренат похлопал себя по брезентовой штанине комбинезона. — В этом, видимо, вся романтика? Вы не знаете меня и часа, а уже судите, пусть и бессознательно, о моем внутреннем мире.

Разговор уперся в стену молчания. Виктор тихо откашлялся, словно пытаясь избавиться от ненужных слов, встал, протиснулся к выходу и молча вышел в кабину управления.

Только тогда Лилия подняла глаза от чашки своего черного кофе, что держала в руках, и укоризненно произнесла:

— Зря ты так, отец вовсе не хотел никого поучать, он вообще в университете известен своими либеральными взглядами. Некоторые его даже недолюбливают, считают, что он перегибает палку.

— А он перегибает?

— Угу. Еще как. Он с одним историком чуть не подрался, когда тот сказал, что Запад совершенно напрасно так уж рьяно боролся с Советами. Это, мол, придало бы нам больше сил для борьбы с воинственным исламом. И Россия не сдалась бы так легко китайской экспансии.

Ренат почему-то нахмурился, тут же склонив лицо к самой чашке, словно пытаясь скрыть непрошенную эмоцию.

— А ты знаешь, я там бывал.

— Где, в России? Там же, говорят, теперь сплошные котлованы открытых разработок.

— Да, жить там теперь, пожалуй, тяжелей, чем в центральной Африке. Какие из местных не успели в свое время благополучно свалить в Европу, теперь очень не любят вспоминать о западных гуманитарных ценностях. Там ненавидят всех. Запад, Юг, Восток. Впрочем, это уже их дело, тем более что к ходу истории эти самые «ценности» не имеют никакого отношения.

— Хм, ты слишком резок в суждениях для простого…

— Для простого стоппера? Трёп — он и есть трёп. Ничего не значит. Время скоротать. Никому словами не помочь, но никому и не навредить. Вы когда спать ложиться планируете? — Ренат озабоченно посмотрел на большие тяжелые свои часы, типа дайверские.

— Не знаю. Слышишь, отец музыку сел слушать, — из-за двери действительно долетали отдельные резкие отрывистые ноты, — это часа на два. Если он угомонится, сядем еще чай пить перед сном. Так что если ты все-таки захочешь остаться на северном побережье, я тебе сообщу. Нам туда лететь не больше часа.

Лилия переставила всю посуду в стенную нишу посудомоечной машины, встала, поправила чуть смятое платье.

— Ладно, пойду приму душ, а ты, пожалуй, присоединяйся к отцу. Он может поставить и что-нибудь специально для тебя…

— Нет, спасибо, я тут посижу.

Лилия пожала плечами. Ренат встретил ее косой взгляд и поспешил с оправданиями.

— Нет, серьезно, я не большой ценитель музыки. К тому же мне тут нужно написать одно небольшое письмо.

Лилии показалось, что Ренат выдумывает, лишь бы изобразить благовидный предлог остаться одному. Однако, не показывая вида, она нашарила в одной из ниш пачку рукописной бумаги, пару ручек. Пусть изображает, что хочет.

И вышла.

Виктор восседал в кресле первого пилота, задрав ноги на край пульта и плотно смежив глаза. Он слишком часто в последнее время так… размышлял, но Лилия решила его не трогать. Чего это все задумчивые такие.

Душевая кабина была спрятана по правому борту, в нище сразу за кухонькой, так что зайти можно только из «предбанника», прямо и налево. Крошечная такая дверца, страшно в нее втискиваться. Эх, надо было тогда отца уговорить на тилтвинг побольше разориться.

Внутри душевая не представлялась такой уж крошечной, сверкающие никелированные ручки и зеркала на двух стенках, яркий свет. Даже неизбежный гул роторов здесь казался каким-то приглушенным. Хорошо.

Тугая сверкающая щетка водяных струй хлестнула по коже, ошпаривая ее своим ледяным прикосновением. Лилия изогнулась, подставляя восхитительному ощущению грудь, живот, бедра, увы и ах, походные условия не давали как следует насладиться душем. Отпущенная порция воды тоже закончилась почти мгновенно.

Нужно еще на северном побережье набрать воды в баки. А то даже Верхний Нил, она где-то читала, слишком грязен, фильтров не напасешься…

Зашелестели лопасти скрытых в нижней части кабины вентиляторов, теплый воздух погрузил скованные холодом ноги в негу расслабляющей испарины. Поток одуряющей энергии рванулся верх по жилам, так что в висках зазвенело. Восхитительно!

Лилия выскочила обратно в «предбанник», на ходу заматывая голову полотенцем. Что там папа, заслушался? А этот где?

— Привет всем. Вы чего тут?

Виктор только рукой махнул, не мешай, мол. В едва освещенной кабине музыка уже не звучала. Двое сидели боком друг к другу и о чем-то вполголоса разговаривали. Уже не спорили, а именно разговаривали. Когда и успели помириться. Ладно. Лилия боком проскользнула к небольшой полочке у пульта, что ж, послушаем, о чем это они.

— В Европе очень любят рассуждать о контроле и бесконтрольности. Мол, если долго и упорно работать над решением той же проблемы преступности среди молодежи, то рано или поздно все решится. Главное, чтобы ситуация оставалась «под контролем». Чтобы комиссия работала, чтобы аррондисман не дремал.

Виктор выслушивал эту тираду с заметной долей удивления.

— А ты что, против? Ты считаешь, что все следует оставить на самотек?

— Я против самой постановки вопроса. Неважно, будет ли заседать комиссия или не будет. К решению, а тем более — к самому факту существования проблемы это солидное собрание не имеет ровно никакого отношения. Сэры и уличная подростковая преступность не имеют между собой ничего общего. Равно как эти же сэры и лагеря египетских беженцев в Польше. Равно как сэры и уничтожение последних крупных нерестилищ осетровых. Так ли уж эта мысль странна?

— Но если проблему просто забыть — она же не исчезнет!

— Не исчезнет. Но и не усугубится. Потому что проблемы идут не оттого, что их кто-то специально создает или оттого, что кто-то плохо заседает. Эти проблемы порождены куда как древними болезнями общества. А это епархия весьма далекая от Страсбурга, Вашингтона и Женевы.

— Уволь, я тебя не понимаю. Ты тоже поклонник этих новомодных либертарианских идей?

— Нет. Тем более что так называемые «либертарианские идеи» отнюдь не новы, вы сами знаете. Проблема старых советских коммунистов и новых европейских антиглобалистов в том, что и те и другие — о том чтобы «разрушить до основанья, а затем». Ничего хорошего из этого выйти не может. Исламские, демократические, коммунистические, антисемитские, протестантские, новохристианские революции не могут ничего создать, потому что они призваны только разрушать. А на руинах мало чего хорошего растет. И так уже вся планета в руинах. Увы, такова правда жизни.

— Ну а ты что? Считаешь, что все бесполезно, и нужно просто подчиниться ходу истории?

Ренат поднял взгляд. На его лице снова не отразилось ни единой эмоции.

— Почему же. Если человечество хочет жить, оно найдет себе путь. Найдет себя. Или же того, кто этот путь покажет.

Виктор криво усмехнулся.

— Мессия?

— Отнюдь, — Ренат оставался абсолютно серьёзен. — Впрочем, обычным человеком его тоже не назовешь. Просто невезучий парень.

— Ах невезучий?

— Конечно! Хотели бы вы занять его место?

— Конечно, нет!

— Вот именно.

Ренат шумно и как-то нарочито прочистил горло, потом поглядел на панель приборов и задумчиво поинтересовался:

— Скоро побережье, вам стоило бы набрать тут воды. Дальше с этим будут трудности.

— Спасибо, я помню, — Виктор развернул кресло и молча принялся что-то быстро набирать на клавиатуре справа от себя. — Минут через десять сядем, если хотите, можно выйти растрясти ноги. Только далеко не уходите, — обратился он к дочери, — нам нужно скорее лететь дальше.

Винтолет накренился, сходя с маршрута, потом клюнул носом и пошел на снижение. Лилия кинулась в «гардеробную», за которую сходила ниша в самом хвосте. Сейчас стоит надеть какой-нибудь простенький комбинезончик… прикрывая за собой дверцу, она встретилась глазами с Ренатом.

— Зачем вы летите в Африку? — его согнутая чуть не пополам фигура говорила: вот он я, стою тут, в окошко смотрю, наблюдаю красоты средиземноморской ночи. Отчего-то Лилия вовсе не торопилась ему верить.

— А зачем ты бродишь по земле-матушке? Вот и мы…

— Ладно, не злитесь. Это я так, к слову. Звезды здесь невероятные. Нечему коптить небо-то.

— Да уж… — не нашлась, что ответить, Лилия.

Неловкую паузу прервал звук взвывшей на больших оборотах несущей турбины. Толчок, и тут же в щель приоткрытого люка ворвался шум рассекающих воздух роторов. Лилия, не дожидаясь полной остановки двигателей, выскочила на растресканный бетон посадочной площадки, рефлекторно проверила жетон идентификатора, болтающийся на шее, и быстрым шагом направилась к будке смотрителя. Нужно было договориться о заборе воды, да батареи зарядить… всего и делов — пять минут.

Снова выйдя на свежий воздух, Лилия принялась вертеть головой по сторонам, высматривая Рената. Вон отец тенью по кабине ходит, сквозь лобовое стекло видно, а этот… вольный стоппер, где?

Он не знал, как зовут частого гостя. Он звал его Демоном. Подобно продукту эволюции чуждых нам миров, посланцу адского пламени, темная фигура появлялась ниоткуда, пугая мрачным взглядом исподлобья, в никуда же и исчезала, долгие годы спустя не давая и повода усомниться в самом своем существовании.

Потому что Демон всегда возвращался точно в срок. По нему можно было сверять гулкое дыхание времени Вселенной.

— Ты сегодня чем-то испуган.

— Я боюсь вас, Ваше Темнейшество, что в этом такого?

— Нет, не так. Меня ты только опасаешься… настоящего страха я тебе пока не позволял. Тебе еще работать, отвлекающие эмоции мне не нужны.

— Хорошо, признаюсь, мне страшно от ваших слов. Мне до ужаса страшно. Я не могу поверить в то, что вы мне сказали. Если это все — правда, то эта правда чудовищна.

Демон вышел на середину комнаты, в светлый круг, который отмечал свет одинокой лампочки под потолком. Впрочем, от этого его фигура не стала реальнее, от нее все так же мерзко разило запредельной пустотой, сквозь которую холодно мерцали звезды.

— Что ж, врать тебе — смысла не много. Что страшного в правде? Проще обманываться?

— Да, если хотите, да!

Демон пожал плечами. Ему были безразличны чужие эмоции, если те не мешали его планам.

— Хорошо, оставим это. У меня мало времени. Ты узнал? Сколько?

— Да. Узнал. Но за это я прошу кое-что взамен. Ответ на вопрос.

— Резонно. Пожалуйста, — Демон не выказал и тени раздражения или неуверенности, — задавай.

Помявшись в нерешительности, он все-таки пересилил себя и чуть дрогнувшим голосом спросил:

— Те, которые отправятся с вами, есть ли у них шанс?

— Нет. Они погибнут задолго до того срока, который им отмерила природа.

Ответ был четким, как удар молота.

Он пригнулся, будто пытаясь укрыться. Он уже не раз понимал всю тщетность своих попыток противостоять мощи Демона. Что ж, решайся уже.

— Хорошо. Всего таких существует сто восемьдесят человек. Покуда мне удалось вызнать фамилии семерых.

Начатый не здесь и не сейчас путь продолжался.

Лилия вышла на середину по сезону пустой посадочной площадки. Хотя осветительная штанга заливала ближайшие заросли ослепительными потоками голубого света, людей видно не было. Где же он? Смылся, что ли… и куда его понесло, ищи теперь.

Виктор выглянул из люка, тоже повертел головой, молча вышел и принялся отсоединять кабели и шланги.

— Па, ты не видел, куда он пошел?

— Туда.

Лилия проследила за указательным пальцем до самого края площадки и тут же разглядела две скорчившихся на самой границе леса фигурки. Шустрый парень, уже с кем-то разговорился. Впрочем, незнакомыми двое беседующих не казались.

Собственно, приглядевшись, можно было заметить, что говорил один только Ренат. Второй стоял, засунув руки в карманы, внимательно смотрел снизу вверх и лишь кивал изредка головой. Напоследок они пожали друг другу руки и как-то на показ деловито разошлись. Лилия, нахмурившись, некоторое время следила за его приближающейся фигурой, но потом отвернулась и быстро шмыгнула в кабину.

Что он вообще такое, этот незваный пассажир? Все эти разговоры и переговоры ей были страшно подозрительны.

Отправились они спустя минут десять, Виктор отчего-то никак не мог договориться с диспетчером, даже разозлиться успел немного — Лилия отлично знала эту морщину, пролегшую меж бровей. Когда заработал автоводитель, вспомнили о Ренате. Обнаружился он в кухоньке — сидел там, обхватив руками голову, весь какой-то сжавшийся, напряженный.

— Ты чего тут?

Поднятое в ответ лицо показалось Лилии невероятно бледным. С таким лицом люди встречают дурную весть.

— Сижу.

Едва заметная интонация придала одинокому слову энергию выплюнутого проклятия. Ренат вовсе не был… как этого говорится в таких случаях… растерян, подавлен, нет, он был почти взбешен. Под этим черепом бурлили мысли, вот только поди их пойми.

— Ладно, ты не против, мы тут с отцом чаю попьем, спать скоро.

— Конечно. Можно мне тоже… присоединиться?

— Не спрашивай всякие глупости, — если человек не хочет делиться собственными проблемами, уговаривать его бессмысленно. — Давай что ли поговорим о чем-нибудь, пока отец не явился, а то скучно как-то… Вы, стопперы, вообще какие электрокниги читаете?

О, сбила его с мысли, хорошо.

— Хм, а мы что-то разве читаем? Не тот образ мыслей. Нам бы сыграть да спеть что-нибудь эдакое, дорожно-проходящее, песенки неплохо заменяют литературу.

— Так-таки ничего не читаете? А вот говорят Сидорофф сейчас считается достаточно неформальным автором, проповедует ценности всякие…

— Слышал, не надо объяснять. Знаешь, в чем его популярность? В том, что он нарочито постинтеллектуалист. Специально выведенный, махровый. Люди вроде тебя любят его за то, что он вроде бы «не такой». Что не мешает ему быть вовсе никаким. Этого никто не замечает. Современная сететература вообще горазда щеголять напускной бессмысленностью, почитая это за шик. Вы когда-нибудь читали рассказы, написанные людьми с особенностями в развитии?

Лилия опешила. Переход был непонятен.

— Н-нет, как-то не приходилось.

— Зря. Почитайте. После этого вы всегда будете иметь возможность безошибочно отличить истинные, ненадуманные таланты. И не только в письменности.

Тут в кухоньку заглянул хмурый Виктор.

— Вечно эти проблемы на побережье с диспетчерами. О чем спорите?

— Да вот, об искусстве.

— А, понятно. Смотрите, что я запас на черный день.

В руках он сжимал плотный пакет, запечатанный поверху сургучом, без этикетки.

— Это «листопад»?

Виктор удивленно посмотрел на Рената, он впервые видел столь осведомлённого обо всем на свете стоппера.

— Да, это он. Всего одна плантация на весь мир. Этот чай, говорят, подобающ посиделкам в самом высоком обществе.

— И не жалко? Кто я вам, зачем на меня так тратиться?

— Траты тут ни при чем, мне этот пакетик достался фактически задаром. Так, подарок в ответ на услугу. Квипрокво. Все равно у меня нет подходящих условий для его хранения. Так что нужно пить, пока совсем не выдохлось.

Ренат в ответ лишь пожал плечами и улыбнулся. Пусть каждый сходит с ума по своему усмотрению, говорил весь его вид. Лилия не выдержала и громко фыркнула. Вот только, если вдуматься, отчего-то осталось чувство горечи от этой улыбки.

Виктор открыл верхнее отделение стенного шкафчика для столовых приснащений, достал оттуда серебряный чайничек и три чашки из тонкой пекинской керамики. Пока Ренат с любопытством наблюдал за его действиями, а Лилия, чуть надув губы, сотый раз в задумчивости осматривала свой и без того идеальный маникюр, отец размеренными движениями расставил по столику чашки, окатил кипятком и выстелил, как положено, дно заварного чайничка ровно дюжиной гладких тихо шуршащих листьев чая. Снова засвистела скороварка.

Все это казалось каким-то настолько нарочитым… незнакомый стоппер, вечерний чай в тесной кухоньке несущегося над Средиземным морем винтолета. Что может быть банальнее? Однако мысли у Лилии постепенно двинулись в нужном направлении. Терпкие, почти вишневого цвета капли забарабанили о донце чашки, мягкий аромат поплыл в воздухе.

— Вы любите такие тихие семейные вечера? — тихий вопрос Рената, казалось, прошелестел под мерное гудение роторов.

— Отчего нет. Большинство моих знакомых слишком суетны для того, чтобы наслаждаться спокойствием подобного единения. Но есть и такие, кто временами тешит мое самолюбие такими вот нарочно устроенными посиделками. А ты? Неужели я опять ошибся в стопперах?

— Можете считать, что да. Самому шумному и говорливому стопперу, если он не из примазавшихся к системе подражателей, сделавших из нашей жизни грубый профессиональный спорт, слишком часто приходится бывать одному. Одиночество пути учит любить и ценить банальные вещи.

— Страшно бывает? Ночью-то.

— Бывает всякое. Хотя ночь-день, не важно. Полуденное солнце пугает почище своры одичавших собак зимней балканской ночью. Особенно если ты почти всегда один.

Виктор поставил опустевшую чашку, медленно выдохнул, потом настороженно посмотрел на Рената, вспомнив, куда тот направлялся.

— Тебе случалось пешком путешествовать и по Сахаре?

— Приходилось. Но я не об этом. Двое моих товарищей сумели погибнуть среди белого дня в каких-то пяти километрах от затопленного Амстердама. Стояло прохладное лето.

Виктор повел плечами, не зная, как ответить. Лилия видела, он не любил таких тем, вообще многие его коллеги предпочитали живописать в мыслях реальность вовсе не такой, какая она есть на самом деле. Для отца смерть, жестокость, человеческая трагедия были лишь отвлечёнными понятиями, уместными в схоластическом споре, но никак не в разговоре за столом.

— Бандиты встречаются и в самом сердце Мегаполиса.

— Неправда. Бандиты там были вовсе ни при чем.

И замолк. Этот парень вовсе не стремился никого переубеждать, и Лилии невольно почувствовался в этом некий налет снобизма. Да что вам тут объяснять, отъетым мамкиным интеллектуалам. Впрочем, кто его знает, может, он на самом деле так и не думал.

— Но ведь этот случай не отвратил тебя от выбранного пути? Ты все так же мотаешься по свету в поисках… объясни, чего-то конкретного?

Ренат улыбнулся. Неожиданно открыто, по-настоящему.

— О, я ищу, ни много, ни мало, свое истинное предназначение.

— И как, продвинулся?

— Не знаю, видимо, когда я это окончательно пойму, искать уже будет нечего. Единственно…

— Время поджимает? — Лилию словно черт дернул встрять. Увидев мгновенно погасшую улыбку, она поспешила прикусить язык.

— Да. Поджимает, — Ренат вновь надел свою непроницаемую маску самозащиты. — Вы даже себе представить не можете, насколько.

Виктор кашлянул, пожевав губами. Что-то ему пришло только что в голову…

— Ты спрашивал, зачем нам в Африку. Впрочем, новости до стопперов доходят по полгода, я знаю. Там опять перемирие, на юг от Тетиса. Десяток миллионов голодающих ждут помощи. И она, конечно, им будет оказана. Меня назначили в комиссию председателем от Евросоюза. Остальные коллеги отправились туда правительственным авиалайнером, а я вот решил не рисковать (стингеры есть и у мусульман), отправиться своим ходом, — он помолчал секунду. — Я ответил на твой вопрос, и хочется его вернуть — а зачем тебе в Африку? Там в общем теперь не экскурсионный парк для случайных сафари.

Ренат в ответ быстро-быстро пошевелил пальцами перед лицом. Жест выглядел насмешкой, но сам стоппер оставался серьезен.

— Хочется чуда? Страшной истории о том, как стопперы тайком пробираются на территории, охваченные смутой и вершат там свой неправедный суд над неверными? Не наигрались в детстве в казаков-разбойников? — Ренат смотрел прямо, в упор разглядывая собеседника, будто под прицелом держал.

— Н-нет, почему же…

— Так вот. Стопперы живут так, как им заблагорассудится. Переходят любую границу, ночуют там, где придется, и никогда не думают о завтрашнем дне. Я сражался в Сахаре. Ни за кого, за самого себя, за собственную жизнь. Мне отчаянно захотелось туда вернуться. И вот я в пути. Ничего особо любопытного, не находите?

Виктор стушевался. Который раз за эти пару часов он успел крупно ошибиться в человеке. Но отступать он еще не был готов.

— Так ты, значит, воевал… — ему удалось достаточно овладеть собой, чтобы изобразить на лице подобающее выражение навроде «а-а, поня-а-атно…» Впрочем, ничего ему понятно не было. Не вязался у него образ потертого, но в общем-то мирного, хоть и странноватого парня с той мясорубкой в Сахаре.

— «Война за воду» длилась ровно три недели, за это время от океана до океана успела воцариться полная анархия. За последующие полгода от голода и жажды только по официальным данным умерло более двадцати миллионов человек. Я оказался там в самый неподходящий момент, но у меня был автомат, вовремя прихваченный с трупа арабского солдата. У меня была всего одна фляга воды и три сухаря. Я смог выйти к побережью Красного моря. Выжил. Правда, это случилось еще до того, как в Сахару пришла Тетис. До великого потопа. И вот теперь хочу посмотреть, что сталось с одним памятным местечком. А заодно заглянуть в глаза тем, кто все это допустил… и кто только сейчас вспомнил об общечеловеческих ценностях.

— Если это укол в мой адрес…

— Какой там… — Ренат даже не попытался выслушать Виктора. — Я даже наперёд знаю, что вы скажете. Я хочу увидеть вас всех. Как коллективный разум. Тех, кто дал команду на детонацию ядерных фугасов. Приятной наружности дядечки, разные по национальности, но одинаково холеные и уверовавшие в свою непогрешимость. Защищенную антиэмиграционными барьерами и выкачанной заранее нефтью.

Выговаривалось это таким обыденным и спокойным тоном, что Виктор поспешил успокоить свой гнев. Ренат совершенно не собирался спорить, он просто констатировал свою точку зрения. На которую, впрочем, вполне имел право.

А еще ему вдруг стало мучительно стыдно. За его коллег по Европарламенту, за свою рефлекторную уже заносчивость. Европейский дух розлива двадцать первого века… сколько раз он спорил на различных заседаниях с никчемным этим человеколюбием — грош ему цена, сколько раз одергивал себя, ловя на словах, имевших своей целью не решение насущного дела, а лишь сотрясение воздуха. Выставить оппонента дураком, поиграть в геополитику, выдать грязно-серое за чисто-белое… где уж тут благородство. Нате, простой, как кирза его ботинок, парень указывает тебе на твои же слабости.

Виктор посмотрел на задумавшуюся Лилию, покачал головой.

— Ренат, ты куришь?

Тот потер подбородок, как бы размышляя, что ответить.

— В принципе нет, но от хорошей сигары не откажусь. В жизни и без того слишком мало приятного, чтобы от него еще и спецом отказываться.

— Еще один негласный принцип стопперской жизни?

— Нет, просто мысль вслух.

— Ну, что ж, пойдем в кабину, там вентиляция лучше. Лилия, ты не будешь против, если мы тебя оставим?

Девушка молча кивнула. Идите. Ей уже хотелось спать, к тому же лишние разговоры суть бесполезная трата времени и нервов.

Притворив за собой дверцу, Виктор чуть усилил мощность кондиционера, потом достал из ящика заветную шкатулку, которую протянул Ренату. На дне ее поредевшим строем лежали темные пахучие цилиндры сигар. Ренат поблагодарил кивком головы, выбирая себе приглянувшуюся. Другую взял Виктор, возвращая шкатулку на место.

Первое тугое кольцо отправилось к потолку, и лишь после этого мужчины снова заговорили.

— Ренат, а в чем ты видишь решение всех проблем нынешнего общества? В Страсбурге видят лишь один правильный путь — строжайшее соблюдение прав человека, претворение в жизнь международных договоров, попытки умиротворения сторон в горячих точках. Может быть, вы знаете какой-нибудь лучше? Американский, который привел их к кризису? Русский, который захлебнулся в национальных обидах, толком не начавшись? Южноамериканский, на который ни у одного современного правительство нет ни денег, ни желания?

— Вы у себя в Страсбурге ставите неправильный вопрос, на неправильные вопросы нет ответа.

— О, — Виктор торжествующе откинулся в кресле, — вы решили удивить меня схоластикой? — он даже не заметил, как в ответ перешел на «вы».

— Нет, вовсе нет. Вы спрашиваете меня, как надо бороться с последствиями процессов, протекающих во всепланетном масштабе. Но против них бесполезно идти, можно лишь устранить их причину. Какой подход тут будет лучшим, неважно. Потому что причины останутся неизменными. И рано или поздно накроют вас волной из человеческой крови. Дело тут не в спеси еврокомиссаров. Дело в принципе.

— Хорошо, а в чем, по-вашему, причины? Кроме, конечно, само́й человеческой природы, ее мы все равно изменить не в силах.

— Взгляните на себя со стороны, Виктор. Вы действительно хотите серьезного, обстоятельного разговора со мной, пожившим, но все-таки недалеким стоппером, каких по Европе мотается под сотню тысяч?

— Да, серьезно, хочу. И я уже час как перестал тешить себя мыслями о том, что вы — тот самый простой стоппер с хайвэя.

— Хм, не знаю уж, чему я должен быть благодарен… хорошо, поговорим серьезно. Человеку, который задумал бы изменить современный нам мир, нужно оказаться весьма необычной личностью. Потому что от него и требоваться будет ой как многое.

— Бывали в истории целые философские школы, которые базировались на спекуляциях вокруг этой темы…

— Ну вот, опять… вы сами разве не считаете, что наш мир вот уже полвека катится черт-те куда?

Виктор внимательно вглядывался в глаза собеседнику, выискивая там следы фанатичного огня. Но его там не было, Ренат оставался привычно грустным и замкнутым. В чем же суть жизненных метаний этого человека?

— Да, считаю, катится. Даже не буду ради вящего вашего удовольствия впадать в досужую схоластику, рассуждая, что во все времена люди считали, мол, наступает закат времен, наступает конец истории. Тогда люди не занимали столько места и не умели так ловко убивать себе подобных. Но как это связано с вашим «суперменом»?

— Никак. Но если есть в природе такой человек, что действительно способен изменить порядок вещей… как его ни называй, только глупее выходит… вы, вы сами сможете ли ему дать право ничего не делать, довольствоваться своим пятачком земли и спокойно взирать на гибель миллионов, на отравление земель и вод, на деградацию и без того обездоленных толп юга и тихое звериное рычание до смерти испуганного севера? Вы сами простили бы его?

Повисла неловкая пауза, Виктор привык участвовать в самых изощренных спорах, однако он не научился в жизни противостоять лишь одному — искренности. О, искренность — это поистине страшное оружие.

— Стоит ли спрашивать, зачем столь острая формулировка… вам виднее. Вы хотите сказать, что верите в его существование?

— Увы, только верю, большего мне не оставлено. Но поймите меня правильно, стоппер зачастую видит вокруг себя гораздо больше деталей, чем вы, мелькающие поперек неба. Снизу оно получается виднее, я вас уверяю. И если нет того человека… если это лишь бред чьего-то воображения… тогда даже не знаю. Зачем тогда вообще жить? Грядут злые времена, стоит ли их дожидаться?

— Но почему вы так обостряете? Огромные наднациональные комитеты, организации, движения делают все, что могут, желая лишь одного — исправления пороков современного общества. И наука, технология в этом по мере возможности помогают. Неужели нужно уповать на некоего Мессию, чтобы обрести желание бороться?

— Опять вы про «мессию»… затасканное словцо. Но неважно — все, что делается на земле, делается по правилам того общества, которое подтаскивает всех нас к краю пропасти. Чтобы что-то исправить, нужно стать над ним. Громоздкие общественные институты ничего не могут с этим поделать при всем их на то желании.

— А один человек — может?

— Да, как делал не раз до этого. История немыслима без роли личности.

— Но и никакая личность не может сдвинуть гору, она может только подтолкнуть расшатавшийся камень, который сделает дело. Или просто рассыплется в пыль.

— Вы считаете, что нам уже не повезло?

— В-в смысле? — запнулся Виктор.

— Вы заранее хотите отпраздновать поражение?

— Вовсе нет, с чего вы взяли?

— Ни с чего… мне стоит об этом поразмыслить… если не возражаете, я пойду, прилягу.

Ренат аккуратно положил недокуренную сигару на край пепельницы, и, как-то сгорбившись, убрался в тамбур. Из кухоньки выглянула Лилия, молча достала из ящика запасной спальник и отнесла стопперу. Вернулась тоже молча.

Виктор покачал головой, ничего не понимая. Здесь что-то творится. Вот только что?

Впрочем, ответить на этот вопрос было некому, так что пришлось идти умываться и ложиться спать, ранним утром в дыму гниющих водорослей покажется африканский берег. Нужно быть у штурвала.

Красться между камней было нелегко, острые ребра валунов здесь еще не успели покрыться шапкой зеленого мха, так что невыносимо саднили разбитые колени. В рот набилась каменная пыль, и противное скрипение зубов только добавляло удовольствия. Впрочем, это вовсе не мешало ему продолжать ползти, не издавая ни звука. Он торопился.

Поднималось к зениту солнце, заливая глаза по́том, обжигая спину сквозь мокрую рубашку. Казалось, он стал похож на искалеченную змею, которая пытается ползти, не причиняя себе боли, касаясь раскаленных камней. А ведь правда, ты сейчас, человече, и есть такое пресмыкающееся — бессильное подняться, прячущееся в расселинах скал, желающее только одного — чтобы не мешали доползти. Ужели это так страшно, идти вперед открыто, не страшась? Да и чего бояться здесь, на голой каменистой равнине, не знающей тени цветка, не помнящей капли росы.

Страх. Разве это чувство управляет его действиями? Прислушавшись к себе, чувствует ли он это древнее проклятие человечества? Да нет же! Сколько помнит он себя, который век стучит его сердце — лишь тоскливое ожидание и ярость отравляют густую жаркую кровь. Лишь этот тяжелый коктейль дурманит его мозг. Но тогда зачем эта скрытность, зачем ползти по камням, вжимаясь в прогорклую серую пыль, страдать от раскатов ревущего над головой времени, трепетать от неистребимого ужаса опоздать…

Он остановился. Замер, расставив, подобно древнему земноводному, напряженные локти. Он кое-что начал понимать.

Если хочешь успеть, нужно бежать изо всех сил. Забыть о страхах, забыть о препятствиях. Лететь подобно ветру, обгоняя солнце. Просто встань и иди.

Ощущение было новым. Как сама жизнь, подарок неуловимого мгновения.

Лилия сонно завозилась под пледом, пытаясь комфортнее устроиться в разложенном кресле. Ложе было слишком маленьким для полноценного отдыха, в дороге ей редко когда хорошо спалось, приходилось всю ночь ворочаться с боку на бок, пытаясь найти удобную позу. К черту!

Она рывком села, обхватив себя руками — в кабине было прохладно. Отец уже, видно, часа два как проснулся — с задумчивым видом щурился на диск поднимающегося из-за края горизонта солнца, рядом на пульте лежала пустая пластиковая ванночка из-под йогурта, остывала чашка кофе.

— Па, приглуши колпак, глаза болят!

— Что, проснулась?

Хоть бы вид сделал, что прислушался к просьбе.

— Да.

Надув губы, Лилия сунула ноги в мягкие тапки-зайцы, одернула непотребно расхлюстанную пижаму, вздохнула и поплелась умываться.

— Этот-то… Ренат, он уже проснулся?

— Ага.

Тоже мне, вся семейка такая. Театр на колесах. Что «ага»? Нельзя по-человечески сказать?

Ренат и вправду уже проснулся. Сидя на краю откидной кушетки, он глядел в иллюминатор. Где-то там, внизу, скользила по водной глади Тетиса тень их винтолета.

— О чем задумался?

Ренат уже знакомым движением поднял голову.

— Я? Иногда можно молчать, ни о чем не думая вовсе.

Понятно, утро дурацких философствований. Лилия неопределенно хмыкнула, нашарила рукой полотенце и направилась в душ.

Вернулась она оттуда посвежевшей и бодрой. Умывание холодной водой, вот лучший способ прийти в себя!

Ренат все так же глядел в окно.

— Берега еще не видно?

— Подлетаем.

Хорошо. Лилия вернулась в кабину, бодро покидала постельное белье в ящик, быстро переоделась в кухоньке, ворча про себя на неудобства, потом соорудила себе небольшой бутерброд и уселась с ним в пилотском кресле.

— Что говорят?

— Ничего. Эфир молчит. Полчаса назад разминулись с рейсовым грузовиком, а с тех пор ни единой души. Да и кому тут быть-то?

— Ну, мало ли. Тут западнее есть крупные соляные заготовки. У меня знакомый там финансовым контролером работал.

— Ну, все равно — не чертов Мегаполис. Пробок тут всяко не встретишь. Да здесь и лучей наведения нет, лети как знаешь. А что там поделывает наш пассажир?

— Морем любуется. Ты кстати не помнишь, где он сходит?

— Не помню. Попросится, отвезем куда надо, время терпит. А если не попросится… кто их поймёт, стопперов этих. Тогда выгрузим у самого Представительства.

Лилия кивнула. Разумно.

Тут под днищем винтолета мелькнула грязная полоса прибоя, отшвыривая водную гладь прочь от песчаных гребней и острых теней серых скал. Легкую машину начало раскачивать восходящими потоками. Отсюда, сверху, были хорошо различимы темные полосы чуть влажного песка — все, что осталось от варварски уничтоженной системы подземных рек, дававшей некогда жизнь оазисам по всей Восточной Сахаре. Сейчас же тех ничтожных остатков воды, что удавалось собирать холодными ночами, едва хватало на поддержание жизни горстке уцелевших жителей. Все вновь сформированное вернувшимся Тетисом новое северное побережье Африки было безлюдно, за исключением верховьев Нила да некоторых богатых подземными ископаемыми приэкваториальных областей, что существовали исключительно за счет привозной воды и пищи. Собственно, европейские компании нарушали международное законодательство одним своим присутствием на этой земле, но на это закрывали глаза. Ренат, верно, считает, что вместе с теоретической помощью, которой будет кот наплакал, Мегаполис своим контролем региона хочет закрепить существующее статус-кво в пику финансовым конгломератам Индии и Китая. Виктор с ним даже не стал бы спорить. Представительство уже сейчас, одним своим появлением, заставило людей покинуть свои негостеприимные земли в поисках дармовой еды и лишней фляги дистиллята. Но однажды Север Африки будет свободен вернуть себе контроль над столь нужными ресурсами. За пару десятков лет лет местные должны позабыть свою ненависть к европейцам. Последнего муллу здесь видели ой как давно.

Так что же в этом плохого?

— В смысле?

Виктор услышал вопрос Лилии и только сейчас понял, что последнюю фразу произнёс вслух.

— Нет, так, ничего… позови Рената, будем завтракать.

Пока тостер не спеша поджаривал ломтики хлеба, слушали радио. Невнятный голос далекого диктора рассказывал об очередных вооруженных беспорядках в Нью-Джерси, потом вернулся к европейским делам, походя упомянув очередные теракты в Ольстере, на севере Испании и на Корсике. Темой дня для диктора было начинающееся совещание в Мегаполисе, которое открылось под небывалые по масштабности выступления умеренного крыла антиглобалистов. А также, как иначе, предстоящие события вокруг Северной Африки. На фоне его восторгов даже вскользь промелькнувшая новость об очередном наводнении в нижнем течении Конго казалась чем-то до крайности незначительным. Виктор не выдержал и выключил звук.

— А вы, Ренат, что думаете об этом всем?

Лилия покосилась на отца, чего это он сегодня «выкает».

— Ничего. Я не люблю массмедиа вообще, зачем выделять этого конкретного болвана?

— Что, все настолько запущено? Или вы из этих… принципиальных инфоанархистов? Свободная информация, интервеб. Так ведь и он не сказать чтобы был так уж свободен от предрассудков.

— Проще. Все гораздо проще.

— А именно?

— Двадцать первый век загодя и в общем-то за глаза обозвали информационным веком. Но информация — как вода. Без нее не могут, но при этом она способна быть такой же безвкусной, как дистиллят, и безжалостной, как воды Тетиса. Ее и слишком много, и слишком мало. И потому ее пьют без разбора и выплескивают не жалея. Я не верю в информацию саму по себе.

— Равно как и в общечеловеческие ценности?

— Если вы так настаиваете. Информация в качестве аргумента при выборе между плохим и хорошим — отлично. Но не при вынужденном выборе между плохим и невозможным. Уж проще как эти фанатики-антиглобалисты.

Тут Лилия не выдержала и возмутилась.

— Вы двое способны разговаривать о чем-то менее отвлеченном? Обязательно космологический спор устроить?

Мужчины замолчали, попивая черный спешалти кофе. Кажется, Уганда. Ренат изображал на лице сдержанную благодарность истинного знатока за ароматный напиток. Лилия никак не могла уложить в голове эту неприкрытую наглость под личиной стоппера. Откуда такие берутся… впрочем, а он забавен, не правда ли.

— Вас не затруднит приземлиться здесь неподалеку? Я могу продиктовать координаты.

Виктор вопросительно посмотрел на Рената, снова прикинул в уме оставшееся в запасе время. Полчаса есть, если не больше.

— В принципе, можно. Но здесь же кругом пустыня, что вы хотите увидеть?

— Одно памятное место, оно совсем… недалеко.

Виктору показалось, или голос этого странного человека действительно чуть дрогнул на последнем слове?

Видать, и вправду те давние события не изгладились у него из памяти.

— Ну ладно, пойдемте, перепрограммируем автоводитель.

Указанная точка действительно располагалась всего чуть на восток от их курса, и оставалось до нее не больше двадцати километров. Виктор покосился на спокойно ожидающего результатов Рената, тот как будто в точности знал, когда винтолет максимально близко подлетит к нужному месту. Однако как ему это удалось вычислить?

— Вы правы, это совсем рядом.

— Буду вам весьма признателен.

— Здесь сильный боковой ветер, если вы не против, я заберу немного вперед, а потом развернусь.

— Как вам будет угодно.

Виктор не удержался и поджал губы. Выражение досады на лице не было вообще-то ему свойственно, но этот случайный пассажир настолько ловко и умело вытаскивал из него все подспудное, что Виктор только диву давался.

— Вы специально ерничаете, да еще так настойчиво?

Ренат мягко улыбнулся, кивнул.

— Нет, правда, это ваше жизненное кредо?

— Боже, почему вы так напряжены, я вовсе не хотел вас поддеть!

Виктор побарабанил пальцами по пульту, проследил взглядом кривую курсограммы, глубоко вдохнул, вдохнул. И тоже улыбнулся.

— Знаете, жизнь такая. Постоянно ждешь от людей какого-нибудь свинства.

— И часто сталкиваетесь?

— С чем, со свинством? В том то и дело — постоянно. Впору мне начинать писать мемуары о грехопадении современной Европы. Знаете, когда вы что-то говорили о двуличности комиссаров и лордов Европарламента, я с вами спорил. Это не двуличность. Ограниченность, зацикленность многих это не поза, не маска — трагедия в том, что это все искренне.

Ренат обернулся и длинным, уже снова бесстрастным взглядом уставился в закрытую дверь кухоньки.

— Лилия, вот она любит вас, Виктор, как любят только лучших из отцов. Но вы не думали, что она думает о вас так же?

— Не знаю. Временами я вообще не могу понять, что она такое себе думает. Может, и так. В ее годы вообще предпочитают побыстрее откреститься от ошибок прошлого.

— Вы также считали когда-то? Когда были молоды.

Виктор вздрогнул, эти слова показались ему слишком знакомыми. Что-то ему нехорошо сегодня…

— Да, но, в отличие от вас, Ренат, мне это не удалось.

— Как странно слышать от Виктора Мажинэ, уважаемого члена высшего общества, столь прискорбную зависть. И по отношению к кому? К бездомному нищему немолодому стопперу, только и умеющему, что шляться по миру в поисках неизвестно чего.

— Я завидую не наличию или отсутствию материальных ценностей или хорошего образования. Тем более что последним вас судьба не обделила, не спорьте. Да, мне завидно, и завидно тому, что именно вы можете не чувствовать на себе никакой ответственности за то, что творится сейчас в мире. О себе я такого, к сожалению, сказать не могу.

Виктор так увлекся своими рассуждениями, что не заметил черную тучу, казалось, опустившуюся на лицо Рената. Впрочем, голос его оставался ровен.

— Материальные ценности, вы об этом? Пожалуй, многие стопперы действительно довольно… специфически относятся к этим признакам принадлежности элитарным сообществам, особенно не просто потребление, а потребление символическое, — Ренат сделал широкий жест, как бы обращая внимание собеседника на окружающую его роскошь. — Ведь всем этим можно пользоваться, даже не обладая. Есть среди нас такие ребята… потребители.

— Не любите таких?

— Да, не люблю. Они паразитируют на том обществе, с которым якобы борются. Хорошо подвешенный язык и мамочка с папочкой. Впрочем, мне действительно нет дела до материальных вещей. Даже в Африку, при желании, можно добраться пешком. Спасибо вам за то, что мне не пришлось проделать этот путь еще раз.

Виктор уже немного привык к риторике собеседника, так что сарказма уже даже не ждал.

— Обычно люди вашего возраста с такими воззрениями или остепеняются или становятся завзятыми революционерами. По крайней мере — поэтами революций.

— Разве? Вы не слушайте мои излияния насчет того, что система прогнила, и нужно начинать заново. Это не политический лозунг, это просто констатация факта. А вообще, Виктор, скажите мне, это разве не смешно, наблюдать такого поизносившегося неформала?

— Хм, я как-то не привык… впрочем, честность в ответ на честность. Да, признаться, я многого в вас не понимаю, а это редкость. Смешно ли, прискорбно ли… и то, и другое — вряд ли.

— Спасибо и на том, — Ренат откинулся на спинку кресла, уставился в потолок. — Но неужто простой стоппер может произвести столь загадочное впечатление на опытного политика?

— Не знаю уж, — засмеялся в ответ Виктор. — Может, это просто человеческая симпатия? Хотя, поначалу таковой не наблюдалось, я бы даже сказал наоборот…

— Что, раздражало непонимание?

— Если хотите.

Пискнул автоводитель, и Виктор привычно углубился в процесс захода на посадку. Боковой ветер был довольно сильным, и было не до разговоров. Когда колеса опор наконец коснулись песка, к счастью довольно плотного, в кабине уже никого не было. Виктор поднялся с пилотского места, заглянул в кухоньку, там пиликало на стенном экране что-то музыкальное, Лилия была тиха и задумчива. В тамбуре медленно оседала пыль, поднятая работой двигателей. Рената нигде не было.

Виктор вернулся к Лилии, налил себе стакан яблочного сока, отхлебнул. В иллюминаторе уже посветлело, ветер отнес пылевую тучу от винтолета, по песку словно бежали струйки мутной воды. Эдакие змеи вились меж кустов мертвой колючки. Небо было для Сахары невероятно ясное, невыразимого, пронзительного цвета.

— Такого неба в Мегаполисе не бывает.

Виктор обернулся, Лилия тоже смотрела наружу.

— Да, пожалуй. Смог, ночная засветка…

— Па, ты не считаешь, что лучше видеть это небо, настоящие, дикие горы, не изрытые туннелями и не перетянутые канатными дорогами? Даже эта пустыня в своей иррациональности лучше пробок в тоннелях Мегаполиса.

— Ренат, кажется, так и считает. Но я-то знаю, за что именно мы платим эту цену. Не за толчею подземке, а за безопасность. Европа безопасна, потому что сильна. А сильна она потому, что ее научные центры продолжают работать, а корпорации продолжают контролировать фанатиков, полагающих, что это они — реальная сила. Европа не может повторить ошибку замкнувшихся в себе Штатов и уж тем более — утонувшей в болотах России. И поэтому мы предпочитаем действовать — даже в ущерб своим интересам.

Виктор почувствовал, что снова распаляется. Когда он наконец отучится оправдываться? Лилия отшатнулась с недовольным видом от его ладони, протянувшейся погладить ее по голове.

— Впрочем, в случае с Ренатом мне почему-то вовсе не хочется давить на авторитет. Тебе не показалось, что он какой-то совсем не такой? Не такой, каким кажется.

— Мне показалось, что он раза в два умнее тебя, — дочка, подначивающая папочку, идиллическая картина маслом.

— Ты знаешь, вполне может быть. По крайней мере ему во мне ничего неожиданного не открылось, я же его не понимаю до сих пор. Откуда в наш мир мог явиться столь таинственный тип?

— О, па, ты как всегда прав, он явился из космоса. Или из Сибири. Он же говорил, что там бывал?

— О, да.

Виктор до рези в глазах всматривался в горизонт. Но вокруг было пусто. Значит, Ренат пошел не туда. Посмотрим с другой стороны…

Вид из кормового иллюминатора был почти таким же скучным, только пара незамеченных с воздуха валунов чуть выглядывала из-под песка. Понятно… никаких чудес.

Впрочем, отсюда вид на пустыню, медленно накаляемую поднимающимся солнцем, был немного другим. Слепящие лучи впивались в веки, заставляя жмуриться. Рубашка тотчас взмокла от непередаваемо жаркого дыхания пустыни. Корпус винтолета здесь ни от чего не защищал, став прозрачным и зыбким. Вот она, действительность, не небо над головой, а жалящая пика посреди раскаленного добела горнила. Здесь действительно можно пропасть, сгинуть, пасть кучкой невесомого праха.

Виктор всерьез на себя разозлился. Значит, уже думаешь, а не исчез ли он, не растворился ли в бесконечных песках? Придет, куда денется, поплачет вволю над своим невозвратимым прошлым и вернется. Поломалась судьба у человека, в наш сумбурный век таких историй полно. Есть ли смысл думать о каждой?

Да всё человечество порой — такой же песок, сметаемый ветром времени. Какое дело ветру до пары песчинок? Его течение ниоткуда в никуда бессмысленно и быстротечно. Его путь устлан источенными камнями и исковерканными душами, и нет на свете такого человека, который смог бы управлять его движением, приказывать… кому? Чему? Человеческому сознанию свойственно одушевлять окружающее, мертвый мир холодных законов, породивших его когда-то, и вскоре желающих восстановить исконный порядок бытия. Только мертвый песок и раскаленное солнце.

Виктор смотрел, не отрываясь, на серый гладкий валун, и никак не мог понять отчаянной тревоги у себя на душе. Где-то в глубине его сознания вибрировал тревожный звоночек… некий образ, который он хотел бы забыть, но увы, так и не смог. Что общего между обыкновенным бездомным горемыкой, пусть и не самым глупым на этом свете, и тем, кто был его личным кошмаром? Что?

С невыразимой силой вдруг захотелось, чтобы Ренат не появлялся вообще. Совсем. Никогда.

Впрочем, надеждам этим не суждено было сбыться. Марево расступилось. Фигурка человека медленно брела по песку, прижимая к боку какой-то предмет.

Приветствую тебя, досточтимый брат мой Джалиль. Надеюсь, что пребываешь ты сейчас в добром здравии и расположении духа, ибо должен я сообщить тебе свое давно зревшее решение, которое, я боюсь, ты не одобришь. Потому уповаю на все твое ко мне расположение, ибо если достанет понимания в семье потомственных наибов Халифата, значит, Аллах Та’аля не лишает тем наш древний и славный род Своего всеблагого внимания…

Пальцы дрожали и не слушались. Драгоценный шелковый халат пропитался потом, капли его стекали мне на глаза из-под куфии, перо выскальзывало из пальцев и оставляло на строчках вязи досадные следы моей неуверенности. Точнее, нет, уверенность была, я чувствовал ее в своем сердце, но вот достанет ли мне сил воплотить в жизнь все то, что следует?

Я с силой скомкал негодный лист, отшвыривая его прочь. Глупая детская привычка доверять все письму. Я единственный из братьев сохранил в себе любовь к словесным изыскам даже после смерти досточтимого нашего отца, когда каждый из нас был на счету, каждый острый клинок в ладони, каждый быстрый конь под седлом. Увы мне, даже тогда по вечерам я продолжал тратить перья на бездумные вирши. Вот и сейчас, хватаюсь, как за последнюю соломинку. Даже когда у меня появился шанс постигнуть истинную аль-Гайб, сокровенное знание, дарованное до того лишь Пророку Мухаммеду, посланнику Всевышнего, да благословит Его Аллах и приветствует, я уже почти готов опустить руки из-за какого-то клочка бумаги.

Мысли мои прервала отчаянно тренькнувшая струна рубаба. Моя младшая жена, Аалия, стройная, под стать своему имени, тонкая, как тростинка. Куда ей до местных пышнотелых красавиц. Единственную — выбирал сам. Остальных мне сосватал досточтимый наш отец, а потом и старший брат Джалиль, как водится, взял дела семьи в свои руки. Женщинами я никогда особо не увлекался, да и судьба моя тому не способствовала, разве что посвящу очередной стишок кареглазой Заидат, так ведь о чем и жалеть — жили мирно, в семье был строгий порядок, хозяйство содержалось в достойном потомственного наиба виде, три дочери и едва не умерший во младенчестве мой единственный наследник — все при мне. Но не хватало чего-то. И вот, взял себе в жены младшую, четвертую, мою Аалию. Уже голова с проседью была, куда мне, старому вояке, а не утерпел.

Вот и сейчас, поглядел на нее, заплаканную, с намотанной на тонкую ладонь порванной струной рубаба, и словно заныло, напиталось соком в груди что-то давно прокаленное насквозь, высушенное солнцем. О чем ты думаешь, Хасан, о чем ты думаешь…

Аллах Та’аля ведает, к каким вершинам я устремился, и если на то Его воля, смертным остаётся только уповать на милость Создателя. Я поднялся, отодвигая прочь письменные принадлежности. Брат узнает все от других. Узнает и поймет, он тоже помнит, с каким лицом отец отправлялся в свой последний хадж. В тех глазах было прощание. Я прощаться не буду, я надеюсь вернуться, я обещал это моему верному Али, а старым боевым товарищам просто так не дают обещаний.

— Мой господин, не ходите туда, не ходите, я молю вас, мой господин…

Мое сердце при этих ее словах словно пронзил кривой ржавый клинок. Но я смолчал, даже не обернулся на этот чуть сиплый от слез голос. Жаль, что я не притоворил за собой полог, если сюда вздумает явиться еще и старшая, Махаббат, будет столько вою…

Видит Всевышний, я не хотел этого.

— Мой господин, я не смогу без вас жить, я так ждала, что вы подарите мне ребенка, что я смогу нянчить его, вспоминая те далекие города, где вы будете сражаться со своими воинами… Остановитесь, я молю вас, мой господин, я не смогу без вас…

Я молчал, не отвечая ни звуком, ни жестом, даже позой своей стараясь не подать и намека на мои сомнения. Я должен выбросить из головы, иначе не справлюсь.

Короткий крик заставил меня обернуться. Обернуться, чтобы успеть поймать взглядом первую алую каплю, стекающую по рукояти кинжала. Иногда попавший в капкан зверь сам отгрызает себе лапу. Иногда лапа отмирает сама. Тогда умерла часть меня, большая, лучшая. То, что осталось от меня былого, было способно только служить, служить поставленной передо мной цели.

Хасан бен аль-Кари, прозванный Абдульбари, Рабом Создателя, а после нареченный Сгинувшим Наибом, родился в тот миг, когда умерла моя Аалия.

О дорогие, цените беседу на этой лужайке —

Завтра ветерок унесет нас, как лепестки.

Верный Али остался сторожить привязанных у кустов саксаула королевских дромадеров, еще покусают друг друга, чего доброго, лечи их потом, трать ароматные бальзамы. В глубокой пустыне, где до ближайшего оазиса было не меньше четырех ночных переходов, даже небольшая ранка у этих благородных и невероятно выносливых животных могла привести наиба и его слугу к бесславной гибели. Впрочем, не о верблюдах беспокоился Хасан бен аль-Кари, названный также Абдульбари, Рабом Создателя, боялся он, что дрогнет в последний миг его рука, ведавшая немало битв, призовет с собой доброго слугу… даже самые сильные из рода потомственных наибов Халифата пасовали перед жгучим страхом неведомого. Ему же, славному воину, но увы, не слишком сведущему в замыслах Аллаха Всевышнего и Всемогущего, суждено было испытать этот страх сполна. Бороться с искушением разделить свою ношу с тем, с кем он привык это делать в походах, было выше его сил. Было сказано, что только один из пришедших будет отмечен дланью Создателя. Только одному из сотни дано быть первым, ибо остальные только последуют за ним. Только Пророк Мухаммед, посланник Всевышнего, да благословит его Аллах и приветствует, явился миру носителем аль-Гайб, сокровенного знания. И только один достойный покорит этот мир для пламени подлинного порядка, став воистину благословенным сыном Творца, мечом и кинжалом Истины!

Хасан бен аль-Кари не мог позволить себе допустить ошибку, которой не существовало горше под этими сияющими небесами. Не мог он и заставить себя не трепетать на пороге неизведанного. Сколько часов тяжких дум на привалах, бессмысленного выслушивания шелудивых псов-грамотеев… но ничего определенного, кроме открывшегося ему тайного места, где некогда пали в жадный песок первые капли праведной крови Пророка, да благословит его Аллах и приветствует, где сам камень начал плакать сверкающим железом, веками источая Орудие Всевышнего.

Шагнув под сень укромной пещеры, Хасан бен аль-Кари, Раб Создателя, был несказанно удивлен. Он был готов расслышать под этими сводами пение ясноглазых гурий, чьи вечно девственные тела извивались бы по стенам восхитительно-манящими тенями. В крайнем случае, должен был раздаться гром, что покачнул бы само основание земли. Но ничего не было. Крошечная пыльная ниша в скале, невесть как не засыпанная песком до самого верха, она была пуста и безжизненна, как забытый склеп, последнее пристанище мертвеца, какие в ходу у многих врагов правоверных. А вот и череп, смотри, не истлел за долгие столетия. Наиб шагнул к нему, оглушенный набросившейся на него пустотой, протянул туда руку…

…когда под слежавшейся коркой удивительно плотной пыли показался гладкий металл, Хасан бен аль-Кари чуть не выронил череп из дрогнувшей ладони. Человеческие глазницы были в точности воспроизведены неведомым мастером в гладких формах слитка великолепной стали, на взгляд бывалого воина куда как более прочной, нежели лучшая дамасская. Создатель, зачем ты искушаешь верного раба Твоего… невыносимо тянуло заглянуть в эти черные провалы, на дне которых виделись отсветы пылающих городов и храмов, что вот-вот сровняют с землей… разве этого от нас ждет Создатель? Взгляни, Хасан бен аль-Кари, на свою войну. Оглянись на павший пред тобой берег далекого Восточного Моря. Посчитай невинных и виноватых. Ты сделал это, не сходя с места. Душа твоя отныне пуста и безжизненна, ибо не гурий жаждал ты, но тяжкого боя. Ты его получил сполна, пусть не отнимая жизни у других. Возьми Слиток Боли Пророка. Неси эту ношу, ибо такова отныне твоя судьба.

Рассказывали, что Сгинувшего Наиба видели полсотни лет спустя на базаре в Дамаске, он бы черен волосом, но сед бородой, а на крик узнавшего его старого верного слуги Абдульбари так и не обернулся, на лице же его было навечно запечатлено нетерпение. Говорят, он до сих пор что-то ищет…

Место же то тайное, как ни пытались люди потом отыскать, как ни выспрашивали у знатоков Священного Корана и Хадисов Пророка, все напрасно. Правильно говорят старики — пустыня течет, и оазисы наши, и города, и даже берега великих морей прошлого и будущего… все течет вместе с ней. Видать и вправду, может быть только один настоящий Раб Создателя на целом свете.

Ренат никак не мог избавиться от ощущения тяжести в ногах. Песок словно мертвой хваткой вцеплялся за подошвы, сковывая движения, не пуская, не давая идти. Почти уже выбившись из сил, Ренат растянулся в скудной тени под корпусом винтолета. Горячий камень, показавшийся из-под песка от работы несущих роторов тилтвинга, впивался в ребра, но чуточку передохнуть было необходимо. Так, хорошо.

Раздался шорох, и блестящая дверь люка исчезла во мраке тамбура. Черный овал проема долгих полсекунды оставался пустым, словно тот, кто за ним скрывался, раздумывал, что дальше делать. Показавшаяся затем голова Виктора имела выражение скорее растерянное, нежели удивленное. Пассажир сидел на земле и разглядывал тускло блестевший металлический предмет у себя в руках.

— Вы чего тут…

Ренат неспешно поднялся, отряхнулся, подошёл.

— Отдышаться надо.

— А это что?

— Ах, это… так, сувенир из прошлого.

При этих словах лицо Рената перекосила странная гримаса, словно он насильно пытался улыбнуться, но у него никак не получалось.

— Может… пойдем уже внутрь, здесь жарковато, да и лететь пора.

Ренат лишь кивнул едва заметно, двумя руками обнял «сувенир» и поспешно нырнул в люк. Натужное бульканье перегруженных кондиционеров привело его в себя. Ледяной воздух вцепился ему в легкие, после раскаленной домны за бортом неудержимо хотелось раскашляться.

— И правда, жарковато там, — Ренат помог Виктору задраить люк, потом покосился на свою потемневшую от пота куртку. — Я воспользуюсь душем?

Виктор сделал приглашающий жест, а сам исчез за переборкой.

Ренат хорошо знал подобные модели винтолетов, так что долго разыскивать стиральную камеру не пришлось. Прихватив с собой полотенце и, по здравом размышлении, тот самый металлический предмет, он неслышно закрыл за собой дверцу. Влажность эмиттеру не страшна, да и выпускать его из рук именно теперь, после всего… было как-то боязно.

Шелест водяных струй набился в уши, отвлекая от навязчивых мыслей, Ренат забылся, погружаясь в шипящие объятия, каждая клеточка привыкшего к дальним дорогам организма радостно впитывала захлестывающее чувство.

На несколько коротких мгновений было отброшено прочь давнее прошлое, застывшее в недрах слитка черного металла, даже бесконечный внутренний спор, устать от которого он успел уже десяток раз, чуть поутих, дав почувствовать себя лишним в этом мире. Человеком, который просто наслаждается прохладой и мягким рокотом капель.

А эмиттер… его хотелось оставить там, внизу, ведь правда, хотелось.

И вообще, не пересекать запретную границу пенного прибоя, остаться стареющим стоппером, не думающим о будущем, не выбирающим место, где быть.

Ренат резким движением дернул рычаг регулятора, окатывая себя струей почти что кипятка. Так, так! Смотри, как может поступить с тобой эта реальность! От нее не убежать, никакие умственные построения не помогут тебе избавиться от страдания! Можно только уйти в сторону, но кто тебе даст поручительство, что завтра это не повторится вновь? Где бы ты ни был, и кем бы ты ни являлся. Играть свою роль можно, только пока тебе способствуют в этом обстоятельства. А если нет? Не лучше ли, при прочих равных, оставаться у рубильника? Знать, что именно должно сделать, а не метаться по всей земле с выпученными от страха глазами. Просто и ровно — делать то, что следует.

Ренат вышел из душевой камеры таким же бесстрастным, каким помнили его многие. Ему оставалось определиться до посадки в одном вопросе… Сходить с этой тропы он не собирался, отпуская себя с цепи лишь на краткие, точно выверенные мгновения, давая отдушину. Но вот у других, если так подумать, всегда был выбор. По сути своей, весь этот перелет был подачкой нетерпеливому человечеству. Пускай его тщит себя надеждой. Ренату было плевать.

Одежду просушила автоматика. О, сколько несчетных раз этому комбинезону приходилось сохнуть прямо на нем. Что ж, спасибо, очень приятно, поблагодарим добрых хозяев.

— Ренат? — Лилия развалилась в кресле пилота. Покачивая ногой, она чуть улыбнулась вошедшему, тут же вернувшись к собственным мыслям. В кабине надрывалась музыка, Виктора не было.

Заняв второе кресло, стоппер водрузил свой «сувенир» на полку, покрутился в кресле, потом остановил свой взгляд на Лилии. Девушка, каких много. Образована, в меру воспитана. Как и большинство ее сверстников, не любит политику, почти не интересуется настоящим, предпочитая обсуждать литературу прошлого века в компании старых друзей. Чуть менее безалаберна, чем хочет казаться, чуть более нежна с отцом, чем обыкновенно принято в молодежной среде. Не очень понимает, в чем заключается конфликт Севера с Югом, половина ее потока в университете — алжирцы и саудиты, чьи родители оказались во Франции всего с десяток лет назад. Хорошая девушка, только что от нее нужно тебе, Ренат?!

— Лилия, а ваша мама, она почему с вами не путешествует?

— Мама? — девушка непонимающе посмотрела на стоппера. — Она никогда с нами не летает. Она считает политику грязным делом, и отцу бы даже в голову не пришло…

— А вы? Вы — не считаете?

— Я уважаю мнение отца, к тому же он страшно волнуется за нас, когда в отъезде, так что было бы свинством болтаться по дискотекам, когда он… вы не думайте, я не из тех дурочек, что мотаются за мамами и папами по свету в качестве живого пресс-папье, даже не зная, что им здесь такое сдалось.

— Что вы, у меня и в мыслях не было. Так уж получилось, что я вдосталь насмотрелся на ваших ровесниц, считающих тусовку посреди лужайки напротив какого-нибудь важного госучреждения лучшим времяпровождением.

— Антиглобалисты и прочие желтые жилеты, — Лилия пожала плечами, как бы говоря: «Да ну их!»

— Вы зря так к ним относитесь, несмотря на все исторические катаклизмы нашего неспокойного века, нет еще той силы, что посягнула бы на эту армию молодежи, готовой забыть все, чему их учили родители. Нежелание быть «как все» становится способом сплочения такой армии непохожих друг на друга людей, что правительства отступают.

— Вы считаете? — Лилия лениво потянулась в кресле, сделала музыку чуть тише, потом повернулась к Ренату. — То есть вы тоже в чем-то с ними согласны? Впрочем, вы же стоппер…

— Знаете, не бывает никаких «стопперов». Есть совершенно разные люди, отъявленные пройдохи и неплохие в общем-то парни, совсем молодые и постарше. Их объединяет только одно — нескончаемое передвижение в пространстве. Сидеть на месте нам противопоказано. Какие уж там лужайки на мамины денежки?

— Ладно, не буду, не буду. Но все-таки, что вас так задело? Простые люди не понимают между вами разницы.

— Это просто. Стоппер может существовать в своем качестве, только если люди, помощью которых он пользуется, ему верят. Как только бездумных потребителей среди нас станет слишком много — все, приехали. Понятно?

Лилия молча раздумывала над его словами, а сам Ренат все пытался понять самого себя. Для того чтобы достичь заветной цели, теплым слитком черного металла покоящейся на полке у пилотского пульта, нужно собрать вокруг себя не сотни — тысячи людей, готовых на все, способных совершить невозможное. Почему не научиться видеть в них лишь малое зерно будущего, которое, он твердо знал, когда-нибудь наступит.

Впрочем… если не быть честным хотя бы с ними, то что уж говорить о самом себе.

— А как вы относитесь к любви?

— В смысле? — Лилия даже нахмурилась, вопросы Рената явно ставили ее в тупик.

— В прямом. Любовь. Такое возвышенное чувство. Вы тоже считаете, что любовь — досужий вымысел, оправдывавший в прошлые века, когда общество было страшно табуировано, обычное половое влечение? Или, быть может, механизмом ограничения женского эмпаурмента?

— Да вовсе нет! — девушка осеклась, из нее сейчас словно вытягивали что-то такое… сокровенное.

— Хорошо, — Ренат поднялся из кресла, сделал два шага по узкому проходу, потом вернулся обратно. Его словно что-то распирало изнутри, выплескиваясь порывистыми движениями, несвязными вопросами. — Хорошо! То есть вы не относитесь к числу беззаветных пессимистов, гнусящих по углам о несбыточных надеждах, что мир вокруг пропащ и бездарен. Вы знаете, Лилия, это самое страшное, что может быть в жизни — такое вот неверие в саму реальность. А ведь это мы с вами ее творим, ныне живущие, никто иной. Это правильно, это правильно….

Ренат настороженно коснулся кончиками горящих пальцев слитка черного металла, тут же отдернув руку, после чего уставился на него, словно всматриваясь в бездонное зеркало, которое отчего-то не желало ничего отражать.

— Лилия, вы не пугайтесь, я вовсе не псих какой, как вы, должно быть, подумали. Просто на меня нахлынули воспоминания… хотите, расскажу какую-нибудь занимательную историю из жизни?

Ну, так вот, в детстве наша семья жила в тихом квартале, где росло так огромное количество фруктовых деревьев, что красные черепичные крыши одноэтажных домиков утопали там по самые печные трубы.

Обычно в таких местах ребятня быстро разыскивает себе разные закоулки, где можно собраться, поиграть, пошуметь, подраться вволю. Вдали от глаз родителей маленькие волчата сбиваются в крепкую стаю, где все как один, где нет главных и все обиды рано или поздно лишь объединяют. Ребяческая пора длится бесконечно, и ты знаешь малейшие детали жизни товарища, а он может о тебе такое рассказать, что родителям сделалось бы дурно. Впрочем, проходит время, и все заканчивается, детская дружба недолговечна. Однако бывают на свете исключения.

Так получилось, что я был старше брата аж на целых пять лет — бесконечная пропасть времени, так что настоящими братьями для меня были двое ребят, живших через дом от нас. Весь квартал знал их под кличками Нас и Нет — те невероятно здорово наловчились играть в прятки — близнецы, они отнюдь не были похожи друг на друга, хотя и шлялись повсюду, как подобает настоящим близнецам, исключительно вдвоем.

Нас был приземистым крепышом-задирой, у него была шапка густых жестких, как проволока, волос и яростный черный взгляд. Нет был его противоположностью — мягкий, тонкий, как тростинка, невозмутимости же его характера мог позавидовать камень. Втроем мы излазили все окрестности, не раз получали нагоняй за непозволительное поведение, но это нас не особо тревожило. Впрочем, одно из наших похождений мне почему-то запомнилось.

В одном саду, очень старом, почти заброшенном, в кустах сирени был укрыт сарай. Обычное деревянное покосившееся от времени строение, хозяева туда не заглядывали, верно, уже лет десять. Собирались мы там не очень часто, и только по делам особой важности — на совет. Стоит ли упоминать, что остальных ребят мы туда вообще не пускали.

Сарай запирался на здоровенную щеколду, открыть которую стоило каждый раз усилий всех троих. Вы будете смеяться, но однажды мы умудрились сделать так, чтобы она за нами захлопнулась. Вначале мы не испугались — чего делов, посидим, поговорим, постучим чушками на «пятачке» в своё удовольствие, потом покричим хозяевам, ну, всыплют нам. Эка невидаль.

Так и поступили. Однако когда мы уже поняли, что надо бы по домам, темнеет, и принялись барабанить в стены сарая, никто к нам не вышел. Крики наши тоже пропали впустую — вокруг все так же царила вечерняя тишина и спокойствие. Просидев еще полчаса в сгущающемся мраке, мы ничего не придумали лучше, чем попытаться выбраться, минуя дверь, которая была нам явно не силам. Нет долго возился в самом темном углу сарая, после чего заявил, что тут есть небольшая щель, через которую он берется вылезти и позвать кого-нибудь на подмогу. Нам ничего не оставалось, как согласиться с его предложением. Другого выбора у нас всё равно не было. И тут, когда Нет уже почти вылез, случилось непредвиденное. Ни с того ни с сего до нас донесся сначала его приглушенный стон, потом он стал сильнее, громче! Вот уже Нет кричит во всю глотку, так что сердце падает в пятки.

Нужно было видеть эту картину: Нас мечется по темному сараю, не зная, как помочь брату, уже и сам кричит, что есть мочи, будто пытаясь заглушить крики Нета… Я же — в жутком, непередаваемом оцепенении — стою, как истукан, не в силах продохнуть.

Уж не помню, как именно все разрешилось, наверное кто-то нас вытащил оттуда. Потом Нет долго ходил с жуткими царапинами через всю спину — ободрался о доски — и не мог себе простить такого немужественного поведения. Ну, подумаешь, чего делов-то, терпи! И все трое, кажется, на всю жизнь запомнили то ощущение безумия, невозможности ничего поделать… это нас навеки объединило, если хотите.

Лилия потрепала замолкшего Рената по руке.

— Что же, вы и правда так и не расстались, как думали в детстве?

— Отчего же… — Ренат спокойно вытерпел прикосновение, потом склонился над Лилией низко-низко и заговорил почти шёпотом. — Не прошло и года, как их семья переехала, больше мы не виделись, хотя продолжали кое-как поддерживать контакт. Мне впоследствии даже удалось раскопать их судьбу, которая оказалась весьма печальной. Нас отслужил в армии, сначала срочную, потом по контракту. Судьба его забросила почти туда же, куда и меня — в самое сердце Сахары, чевэкашником. Он погиб в первой же стычке с местным ополчением — говорят, он и пятеро его товарищей погибли, когда в их грузовик попала мина. Должно быть, он даже не успел сообразить, что случилось.

Нет стал историком, защитил кандидатскую, готовился к защите докторской, но однажды, когда он шел по улице, ему показалось, что один из прохожих как-то подозрительно плотно одет для такой теплой погоды. Прохожий оказался смертником. Нет погиб, однако благодаря этому удалось избежать больших жертв — террорист направлялся прямиком в полный посетителей супермаркет…

Скажите, Лилия, хоть один из них умер счастливым? Нет, потому что они оба не достигли того, о чем мечтали. И вывод из всей этой истории простой — достигни своей цели, иначе никакие высокие оправдания не сделают проигравшего победителем.

Ренат сделал резкое движение, чиркая ладонью воздух. Хватит. Довольно.

Тепло кинулось в ладони, заплясало бритвенно-острым пламенем меж растворяющихся в воздухе пальцев. Его безумная пляска отражалась в замерших зрачках Лилии, играла на ее лице, застывшем, как маска. Ренат быстро оглянулся, за дверью оставался Виктор, видеть же, что произойдет здесь, ему вовсе не стоило.

Движения его до предела ускорились, напоминая собой не движения смертного человека, но дикую пляску одержимого волхва, что не смог сдержать высвобожденные им дремлющие силы. Впрочем, нет, Ренат соляным столбом неподвижно навис над скорчившейся в кресле девушкой. Это сама реальность двинулась вдруг посолонь вокруг средоточия его воли.

Да, ты нуждаешься в таких, как она. Молодых, уверенных в себе, сильных, знающих, что в жизни каждого человека должна быть цель. Видеть Лилию такой — лишь его дар, знать бы, кому еще кроме нее на этой планете дано видеть сквозь время и сознание, тут и умереть от счастья недолго. Но и вид оголенных нервов совсем юной еще девочки, случайно попавшей ему в руки, казался прекраснейшим подарком в этой жизни, какой она могла преподнести своему злейшему врагу. Времени.

Итак, ты справишься. Впрочем, дитя мое, подождем, еще не решена твоя судьба.

Виктор вошел в кабину управления, как ни в чем не бывало оглядев обоих, вполне мирно о чем-то беседующих, пожал плечами и объявил, что через полчаса они прибывают, и если кто хочет успеть выпить чашку латте, нужно поспешить. Не дожидаясь ответа, он выгнал Лилию из кресла первого пилота, включил громкую связь и принялся связываться с руководством местных сил самообороны. Потом он долго ловил ускользающий луч наведения, сто раз подтверждал свой бортовой номер, заходил на площадку… его захватила суета крупного военного аэропорта, когда же ротор с характерным чиханием остановился, в кабине осталась одна Лилия.

— А что, наш стоппер уже ушел?

— Да, — Лилия завозилась, — вот, он просил тебе передать записку.

Листок белой бумаги, сложенный пополам. До половины исписан как будто мелким бисером. Буквы летят, торопятся, почерк незнаком. Виктор уже привык к подобным шуткам. Бумагу придется сжечь, иначе он с ума сойдет, сотый раз пытаясь понять, что же за судьбу сулят ему бессмысленные слова.

Впрочем, на этот раз они были пугающе разумны. Настолько разумны — пожалеешь о том, что родился на свет. Значит, повстречались все-таки вживую, если, конечно, этот полет не был плодом их сорвавшегося с катушек больного воображения.

«Теперь ты знаешь меня, Виктор Мажинэ, ты давно мечтал об этом, я знаю. Спасибо, что поверил моим заверениям, этот перелет действительно был безопасен. Извини за весь этот спектакль, давняя привычка. Да и тебе же легче.

Теперь мы нескоро увидимся, но я был крайне рад познакомиться с твоей Лилией, она возродила во мне веру в нынешнюю молодежь. Она по здравости суждений и по силе воли может дать тебе хорошую фору.

Не хотелось бы писать о грустном, впрочем, чего таить, чуть позже она может познакомиться с приятным молодым человеком, который по случаю ей расскажет, как на самом деле просто изменить этот мир. Он воочию покажет ей то, во что превратился «сувенир», что я подобрал в пустыне с твоей помощью… все это еще может случиться. Обещаю лишь одно — ни ей, ни ее потомкам не суждено мирно жить и сладко спать по ночам. Потому что выбора все равно нет, ни у меня, ни у вас всех.

Дождись моего сигнала, Виктор, дождись».

Подписи не было. Впрочем, Виктор вовсе не жаждал знать настоящего имени того, кто был его ночным кошмаром. Его самого и теперь, видимо, Лилии. Ничего с этим было нельзя поделать. Он пробовал.

Лилия недоуменно смотрела на отца, который, яростно скрежеща зубами, жег в пепельнице записку, оставленную Ренатом.

Винтолет тряхнуло — это подхватил машину тягач, нужно было срочно освободить площадку.

Вытоптанная лысая лужайка посреди трех засохших деревьев. Серая пыль прокаленной насквозь почвы. Щетина ломкой мертвой травы бросает колючую тень в самые глубины рассохшихся трещин. Из земли торчат обрубки искореженного металла, какие-то бесформенные обломки бетонных конструкций, уже почти утонувших в глухой безжизненной серости. Кладбище всего живого, неподвижное царство разрушения, тлена. Раскаленная плоскость небытия.

Плотное тельце насекомого материализовалось здесь подобно призраку в чулане старого замка. В этой вызывающе-яркой расцветке мундира, в силе изогнутых назад элегантных коленей, в изумруде фасеточных глаз было нечто невероятное, удивительное, невозможное в здешних глухих местах.

Кузнечик задумчиво пошевелил жвалами, повел усами в сторону издыхающей от зноя хилой травы, прыгнул. Новое место, новое время. То же самое. Сколько уже дней ты носишься вот так, невесть откуда взявшаяся живая, острая пружинка? Кто впустил тебя в этот опустошённый, заброшенный сад? Зачем дал тебе столько сил нестись вперед, но не дал достаточно разума увидеть ближайший путь к свободе?

Впрочем, ужели смерть — свобода в высшем понимании — действительно обзавелась конкурентом? Путь домой, в мир сочной травы и светлых рос… что должен чувствовать тот, кто пришел туда один, не найдя смысла жизни, не найдя друзей, не проведя с собой остальных таких же безвинных паломников… много ли лучше такой финал куда более тихого разрешения всех на свете проблем… кто знает? Разве тот, кто испытал на себе и то, и другое.

Вытоптанная лысая лужайка посреди трех засохших деревьев может стать сложнейшим лабиринтом для того, кто не устал искать. На ощупь, на слух, на голос. Идти. Бежать. Отчаянно прыгать в очередную бездну.

Пока хватит сил.

Зал совещаний представлял собой просторное овальной формы помещение, словно вжатое в землю тяжестью изогнутого потолка. Два ряда концентрически расположенных кресел были заполнены людьми, потеющими в своих дорогих костюмах: арабы в куфиях, европейцы с клипсами переводчиков в ушах, чернокожие обмедаленные генералы пропащих государств Центральной Африки — все чувствовали себя неуютно. Стояла давящая тишина, совершенно непредставимая в таком большом собрании. Референты и технический персонал попрятались кто куда, лорды и леди то и дело напряженно поднимали головы, всматривались в скачку ломаных линий росписи свода, словно пытаясь понять, почему для заседания было выбрано именно это странное место. Впрочем, буйство цветовых пятен молчало, только усиливая вызванную жарой головную боль — головы опускались, поспешно выпивался очередной стакан чуть прохладной минеральной воды, поправлялся галстук, пауза затягивалась. Когда под сводом потолка испуганной птицей заметался усиленный микрофонами голос Виктора Мажинэ, все, казалось, вздохнули с облегчением. Впрочем, Виктору легче от этого не было.

— Дамы и господа, за двадцатое столетие человечество, как ни плохо это звучит, успело привыкнуть к гуманитарным катастрофам мирового масштаба. Имеем ли мы шанс оборвать эту череду трагедий в веке двадцать первом? Имеем ли мы мандат действовать максимально эффективно ради мира во всем мире? Имеем ли мы право не жертвовать сиюминутными выгодами во имя благоденствия будущих поколений? Вот те вопросы, на которые мне хотелось бы сегодня ответить.

Виктор проговаривал написанную заранее речь, но, увы, никак не мог на ней сосредоточиться. Ему казалось, что это незримый кукловод двигает его губами, управляет его жестами, смотрит за него сотней глаз… Истинный смысл сказанного должен был усвоить лишь один человек на Земле. Виктор говорил, говорил и не мог остановиться.

Ты поставил меня здесь, ты хочешь от меня служения. Ты истинно мне сказал это во время того полета. Я постараюсь. У меня нет выбора. Но предоставь этот выбор хотя бы моей Лилии!

Ромул тяжким взглядом царапал почти неразличимое отсюда марево горизонта, где серое полотно небосвода сливалось с безразличным саргассовым болотом наступающего Тетиса.

Так движется само время. Неспешно, безэмоционально, не удостаивая случайного наблюдателя ни яркими красками, ни значительными эмоциями.

Время — твой главный враг, предупреждали Ромула Хранители, он же в ответ лишь делал вид, что их понимает и с ними соглашается.

Если бы все было для него так просто. Обыкновенно тягучие секунды медленного времени оставались для Ромула разливанным морем чужого бытия, мимо которого ему было дано проскользнуть призрачной тенью, сумрачным гением, потусторонним демоном, чья роль — нарушить законы мироздания, отбирая нужное и подтирая ненужное в окружающем хаосе, видя перед собой не людей и не события, но лишь путь к далекой цели, от которой не уйти и которую толком не приблизить.

Когда же он оборачивался тысяче первым своим смертным воплощением, очередным пустым именем на букву «р», все новым и новым тряпичным кукольным образом на незримой руке вседержителя, чем для него оборачивались часы и минуты? Он их переставал ощущать вовсе, оборачиваясь назад лишь в последний миг осознания неизбежного. Что настала пора и ему — уходить.

По-настоящему полный контакт со временем случался у него лишь в такие редкие мгновения, когда ему позволено было, отбросив прочь очередную свою личину, вот так бездумно царапать тяжким взглядом горизонт, силясь разглядеть там призрачную линию, отделяющую небо от океана, прошлое от будущего, правду от лжи, а слепую надежду от чувства опустошающей беспомощности.

Ромул доподлинно знал, чем все закончится, но было ли ему оттого хоть каплей легче?

Время шагало вперед столь же неумолимо.

Пирамида

Ненависть совершенна, с ней невозможно бороться.

Лейтенант Рипли

Окровавленное светило поднималось в темных небесах, растопыря косматые усы протуберанцев. Блеклые облака грязными полосками лишь исчерчивали его мрачный лик, не в силах помешать дождю лучей, впивающихся в твои плечи. Но ты привык к этим объятиям, тебя специально учили подолгу обходиться без защитных экранов, и теперь ты решил показать остальным мастер-класс. Не сопляк какой-нибудь, ты идешь, ровно выдыхая прогорклый воздух, раз-два, левой-правой.

В стороне скорчились на крутом склоне густо-черные сентябрьские сосенки. Их хвоя кажется измазанной в крови, мрачноватое зрелище, но тебе нет до них дела — ты твердо знаешь, что там не пройти. Ты привычно перекладываешь маслянисто поблескивающий футляр на левое плечо, делаешь два глотка из фляжки, кривишься от тошнотворного вкуса.

Вокруг — ни ветерка, только чуть колышется за спиной горизонт в восходящих потоках. Тугая вата сумрачной этой духоты подкатывает к горлу, не давая толком думать. Ты сосредоточиваешь внимание на размеренном скрипе армейских ботинок, и тебя понемногу отпускает.

Нужно быстрее двигаться, ловко перебирая ногами по неверной, хрусткой поверхности скользкого крахмального выпота земли. Зимой и весной серые шапки мхов — хорошее укрытие, сейчас все, что от них осталось, скрипит расслоившейся коростой. Нужно ступать, не сбиваясь с ритма, плавно перенося вес с одной ноги на другую. Ты знаешь, что за тобой никто не следит, но предосторожность не мешает — хороший звуковой сенсор с системой принятия решений способен издали различить любой неловкий звук и отдать команду в центр.

Несмотря на все тренировки, тебе невыносимо жарко. Но ничего, уже немного осталось. Мысли сойдутся на одной тропе, толкая тебя вперед, к твоей навязчивой цели. Ты идешь убивать.

В тот день, когда впервые промелькнули тревожные слухи о начале большой войны, полк должен был перебазироваться на летний полигон.

Среди горных пиков, изрытых штреками автоматических хранилищ, были разбросаны легкие пластиковые домики, на открытых верандах которых так приятно вечерами травить байки и попивать крепкое низинное пиво с морошкой. Весь день, ясное дело, капралы будут гонять солдат по крутым склонам, обучая их премудростям пешей воинской службы, инструкторам же, собратьям сержанта Селя по несчастью, придется всю эту беготню не только оценивать, но и принимать в ней живое участие.

Памятуя об этом, сержант уже две недели, в пику более интересным занятиям, пропадал в тренировочном зале, перемежая тупое тягание железа нахальным заплывами в офицерском бассейне. Все равно они сюда носа не кажут. Вот и сегодня, наблюдая за погрузкой транспортных платформ, сержант Сель решил напоследок еще раз воспользоваться приятной прохладой голубоватой плавательной дорожки.

Сказано — сделано, волны сомкнулись над его головой, отгородив от звуков остального мира. Только ты и стук твоего сердца. Чего проще — проплыть под водой пару кругов туда-обратно. Когда дыхание сравнивается с течением веков, когда мысли текут подобно ледникам… вынырнуть посреди бассейна заставил крик сержанта Ньеля.

— Сель! Сель, туды тебя растуды!

— Чего тебе?

— Следишь за слухами? Нет? По штабу треплются, будто никакие это не маневры, командование получило приказ Узурпатора. Враг должен быть разбит. Здесь и сейчас. Раздавать гадину. Атомные арсеналы уже раскупоривают.

Сержант Сель мысленно выругал себя за то, что повелся. Слухи о начале войны бродили уже года полтора, не меньше. Что ни месяц — все новые учения вдоль границ. Стоило ли прерывать моцион лишь затем, чтобы услышать вчерашние новости?

— И что?

— А то, свистать всех наверх, по палубам стоять, с якоря сниматься.

— Опять?

— Не опять, а снова.

— Ладно, хрен с тобой, вылезаю. Но учти, если все будет как обычно — ты мне должен два пива, понял?

Сержант Ньель подозрительно легко согласился, умчавшись затем во мрак раздевалок.

«Что творится, что творится…» Быть пушечным мясом в действующей армии — чего еще желать настоящему солдафону… вот только сержанту Селю это особого удовольствия не доставляло. Альянс на трезвый взгляд вовсе не выглядел в полевой бинокль таким уж монстром. К тому же — половина родственников сержанта вовсе не была подданными Узурпатора, и война эта окаянная малость не доставляла ему удовольствия.

Впрочем, когда ему удалось добраться до зала штабного совета, ситуация оказалась даже хуже, чем он полагал. Альянс и не думал переходить в наступление, он даже не решился пробовать на прочность их укрепления вдоль изрытого окопами, но нужного всем Западного Нефтяного Разлома. Все обстояло куда банальнее. Это Узурпатор решил напасть первым.

Приказ был зачитан в гробовой тишине, даже обычный скрип рассохшихся стульев словно утонул в черной вате молчания. Офицеры сидели чуть сгорбившись, они давно ожидали чего-то подобного, только вчерашние выпускники кадетских училищ чуть морщились, пытаясь уложить у себя в голове это слово — война.

Впрочем, никаких конкретных планов в приказе, как и следовало ожидать, не сообщалось. Как можно, право. Всем разобраться по подразделениям, собрать солдат для обычного марш-броска, однако проследить, чтобы сухпайка м энергопакетов хватило на две недели, не меньше. Ну, и враг не должен пронюхать, за малейший признак измены — расстрел из зенитного орудия без всяких разбирательств.

Вышкомсостав полка бодро выкинул их за двери, не забыв включить защиту. Будут обсуждать детали, вам — не положено.

Сержант Сель был всего лишь полевым инструктором, так что формально в его подчинении находилось полсотни только-только чему-то обученных морпехов. Ну, да с него и спрос не велик — найдутся командиры повыше рангом. Раздать распоряжения стоило минутного труда. Только с рядовым Мэтно как всегда случилось попререкаться: вечно у того вопросы лишние, а почему не пообедав, а точно мы знаем, куда летим? Пришлось на него дежурно рявкнуть. Хороший морпех не задает лишних вопросов — что командир сам скажет, то тебе и хлеб.

Ругаясь про себя, сержант Сель двинулся в унтер-офицерские казармы собираться. Хорошо хоть, не отправили их куда-нибудь южнее. Глотать за пятидесятой параллелью каменную пыль было малопривлекательным занятием даже в мирное время, что уж тут говорить.

Раз-два, пластиковый ящик плотно набит разной нужной мелочью — запасными батареями, воздушными фильтрами, вот пара обойм от ручного разрядника, запчасти для штурмовой винтовки, только-только места нашлось на парадную фуражку. Памятная она была, ее сержанту Селю еще отец покупал на двадцатилетие. И маловата уже, но бросать не хотелось.

Вот, вроде бы, и весь скарб. В шлеме привычно пискнул коммуникатор, мелькнули перед глазами символы стартовой последовательности, мир вокруг чуть поплыл и стал вновь прежним. Теперь он, можно сказать, готов к бою.

На борт винтолета его ребята вбегали достаточно бодро, даже головы не прижимали от близости бешено вращающихся лопастей. Добро, теперь закроем чертов люк и будем наслаждаться низким гудением ребристой металлической платформы, по недоразумению служащей здесь палубой. В узких смотровых щелях сквозь жесткие насекомообразные тени навесных орудий можно было разглядеть лишь кусочек серого неба. Сколько лететь до точки? Помнится, что-то около двух часов. Только не на северо-восток, как думали его бойцы, а прямиком на запад.

А? Что? Сержант Сель, кажется, заснул. Дьявол, это не к лицу хорошему командиру. Что подумают младшие по званию? Впрочем, на него никто не обращал внимания. Винтолет снижался, и все как один приникли к смотровым щелям, пытаясь разглядеть внизу хоть какие-нибудь посадочные огни.

— Отставить! Вы что, порядка не знаете? Кто не хочет разбить свою долбаную башку об этот сраный потолок при посадке — немедля пристегнуться!

Послушались, и слава богу. Выражение лиц у всех не ахти какое боевое — скорее растерянное. Сообразили, что куда-то не туда прилетели.

Посадка вышла боевая, жесткая, винтолет тряхнуло, палуба подпрыгнула, раздался мерзкий скрежет, машину протащило еще несколько метров, только потом в шлеме замигал желтый сигнал:

— Выметайтесь, живо!

Вырвавшись из цепких лап креплений, сержант Сель первым делом отправился с двоими бойцами осмотреться. Так и есть, почти голая скала, пара наспех распаханных рвов со следами пиролуча — черными шрамами поперек дороги, несколько наскоро вмонтированных гнезд для лафетов тяжелой артиллерии да каверна метров пяти в диаметре — темнеет чуть ниже, у основания серого скального монолита. Площадка, куда их высадили — едва-едва не зацепить ротором пару чахлых деревец, что из последних сил жались к камням. Летуны, словно прочитав его невеселые мысли, тут же снялись с места, только каменная крошка заворочалась в расселинах. Вертикальный мир, чтоб его.

Пришлось показать морпехам пример — сержант Сель, аккуратно спружинив, прыгнул вниз, на уступ. Амуниция сработала четко — только взвыли миоусилители. Следом посыпались остальные горе-вояки. Ладно, с дисциплинкой потом будем разбираться, команды прыгать следом вообще-то никто не давал. Впрочем, чего зря мельтешить наверху, начальство за лишнее расхаживание без камуфляжа по голове не погладит.

— Всем укрыться, иттить вашу через колено! У вас минута, пошел, пошёл, пошёл!

Каверна оказалась входом в прилично оборудованный бункер. Тут было все, что нужно для хорошей отсидки в горах — вот «бэмээры» армейского образца щетинятся сдвоенными стволами, вот ящики с провизией и водой, конденсеры со сменными фильтрами, вот полевой ремонтный блок, набор сменных ранцев разложен по стеллажам. Хоть это хорошо, в настоящей войне хуже всего — остаться без хорошо оснащенного тыла и логистики до него. Сержанта Селя отчего-то передернуло.

А, вот и то, что ему было нужно. Целый ангар, набитый всяческой электроникой. Когда только успели? Если они действительно так близко к границе… это не один год, строить такую цепь сооружений от юга до севера. Как удалось сохранить при этом секретность? Впрочем, лучше об этом не думать, за нас начальство подумает.

Разъем привычно пискнул, подключая информационный канал.

— Сержант Сель? Здесь полковник Мостель.

— Да, мой полковник!

— Через три к вам доберется звено «черепах», поступите в их распоряжение.

— Так точно! Вопрос, какие будут еще приказания?

— Никаких. Сынок, на твоем участке особых действий не предполагается, ваша задача — хоть сколько-нибудь продержаться, если они будут прорываться через ваше ущелье. Да, и еще. Если командир «черепах» погибнет — тебе дальше командовать. Ясно?

Как же не ясно. Все предельно ясно.

— Так точно, мой полковник!

Сержант Сель отключился, отправил половину бойцов монтировать в гнездах орудия, с остальными же отправился к «бэмээрам». Нужно их еще раскапсулировать, завести. Протестировать толком времени бы хватило…

Пол мелко задрожал под чувствительными механическими ступнями. О, явились, не запылились. Тяжелая поступь штурмовых машин пронзила даже многометровую толщу скальной породы. «Альфа-третий, я ипсилон-двенадцатый. С прибытием!» «Ипсилон-двенадцатый, слышу вас. Это ваши люди тут монтажом занимаются?» «Так точно. Приказ был…» «Отставить, я просто так спросил. Со мной восемь машин, сколько выделите людей на броню?» «Сколько скажете, мне только бы оставить минимальную команду в шестнадцать бойцов для наземных орудий. А вообще… я сейчас к вам выйду, поговорим».

Сержант Сель, как всякий морпех, не любил водителей бронированных «черепах» за высокомерное отношение к остальным родам войск. Но всяко лучше загодя глянуть в лицо тому, с кем, возможно, придётся стоять бок о бок в этом ущелье.

Низкий гул от работающих генераторов «черепахи» плотной ватой заложил уши, горячий дымный ветер рвался вниз по скалам. Рябая, иссеченная частыми царапинами шкура боевого механизма покачивалась в такт неслышной мелодии. На рабочем ходу «черепахи» не могут толком зависнуть в воздухе, продолжая танцевать. Запрыгнуть на броню даже в хорошо сбалансированном «бэмээре» — дело нелёгкое. Свалишься оттуда, стыда не оберёшь.

— Сержант?

— Сержант-инструктор.

— Ясно. В кабину в таком обвесе — не приглашаю.

Слишком длинные для военного волосы мехвода бесцельно мотались на ветру, даже шлема не надел, позер.

— Значит, так. Рядом с этим ущельем есть еще две «точки» — я заметил активность на подлете.

— Заметил? А чужие не «заметят»?

— Не должны, я заранее знал, к чему нужно присмотреться. А для спутниковой группировки так далеко на север — слишком плотная облачность. Вообще не густо нам подмоги… Смотри, сержант-инструктор. Если что — держаться нам тут до последнего. Если повезет, перебросят сюда еще войска резерва с целью попытки прорыва на вторичных направлениях. Если совсем повезет, просидим на мягком месте до конца спецоперации, да и отправимся себе обратно по казармам. Все остальные варианты нас с тобой устраивают куда меньше.

— Ты, похоже, заранее сообразил, чем тут все кончится. За коробочки свои опасаешься?

— Я? Немного. В отличие от вас, пехтуры, мехвода далеко не всегда ждёт быстрая смерть. Впрочем… я знаю, вас немного учат управлять «черепахами»… тебе, сержант-инструктор, уже должны были расписать. Если я погибну или даже просто пропаду с канала связи — немедленно снимай это дурацкое железо и занимайся исключительно тактическим командованием, понял? Если останется на ходу хоть одна из моих машин, а броня крепче мяса, крепче и живучее — вытаскивай тела и берись за штурвал сам. Отсюда будет всегда лучше видно… Ясно?

— Так точно. Могу идти?

— Нет. Еще пару слов. Мне не нравится тишина. Она должна скоро закончиться. И когда она закончится, я жду от всех нас только одного — четкого выполнения нашего долга. Теперь можешь идти.

С превеликим удовольствием.

«Альфа-третий, сообщите, когда вам понадобятся люди на броню». «Конечно, в минус двадцать минут вы будете оповещены».

Это в казарме военная служба может показаться медлительной и скучной. В беготне и переговорах прошло шесть битых часов. Люди были расставлены по постам, смена легла спать в комнате отдыха. Сержант Сель засел в пультовой.

Расстёгнутый «бэмээр» грудой броневых плит и торчащих орудийных захватов-манипуляторов развалился прямо на полу. Бронешлем лежит там же. Воротник походной куртки расстегнут, так что наружу показались серебристые ребра экзоскелета. В руке стакан томатного сока. На экранах — пейзаж, транслируемый обзорными камерами. Тишина и благодать, даже неугомонные «черепахи» куда-то запропали.

— Что ты вообще думаешь об этой войне? — ангел вальяжно развалился в кресле, что стояло у входной двери. На прозрачном лице, напротив, царило мрачное выражение.

— Что можно думать о войне? Приказывают — выполняй. На то ты и морпех.

— Но в тебе же нет ненависти к этим людям, что по ту сторону. Более того, ты же терпеть не можешь всех этих «наместников Узурпатора». Почему же ты так безропотно выполняешь чужие приказы?

— Странный вопрос. Я — военный. Мне не положено сомневаться. Если морпехи начнут рассуждать, это будет анархия. Причем вооруженная самым современным оружием. К чему такие фокусы приводят, ты знаешь. Дезертировать же я не хочу… не могу, — поправился сержант Сель.

— А то, что вы готовы учинить на этой планете, намного лучше? Война начнется с обмена термоядерными ударами. Ваши ракетные щиты не способны адекватно отразить даже первую волну. Сколько человек погибнет в считанные часы, об этом ты подумал?

— Подумал… но я ничего не решаю. Должны быть люди… я не знаю, ответственные чины в командовании, которые пусть с этим всем и разбираются. Кухарки, управляющие государством, это мы уже проходили, помнишь?

— А если нет таких людей в командовании?

— Тогда мы обречены, — сержант Сель немного помолчал. — Только учти, наши люди будут погибать от их оружия. Кто там на той стороне — все равно. Мне этого достаточно чтобы начать ненавидеть врага всей душой, чтобы яростно с ним сражаться, хоть зубами рвать.

— Ты готов ненавидеть даже собственное отражение, просто потому что оно стоит против тебя?

— Я готов ненавидеть любого. Сейчас все живы, но жертвы будут. Я это знаю как дважды два — четыре. И потому — зачем все эти пустые рассуждения?

Сержант Сель уже видел мигающий внутри бронешлема красный индикатор. Он неторопливо поднялся, подошёл к распахнутому «бэмээру», замер.

— А теперь, я прошу, уйди. Мне нужно делать своё дело.

Ангел коротко кивнул и исчез.

«Минус восемь и будет горячо, Ипсилон-двенадцатый, поднимайте людей».

Твое дыхание срывается на хрип, ты отхаркиваешь густую горькую слизь, застывшую в горле, мешающую тебе прийти в себя. Последние пятьдесят метров по склону чуть тебя не угробили. Хорошо хоть, удалось вовремя заметить флайер чужаков, а то не лежать бы тебе сейчас, прижавшись к шершавому стволу, не вдыхать густой, дурманящий голову аромат смолы, не скрежетать зубами.

Ты знаешь, что они делают с такими, как ты. И только ради свободы ненавидеть того, кого хочешь ненавидеть ты сам, твои мускулы продолжают терпеть невыносимую боль движения. Ради этого ты даже душу свою бессмертную готов положить на алтарь борьбы.

Ради этого ты ползешь теперь вперед, грызешь зубами землю, ты отдаешься процессу весь, целиком, без остатка. Ты боишься себе признаться в том, что за пределами этого черного круга осталась какая-то вселенная. Ты боишься сдаться на полпути.

Сверкающая тень над твоей головой мелькнула меж мертвых крон деревьев, ударила по барабанным перепонкам рокотом гневного сердцебиения, пронеслась и исчезла.

Теперь ты можешь встать. О, конденсер нацедил еще с полфляги воды. Невыразимая щедрость — два долгих глотка.

Вспомни, куда ты идешь. Вспомни предательство собственной тени. Восстанови в памяти холеные ладони, вечно-смеющиеся глаза, все эти вечера, что вы проводили вместе. Ты думал, что один такой на этом свете.

Они обманули всех. Обвели вокруг пальца. Но у тебя нет той ненависти к их роду. Пусть всех скопом ненавидят те безумцы, что взрывают бомбы в торговых центрах и на площадях. Тех, кто их науськивал, находят и отправляют той же дорожкой. Подрывают однажды ночью вместе с очередной подпольной лабораторией. Находят свои же, люди.

Нет, ты не такой. Ты ненавидишь одного-единственного чужака, который был тебе другом. Пусть ему хватило совести не показываться на глаза с той давней поры. Пусть.

Это не мешает тебе ненавидеть. Кто-то говорил, что разлука обостряет чувства. Да. Это правда.

Невесомый, сержант Сель парил над горным хребтом. Было в этом полете что-то… лишающее смысла само твое существование. Как будто человек нежданно стал крылатой могучей машиной, что распахнула свои бездонные глаза над копошением этого мира. Значение имел лишь самый этот полет — тонкая, невидимая глазу борьба между гравитацией и мощностью несущего генератора. Соскользни с этой грани — и ты увидишь всю прелесть настоящего, стремительного и неизбежного… не взлета — падения.

Плоскость топографической карты изогнулась, прянула навстречу, вспучилась складками кряжей и перевалов, блеснула зеркалом ледников, оцарапала глаз острыми когтями скал. Где-то тут пытается спасти свою жизнь и он сам. Стоит ли думать о собственной судьбе на фоне этого сказочного величия?

Сержант Сель резким движением отключил проектор от канала стратосферной разведкапсулы. Немного кружилась голова. Взгляд безучастно скользил по трехмерным проекциям — ему нужен сейчас какой-никакой ориентир, лишь бы показывал реальный масштаб происходящего.

— Альфа-третий, немедленно снижайтесь, вас сейчас зацепят радары.

— Бесполезно, сержант, мы должны дать им понять, что тут их ждет теплый прием, а о перегруппировке наших сил им уже так и так сообщили. Быть может, Альянс просто отойдет.

Сержант Сель прекрасно понимал, что не отойдет. Как не отошли бы мы.

Плотной, выгнутой назад дугой звено «черепах» неслось вдоль горного хребта на запад. Инверсионным следом кружились облака сорванного с вершин снега, заворчал тревожный зуммер антирадарной защиты. Так выглядит сейчас весь фронт, с далекого севера до самого юга замерший в ожидании неминуемого лобового столкновения двух военных машин. Сколько глаз смотрят сейчас с обеих сторон, пытаясь предугадать планы врага? Отсюда не понять.

А вот и противник. Боевой строй их машин напоминает скорее клин — хищное жало, направленное прямо тебе в сердце. Не жало — жерло. Сгусток едва сдерживаемого пламени, уже пробующего тебя на вкус. Ха, вам не испугать закаленного в тренировках солдата, привыкшего к опасности… что замерла у тебя под ложечкой.

Долетят? Уклонятся? Отступят? Наоборот, погонят остатки звена «черепах» обратно? Что…

Сердце рванулось, потом замерло, пропуская такт.

Сержант Сель выпустил судорожно сжатую панель — это правда зашевелился, ожил Черный сигнал. Не ошибись, не перепутай, не оставь без внимания. Словно клубок змей жалами по глазам.

— Альфа-третий, вы видите сигнал?! Альфа-третий!..

— Заткнись!..

Звено «черепах», оставляя четкие линии выхлопа от перегруженных двигателей, резко накренилось влево, поспешно разворачивая строй в оборонительное построение. Сержант Сель знал, каково сейчас ребятам на броне, но на фоне Черного сигнала меркло все. Назад, назад!!! Вернуться в ущелье, укрыться в складках породы, закрепиться на грунте, пока не рвануло.

Черный сигнал означал готовность к применению тактического термоядерного оружия. Уже несутся где-то там, в кровавых небесах, беззвучные болиды, хранящие в своих чревах огненную смерть, способную плавить собой скалы.

Сержант Сель, спохватившись, приказал расчету орудий укрыться в бункере, собственноручно задвинул толстенный пятисотмиллиметровый внешний люк, проделал еще кое-какие суетливые действия, замер в конце концов посреди пультовой, не в силах оторваться от мониторов.

Где там остальные наши… некогда об этом думать — вот они, размытые пятна радиоэха боеголовок. Двумя фронтами с запада и востока. Две стены, готовые схлестнуться над твоей головой. Сожрать, перемолоть все живое и неживое. Нет сил смотреть, нет возможности оторваться. Когда ты занят своим делом, некогда думать, солдатская жизнь — проста. Выполняй приказы, а выполнив — не рассуждай. Сейчас же сержант Сель чувствовал себя загнанным в ловушку монолитных скал. Если термоядерный заряд ударит по ущелью — вряд ли тут кто уцелеет. Но и не это главное… атомная война — это был вправду конец.

Как же трудно — беспомощно разглядывать модели, построенные вычислителями радарной подсистемы, даже не увидеть иначе эту черную тучу — небеса над горами оставались все теми же, памятно-яркими, взбаламученными, клубящимися. Скоро все изменится. Из конца в конец ринется сорвавшаяся с привязи энергия, сметая с небес тонкую кисею облаков.

Не выдержав, сержант Сель рванулся к своему «бэмээру», на ходу застёгивая замки перевязей. Загудел ранцевый генератор, засвистели сервомоторы. На волю, вон из этой норы, к чертовой матери эту кажущуюся безопасность, этот могильный смрад!

Прыжок, горячий воздух навстречу, металлический лязг задвигающейся позади бронеплиты. Вот оно, живое, набрякшее ожиданием небо, если накроет, так пусть сразу, и насмерть. Не умирать же от жажды в намертво заплавленном снаружи воздушном пузыре.

Ожили приборы, самонастроившись на общевойсковой информационный канал, разом исчертили небо, расцветили его дугами, разноцветными пятнами, набили уши скороговоркой диспетчеров… и тут все словно замерло.

Острая, колючая точка уперлась сержанту Селю прямо в лоб. Режущий воздух свист разорвал горизонт. Сюда. Она летит прямо сюда. Былого страха не осталось, было только чувство облегчения. Здесь, сейчас, к черту.

Визг разорвался ударом железа о железо. Короткая тусклая вспышка. Вторая. Уже высоко, почти в зените, едва заметным клочком рыжего пламени. Тут и там в полной тишине мерцал дурацкий фейерверк. Бездушная машина смерти обернулась отсыревшей хлопушкой на затянувшемся карнавале. Сержант Сель, потерявшись в этом мерцающем свете, едва сумел вывернуть свой «бэмээр» на площадку у гнезд зенитной батареи.

Оттуда, сверху, проявляясь с каждой секундой, снижался, обретал форму туманный, давящий своей невообразимой массой тетраэдр. Первая фраза гулкого, ревущего гневом голоса оборвала повисшую тишину.

Мир был нарушен вами беспечно и вероломно, мы вынуждены вернуть его на эту планету. Даже если это будет сделано против вашей воли.

Когда раскаты грома выпустили стонущие барабанные перепонки из своих смертельных объятий, сержант Сель снова почувствовал в себе способность соображать. Боже, что это было?..

Нет, мир вокруг не мерцал и не качался, он не тонул в огненном мареве и не вымерзал насквозь… все те же горы, тот же чуть разреженный воздух, на языке — обычный металл сочащейся из разбитых губ крови, только эта чудовищная тень в небе, непреодолимо тянущаяся к тебе собственными жесткими гранями… до нее было не меньше пяти десятков километров. До неё было рукой подать. Да, и еще один любопытный факт… он был все еще жив. И от этого реальность теряла всякий смысл.

Сержант Сель сделал два неверных шага к краю уступа. Внизу раскинулась изломанная, перечерченная тенями каменистая поверхность. Здесь должно было вспухать раскаленное радиоактивное облако. Скалы эти уже должны быть переплавлены в стеклянное озеро. Воздух должен стать плотным, как жирная степная грязь, а деревья, птицы, звери, люди должны обернуться легчайшим пеплом, вознестись под самые небеса и сгинуть вовеки. Это — настоящая, неоспоримая реальность. А то, что расстилается перед твоим взором — бред мертвеца.

— Сержант-инструктор! Эй!

Командная «черепаха» зависла над скалой в паре метров от сержанта Селя. Он не заметил ее приближения.

— Да?

— Цепляйся на броню. Пока ьы тут рассматриваешь собственный пупок, я дал команду орудийному расчету готовиться к обороне. Отчего вы покинули бункер, мы еще разъясним. А пока — отправляемся, я тебе кое-что покажу.

Думать было невероятно трудно.

— А где… где остальные?

— Мы туда и летим. Ну, живей!

Сержант Сель только успел закрепиться на броне «черепахи», когда она уже пикировала вдоль уступа. Лихая фигура у самой земли, машина развернулась на запад и врубила форсаж.

«Может, не стоило мотаться за мной самолично? Послал бы кого-нибудь…»

«Не волнуйся, это не из-за чрезмерного пиетета. Дальняя связь не работает. Они разрушили спутниковую сеть, а короткие волны…»

«Они». Понятно. Пирамида надвигалась, вырастала, наваливалась, становилась почти осязаемо плотной, не давала дышать.

«Что они задумали?»

«Спроси что попроще. Информационные каналы погасли первыми, однако, если забраться повыше — можно разглядеть кое-что… Ни одной вспышки на три сотни километров. Это значит…»

«Они нас хотят взять живыми».

«Возможно, не мне судить, но сюда уже идут подкрепления из числа передовых ударных соединений. Гвардия. Мы должны держаться до их прибытия».

Дальше сержант Сель летел молча, ни о чем уже не думая. Хорошая вещь — самообман.

«Черепаха» резко накренилась левым бортом, ударилась стойками о камень, зарычала утробно, потом затихла. Кажется, добрались.

— Сержант-инструктор, ты слышишь меня?

Пришлось открыть глаза, попытаться пошевелиться.

— Где мы?

— На военном совете, — лицо в бронемаске лучилось морщинкам у глаз. Хорошая шутка, чего и сказать.

— Ты, кажется, что-то мне хотел показать?

— Да. Пойдём.

Сержант Сель послушно разомкнул крепления «бэмээра», спрыгнул на грунт. Привычно крутанул барабаны обоих стволов, пригнулся, огляделся. Здесь не было видно нависающей сверху громады вражеского тетраэдра — сплошной камень, только впереди и позади сверкали отверстия. Туннель диаметром был как раз — втиснуть «черепаху».

— Зачем мы здесь?

— Мы сейчас точно под чертовой пирамидой. Укрытие здесь хорошее, но дело не в этом. Пойдем, что покажу.

Приноравливаться к неширокому шагу мехвода в громоздком «бэмээре» было не с руки, так что сержанту Селю приходилось перемещаться отрывистыми скачками. Впрочем, ему сейчас было все равно. В одной из ниш он заметил своих ребят, махнул им рукой. Интересно, остальные «черепахи» тоже где-то здесь умудрились припрятать?

Метров тридцать спустя пилот подал знак остановиться, сам же, сделав еще пару шагов, протянул руку вперед — осторожно, словно боясь обжечься — и уперся там в пустоту. Сначала указательным пальцем, потом раскрытой ладонью, вот он уже колотит по невидимой преграде кулаками.

— Видишь? Там, наверху, тоже самое. Стена.

— Вижу. Это пирамида. Они хотят не позволить нам поубивать друг друга.

Мехвод поморщился.

— Может быть, но все не так просто. Смотри внимательно.

Он опустился на корточки, поводил ладонью по камню, словно ощупывал что-то в полумраке. Сержант Сель, пропустив мимо ушей чужие хмыканья, послушно опустил луч фонаря ниже. Вдоль невидимой преграды тянулась-сверкала отчетливо различимая металлическая полоса, плотно вогнанная в монолит скалы.

— Видишь? Этот экран создает никакая не пирамида. Это здесь проложили заранее, и уже достаточно давно. Генератор всего этого дерьма — глубоко в недрах горного массива. Как ты думаешь, сержант, как можно такое провернуть у нас и Альянса под самым носом?

Сержант Сель отвернулся. Предательством пахло в этой пещере… Кто-то из высшего руководства, безусловно, знал об этих делах. И помог держать все в тайне.

— И что же нам теперь делать? Если наверху… — внезапно его накрыло наитие. — Подмоги не будет. Сопротивления не будет! Это поражение… полный разгром…

— Приказ был дан — держать оборону, сержант. Пока не поступит иное указание. Так?

— Так.

Сержант Сель, не оглядываясь, двинулся к выходу из туннеля.

— Расчеты! По машинам!

Правильно, все правильно. Здесь, вдали от тыловых частей, им долго не продержаться. В конце концов, что стоит перекрыть тоннель в другой стороны, запереть их здесь, как крыс в норе… Надо возвращаться к бункеру, искать своих. Главное — не сдаваться.

Обратно летели узким клином — борт к борту, почти не поднимаясь над петляющим дном ущелья. Ребята в «бэмээрах» то и дело оглядывались на гнетуще-огромную тушу небесного тетраэдра, но помалкивали. Ощущение, что они сейчас у врага как на ладони, не отпускало ни на минуту. Километры проносились мимо, сержант Сель всё ждал повторения того жуткого зова, но ничего не происходило. Во внешних микрофонах пели тугие струи ветра, в небесах клубились предзакатные свечи протуберанцев, эфир молчал.

— Что ты собираешься делать?

Нет, никого вокруг. Только голос, знакомый, но теперь — такой далёкий. Он не хотел больше видеть ангела. И тот послушался. Хотя и не до конца.

— Что ты собираешься делать?

— Сидеть здесь, ждать, когда вы решите, как с нами поступить. Мы вооружены и кое-чему обучены, вам это известно. Партизаны с тупыми охотничьими ножами могут помешать спокойно пировать даже захватчикам с плазменными ружьями. Когда вы пойдете нас… разоружать, мы будем сражаться.

— Но зачем? Кому это надо? Ты решил выслужиться перед Узурпатором? Он сдался без боя, напоследок попытавшись уничтожить собственные города.

— Это неважно, и тебе не понять моих мотивов.

— Любовь к родине? Ты считаешь, что мы принесем вам рабство?

Сержант Сель потер кулаками красные уставшие глаза.

— Я любил тебя, ангел. Но ты меня предал. Ты стал мне врагом. Ты и такие, как ты, готовы переступить все, во что я верю. Ты предал меня, а я не могу простить предательства. Уходи.

Голос больше не сказал ни слова, погас, как отключенный информационный канал. Сержант Сель некоторое время прислушивался к шуршанию вентиляции, потом уронил голову на пульт, громко и отчетливо скрипнув зубами.

Он не хотел этого всего, не хотел. Но теперь выбора у него не было.

«Беречь снаряды, прицельный огонь!»

Вот она, заветная тропинка. Да какая тропинка — цепочка едва заметных царапин на камнях указывает спуск вниз. Когда тут в последний раз ходили люди? Лучше бы — никогда. Пусть эти твари будут уверены в собственной неуязвимости. Непогрешимые, всезнающие, радетели за счастье всего человечества…

Что плохого во всеобщем счастье? Ничего. Да только не о нем ты сейчас печешься. Есть ли на свете та цель, высшая цель существования, ради которой можно было бы поступиться свободой, судьбой, собственной личностью… всем тем, во что ты верил? Да и как можно забыть все эти напрасные смерти?

Загляни на дно собственных глаз, сумей продраться сквозь завесу багрового дыма, сквозь яростные крики и звон разрядов. Отчего ты не можешь простить сам себя? Ты убивал и тебя убивали, и тогда все происходящее казалось единственно верным. Вспомни ту бойню, которой мир избежал… или нет. Не избежал.

Война это ты, война в тебе. Какой смысл бежать от того, что стало твоей единственной сто́ящей частью.

Ты скрипишь зубами, тебе некогда. Все эти праздные мысли, нелепость, бессвязный бред.

Раз-два, левой-правой. Перехватить поудобнее приклад, подтянуть ослабившуюся лямку. Жарко? Да, жарко. Отлежимся на том свете. Когда никто не будет бередить тебе старые раны.

Оглядываясь короткими злыми движениями, ты начинаешь понемногу спускаться, еще пару километров — и за скалами покажется вершина призрачной, туманной пирамиды. Они все там, они все там…

И твой личный враг — тоже там.

Ждет.

«Внимание на левый фланг! Отходи, отходи!!!»

Вы ненавидите друг друга. Оба.

Не забывай.

Цепочка золотистых искорок мельтешила перед глазами. Огоньки перелетали с камня на камень, в их хаотичном танце билась жизнь — стремление вперед, внутренняя сила, скрытая за хрупкостью защитных капсул. На секунду сержанту Селю показалось, это не враг там внизу, ловит в прицел его стылое сердце, это легкие пылинки роятся в тёплом вечернем воздухе. Чувства опасности не было. Страх остался где-то там, внизу, на оставленных позициях. В разреженном горном воздухе плыла апатия.

«Второй отряд выдвигается с юго-запада».

Сержант Сель снова укрылся в расщелине. Тут можно было удобно упереться спиной в сухой шершавый камень, расположить тускло помигивающую зеленым штурмовую винтовку на коленях, откинуть голову, расслабленно слушать собственное дыхание.

«Первая группа начала подъем. Минус тридцать».

Ветер едва заметно шевелит отросшие спутанные волосы. Сколько они уже здесь? Сон урывками, еда, запиваемый дистиллятом эн-зэ. Иссеченные каменной пылью глаза, саднящие, слипающиеся веки. Выше, выше. Уцелевшая половина отряда оставила занимаемые позиции — воевать в полузасыпанной базальтовой норе у них не получилось. Только звенели в исступлении барабанные перепонки. А кумулятивные заряды рвались и рвались там, наверху.

«Пацаны, постараюсь пробиться левее, там есть хорошая позиция».

Когда окончательно затихла батарея на верхнем уровне, они впервые услышали яростный визг чужой горнопроходческой техники. Они никогда не успокоятся. Звено «черепах» все-таки рванулось наружу. Сколько им оставалось до нашего укрытия, никто не знал, и выбора у штурмовиков не было.

«Сорок-пятьдесят единиц, легко перемещаются по гладким склонам до семидесяти градусов. Будьте осторожны».

Наверху их ждали. Сержант Сель не хотел бы мехводам такого конца, следить за огненным спектаклем не было сил, но и оторваться от трансляции не хватало воли. Плотным строем, четко отработав на бомбометание — разрывающий черепную коробку звук прервался слитным рыком пакетных бомб — тяжелые машины мгновенно перестроились для набора высоты, но отпущенные им секунды уже истекали.

«Почему они ждали до ночи? Думают, что так проще нас взять?»

Сверкающие вихри — три пары неразличимо, бешено вращающихся боевых машин врага — намертво вцепились в хвост колонне, загоняя ее навстречу второй группе, которая уже спешила захлопнуть смертельную ловушку. Мелькание деталей пейзажа, визг срывающихся на форсаж двигателей; сержант Сель, не отрываясь, следил за этим завораживающим танцем страха и ненависти. Под рокот изрыгающих огонь жерл, под яростные крики пилотов. Под хруст костей, вжатых в ложементы предельным ускорением.

«Пацаны, они движутся на меня, отходить больше не могу. Конец связи. Прощайте».

«Прощай, Мэтно».

Пилоты штурмовиков за прошедшие недели на своей шкуре почувствовали — наши орудия почти не наносили противнику повреждения. Пока лишь укрепленная позиция в тылу позволяла уходить от лобовых столкновений. А еще противник слишком ценил свои жизни. Отступая при малейшей собственной ошибке, чужаки явно рассчитывали на долгую и спокойную осаду. Куда им торопиться?

В тусклом разреженном воздухе сухим треском раздаются очереди. Потом снова тишина.

Однажды отправившийся на дежурный облет беспилотный разведчик обнаружил за перевалом группу чужаков. Те занимались каким-то своим делом, не заметив рокота приближающихся «черепах». Чужаки не сумели укрыться, их патрули тоже опоздали прикрыть своих. С тех пор за них взялись всерьез. И непременно положили бы всех в треклятой норе, если бы не тот последний, отчаянный бой.

Ни криков, ни осыпи каменной крошки, такой гулкой здесь, в скалах. Переговорник окончательно смолк. Сержант Сель сжал руками голову. Тишина наводила жути. Он ждал, когда же она разорвется грохотом смертоносных снарядов. А время все тянулось.

В те тягучие мгновения, под скрип его зубов, под стон металла, под кровавые слезы, строй «черепах» терял машину за машиной. Дождем прогоревших бронепластин, лавинами огня из перегретых реакторов, хламом обожженной плоти обезумевший строй рвался вверх, в последнем усилии выскальзывая из цепких объятий свиста и мелькания. Они словно стремились хотя бы на миг оторваться от этих изломанных скал, сверкающих ледников и черных выжженных проплешин. Умчаться куда-то ввысь.

Раздалось сухое, едва слышное шипение. Что это?!

Зачем разворачивался перед его глазами весь этот отчаянный, надрывный, безумный спектакль? Зачем все эти смерти: часто и бестолково — наших, редко и от этого не менее драматично — чужие? Сержант Сель разобрался во всем только когда упал занавес. Там, в мареве небесного свода, парил, распахнув стрекозиные крылья, едва заметный отсюда разведчик чужаков. Вот его дернуло, повело, изломало, расплескало по обзорному монитору единственной уцелевшей «черепахи». Да, командир звена еще держался. «Уводи людей, сержант-инструктор, у вас есть полчаса, пока они восстановят связь и получат свежую картинку». Сержант Сель с усилием оторвал себя от пульта, на котором уже несся навстречу скалам отчаянный мехвод. Они действительно сумели уйти.

Толку с того. Сколько его людей оставалось в живых, сержант Сель не знал. Передвигаться группой было невозможно, а полевая связь в скалах почти не работала. Оставалось надеяться просочиться незамеченными, поодиночке уйти через перевал, пробраться на восток.

В крайнем случае — дорого отдать свою жизнь. Чужаки превосходят нас в технике, но и они уязвимы. Надеяться на это — тоже оправдание своему воинскому званию. Сержант Сель уже по-настоящему бредил.

Его не беспокоили собственные путающиеся мысли. На войне часто сходят с ума. Ночь, затмевающая сознание, ничуть не хуже той черной волны тоски и отчаяния, что сводит мышцы, леденит пальцы, скручивает тебя в узел бессмысленной дрожи. Если нет выхода, можно его придумать.

Шипение становилось отчетливее, обретая различимый рисунок. Узкая щель между камней не давала уловить направление звука, но это и не важно. Приближался один из чужаков.

Кажется, сержант Сель знал, кто это идет.

— Не стреляй.

Бликующий экран окружал его фигуру, делая ее почти такой же нереальной, как тот образ… к которому сержант Сель и правда привык. Будто еще один мираж перед замутненным усталостью сознанием.

— Опусти оружие на землю, — у него еще хватало сил кем-то командовать? Начальство может гордиться доблестным сержантом Селем.

— Хорошо.

Металлический хомут юркой змейкой расплелся, отпустил тонкое запястье. Небольшой аппарат с виду напоминал экзоскелетную перчатку, какими пользовались при ремонте тонкой аппаратуры. Что ж, человеческая плоть — достаточно нежная вещь, работать с ней следует предельно деликатно. Острые суставы в последний раз царапнули воздух, да и затихли на гладком камне недалеко от его норы. Дохлая металлическая ящерка.

— Зачем ты явился?

— Я не хочу твоей смерти.

— Если бы ты не хотел моей смерти, ты бы не допустил всего этого…

Сержант Сель переложил винтовку в другую руку — правая заметно затекла.

— Чего «этого»? Мы спасли жизни миллионам уже тогда, когда уничтожили ваши баллистические ракеты. Потом же — ты помнишь? — мы не нападали. Вы сами атаковали наш патруль. Вы уничтожили десятки наших в том бою, вы продолжаете пользоваться малейшей возможностью, чтобы продолжать сеять смерть. Что я мог такого не допустить?!

— Ты был моим другом. Ты не притворялся. Так?

— Да, ты же знаешь.

Сержант Сель хрипло откашлялся. Здесь становилось душно.

— Тогда зачем сюда пришел? Я не хочу сдаваться, я не смогу так жить.

— Неужели ты был бы рад кому-то другому?

— Нет, другого я наверняка постарался бы убить.

Мелькание защитного кокона ахнуло и погасло. Чужак стоял перед сержантом Селем, такой нескладный теперь, будто изломанная кукла.

— Почему не меня? Вот он я.

— Причем тут ты… Ты думаешь, мне сложно попросту пустить самому себе заряд в висок?

— Тогда зачем это все? Зачем новые смерти, зачем упорное нежелание понять, что мир вокруг гораздо шире?! Что ты хочешь от жизни прямо сейчас? Умереть? Стреляйся или лезь под наши излучатели, все едино. Жить хочешь? Уходив горы, прячься.

Сержант Сель молчал. Если бы он сам знал, чего хочет… В душе гудела пустота. На дне которой тлела ненависть.

— Эта ваша пирамида… она давит, она не даёт дышать… Ты всё сказал, что хотел?

Чужак некоторое время молчал, глядя в пространство. Потом обронил едва слышно. Каким-то совсем уж безжизненным голосом:

— Я оставлю «глушилку». Она укроет тебя от наших сканеров. Не попадись на глаза патрулям — если схватят, я больше ничего не смогу для тебя сделать.

Ангел повернулся и исчез, оставив на краю обрыва гладкий полированный кругляш размером с ладонь. А оружие свое забрал. Хорошо. Можно ли научиться бояться оружия, а не его владельца? Наверное, нельзя.

Сержант Сель покачал головой, поднялся, опираясь на свободную руку, попытался было высунуться, найти взглядом удаляющуюся фигуру, но потом бросил это дело. Нужно дождаться темноты, потом пытаться искать путь через перевал.

Бежало время, сержант Сель тоже бежал. Последних сил хватало лишь делить остатки сухпайка на длинные дни среди скал. Конденсер едва вытягивал влагу из разреженного горного воздуха, как раз чтобы не дать умереть от жажды. Постоянные патрули чужаков не оставляли времени отдохнуть.

Сержант Сель ходил и ходил кругами, пока не понял, что нужно возвращаться. На юг ему пути не было.

Обратная дорога привела его к оставленному форпосту. Удивительно, как иногда быстро бежит время, как легко даются шаги. Черная выжженная скала, щебнистые воронки, оплавленный остов батареи. Тел уже не было — видно, постарались чужаки. Исчезли и ящики с амуницией, что были оставлены при бегстве.

Да. Они бежали… наверное, стоило попытаться спрятаться где-нибудь вокруг? Хотя, какой там, наверняка найдут, кое-кто из ребят так или иначе попал в плен. Будет теперь дальше жить, растить детей, что в этом плохого?

Сухпай чужаки не тронули. Полный вещмешок, запасные батареи давно разряженного силового экзоскелета. Сейчас бы «бэмээр»… мечтать не вредно. Сменные фильтры для оптики. Уже хорошо.

Почему оставили? Решили сделать подарок последнему, кто не сдался? Или просто не сочли нужным мараться? Поди пойми. Но о нем они не знают. И потому он сильнее их.

Сержант Сель покинул расположение второй раз.

Дальше имело смысл постараться спуститься вниз, на дно ущелья, постепенно зараставшего лесом с востока. Здесь можно было легко укрыться от летучих наблюдателей, здесь можно было, наконец, выспаться, отдохнуть, набраться сил. Днем спим, ночью идем, как в старые добрые времена. Умывшись холодной водой из ручья, как-то невольно снова становишься человеком. Нужно попытаться выйти к своим… «к своим». Кто ему сейчас свой? Где та грань, за которой можно ненавидеть всех и каждого, кто не был с тобой в этом бункере… кто не погиб с тобой. Сержант Сель не сразу осознал, что вот он как раз — выжил.

На четвертый день неспешного пути на восток между деревьями запахло недавним пожаром. Посреди завала из обгоревших стволов чернел остов «черепахи». Стыло тянуло из разбитых батарей, горько пахло паленой смазкой. Сержант Сель удивился. Не убрали. Так и оставили валяться здесь, на дне ненужного более никому пограничного ущелья. Или нет? Люк выворочен с корнем, зияет чернота кабины. Они были здесь, угу. А машину, что — металлолома этого сейчас кругом полно. Спасибо, похоронили…

Сержант Сель наткнулся на нее у кромки нетронутого леса. Кисть. Левая. Черная от копоти, до сих пор сжимающая какую-то рукоять… что она тут делает?

Полоснуло по глазам — изломанные зубцы скал, водоворотом несущиеся тебе навстречу за плоскостью экрана — он боролся до конца.

С кем? Отчего? Зачем?

Ладно, мехвод, ты одержал победу за нас всех.

Сержант Сель осторожно отнес изувеченный кусок плоти обратно к штурмовику. Будет тебе могилой…

Могила. Весь этот бессмысленный бой — могила. Ты готов быть погребенным заживо?

Сержант Сель отвернулся, пошел быстрее. Идти так идти.

Выйти из полосы размежевания, постоянно патрулируемой чужаками, удалось только спустя два долгих месяца. Несколько раз сержант Сель нос к носу сталкивался с патрулями, уже в основном укомплектованными местной милицией. Приходилось пробираться едва заметными тропинками, вдали от больших дорог, перегороженных блокпостами. И чем дальше на равнину — тем меньше оставалось вокруг следов войны.

Люди ходили по магазинам, ездили загорать под кварцевые купола, смеялись… Выведать правду о минувшей (черт побери, минувшей!) войне удалось далеко не сразу. На юге, куда должен был направиться основной удар, между враждующими сторонами тоже появились космические пирамиды. Их было много, очень много. Говаривали, что одну из этих циклопических конструкций даже удалось уничтожить. Впрочем, большая часть войсковых подразделений сдалась еще на марше, развернув свои колонны обратно в расположение. Кто-то из генералитета стрелялся.

Что Узурпатор попытался все же подорвать заложенные под большими городами ядерные фугасы, сержант Сель уже и так знал. Но и это минуло. Кто-то просто переоделся в штатское и молча наблюдал за построением нового порядка. Кое-кто сердечно помогал чужакам делать их нелегкое дело. Иные же сбивались в полуорганизованные стаи, кое-как вооруженные, не понимающие, за что бороться. С кем? — вопрос не нуждался в ответе. С этими мерзкими чужаками.

Сержант Сель не мог забыть страха и ненависти на том перевале. Холод собственной опустошенной души одолевал его, не отпуская ни на секунду. Жить согласно новым правилам он не умел, жить по-старому ему не позволяли обстоятельства.

Прибился к одному из отрядов «ополченцев», большей частью состоявшему из недоучившихся озлобленных подростков и не верящих ни во что родичей тех, что погибли в первых боях с чужаками. На тайных собраниях он в основном помалкивал, с услышанными глупостями не спорил. Днем притворялся обычным дезертиром, которых вокруг и без него было предостаточно. Сержант Сель пытался научиться жить под гнетом пирамиды. Она висела в небе, напоминание об отступившей смерти.

Сержанту Селю было безразлично творящееся вокруг, даже участие в паре-тройке «операций возмездия» не смогло вернуть его к реальности. Тогда на его глазах погибло несколько десятков горемык-ополченцев. Выводя насмерть перепуганных людей из-под огня, он видел только пирамиду в небе над собой. Толку-то.

Идея проникнуть в один из приграничных лагерей чужаков принадлежала не ему. Кто-то кому-то сказал, что есть незамеченная лазейка… Сержант Сель согласился идти. Сразу согласился. Этот лагерь был расположен в том самом ущелье. Совсем недалеко от памятной пещеры, перегороженной силовым экраном.

Других пирамид там быть не могло — с тех пор, как они появились, никто не замечал, чтобы эти махины перемещались.

Он же там, там.

Спит, ест, занимается своими каждодневными делами, пытается почаще вспоминать, потом снова — забыть насовсем. А сержант Сель… что с него взять, целей в жизни — не осталось. Единственным, за что ещё мог зацепиться его всклокоченный разум, была неугасимая, лютая ненависть.

Однажды она должны была найти себе выход.

Долгий сон кончался. Пора.

Усталость топит твой разум, ты устал от ожидания, от этих бесконечных дорог, от этого безумного неба. Ты хочешь закончить ваш заочный спор, начатый не здесь и не сейчас.

Ты видишь его. Он поднимается откуда-то снизу, серьезный, озабоченный. Какие то мысли его гложут? Сейчас он заметит тебя, замершего у самой границы круга света. Твою измятую форму, твои усталые глаза. Твою старую потертую винтовку. На нем снова нет защитного кокона.

Впрочем, и ему, и тебе это неважно.

Вы встретились, чтобы услышать первый и последний выстрел в вашей маленькой войне.

Ты рад, эта пирамида в небе… она скоро перестанет давить. Исчезнет, унесется в заоблачные дали. Оставит тебя в покое.

Еще немного потерпи.

Иногда так бывает, что человек смотрит в лицо врага, а видит лишь собственное отражение.

Иногда так случается, что смотрит человек в зеркало, а отражаются в нем одни лишь вражьи лица.

Такие мгновения меняют человека.

Сержант Сель устал от этих игр.

Перед ним стоял чужак. Уже почти привычный в своем настоящем облике. Все те же глубокие глаза. Тонкие запястья. И горькие складки в углах губ.

— Стой там! Не подходи!

— Почему? Ты же пришел меня убивать. С близкого расстояния это сделать удобнее.

— Не подходи, я выстрелю!

— Стреляй. Не бойся. Я сказал нашим, чтобы тебя не трогали, — чужак помолчал, опустив голову. — Я думал, что все о тебе знаю. Я был неправ. Я так ничего в тебе и не понял, но успел сломать то, к чему прикоснулся. Стреляй. Ничего, обойдется. Так лучше… так лучше.

Друг, враг… кто есть кто? Человек не научен гадать такие загадки.

Для этого мало одной жизни, мало и двух.

В густом мареве воздуха раздался выстрел.

Сержант Сель упал и больше не поднялся.

Как сложилась потом судьба его ангела, мы не знаем.

Зеркало

Он был един в двух лицах.

Симах Нуари

0

Я подвел ее к экрану внешнего обзора, за которым медленно проплывала пелена сверкающих на солнце облаков, и тихо спросил:

— Миа, ты сможешь полюбить этот мир?

Меня всегда поражал ее голос, он был таким тихим, слабым, но, вместе с тем, в нем ощущалась едва сдерживаемая внутренняя сила. Так выглядит лесное озеро — спокойное, гладкое, но не подступиться к нему, не приблизиться к долгожданному единению, столь многое сокрыто в его глубине. Простому человеку не дано ничего более, чем просто на секунду поколебать его поверхность. И никто никогда не узнает, сколько душ погребено под этим зеркалом, какие демоны тут скрываются. Только лишь чтобы расслышать его дыхание, нужно уже обладать таким терпением, какого не накопишь порой и за всю жизнь.

— А ты, миа, любишь этот мир?

— Да, конечно, миа, я люблю его, как ничто другое.

— Ты и в межзвездную тьму подался, чтобы искать такие же? Миа, я права?

Поражает, она всегда меня поражает, каждым своим словом, каждым своим вздохом.

— Да, миа, ты права, только это для меня эти поиски и составляют истинное удовольствие. Я ищу миры. И временами нахожу.

— Но ты истинно радуешься только тогда, когда эти миры становятся подобием твоего. Ты делаешь это.

— Да. Только это настоящее счастье — когда кто-то начинает любить мой мир настолько, что решается переделать свой так, чтобы они становились ближе. Тебе не кажется это разумным?

В его голосе металл. Вопрос серьезен, они должны выяснить это раз и навсегда.

— Я верю тебе, миа. Ты не причиняешь боли. Во всяком случае нарочно.

Ох, если бы я сам был в этом настолько уверен.

— Так ты сможешь полюбить этот мир?

— Я попробую.

В этом была вся она.

— Я обязательно попробую.

1

Хорошо, я постараюсь. Мне до сих пор кажется непривычным, что можно доверять свои мысли этому белому листку. Никогда не задумывалась на эту тему, хотя, если подумать, мне доставляет эстетическое удовольствие наблюдать, как эти закорючки ложатся ровными рядами, впитывая в себя слова и образы, едва родившиеся в моей голове. Ищущий сказал: «Это поможет. Тебе нетрудно будет научиться». Я ему поверила. Он хороший, ему нельзя не верить. А вот научиться… до сих пор, всматриваясь в эти знаки, я удивляюсь тому, что кто-то до подобного додумался. Странно и немыслимо, ужасно запутанно. У нас такое никогда… Впрочем, выучиться письму было действительно легко и просто.

Итак, сегодня с утра я сделала первый самостоятельный шаг в новом мире. С тех пор, как корабль Ищущего пересек вместе со мной Тьму-Меж-Миров, прошло двадцать дней, и все это время я провела в большом доме, сплошь пронизанном ярким светом, льющимся через огромные хрустально-прозрачные окна. Ищущий сказал, что я должна немного подождать, пока этот мир станет достаточно безопасен для меня. Я не знаю, что он имел в виду, я ему уже объясняла, что здесь нет ничего, что мне способно навредить, но он все-таки настоял на своем, а я не стала спорить.

Двадцать дней. Все, что меня окружает, непременно производит на меня небывалое впечатление. Я еще ни разу не видела уголка, где царил бы полумрак, безжизненная серость — везде сияние радостного света, что ночью, что днем. И повсюду гирлянды живых цветов, испускающих нежные сладковатые ароматы, и даже здесь, в доме, повсюду снуют маленькие разноцветные и совершенно беззлобные на вид пчелки. Мне сказали, что они не жалят. Смешно, как вообще пчелы могут не жалить.

У меня некоторое время было, правда, смутное подозрение, что в подобной показной нарочитости всего обустройства этого мира есть немалая доля стараний Ищущего, но хорошо, все-таки, что я так и не высказала ему, что хотела, о напрасности столь больших затрат времени и сил. Вот было бы смешно и грустно.

В один прекрасный вечер я увидела нечто, коренным образом перевернувшее мое отношение ко всему в этом мире. Поразившее меня до глубины души.

Был поздний вечер. В темном небе горели Четыре Звезды, их мягкий разноцветный свет сливался на листве окружающего дом сада в неуловимое серебристое сияние, создававшее неповторимый ореол благодати, словно бы разлитой в воздухе. Там, за окном, царила та самая, сколь детская, столь и неподдельная радость жизни, которую я видела здесь во всем. Только тут я поняла, что Ищущий тут вовсе ни при чем. Подобное невозможно подделать, инсценировать. Таким живут.

В тот самый миг я даже, показалось, почувствовала прохладный легкий аромат дремлющей в ночи листвы, шелестевшей за окном. Жаль, что нельзя было распахнуть окно и вдохнуть его по-настоящему.

После того я стала по-другому относиться к этому миру — более открыто, что ли, допуская его излишний восторг и чего чрезмерную радость куда ближе к сердцу. В какой-то мере меня это и подготовило к событиям сегодняшнего дня. Раскинувшееся надо мной прекрасное бирюзовое небо, легкий ветерок, шум листвы на ветру… все это, несмотря на мое длительное затворничество, теперь представало для меня вполне естественной частью картины бытия. Чуть зеленоватые лучи местного солнца мне боле не покажутся чужими, я уже почти не помню, какими они были дома.

Делая первые шаги по изумрудной траве, я обернулась на темневшую рядом со мной фигуру Ищущего и спросила: «Можно, я пойду босиком?» Хозяин дома склонился с высоты своего огромного роста, такой нескладный в своем извечном плаще — я почувствовала, как тотчас на моей щеке вспыхнул погас солнечный зайчик — он заглянул мне в глаза и улыбнулся: «Конечно!»

Вот так, ощущая ступнями легкое щекотание шелковистой травы, я и прошла заветные тридцать шагов до соседнего дома, где жила семья Ищущего.

Они встретили меня как свою, будто я была им знакома долгие-долгие годы. Никакой неуверенности оттого, что ты чувствуешь себя здесь чужой, дискомфорта, зажатости — ко мне были обращены их улыбки, открытые лица и спокойная, ненавязчивая забота. Эти люди очень подходили своему миру, только среди подобного света и тепла покой, доброта и одухотворенность лиц могут быть естественными, не наигранными, настоящими, как ни тяжело в это поверить. Я отмечаю все новые детали этого собирательного образа, и мысли мои несутся вскачь, так что я не успеваю за ними записывать.

Движения этих людей свободны, но не расхлябанны, их жесты мягки, но вместе с тем четки и уверенны. Их одежда, вопреки ожиданию, кажется серой тенью посреди царящего в этом мире вечного праздника. А уж глаза… Они произвели на меня и вовсе невероятное впечатление. Эти широко открытые Вселенной озера таили в себе огромную силу воли, великолепную четкость внутренней организации, глубину мысли и спокойствие. Абсолютное спокойствие и уверенность в себе. Такое может быть основано лишь на невообразимом знании, настолько глубоком, что внешне оно начинало быть похожим на истинную, глубочайшую веру. Я была поражена этим знакомством. Неужели Ищущий — не единственный такой на свете, неужели таких тут большинство? А быть может, они и вовсе все таковы? Тем удивительнее, что он решился покинуть этот мир ради, выходит, нас, сирых и убогих, со всеми нашими низменными инстинктами и пустыми страхами, долженствующими закрыть собой зияющие дыры нашего незнания собственного мира, собственной Вселенной.

Мое решение побыстрее откланяться было правильным от начала до конца — нужно еще так много всего осмыслить. От приглашения на обед я, гранича уже с величайшей невежливостью, тоже отказалась. Вернувшись побыстрее в дом Ищущего, заперлась в своей комнате, просидев в уединении почти до самого вечера, размышляя над самыми невероятными вопросами, что буквально роились у меня в голове.

Когда же Ищущий вернулся, я вышла к нему и напомнила, как он обещал научить меня записывать мысли. Дело в том, что я еще на борту корабля застала Ищущего за непонятным мне занятием — он сидел за пультом и, держа на коленях пачку белых листков, водил по ним черным стержнем, оставлявшим за собой закорючки и черточки, а все вместе составляло странный, ни на что не похожий узор. «Что это?» — спросила я. «Это мои мысли». «Как странно», — сказала я. Нам подобное даже и в голову не приходило. Зачем вообще записывать то, что и так навечно с тобой. И тогда Ищущий обещал меня обучить этому искусству.

Таким образом и возник мой дневник. Так это назвал он. Наверное, тут дело в некотором постоянстве подобного занятия, а также той неспешной длительности, которую у меня занимает сам процесс письма. Иначе почему эти строчки получаются такие выдержанные, спокойные, такие строгие и логичные, совсем не соответствующие мятущемуся потоку, что бушует у меня в голове. Я словно погружаюсь в медитативный транс, склоняясь над белым листком.

Быть может, Ищущий действительно прав, и этот дневник поможет мне все-таки разобраться в хаосе, с недавних пор поселившемся у меня в голове?..

Сейчас я сложу листки в ящик стола, что стоит в соседней комнате, и пойду в его кабинет. Быть может, я его там и застану.

2

Я склонился над столом, помешивая щепочкой в высоком бокале, серебрящемся трёхслойной амальгамой коктейля. Оттого луч солнца, каким-то невероятным образом пробравшийся сквозь густые заросли над нашими головами, начинал ослепительным угольком размашисто скакать по нашим лицам, мелькая разноцветными бликами то в полумраке дальней веранды, то снова улетая на свободу в распахнутое окно. Склоненное к самому бокалу лицо не позволяло мне видеть обращенных в мою сторону взглядов, однако меня не могли обмануть кажущееся спокойствие и расслабленность послеобеденного отдыха, я слишком хорошо знал своих родных, чтобы не сомневаться на их счет.

И вот:

— Я все не возьму в толк…

Никак не реагируя на сказанное, я продолжал свое неторопливое занятие, пусть Софи сперва выговорится, сколько душе угодно, а уж потом вступлю я. Даже не поднимая головы, моего воображения было достаточно, чтобы в полной мере оценить тот музыкальный эффект, что произвело ее возмущенное встряхивание головой — бренчащего добра на ней всегда хватало. Софи бесил уже сам тот факт, что я не удостоил ее тираду хотя бы взглядом. И тут ее все-таки прорвало:

— Эта девушка, кто она? Что у нее творится в душе? Господи, я даже не могу для себя решить, красива она или нет! Не разглядеть ее, она словно постоянно ускользает из-под моего взгляда, скользкая и холодная. Что об остальном говорить… И откуда у нее подобная ма…

— Софи, где твои манеры!

Казалось, на этот раз незримая сила голоса матери снова усмирит разгорающиеся вокруг нее страсти, однако этого, к сожалению, не произошло.

— «Софи», «манеры»… вот всю жизнь так! Надо же мне сказать, что я обо всём этом думаю. Не при ней же… — она запнулась, но лишь на единый миг, а потом снова: — А ты что молчишь? Ну, ответь же мне. Кто она такая?

Я не спеша вынул щепочку из бокала, потом одним рывком влил в себя коктейль. По телу пронеслась едва ощутимая дрожь, смесь оказалась крепче положенного. Только звякнув хрусталем о столешницу, я поднял голову.

— А кто тебе сказал, будто я сам знаю, кто она? Вполне может статься и так, что если бы я имел хоть малейшее об этом представление, то вы бы о ней даже и не узнали.

Мне показалось или я действительно при этом тяжко вздохнул?

— Иногда я будто бы улавливаю какую-то нить, способную вывести меня на путь понимания, однако, как только я хоть на миг забываю ее родной мир, начинаю считать ее равной себе, таким же человеком… тут же все рассыпается.

Оглядевшись, я нахмурился и добавил:

— Ее духовные силы недоступны обозрению, если она взглянет с любовью тебе в глаза, ты словно не чувствуешь почвы под ногами, но стоит ей лишь на мгновение засомневаться, разувериться в тебе… с ней тут же случается мгновенное преображение. Она не умеет даже читать, почти как ты, Софи, — я не смог уклониться от возможности поддеть мою взбалмошную сестрицу, — однако при этом помнит наизусть столько всего, что я устал этому поражаться.

Снова, в который раз. Один и тот же вопрос.

— Я пригласил ее сюда, но не стоит у меня спрашивать, что она такое. Я этого не знаю, и вряд ли вообще когда-нибудь узнаю. Ее мир был обнаружен недавно, странный мир, побочная ветвь пангалактического развития, там все построено на непонятных мне законах, этот мир в последнее время занимает все мое время, там я встретил ее, но чтобы понять — нет, у меня недостает покуда ни времени, ни знаний.

И замолчал. Как дать им понять всю степень моей беспомощности перед этим существом?

— Но почему она оказалась именно здесь?

Мама, пожалуй, была из тех немногих, кто мог заставить меня говорить, когда говорить вовсе не хотелось.

— Она угодила в очень большую беду, я не мог ей не помочь. И теперь не могу оставить ее одну. Она поживет в моем доме, и я вас прошу, сделайте так, чтобы ей ни в коем случае не пришлось пожалеть о своем весьма сложном выборе.

Да, мне хватило мозгов, чтобы сообразить, что это был лишь ее выбор. Не мой. Совсем не мой.

Во взглядах, направленных в мою сторону, после моей эскапады отнюдь не убавилось неуместного любопытства. Жаль. Сколько бы ни было житейского сострадания в моих родных, нельзя обольщаться относительно той степени такта и самоконтроля, которую они могли бы продемонстрировать в быту. Нет, вы поймите, они не истерички и не социопатки, но я тоже хорош, надо было с самого начала сообразить. Мы слишком далеки от ее мира… остается только надеяться, что она сможет принять и это, как приняла до того многое другое. Ей, и правда, придется привыкать.

Прежде чем покинуть веранду, я, налив еще пол бокала крепкой, одним резким движением грохнул тут же опустевшую тару о стол, лишь за мгновение до того придержав руку, так что фужер остался в целости стоять, лишь столешница чуть дрогнула, жалобно звякнув фарфором о хрусталь. Захлопнув за собой дверь, я с силой выдохнул застоявшийся в легких воздух.

Отчего так всегда выходит, только совершишь нечто, хоть сколько-нибудь расходящееся с высочайшими Инструкциями, пусть это нечто хоть сто раз отвечает твоим собственным моральным нормам или логическим построениям, сразу со всех сторон на тебя начинает сыпаться, напоминая и тыкая тебя носом.

Одна только присказка в голове: слушай Инструкции, не дураками писались, за каждой строчкой там — страдание и горе тысяч и миллионов человеческих существ. Муками и смертью отдавало эхо этих слов, однако, видит Галактика, главным было не постоянное напоминание о треклятых директивах-предписаниях… я тривиально боялся за маленькую, невероятно добрую и умную девочку, что (отчетливо видел я сквозь все барьеры непонимания) все еще продолжала внутри дрожать от боли и ярости.

Сколько же должно пройти времени, чтобы даже эти чудовищные сотни парсек расстояния излечили ее, убедили раз и навсегда забыть жестокость и бездушие, в один проклятый момент посетившие ее родную планету? В силе ее воли я не сомневался ни секунды, да только… Неясное чувство тоски, что чудилось мне в тихой речи, мешало уверовать наконец в благополучный исход, и это порождало во мне стойкое желание сделать еще хоть что-нибудь, лишь бы позабытая уж улыбка вновь расцвела на этих губах. Все напрасно.

Софи, сжимая в руке коробку плеера, вышагивала по саду. Ее тело плавно двигалось, перетекая из одной позы в другую в такт музыке, существовавшей только для нее одной. Ей нравилось вот так, часами кружить меж деревьев, чувствовать себя одной-одинешенькой наедине с бешеным ритмом, бьющимся о барабанные перепонки.

Музыка оживляла окружающую действительность, она вливалась в жилы импульсами рвущейся с привязи энергии, движения становились все более резкими, ладони стегали нечаянно подвернувшиеся ветви, оборванные листья еще кружились в прохладном воздухе, со вздохом встречая свою смерть, а она уже летела дальше. И билось сердце, толкая вперед очередной глоток пропитанной адреналином крови.

Жизнь. Да, она жила этим.

Неподвижные деревья.

Спокойный воздух.

И ее тело, жадно глотающее его живительные токи.

Звуки оборвались, оставаясь до времени лишь воспоминаниями. Действие таблеток тоже проходило. И тут Софи заметила.

Хрупкая фигурка в тончайшем белом одеянии замерла меж деревьев. Гостья. Это ее привез братец.

— Привет!

— Здравствуй… Софи?

Она кивнула в ответ на явно вопросительное обращение. Она каждый раз вот так, девонька надолго задумывается, прежде чем обратиться к тебе по имени. Как будто мучительно вспоминая. Что у нее с памятью?

Фигурка в ответ приблизилась, присела в легком реверансе.

— Я хотела прибрать в доме Ищущего, но там уже будто кто-то побывал.

— Автоматика сама все убирает, — беспечно заверила ее Софи. Ей было непривычно представать объектом наблюдения этих внимательных глаз.

— Ну, может быть. Делать мне оказалось нечего, и я решила прогуляться по саду, он у вас просто замечательный… Ой! — спохватилась она вдруг, ее выражение лица тотчас приняло просительное выражение. — Я вам случайно не помешала… Софи?

Отчего она так всё время запинается на ее имени?

— Нет, не волнуйся ты так, все хорошо. Ты видела, как я танцевала?

— Да, — девушка видимым для глаз усилием успокоилась, и ее лицо снова засветилось привычным уютом. От этого Софи неудержимо захотелось пощекотать ее под подбородком. — Это великолепно, я никогда не видела ничего подобного. Отчего у нас такого нет? Ты словно научилась не только слушать музыку, но даже… слышать тишину!

Софи смутилась. Удивительно. Вот уж никогда не подумала бы, что кто-то еще способен вызвать в ней такую реакцию… удивить — вполне возможно, рассердить — всегда пожалуйста, но смутить! Мистика какая-то.

— Вот что… — Софи взяла девушку за руку и потянула за собой, стараясь скрыть мелькнувший в голосе назидательный тон. — Давай договоримся так… я понимаю твой интерес ко всему тому, что здесь происходит, но есть вещи, которые следует делать только спросив у… — Понимает или нет? — Просто скажи мне, если захочешь в следующий раз за мной понаблюдать. Хорошо?

Умные глаза следили за ней так пристально, что казалось, будто самые потаенные мысли выбираются наружу, отряхивая попутно с себя складскую пыль… Какая чушь, и с чего бы это ей вдруг пришёл на ум тот случай! Было бы и в самом деле гнусно, если бы эти блестящие словно от невероятного внутреннего напряжения зрачки увидели ее тогда… обнаженную, лежащую с перекошенным от ужаса лицом в луже остатков вчерашнего ужина, невидящими глазами всматривающуюся во что-то до мерзости знакомое, притаившееся в темноте.

Откуда вдруг в недрах ее непостоянной памяти взялось это забытое видение? Она и правда в тот раз сильно перебрала, туман эйфории быстро перерос в нестерпимое сексуальное желание, е по отношению к кому-то постороннему, к самой себе, а когда сорванная нетерпеливыми рывками одежда уже клочьями разлетелась по куртинам, когда она уже была готова окончательно оторваться от этой бренной земли…

Реакция на ту дрянь наступила внезапно и непреодолимо, ее выворачивало наизнанку, даже стенать не было сил, может быть, именно поэтому никто из родных так и не узнал об этом, хотя еще несколько дней на лице вполне сносно располагались два черных слезящихся провала.

Даже сейчас, столько времени спустя Софи чуть не оступилась при этом воспоминании… неужели мимика выдает? Ведь не может же незваная гостья и вправду читать мысли! Отчего она так смотрит?!

Софи торопливо препроводила излишне проницательную пришелицу к дому братца, даже не задумываясь о нарушенном этикете. Ей срочно нужно было подлечить расстроенные нервы.

И чего она тут все время бродит.

Пусть возвращается в его дом.

3

Я всегда была склонна верить избитым истинам, в один голос утверждающим, что время расставит все на свои места, что оно — самый верный советчик, и нет другой правды, кроме той, которую нам преподносит его безбрежный океан. Возможно, тем самым моя молодость, смущенная лежащими перед ней неисследованными дотоле просторами, лишь пыталась оправдать, что ли, свои тщетные попытки расставить окружающее по полочкам, высмотреть в происходящем некие незыблемые истины.

Ты как бы постоянно придумываешь все новые и новые классификации и каталоги, в которые должны, да просто обязаны, рано или поздно уложиться толстыми фолиантами все известные тебе факты и события. Если же не так, что ж. Вроде как и в самой этой тщетности нет твоей вины, просто не пришло время, просто не желает оно спешить в своей бесконечности. Тешься.

Я живу здесь уже не просто долго, очень долго, но до сих пор нет ни намека на близость понимания, я каждый раз словно младенец непонятливый перед собранием взрослых и мудрых людей. Вокруг творится какое-то непрекращающееся священнодействие, я же не понимаю ни-че-го.

Семья Ищущего.

Что мне сказать об этих людях? С чего начать, чем продолжить, какие детали, подмеченные мною, действительно важны, а какие, по правде, лишь неприметные шалости его величества случая? Сколько всего мои незрячие глаза оставили незамеченным — стоит ли с подобным сомнительным багажом что-то этакое здесь пытаться излагать? Не знаю… я ничего не знаю.

В общем, обо всем по порядку.

Настал долгожданный момент, и мне было позволено теперь разгуливать, где заблагорассудится. Объяснения, данные мне, почему именно сейчас, а не днем раньше или днем позже, последовали безо всякого моего на то желания, да я ничего в этом и не поняла. Свобода… странно было это так воспринимать, как будто меня до этого кто-то держал взаперти. Верно, весь этот долгий полет, да и последовавшее за ним мне действительно не принесло до сих пор освобождения.

Только теперь мне начинает мниться что-то такое…

Я летаю целыми днями по огромному окружающему меня саду, восторженно ощущая босыми ступнями щекотание травы. Вокруг заливаются птицы, шныряют среди ветвей насекомые и даже сами деревья кажутся необыкновенным, чудесным образом танцующими вокруг меня.

Когда же наступает время трапезы, мы все усаживаемся за стол, и я словно продолжаю все тот же нескончаемый танец, купаясь уже не в лучах солнца, но в потоках тепла и доброты, что выплескиваются через край вокруг меня.

Семья Ищущего.

Эти люди не глядя прощают все глупости, что я совершаю, поддерживают меня в минуты нечаянной грусти, ласковым словом поправляют, делая по-прежнему таящиеся у меня в душе заблуждения лишь легкими тенями того сонма демонов, что жаждали поглотить мою душу на родине. Слова, что произносятся за этим столом, легки и вместе с тем полны смысла… хотела сказать тайного, но ведь это настолько не так! Их смысл прост и прозрачен, как горный ручей, и его глоток так же будоражит сознание, делая его кристально чистым, не замутненным никакими предрассудками. В этой семье царит проста, безмятежность, покой и гармония, которые невольно пропитывают и меня.

От этого мне часто становится неловко. Я случайно здесь, я никто для этих людей, отчего же мне такая честь, подобное счастье?! Нет ли в том моей корысти, не воспользовалась ли я незаслуженно хоть толикой светлого чувства, мне не предназначенного?

Я боюсь заполучить недозволенное, но боюсь и показаться попросту брезгующей дарованным без спросу. Кто я такая здесь, чтобы требовать хоть чего-нибудь? Кто я такая здесь, чтобы отказываться от чего бы то ни было?! Кто я такая здесь?!!

Иногда гнетет именно это. Но я стараюсь бороться. Изо всех сил.

Привыкнуть совсем я к этому миру, видимо, не смогу никогда, но до тех пор, пока в голове не уляжется хоть что-нибудь, пока не умолкнет этот поющий в моих снах многоголосый хор страхов… я не буду даже думать о том, чтобы судить, оценивать, удивляться и недопонимать. Я так решила.

Но вернусь к описанию моих здесь будней.

Вчера был особый день, один из важнейших за все время моего пребывания тут. Утро было самым обыкновенным, то есть нельзя сказать, что оно было скучным или серым… ну, таким, как я раньше представляла себе обыкновенное утро. Нет, оно просто было похожим на все остальные. Похожим — своим свежим ароматом и целыми полноводными реками света, овевающими мою теплую со сна кожу, то есть да, повторюсь, утро это было самым обыкновенным.

Я заметила неладное за завтраком. Уже настолько мне знакомые, эти лица вдруг показались посерьезневшими, привычная беседа за столом никак не разгоралась, я начинала беспокоиться, такого на моей памяти не бывало никогда. Под конец трапезы негромкие реплики и вовсе притихли, каждый задумчиво глядел в свою тарелку, все о чем-то напряженно размышляли. Мне сделалось невмоготу от желания поинтересоваться, что же тут происходит, однако, я смогла удержаться, и лишь только после того, как мы с Ищущим направились в сторону его дома, я осторожно у него поинтересовалась:

— Миа, что происходит?

— То есть?

— Вы все сегодня такие… тихие. Нет, не подумай, что мне не нравится, какие вы сегодня, но вы просто не такие.

— Мы… мы бываем и такими тоже, ты извини меня, я слишком увлекся собственными делами и в последнее время мало уделяю тебе внимания. Давай присядем вот на эту скамейку, и я тебе объясню.

Мы сели.

— Сегодня просто такой день, мы все идем в особое место, где мы… ну, скажем, молимся. Не совсем точный термин.

— Молитесь за души этого мира, чтобы все было хорошо?

Он улыбнулся, так по-своему, так тепло и уютно.

— Ну да, чтобы всем стало очень-очень хорошо. Эта молитва достойна особого внимания. И поэтому мы все были такие задумчивые за столом. А ты не хочешь сходить с нами?

Кажется, я тогда немножко задохнулась от нахлынувших на меня чувств.

— Да, конечно! Я хочу пойти с тобой в твой… храм.

Мне показалось, или он тогда снова нахмурился.

— Ты не можешь идти именно со мной… вот что, посиди тут немного, я позову сестру, пусть она поговорит с тобой об этом. Хорошо?

— Хорошо, — прошептала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. И в самом деле, что мне вообще делать на священнодействии, где, по-видимому, даже такие, как Ищущий, играют второстепенную роль!

Честно говоря, в тот момент мне действительно стало немножко страшно, и, глядя вслед удаляющейся чуть сгорбленной сегодня фигуре Ищущего, я никак не могла отделаться от этого вопиюще неуместного в этом мире чувства…

— Ты меня ждёшь?

Обернувшись, я некоторое время рассеянно смотрела на Софи (кажется, я впервые не запнулась, вспоминая ее имя), потом, как бы опомнившись, подскочила навстречу. Или мне это только померещилось?

На ее лице сегодня не было даже обычного ничтожного количества макияжа, так что моему привыкшему к каждодневному обличию глазу показалось, что она не то сильно со вчерашнего дня постарела, не то, наоборот, стала выглядеть гораздо моложе… скорее всего, учитывая фактическое отсутствие понятных мне возрастных различий на их лицах, и то, и другое было не более, чем очередной иллюзией. Другое дело, что невидимые глазу потаенные мысли у Софи все-таки были, хоть и скрывались за обычной для этих людей полуулыбкой.

— Это правда, что я не могу сходить с вами всеми… в ваш храм?

— Конечно же можешь, но только не со всеми, мы входим туда по отдельности, у нас так принято. Как бы тебе объяснить, считается, что только в одиночестве человек действительно может преисполниться таинства. Я не уверена, что ты действительно нуждаешься в этом, но если тебе действительно хочется присоединиться к нам…

Я совершила в тот момент над собой поистине невероятное усилие, попытавшись не приняться кивать в ответ с дурацким видом.

— В таком случае мы с мамой постараемся тебя как следует подготовить по дороге к святилищу. Но сборы не затягивай, спешить туда не принято, важно совершить этот путь со спокойствием в мыслях, так что выходить будем заранее, и тебе нужно подготовить одеяние. Ты справишься?

— Я постараюсь, Софи, вам не придется за меня краснеть!

Ответное одобрение вдруг снова сверкнуло на ее лице, напомнив мне, что завтра, по-видимому, я снова смогу лицезреть перед собой ту же семью, к которой я уже успела привыкнуть, и лица эти непременно снова станут прежними, и задорный их смех, и… Все же, оборвала я тогда себя, сегодня они и правда не такие, как обычно. Следовательно, существуют достаточно веские на то причины. И в полной мере предстать пред ними ожидает тебя в том числе. Я заторопилась и, толком ничего так и не расспросив, бросилась к себе в комнату.

Собраться удалось достаточно быстро, благо, я своевременно откладывала лучшие свои вещи на отдельную полку (в основном, так уж получилось, они были либо подарены самим Ищущим, либо я подыскала их себе уже здесь, почти ничего из моего гардероба уже не напоминало мою прежнюю жизнь), так что теперь примерить что-нибудь показавшееся мне наиболее уместным к случаю не составляло никакого труда. Уже через пять минут, тихонько напевая про себя от радостного возбуждения, я сбежала по некрутой лестнице к тропинке, ведущей, как я знала, за пределы этого бесконечного сада.

Меня уже ждали. Увлеченная своими мыслями, я слишком поздно осознала свою оплошность — все были одеты вовсе не так, как я рассчитывала — в темные одежды, в основном из плотной и довольно грубой ткани, они как бы являлись продолжением того сумрачного настроения, что витало с самого утра меж этих деревьев. Я была в своих белоснежных кружевах словно пугало. Однако стоило мне сделать единственное движение в сторону дома, как меня удержали.

— Миа, не нужно. Если ты захотела одеться именно так — пусть. Главное, чтобы ты оставалась сама собой… не нужно огорчаться.

Ищущий взял легонько за руку. Остальные посмотрели на меня и тоже, не сговариваясь, кивнули. Я сдалась сразу же.

Собственно, сам перелет при всей нетрадиционности ситуации показался мне необычайно коротким и каким-то обыкновенным. Я уже не раз летала с Ищущим на подобных аппаратах еще на родине, и, несмотря на то, что это был мой первый полет в этом мире, я совершенно не испытывала интереса к нему как к факту. Наверное, стоит отдельного упоминания лишь момент посадки.

Как всегда это бывает в этих крылатых машинах, неведомо откуда показалась земля, некоторое время она раскачивалась, производя свои странные эволюции удивительно независимым от моих субъективных ощущений образом, это движение можно было только увидеть, но никак не ощутить. Собственно, видна была одна голая серая уходящая в горизонт равнина, вокруг не было ни травинки, ни единой неровности, только безупречная серая плоскость, не дающая перспективы и кажущаяся от этого чуть ли не вогнутой. Пустота и одиночество были символами этого места, взявшегося ниоткуда и туда же, казалось, готового кануть. Я сконцентрировалась, было, на выражении собственного лица, стремясь не показать не вовремя взявшееся волнение, но тут же напрочь забыла про эти жалкие потуги, ибо посреди этого вечного серого безмолвия волей автоматического пилота на обзорные экраны выплыло святилище.

Картина.

Возносящееся к самим небесам строение, словно целиком собранное из тысяч острых, как бритва, огромных, как горный кряж, лезвий. И змеящаяся от основания огромная трещина, продолжающаяся на добрых сто метров в высоту.

Оно повергало тебя в благоговейный трепет одним своим видом.

Лишь несколько секунд спустя я заметила, что мы тут отнюдь не одни, вокруг полно точно таких же летательных аппаратов. К святилищу тянутся чередой люди, один за одним вливаясь в единый могучий поток, стекающийся к основанию, где прорезала камень словно вырубленная гигантским мечом трещина, которая скорее всего была (да не «скорее всего», а так и есть) единственным существующим проходом внутрь.

Увы, не преувеличивайте мои способности, тогда они явно подкачали, даже при виде всего этого я так и не смогла понять, куда именно попала. Что ж, всему своё время… и вот я шагаю на подгибающихся ногах прямиком в эту ужасающую пасть.

4

Я настороженно постучал в дверь, кажется, мне нужно было ей что-то сказать. Прошла секунда, а знакомого тихого голоса в ответ я так и не услышал. В тот момент я не стал беспокоиться, моя гостья часто в последнее время отлучалась из своей комнаты, меня это могло только радовать, это начиналась долгожданная адаптация ее изболевшейся души к новым условиям.

Беспокойство наступило позднее. Её не оказалось ни в саду, ни у беседки. Когда же мама начала интересоваться, что это я бегаю туда-сюда, я спросил, не знает ли она…

«Так они же с Софи куда-то собирались», — сказала мама беспечным тоном, но тут же сама осеклась, видимо, разглядев выражение моего лица.

Мои сомнения насчет того, что все идет именно так, как тому следует, окончательно рассеялись. Я, крепя сердце, еще проявлял некоторую благосклонность к этим странным беседам с моей взбалмошной сестрицей, но отправиться с ней в Город… И именно в один из этих дурацких дней!

Если бы я хоть знал, как их теперь разыскать. Свой инфор, понятное дело, Софи оставила дома, найти же их в той толпе беснующихся фанатиков… это было нереально. Однако делать было нечего, я принялся обзванивать всех ее знакомых, которые были мне известны. Спустя некоторое время показался след, кто-то где-то и когда-то видел двух девушек, но уверен в том, понятное дело, не был. Оставив маму, которой к тому времени уже окончательно передалось мое волнение, дома на связи, если Софи вдруг вздумается позвонить, я тут же вылетел в город.

Софи оставалось только вздыхать. Порой ей казалось, что эта неожиданно оказавшаяся на ее попечении девушка абсолютно безнадежна. Можно было часами объяснять ей, что да как, втолковывать каждое слово — не обращая внимания на уверенные кивки в ответ, поскольку это мнимое согласие ничего не означало. Чаще всего оказывалось, что это самое движение головы происходило единственно из желания собеседницы успокоить Софи, а, может, и просто из-за полнейшего, безграничного, ужасного непонимания.

Вот и сейчас, она же точно помнит, как два или три раза подробно объясняла, что это за место, в которое они собирались, да еще просила не торопиться и как следует подобрать костюм, чтобы не выглядеть рядом с ней пугалом. Однако все слова оказались брошенными на ветер: гостья стояла перед ней в одном из все тех же своих неотличимых друг от друга нарядов, по слухам, подаренных ей братцем. Вот уж кто ничего не понимает в женской одежде… И за что ей такое наказание?

Однако сдаваться Софи вовсе не желала, так что вздохи вздохами, а придется идти как есть. Она ещё раз скептически осмотрела невзрачное одеяние, потом протянула к ней руки и сказала:

— Ну, что же мы стоим? Пойдем, а то начнут без нас.

— Конечно, пойдем!

Улыбка в ответ, сегодня не такая грустная, но все-таки продирающая до костей, как порыв ветра лютой зимой. Софи взяла протянутую в ответ ладонь, и они быстрым шагом направились к воротам, там их должна была ждать карета такси.

На самом деле раздражение Софи, и она это прекрасно понимала, было вызвано не столько непонятливостью, или, что хуже, попросту непонятностью подопечной, сколько тем самым фактом, что невероятно часто Софи видела в ней саму себя, только годами моложе, наивнее, проще. Но этот же факт порождал в ней и надежду на победу, она просто обязана достучаться до этого странно далекого ей сейчас существа, объяснить той суть происходящих вокруг вещей, открыть ей глаза на мир, живущий вокруг нее своей, независимой от нечаянной свидетельницы жизнью.

А уж эта ее затея, дурацкая по сути, но достаточно нужная по существу, пусть лишь в образовательных целях… Будем считать это познавательной прогулкой. Ничего, стоит ей однажды побывать там, погрузиться как следует в незнакомый покуда ей мир звука и света, как все должно стать на свои места. Гостья побывает там еще не раз, они будут ходить и вместе и порознь, пойдут новые знакомства… и — да здравствует новый член нашего общества!

Софи улыбнулась, представив себе эту несуразную деваху в элегантном костюмчике небесно-голубого, чуть электрического оттенка, вышагивающей по парку с плеером в руках и напевающую что-то новомодное. «Сияние травы я слышал из окна, прошедшие мечты продолжены во снах…» Софи даже начала вполголоса напевать знакомую мелодию, воображая себе бьющий в уши ритм.

Да. Она сегодня покажет ей, что такое настоящая жизнь!

Полет не занял много времени, да Софи никогда и не замечала за собой привычки со всей тщательностью проживать каждое мгновение, попроси кто-нибудь минуту спустя описать, во что были одеты окружающие ее люди, она, не задумываясь, ответила бы «не знаю». Только старт и посадка, разделенные парой незначительных звуков и образов. Интересное было чуть впереди, а это все так, очередной эпизод.

Машинально нащупав прохладную ладонь своей подопечной, с готовностью поднявшейся с соседнего кресла, Софи выбежала в распахнувшийся проём люка. Дул свежий ветер, вокруг было полно знакомого и еще больше незнакомого народу, лица, в основном, молодые, свежие, раскрасневшиеся, но и старичков достаточно, ходить сюда иногда случалось весьма странным компаниям.

Софи еще раз взглянула на спутницу, на ее дурацкий наряд, и приободряюще той улыбнулась. Сойдет, мрак побери! Ей слишком не терпелось туда, под эти своды, наполненные музыкой, которую она слышала уже отсюда. Огромное иззубренное здание уже гудело и клокотало в ее воображении…

Софи неторопливым шагом продвигалась сквозь все сгущающийся поток людей, уже совершенно не обращая внимания на распахнутые в необычайном ужасе глаза своей спутницы, идти вперед она не мешала. Сейчас начнется то, что Софи любила превыше всего в этом мире. С этим чувством она знакомым движением сунула свободную руку меж складок сверкающей неоновой туники, нашарила там что-то.

Гелевый шарик скользнул меж судорожно сжавшихся зубов, прокатился в горле и упал вниз.

Софи повернула голову и словно сверкнула невидящими глазами.

— Подружка, ты ведь правда хочешь это увидеть? Да что там, если увидишь разок, — не забудешь никогда!

И тут раздался первый удар скрытой в толще стен мембраны, звук столь же эффектный, сколь и потрясающий самое твое естество.

Две девушки, взявшись за руки, скользнули меж высоченных колонн и пропали внутри, среди гигантских клубов дыма, там, где уже начиналось светопреставление.

5

Воспоминания мои на этом странным образом… преломляются. Впечатление пробуждения после долгого и глубокого сна. Будто я даже и не просыпалась.

Третий день хожу по дому Ищущего, как потерянная. Нет сил даже толком собраться с мыслями, может, для этого и пишу… Но все равно ничего не понимаю.

Долго ли мы пробыли в этом страшном месте? И вообще, была ли я там, не свалилась ли без сознания на пороге? От переизбытка чувств. И все это мне только почудилось.

Тени, тени… что же вы все кружите, что подстерегаете меня в этой невообразимой дали?

И ведь сидит же все эти дни во мне нечто, нашептывающее да приговаривающее, твердит мне не переставая: это же он! Это правда он!

И сама я, ничего не понимающая, пытаюсь разобраться хоть в чем-то, собираю и собираю раз за разом рассыпающиеся мозаики видений, одновременно реальных и бесплотных, ускользающих от моего взгляда, но и не желающих убраться прочь. Все то, что я там видела. Все то, что я хотела бы забыть. Или отдала бы целую жизнь за доказательство реальности произошедшего.

Ни того, ни другого на деле не происходит.

Сверкают перед глазами мечи, скрежещут панцири, развеваются на ветру знамена. Он — где-то там, невидимый для меня, но — рядом. Живой, смелый, сильный… честный, настоящий. Такой, каким он был всегда, такой, каким он ушел туда, откуда не возвращаются.

Что мне в том проклятом мороке?

Отчего мысли, против моей на то воли, снова и снова несут в гущу этой громогласной битвы, сквозь хаос криков, проклятий, стонов и не сдерживаемой ничем ярости. Почему не дают обратиться к новому, вполне реальному миру, во всей красе раскинувшемуся вокруг? Почему заставляют меня отвергать реальность в угоду дикому фантому, нагромождению острых, как бритва, осколков того, старого бытия? Зачем скачут, не давая сообразить…

Скрытая в полумраке монастырского дворика беседка, странные и страшные фигуры, выплывшие из моего мрачного прошлого, они все шепчутся, давая пищу моему воспалённому воображению, невнятно хихикают, потирая свои иссушенные запретными деяниями ручонки. Они похожи на пауков, плетущих в неподвижном воздухе свои смертоносные сети. Они мне омерзительны, я уже искренне хочу вырваться оттуда на волю, к свету, но не могу, я слушаю и слушаю их полусумасшедший бред, постепенно сама становясь такой же одержимой.

Если есть на свете воля, данная человеку, если ниспослана ему толика собственных возможностей, личного выбора, так правильно ли это — сдерживать порывы самостоятельного разумения, личной выгоды? К чему эти разговоры про «всеобщее благо»? Есть ли оно кроме того, что можно измерить, физически пощупав?!

Эти крики… эти полусумасшедшие крики…

Да, теперь я узнаю их. Так вот, кто задумал и претворил в жизнь этот чудовищный план. Вот, кто избрал дорогу, которой пошел в разнос мой старый мир. Моя родина. Резня, кровь, смерть. И его смерть тоже. Они исходят отсюда. Из-за стен святилища, которое столетия кряду изливало лишь свет на наши души. Как мне понять свои видения, ведь я даже не в состоянии им не верить! Не-е могу!

Хотя, как хотелось бы… Слишком много всего утоплено в этой ярости, в которой тонет мое сознание. Слишком много.

Еще долгие и долгие ночи мне суждено, видимо, вот так же, отгородившись от мира, стонать над несуществующим, пытаясь осознать. Что это за место, в которое меня отвела семья Ищущего? Неужели не я одна испытываю подобное?! Не верю… этот мир неспособен плодить подобных демонов. Значит, дело во мне. В моем невежестве, непонятливости, ярости, бессилии и скорби. А поэтому… сиди тут, существо, кусай себя за хвост, и пусть то будет уроком всему сущему.

Хотя… кто я такая, чтобы значить для Вселенной хоть что-нибудь?

Никто.

6

Софи была вне себя.

Это ж надо!

Поминутно оглядываясь, она буквально тащила эту дурищу, судорожно вцепившуюся в нее, бледную, как смерть, спотыкающуюся, и все продолжающую бормотать что-то на своем жутком наречии. Острые ногти впивались в ладонь, бормотание раздражало.

Но больше всего раздражала сама ситуация.

Как же можно было предположить, что вечер, так мило начавшийся, закончится так гадостно. Софи еще раз присмотрелась к потерянным телодвижениям гостьи и синим кругам вокруг ее глаз. Бред, так поплыть, просто нанюхавшись витавшего вокруг «дымка»… конечно же, это с ней в первый раз. В первый раз и не такое бывает, но это надо ж, именно тогда, когда Софи формально должна была за неё отвечать!

Оглянулась еще раз…

Эх, и в самом деле, чего оборачиваться, назад уже не вернешься, скоро внутрь перестанут пускать, да и нужно же тащить это несчастье домой.

Вокруг спешили люди, мелькали в небе огни проносящихся над головой летательных аппаратов, жизнь текла своим чередом. Но они шли в обратную сторону.

Софи вздохнула еще раз и вдруг перестала сердиться. На что? На кого?

Она протянула дурной компаньонке новый носовой платок, ей следовало оттереть с себя кое-какие подозрительные пятна, оставшиеся в результате происшествия. Пока та, поминутно краснея, избавлялась от остатков ужина, налипших где ни попадя, Софи начала ту самую беседу, которую стоило бы провести чуть раньше. Теперь в ней заговорила менторка из колледжа второй ступени:

— Так… скажи мне, золотце, ты что-нибудь там ела или пила?

«Золотце» в ответ покраснела еще больше, хотелось бы знать, что сейчас творилось в душе этой вечно бесстрастной девушки, казавшейся не далее как сегодня утром образцом спокойствия и уверенности в себе.

— Вообще-то… да. Там был один парень. Он сказал: «Хочешь повеселиться?» Я согласилась, я же и правда хотела повеселиться! Он мне дал мне в руку нечто, похожее на цветок.

Господи, какая наивность!

— Ладно, забудем об этом. Давай лучше поговорим.

Они подошли к находившейся на небольшом возвышении посадочной платформе, Софи быстро взбежала по ступенькам и легко хлопнула ладонью по мерцающей панели.

— Ты поняла хоть, что это было за место?

В ответ — скорее смущение, нежели обычная для неё уверенность:

— Вообще-то с начала я подумала, что ты меня приглашаешь в ваш храм, там было так светло внутри, совсем не так, как в обычных местах, все были такими веселыми… словно хотели вместе что-то отпраздновать. Я ошиблась?

— Угу. То есть, конечно же, все действительно хотели повеселиться, но не совсем вместе… то есть, конечно, вместе, но — каждый что-то свое, а то, что в итоге там набралось столько народу…

Софи почувствовала, что сама теряется.

— Послушай. Время от времени человеку надоедает быть самому по себе, вариться в своих проблемах. Вернее всего, от этого люди и собираются в местах подобного рода. Они не знают друг друга, но, как ты теперь понимаешь, они хотят стать частью этого веселящегося народа, почувствовать себя вне собственных забот, выпасть из собственной памяти. И в эти моменты совершаются самые невообразимые поступки, необдуманные, спонтанные. Тот парень мог бы и понять по твоему потерянному виду, что ты здесь новенькая, и тебе может повредить то, что он тебе всучил. В этом нет задуманного преступления, здесь просто факт… проявления чрезмерной беспечности. Мне следовало бы, признаюсь, подробней тебе все заранее объяснить, тебе же следовало бы учесть это самой, и не встревать в истории.

Гостья визуально все больше уходила в себя, то есть принимала свой привычный облик. Как говорится, ушла и не вернулась,

Подлетел вызванный двухместный глайдер. Они в него сели, проводили взглядом растворившуюся в ночи гигантскую новогоднюю елку «Мюзик-холла», одна — с плохо скрываемым сожалением, вторая — внимательно во что-то вглядываясь там, внизу. Лишь минуту спустя продолжили разговор.

— Эти люди не знали меня. Они не знали кто я, зачем я тут, но были уверены в том, что я разделяю их праздник. Когда же выяснилось обратное — они отвернулись от меня, отчего? Как представить себе это?

— Пойми, человек в нашем мире — достаточно свободное существо, он считает себя вправе поступать так, как ему нравится, одновременно признавая в себе неправоту вмешательства в дела другого. Это понятно?

— То есть они просто сначала поддерживали меня в том, что они считали моим собственным желанием, а потом просто отступили, так как считали, что излишняя помощь может обернуться потерей моей свободы?

Софи призадумалась. Человечество перед ее глазами наливалось некими не существовавшими дотоле красками. Или же нет?

— Можно это и так воспринимать. Но вообще, если судить по-честному, я бы непременно оскорбилась, кинься ко мне народ помогать в такой ситуации… Однако стоило бы им и пошевелиться, тьма подери.

Глаза, снова эти глаза!

— То есть нет точного ответа на этот вопрос?

— Да ответ-то есть всегда… вот только поди знай, насколько он правдив.

— Хорошо, — сказала та с неожиданным нажимом в голосе. — Тогда послушай.

7

Едва вернулась в свою комнату, спешу записать произошедший только что разговор, отчего-то мне кажется чрезвычайно важным восстановить в памяти именно эти несколько фраз, что-то мне кажется в них, что-то скрывается. Значительное и неуловимое. Такое, что все разом изменит.

Около двух часов назад я вот так же сидела за столом и писала. В какой-то момент мне стало настолько дурно, что я уже не могла даже просто укладывать буквы в строчки. Стены давили на меня, воздух казался непригодным для дыхания, я на ощупь выбралась из-за стола, так же, ничего не видя вокруг, пробралась к выходу, осторожно нашла прямоугольник сенсора, который, вроде бы, должен открывать наружную дверь.

Когда непроглядная темень перед глазами немного рассеялась, я разглядела кромку садовой листвы, ломаной линией утвердившую границу уже начинающего светлеть предутреннего неба. Кажется, стояла абсолютная тишина, ни листочка не шелохнулось за те добрые полчаса, что я простояла на крыльце, вцепившись в перила. Даже птицы умолкли, утомившись за ночь. Видение. Полупрозрачный сад, перепоясанный тончайшей кисеёй укутывающего его тумана.

Мне тогда сильно полегчало, мысли прекратили свои бессмысленные рывки, обрели устойчивость, потекли плавней и размереннее. Мне удалось оторвать ладони от перил и встать, выпрямившись, наконец, во весь рост. Мне нужно было срочно с кем-то поговорить. С Ищущим, а лучше…

Семейная часовня была расположена в самой глубине сада. Ее и часовней-то по нашим меркам сложно назвать, это маленькое бревенчатое строение, непонятно, на чем держащееся, чуть покосившееся, словно ему ежесекундно приходилось сдерживать напор ураганного ветра. Только никакого ветра не было, да часовня эта, скорее всего, и не была рассчитана ни на какие ураганы.

Я довольно часто тут бывала во время своих прогулок по саду, об истинном же назначении я догадалась совершенно недавно, поскольку до сих пор не было ни единого случая, чтобы я там кого-то заставала. Но то, что это именно часовня, сомневаться с того момента мне не приходилось. И сегодня меня потянуло прямиком туда, я словно заранее знала…

И что это так поздно (или уже так рано?) кому-то понадобилось там прятаться?

Мама Ищущего оглянулась на меня без обычной мягкой улыбки, выражение ее лица, так не соответствующее привычной ослепительно белой накидке, было сегодня особенным, она была погружена в себя, даже эти умные глаза смотрели как-то… растерянно.

— Девочка моя, что ты тут делаешь?

Надо же, я ожидала, что перед тем, как посетить это место, они тоже специально переодеваются во что-нибудь темное. Даже еще больше растерялась, хотя степень моей уверенности в себе уже и так была ниже возможного.

— Я… я не могла уснуть. Я вообще в последние дни почти не сплю.

Женщина осторожно прикрыла что-то, невидимое отсюда, складками темной ткани, потом поднялась с узенькой скамеечки, на которой сидела, торопливо осенила себя каким-то неизвестным мне символом, подошла.

— Это с тобой — с тех самых пор?

Я кивнула.

— Видимо, в таком случае нам и в самом деле нужно поговорить. Мне хотелось, чтобы ты сама немного обдумала то, что там произошло, чтобы это все улеглось у тебя в душе, оставив простор для размышлений. Возможно, мой свн взвалил на тебя слишком большой груз, но ничего… мы это поправим.

Что заставляло меня некоторое время спустя так по-детски отнекиваться? Не знаю, видимо — ничто.

— Простите… но о чем вы? Вы же сами сказали, что тот визит в святилище — дело, касающееся только меня одной. Или я не права? Тогда, что тут… обсуждать.

Будто этот разговор был нужен кому угодно, только не мне.

Тут я почувствовала приобнявшую меня руку.

— Пойдём девочка, расскажи мне… я знаю, тебе есть, что мне рассказать.

8

Я крался за ними, время от времени подбираясь почти вплотную, толпа мешала, но она же позволяла оставаться незамеченным. Это же надо, такому случиться… Я не мог себе представить ситуацию, когда мне пришлось бы следить за собственной сестрой, чего уж говорить о…

Они шагали не очень твердо, чуть пошатываясь. Видимо, успели провести в этом ужасном заведении достаточное время, да и прилетел я — с каким опозданием. Несмотря на то, что обе выглядели достаточно измотанными, но вполне здоровыми, меня не оставляло беспокойство, слишком редкими и отрывистыми были мельком расслышанные мною фразы, слишком ошарашено выглядела моя инопланетная гостья. Кое-какие предположения уже мелькали в голове, но я старался отогнать сумрачные мысли, подбираясь все ближе и ближе. Пока они ждали глайдер, я смог пристроиться в одной из небольших ниш, где меня надежно укрыла наступающая тьма, одновременно позволив мне вполне четко расслышать часть их разговора. Та, последняя тирада Софи мне ужасно не понравилась, однако я так к ним и не вышел, понимая весь возможный идиотизм подобного патетического выхода под свет рампы. Тьма меня побери, неужели я тогда мог что-то сделать?!

Они улетели — по направлению полета глайдера я определил, что дальше дома они от меня не уйдут.

Возвращение мое было не таким спешным, как отправление, я поглубже уселся в кресло и на вопрос автопилота «спешите ли вы» ответил отрицательно. Нужно было подумать.

Мне и правда не оставалось выбора, я должен был ее сюда привести, в одиночестве она, несмотря на все свои сверхчеловеческие возможности, осталась бы обыкновенной исстрадавшейся маленькой девочкой, у которой просто не осталось ничего в этой жизни, за что можно было бы цепляться… Ее сородичи слишком вольно относились к свободе расстаться с жизнью, чтобы я мог позволить себе оставить девочку одну. Я слишком ее любил.

Но и оставаться тоже не мог, моя миссия была провалена и мне надлежало немедленно вернуться на Землю. Вот и весь выбор. Я не мог не взять ее с собой. Моя собственная судьба предала меня, потащив за собой и ее. За что я буду отвечать перед собственной совестью на смертном одре.

Теперь же я вынужден был пассивно наблюдать, как родной мир душит тонкий росток воли к жизни, что (я был некогда уверен!) только затеплился в этих глазах. И ничего не мог поделать.

В собственный дом я входил, исполненный с одной стороны уверенности в неизбежности ужасного конца, с другой стороны я был готов теперь абсолютно на все, передо мной уже не лежало преград.

Это оказалось ненужным.

Последующие восемь месяцев прошли по странному стечению обстоятельств совершенно не так, как я предполагал. Последовавший после моего появления дома разговор с нашей гостьей меня поразил, однако я не предполагал, что все в результате пойдет именно так. Я разговаривал уже совсем с другим человеком, вполне четко мыслящим, трезвым, логичным и, что главное — как никогда спокойным. Она оставалась такой же тихой, какой была, но теперь она словно примирилась с самой собой, последующие дни это только подтвердили.

Я каждый день ее видел, она по многу раз приходила ко мне в кабинет, когда я работал, мы говорили, я даже что-то записывал… не помню уж, куда дел те записи. Но что меня сводило с ума, так это вполне очевидная мысль о том, что моя роль в этом чудесном преображении, свидетелем которого я являлся, заключалась исключительно в стороннем наблюдении. При всем своем желании сделать то, что безо всякого труда, по-видимому, удалось сделать моей сестре, мне бы не удалось. Никогда.

Что-то было во всем такое… чего я не смог уловить. Какой-то подвох. Вот только какой.

Восемь месяцев день изо дня наша гостья вживалась в быт, привыкала, притиралась. Они с сестрой часами общались на непонятные мне темы, ходили на природу, загорали рядом, лежа на травке. Софи тоже менялась подле своей теперь уже неразлучной спутницы, не знаю, насколько глубоко, но в этот чудовищный «Мюзик-холл» ее больше не тянуло. Время от времени им приходило в голову и кое-что более экстравагантное, нежели простое «ничегонеделанье», как это называла мама. Несколько раз я замечал их обеих в центрах спортивной подготовки, где они учились не только водить глайдеры, портативные левитаторы и остальную домегаваттную технику, но и более тяжелые суда. Если бы мне тогда сразу пришло в голову…

Но я оставался в слепом неведении, радуясь прогрессу моей протеже, увлекся даже очередным предстоящим мне заданием, не говоря уж об улаживании проблем в конторе, связанных с предыдущим делом. Опасения мои мне казались уже игрой воображения, я корил себя за неверие…

Восемь месяцев продолжалась эта игра. И вот теперь я даже не знаю, как реагировать. Передо мной лежит эта исписанная стопка листов, заканчивающихся запиской, обращенной лично ко мне. Хотя и остальные она писала отнюдь не для себя…

Читаю. Плачу и смеюсь одновременно. Что же ты хотела мне всем этим сказать? Моя славная девочка, мое мудрое дитя, почему же я тебя так и не понял?

Радует одно, только одно… теперь ты — именно там, где тебе и надлежит быть. Только там. Прости меня за все, и спасибо за то, что этот смертоносный механизм все-таки был оставлен тобой здесь. Тебе незачем было его брать с собой.

Лети, миа, лети домой!

9

Ищущий, к тебе были обращены слова этой рукописи, к тебе обращаюсь я и сейчас. Сколько бы ни прошло времени, я знаю, что не встречу я в Свете другого человека, который бы настолько глубоко понимал то, чем я жила, чем я живу и поныне.

Именно поэтому я и пишу эти прощальные строки. Мне просто необходимо раскрыть карты, чтобы не оставалось в душе осадка, чтобы мой мудрый Ищущий мог редкими в его бурной карьере тихими вечерами со спокойной душой вспомнить меня, угасшую в вечернем небе искорку, ту, что пролетела мимо него, приговоренная в один прекрасный момент исчезнуть.

Однако даже сам факт моего исчезновения не должен никого обманывать: улетая, я оставляю здесь большую и лучшую часть своей души.

Поначалу мне действительно казалось, что здесь я чужая, что мне не место в мире, настолько ушедшем от нас не только и не столько в уровне знаний, сколько в глубинах понимания самой нашей жизни. Мне казалось странным, что от меня ждут, чтобы я заняла свое место в обществе, настолько утонченное, настолько приблизившееся к овладению основами бытия… Это как если бы вдруг осталось вакантным место в небесном пантеоне, а занять его пригласили бы меня. Я не понимала побуждений, я не понимала поступков, я смотрела на окружающий меня мир испуганным зверьком, пригретым добрыми хозяевами. Но то посещение святилища разом все перевернуло. Я как бы сбросила пелену с глаз, мы долгие часы разговаривали, я, твоя сестра, твоя мама, позже я познакомилась и с другими людьми.

Да, все они были правы, теперь я это понимаю как никогда четко. С человеком, и правда, порой случается нечто такое, что нельзя понять, нельзя признать. Справедливость — не тот критерий, которым оперирует человеческая жизнь, и единственно в твоей воле сделать так, чтобы результатом всего сущего для тебя самой было только то, чего ты сама желаешь. Долой обреченность, долой стенания! Я теперь сильна как никогда. Я стала истинно верующей в твою веру, Ищущий. Я стала такой сильной, какими показались мне все вы.

Это случилось в одну из ночей после того визита. Тогда я еще была полна горем, поднятым со дна моей души одним из неизбывных моих видений, взбаламутившим меня до полной потери контроля над реальностью. Я была на краю обрыва, за которым — лишь мрак небытия. Но тот разговор… один лишь он изменил все.

Стоило в моей голове поселиться правильной мысли, стоило твоей маме зародить во мне эту искру настойчивости, она осталась в душе навечно. И полностью вытеснила страхи, боль, никчёмные воспоминания.

Тот, кого ты, Ищущий, не застал живым, повидался со мной в том святилище в последний раз. Боле я не задерживаю его любимую и неугомонную душу в этой реальности, нам обоим пора заняться чем-то другим. Совершить что-то, совершить по-настоящему. Довольно метаться под этими покрытыми звездной паутиной сводами.

Мне пора отправляться, потому буду заканчивать. Идея возникла, а реализация представлялась и вовсе легкой. Научиться искусству пилота оказалось при должном усердии вполне посильной задачей, ты всегда говорил, что тут з вас основную работу делают машины. Сложнее всего было достать оружие, но и это в конце концов разрешилось. Твои сородичи слишком уважают частную жизнь другого человека, чтобы мешать ему творить глупости.

Я улетаю, мой мудрый Ищущий.

Я улетаю домой, там у меня осталось столько незаконченных дел, и спасибо тебе и всем остальным, кто окружал меня здесь, за то, что я стала такой, какой я отправляюсь в свой крестовый поход.

Ты уж извини за то, что я не оставила ту смертоносную игрушку на том месте, где она все это время лежала.

Прощай.

0

Две одиноких звезды, разделённых бескрайней пустотой и мраком космического пространства. Близких, как две стороны одного листа бумаги. Таких же далеких, ибо их разделяет непреодолимая пропасть.

Две одиноких планеты, продирающихся друг к другу из последних сил сквозь паутину пространства, но вынужденных лишь следовать положенному им законами бытия торному пути.

Два человечества, таких похожих во грехах своих, сколь и в радостях житейских. Таких поразительно непостоянных, упрямых, быстрых и медлительных одновременно, таких противоречивых и неподвластных собственному пониманию.

Две судьбы, что прочерчены были некогда рукой неизвестного мастера. Пролегли одна подле другой и разошлись, затерялись в безмолвном океане одиночества посреди таких же, как они, вершителей-одиночек, положивших свою жизнь на алтарь доказательства собственной значимости.

Две души, уместившиеся в одной оболочке.

Вот одна из них, просветленная чуждой ей философией, летит к себе домой, жадно сжимая в ладонях грозный металл. Она ведает, чего хочет, и знает, как этого достичь. Она больше не чувствует собственной слабости, радуясь затихшей в груди боли, она лишь продолжает и продолжает считать миллионы километров, пронзаемых бренным телом. Что ж. Это ее право — видеть вокруг себя только то, что ей пристало видеть. И не суждено ей боле бороться с дрожанием собственных ладоней, да и сама жизнь ее, пусть и пройдёт в сладостной борьбе за обретенный идеал, но продлится отнюдь не долго, не дав миру узреть слабеющего вождя, принесшего в него новый свет.

Вот другая, что бросила свои извечные поиски причин ущербности бытия, свои гносеологические пререкания, свои раздумья. Увиденная вдруг ею простота миров, так нежданно высветившаяся в душевной простоте нечаянно коснувшегося ее другого сознания — вот что изменило все вокруг и все внутри. И полет этот был лишь данью уважения возможностям цивилизации, пусть чуждой, но потенциально гораздо более сильной, чем ее собственная, погрязшая в рутине вершин человеческой мысли. Они помогали ей в последний раз. Дома она сможет обрести наконец истинный покой, истинное удобство, истинный венец бытия. Простота поможет им всем пережить тот хаос, что ворвался в их храмы. Простота и покой.

Две души, две судьбы, два человечества, два мира, две звезды, и все они — затеряны в пыльных складках пространственной ткани.

Суть едины и неделимы. И недосягаемы друг для друга.

Зеркало.

Страх памяти

Моей сестре, которой у меня никогда не было

Соратник Улисс

Шаг первый: плановая высадка

Вторая ветвь Галактики, Рукав Персея, внутренний сегмент Сектора Инторакса, Скопление Мира, незначительная, G класса звезда, окруженная целой россыпью небольших каменистых планеток, одна из которых была базово пригодна для существования кислородно-дышащих живых существ. Мирок тот был тих и спокоен, вот уже долгие тысячелетия поток галактической экспансии лился мимо его зеленых холмов и синих озер. Давным-давно планету слегка изменили по образу и подобию Старой Терры, но даже воспоминания о тех временах стерлись из памяти поколений… Тишина сотрясала эфир, молчание разрывало уши несуществующих жителей, планета некогда предназначалась для жизни, но досталась лишь тишине и спокойствию.

Редко-редко нарушалась эта тишина.

Рябь прошла по ткани Вселенной, обнажая изнанку пространства, всплеск буйствующих энергий породил черный болид, рванувший вниз по широтам планетарной системы к плоскости ее эклиптики, снижая набранную до перехода скорость. Сама чернота пространства, казалось, окончательно гасла на полированных боках космического снаряда, что вынырнул из пламени чужой браны. Когда зеленый лик планеты уже закрыл собой большую часть мерцающей тьмы Галактики, чернильная пленка угасла, словно истаяв в окружающей ее пустоте.

переход завершен, точка выхода прямо перед вами.

Наполовину разумная в самой своей сути, белесая ткань силовых направляющих втягивалась в излучатели, медленно, словно нехотя отдавая свою былую мощь. Но она уже отслужила, пилот приказал ей исчезнуть. Такова судьба даже лучших созданий человеческого гения. Обнажилась сокрытая до тех пор гигантская человекообразная фигура, медленно дрейфующая на фоне неподвижных звезд.

Т-Робот, легендарная модель 17_28 с хорошо различимыми лейтенантскими знаками различия у нагрудной планки. Стометровая концентрированная мощь Галактической Ню-Файринской Гвардии некоторое время неподвижно висела, распластавшись над верхними слоями атмосферы, не подавая признаков жизни, а затем плавно пошла на снижение, выискивая одному пилоту известное место на теневой стороне планеты.

Лейтенант Корпуса Б планетарных войск Галактический Гвардии Ринатрон Синтор Илиисан Саймон иль Альфа был истинным профи, прошедшим стажировку не только на Инестраве-Шестом, но и на самом Силиконе. Так что в его неполных пятьдесят лет он уже командовал сквадом штурмовиков первого класса, что находились на страже оборонительных уровней Сектора Ню-Файри, и мог по праву гордиться тем положением, которое занимал в клановой структуре Галактики. Одним из преимуществ, а за одно и персональным проклятием его ранга была обязательная командировка в пространство ГС, предоставляемая ему раз в три стандартных оборота. То есть, в то время, как на Ню-Файри наступал сезон летних ливней, Рино оказывался оторванным от своих каждодневных обязанностей и тащился через бездну космоса в «Большую Галактику», то есть оказывался посреди океана себе подобных, тысячелетиями не покидавших ГС. Не скажешь, что все это отлынивание от привычной службы доставляло ему хоть какое-то удовольствие. Рино даже отправлял по этому поводу петицию Совету — осталась она, надо полагать, подшитой к его личному делу, но ни к чему так и не привела. Хоть и родился он не на планете вечного жара и такой же неизменной стужи — не на Ню-Файри, однако и Альфа с самого момента ее вступления в Содружество была для Галактики не иначе как поставщиком кадров для элитных подразделений войск всех родов, какие только существовали в обширном списке КГС… Всё, что он мог вспомнить из своего детства — лишь серьезные лица наставников, готовивших его к ежедневному тяжелому труду на благо Содружества.

Излишне говорить, что все эти командировки представлялись ему чем-то до невозможности нарочитым, излишним и в полной мере бессмысленным. Не по-прежнему неизбежным. Помнится, Капитан Итринса подозвал его, осмотрел придирчивым взглядом и сказал:

— Солдат, ты теперь достоин стать на ступеньку выше, можешь пойти на склад и получить лейтенантский ранец.

И всё, да только «солдат» уже вприпрыжку помчался в ту пору к гигантским ангарам, слегка приниженным в их величии простецким наименованием «склад», со всей доступной его Т-Роботу скоростью. Ранец давал право на то, о чем мечтали все его сверстники, товарищи по Кадетскому Корпусу — давал право на Излучатель. Двухтонная серебристая башенка позволяла гигантским Т-Роботам, что стали ему, равно как и всем жителям Ню-Файри не столько транспортным средством и домом, сколько вторым собственным телом, самостоятельно перемещаться на многие сотни парсеков безо всяких дополнительных технических средств.

Огромная ответственность, но вместе с тем дарованная ему неукротимая мощь и сопутствующее ей чувство гордости — ранец принес ему всё это в избытке, но, кроме того, начались все эти командировки… Действовала при этом директива такой давности, что и припомнить никто не мог, какой именно, однако так велели Вечные, и никто не противился. Пришлось смириться и новоявленному лейтенанту Рино, шли годы, и ему, хотя так и не привыкшему к разноголосице Галактики, понемногу становилась по душе эта практика — пожить немного вблизи человечества. Это помогало, в конце концов, чувствовать, что под вечными звездами живут не только ученые и воины, веками, порой, не покидающие свои н-фазные тела стометрового роста, что Большое Человечество может… должно быть частью и его жизни. Может и правы были те отцы-основатели, что предписали командирам Гвардии регулярно возвращаться на месяц в Галактику! Вот только прожить эти тридцать террианских суток среди шума мегаполисов… увольте.

Рино приметил эту небольшую планету на третий год своих путешествий среди межзвездной пыли и яркого света солнц Галактики Сайриус. Она приютилась под боком у основных трасс, но сама словно совершенно никакого интереса для квартирьеров ГИСа не представляла. Ну, что ж, на нет и суда нет, решил для себя Рино, раз и навсегда избрав тишину зеленого мирка в качестве своеобразного курорта, благо если что случится, то и собраться в обратную дорогу он сможет за считанные минуты.

Перед его невидящими глазами мелькали сложнейшие пилотажные пакеты, ловкие пальцы скользили по виртпанелям, увлекая машину сквозь грозный рев рассекаемой атмосферы. Невидимая постороннему глазу тончайшая пленка эквипотенциалей силовой брони спокойно колебалась вокруг огромного торса, словно и не было этого рева адского пламени. Защита держала как влитая, температура за бортом была всего на полградуса больше средней ню-файринской, не обращая никакого внимания на беснующийся неподалёку столб перегретой плазмы. «Церебр, сажай нас!»

Почва безымянной планеты тяжко вздрогнула под неимоверной тяжестью, навалившейся на ее плечи. Полет окончился. Некоторое время Т-Робот ворочал шеей, водя головой слева направо, словно ожидая какого подвоха. Все вокруг было мертво даже для тончайшего слуха машины, ставшей носителем разума пилота на долгих три стандартных года.

Фигура склонилась к самой земле, словно сминаясь в комок, вспышка мертвенно-голубого света сообщила о том, что монтажный каркас отныне будет надежно держать многотонную громаду в своем плену, угасли один за другим внутри броневых пластин аккреторы, питающие робот.

Гигант уснул, а над холмами колоссальным надгробием теперь возвышалось жуткое чернильное яйцо, напоминающее любому стороннему человеку напряженно вглядывающийся во мрак космоса зрачок. Т-Робот умел терпеливо ждать, это было одним из его многих талантов.

Когда-нибудь пилот вернется.

Шаг второй: женщина в доме

Лес на планете был, естественно, не такой, как на Ню-Файри. Рино привык к иным масштабам — там, далеко, в другой Галактике, гремели километровые шатры твердых, как скала, пилонов, огромных даже по сравнению с внушительным ростом Т-Робота. Там плыли по необъятным небесам чудесные облака клеток, невидимым копром вколачивающие в землю разряды молний. Там жизнь била ключом, там ощутимо жило сердце самой планеты, получившей такой набор невероятных природных богатств, которого не имел ни один иной мир.

Здесь же, чувствуя аромат прелой древесины, вдыхая напоенный смолой воздух, Рино впадал в какое-то странное полуобморочное состояние, будто в старинный храм входил, сам не понимая, что именно каждый раз на него так действует. Обыкновенная, самая что ни на есть обыкновенна, эта планета, казалось, несла на своем челе незримую вывеску: «Здесь все в простоте, здесь все примитивно и наивно». Как может быть иначе? Хрупкость подобных миров, их уют были непередаваемы. Рино шел меж стволов, прислушиваясь к шорохам, и старался не спотыкаться. После лет, проведенных в агравитационном поле, когда твое тело физически стимулируется одними лишь подкожными инжекторами, а питание осуществляется почти исключительно внутривенно — вот так, запросто, ногами ступать по голой земле, не ожидая шального энерговыброса от ближайшего растения. Знать, что вокруг — живительный кислород, а не всеразъедающий фтор пополам с альфа-водой… Его тело было достаточно подготовлено, чтобы в случае чего выдерживать даже страшную двукратную ню-файринскую силу тяжести, его нервная система могла неограниченно долго без особых последствий включаться в кортехиальные цепи управления различной степени сложности, но все это пасовало перед обыкновенной живой природой террианского типа.

И здешней тишиной.

«Странная легкость во всем теле, небольшое головокружение, заплетающиеся конечности, навязчивые слуховые галлюцинации… Что бы сказал Капитан Итринса, если бы увидел его сейчас? Хотя, может, за тем он меня и отправил в Большую Галактику?» Что-то в этих рассуждениях было не так.

Слуховые галлюцинации?

Рино в точности знал, что никаких галлюцинаций у него быть не может. Ни при каких обстоятельствах. От того места, где он стоял, до старого его домика было не меньше километра, так что никакие посторонние звуки уж точно до него долететь не могли, пусть уборочные аппараты вконец разладились за его отсутствие, пусть хоть весь дом рухнул, да на таком расстоянии… Что же это за шум, шаг за шагом становящийся все громче, он слышит впереди?

Он остановился под раскидистым вязом, особенно мягко шелестевшим своей листвой. На секунду он просто замер, подставив лицо встречному ветерку. Погодите, соберемся с мыслями.

«Здесь кто-то поселился, кто-то другой». Вот и все объяснение.

На пустой планете, точно рядом с его логовом? И ровно сейчас? Невероятно. Однако стремительный рывок во тьму навстречу звукам — единственно верный метод разобраться, что же на самом деле происходит. Сделал то, что и должен был. Под сенью дуба, огромного по местным меркам, но самого рядового по меркам Рино, стоял аккуратный белый домик из тонкого пластика на н-фазном каркасе. Такой поднять-сложить за пару часов можно, самое оно для туристов…

разрыв. разрыв. попытка соединения.

…решивших поселиться в глуши тихого мирка. «А пристроились рядом со старым жильем, чтоб так страшно по ночам не было. Чуть что — хороший человек поможет. Кто его знает, а то вдруг в округе какой зверь». Другое дело, что его-то здесь не было в то время, когда «туристы» появились. Неужели они не удосужились узнать, а дома ли в действительности тот, подле которого они так мило пристроились? Получается снова, что они-то здесь случайно! Тогда странно то…

касание!

Стоп. Не так. Просто войди и спроси. Открыто, не прячась тут.

Разумная тактика. Рино усилием прекратил всякие попытки собственного тела беззвучно красться — только этого нам не хватало — и прямиком направился к тускло светящейся в полумраке двери.

Дом, самый обыкновенный дом с тускло блестевшей крышей и голубой непрозрачной входной дверью. Она открывалась внутрь, поворачиваясь на петлях. Она была прикрыта, но весьма неплотно. Между ней и проемом оставалось небольшая щель, едва заметным скрипом оповещая окрестности о силе налетавшего из-за деревьев ветерка.

Предположения благополучно сбывались. Продолжали раздаваться шорохи и стуки, внутри кто-то ходил по дому, небрежно пиная по полу мелкие предметы, когда Рино подошел к самому дому, над ним в воздухе зажглось розовое гало подсветки, реагируя на его темную фигуру. Не переставали нестись мысли.

И тут в доме что-то разбили. Звон стекла пронесся в неподвижном воздухе, как выстрел. Рино и не придал бы этому звону значения, если бы не враз оборвавшиеся вслед за этим шаги. Совсем. Как не было. Дом словно в единый миг вымер. Обмерший воздух доносил только пустоту, возникшую раз и, казалось, навсегда. Умертвие.

Входить почему-то сразу расхотелось.

Он тихонько постучал, подождал секунду. И вошел. Словно ему оставалось что-то еще… выбор, он как правило штука несложная.

Комната была типовая для такого рода строений — столик, пара стульев, кресло в углу, кое-какие мелкие предметы обстановки только пытались создать видимость уюта, походность меблировки сочилась изо всех щелей. Вот плед в мелкую клетку, накинутый на спинку кресла, вот малюсенькие чашечки, сложенные почему-то в сложную фигуру на крышке комода, стоящего в углу символом невероятной устойчивости ко всему на свете.

Женщина сидела за столом, недоуменно разглядывая платок, который держала в руках. Светлые, почти абсолютно бесцветные волосы, чувственный рот, бледное лицо, хрупкое телосложение, длинные тонкие пальцы. Закушенные чуть не до крови губы. Он не привык видеть женщин такими. Все его знакомые женского пола были в первую очередь бойцами, «солдатами в юбке», культура его мира рождала только такие характеры. Тут же, в непосредственной близи, она казалась особенно беззащитной.

Рино откашлялся, пытаясь привлечь к себе внимание, однако женщина только подняла глаза на секунду, глянула словно сквозь него и снова принялась разглядывать скомканный клочок ткани.

— Извините, что нарушил ваше уединение… так уж получилось, что я ваш сосед по этой планете, было бы крайне не вежливо с моей стороны не посетить… по прибытии.

Рино продолжал нести какую-то околесицу, однако окончательно сбился с мысли, не понимая реакции хозяйки домика. Если бы она попросила его выйти, если бы она ответила ему что-то в резкой форме, он мигом все понял и тотчас бы удалился с максимально доступной для него скоростью, тут же… она не обращала на него видимого внимания. При этом мышцы ее лица, не выражая ни единой знакомой ему эмоции, постоянно и неудержимо сокращались. Да что там! Рино вдруг понял, что женщина вся буквально дергается, ее тело теперь тоже сотрясала мелкая дрожь.

— Я, кажется, не вовремя… простите великодушно…

И вот только теперь случилось то, над чем он потом размышлял не один час, сидя в тишине своей крохотной кухоньки.

— …храните тени…

Этот хрип вырвался из ее груди с таким невероятным усилием, словно не было у нее больше сил сдерживаться, будто незримая пружина, что гнула и корежила ее до того момента, отражая эту незримую борьбу на бледном лице, вдруг разом распрямилась. Ударила по сознанию. Смела всё наносное, что только способен человек создать блеклым своим рассудком. Ударило.

Он удивленно мигнул, когда расширенные от ужаса и гнева глаза оказались прямо перед его лицом. Женщина теперь была не просто бледной, это было неправильное слово. Могильная синева и вздувшиеся под кожей вены… Рино за всю свою жизнь не видел такого выражения на лице человека.

Его будто разбил паралич, пилот стоял посреди маленькой комнаты, а вокруг него кружила буря, каких не было в его жизни ни до того, ни после. Жаркое дыхание касалось его лица, обрывки чужих ужасных мыслей хлестали по его чувствительной нервной системе, обдавая таким могильным холодом, что пробирало до костей. Лед и пламень. И этот крик, беззвучный крик жертвы, загнанной в угол.

Рино, окончательно потрясенный и сбитый с толку, почти уже сломленный, понял, что все кончилось. «Свет, наконец-то!..» Женщина продолжала тихонько всхлипывать, но это уже ничего. Удалось припомнить лишь, как его руки схватили бьющуюся в истерике фигурку, как ее лицо уткнулось ему в плечо, как потекли ледяным потоком по его жаркой коже слезы. Это было словно не с ним, а с кем-то еще, ощущение нереальности происходящего упрямо не покидало. «Да что же это такое!»

Но он продолжал вот так глупо стоять, готовый пинками гнать себя подальше отсюда и вместе с тем действительно сострадающий этой непонятной женщине.

Кончилось это так же невнятно, как и началось. Тишина. Рино внезапно для себя сообразил, что она уже спит. Ее теплое дыхание сделалось спокойным, а тело очень легким, он уж и не помнил, когда слышал последний всхлип.

«С ума сойти. Какой же, все-таки, бред!»

Вот такой — маленькое спящее хрупкое женское тело, обмякшее у него на руках. Рино постарался поудобнее устроить ее в кресле, что стояло в этой же комнате, относить незнакомку сейчас в спальню — нет ничего глупее. Пригодился клетчатый плед, нужно накрыть женщину, свернувшуюся калачиком на широком сидении, пусть ей будет тепло.

Выходя на крыльцо, он покачал головой.

простите, что вмешиваюсь, но за это время был обрыв связи.

«Не сейчас!»

Вспышка ярости была короткой и акцентированной. Как удар грозового разряда. Теперь можно стать и самим собой.

ожидание.

Шаг в сторону: сон без названия

Она шла по тропе ровной походкой, слегка откинув голову назад, распрямив плечи и устремив уверенный взгляд прямо вперед — туда, где была расположена ее цель. Казалось бы, плавное скользящее движение, растянутое в пространстве-времени на многие парсеки-годы — однажды начавшееся, оно оставалось незыблемым, непоколебимым, то горячим на ощупь, как жерло вулкана, то обжигающе холодным, как космическая пустота. Оно было самодостаточным.

И, вроде бы, та причина, ради которой она в путь пустилась, была вполне достижима, и, вроде бы, успевала она как раз вовремя, да только поселилась у нее с некоторых пор в голове какая-то необъяснимая сумятица. Даже толком не опишешь, будто что зудело в голове, подталкивая, напоминая… о чем? Она не знала, не помнила.

Для нее существовала только цель, та светилась во тьме впереди, обдавая лицо прохладой нежного, как пух, ласкового солнечного ветра. Дорожка этого света простиралась у ее ног, сколько хватало глаз, даря уверенность той, что была создана быть Избранной и, что главное, цель даровала ей главное. Точное, абсолютное, и до ирреальности верное доказательство нужности и важности существования.

Если бы не этот нестерпимый подкожный зуд, что продолжал ее терзать. Она не помнила, чтобы раньше во время бесконечного пути случалось нечто подобное, всегда была только твердость шага и гордость за свою стезю. Но однажды все изменилось. Это как… это было… словно мрачное, бесформенное, клочковатое, иррегулярное пятно заслонило теплый фокус источника Вечности, истина больше не могла заполнить ее всю, без остатка, оставались потерянными какие-то клочки сознания, еще не достаточные, чтобы выковать конкретную мысль, но уже дающие о себе знать.

Так протекали долгие мгновения, на лезвии бритвы, меж двух граней. Если бы у неё было больше времени…Да только наступил все же тот миг, когда не было уже сил терпеть, когда если что и осталось в голове, то лишь неуверенность, окружающий же ее сумрак однажды уплотнился, с удивлением выдавая в себе человеческие очертания. Тень шла по тропе ровной походкой, слегка откинув голову назад, распрямив плечи и устремив уверенный взгляд прямо вперед — туда, где была расположена ее цель.

Это запоздалое откровение было как удар под дых. Отражение, собственное отражение, направлялось к ней, все больше и больше закрывая божественный свет впереди. Да божественный ли? Не кажутся ли тебе огромные перепончатые крылья чем-то знакомыми? И только мелькнула мысль, как мгновенно соприкоснулись две жаркие ладони, и разбили мир!

Тьма разлетелась на тысячи дрожащих в агонии осколков, рванулась к земле в отчаянном желании истаять, скрыться с глаз, подальше от ее нестерпимого, неудержимого гнева. Зря. Гнев пропал спустя лишний миг. Сам собой распался на атомы. Равно как былая гордость и сила. Осталась только дерзкая, острая, дикая неуверенность. Прикрыв веки, она вдруг отчетливо ощутила дрожь в коленях.

Хоть бы она это всё не видела. Как то было раньше.

Включили звук, и она, в отчаянии раскрыв глаза, рванула свое многострадальное, давным-давно позабытое, а теперь немудрено кричащее от ужаса тело вперед.

И пламя вселенского пожара билось вокруг нее, и крик толпы страждущих несся до самых небес, и не было пощады ни слабым, ни сильным! Пепел от пожарища сыпался на головы смертных, не задевая ее, истошный вопль бил в уши — без надежды получить ответ.

Так вот где она шла, отгороженная вечной тьмой, так вот кого она не слышала, углубившись в себя.

В невинном неведении ступаешь ты, Судьба!

Ведь точно. Не сошла бы она с пути, спасла бы. И тех, и этих. Всего шаг — и не было бы ничего этого, ни смертей, ни страданий. Миг назад все вошло бы в колею, так гарантировал свет. Сто раз жестокий и лживый, но единственный. Он хотя бы попросту был. А теперь нет иной возможности, как просто бежать. Одну вещь она еще может попытаться сделать. Лишь одну. Ту, что стала важнее всего на свете.

Бег среди канонады. Грохот борьбы. И визг пламени. Слишком поздно она поняла, что уже всё. Конец.

Ребенок, ее горько плачущий младенец посреди пламени.

Ланн.

Он тоже погиб.

От собственного дикого крика она проснулась.

«Какой странный сон», — подумала она. И уже спустя минуту все забыла. Плохое всегда, поначалу, забывается. Если бы насовсем позабыть.

сбой в сети, не установленный источник возмущения.

купирован.

продолжаю поиск.

Она попыталась перевернулась на спину, но только запуталась ногами в пледе и снова мгновенно заснула, тихонько вздохнув. Организм честно пытался справиться с тем, чем болело ее трепещущее в агонии сознание. Ей нужен был отдых. Память не шутила.

К сожалению, именно память — самая страшная ее болезнь, которую не излечишь.

Шаг третий: разговоры

Рино аккуратно прикрыл за собой дверь, погода на улице была совсем не летняя, а напустить лужу на пол и сырость в комнаты совершенно не хотелось. Наморщив лоб, он некоторое время стоял под мерзостным моросящим дождем, пытаясь вспомнить, видел ли он во время посадки поблизости хоть какой-нибудь облачный фронт. Нет, положительно, отпускная лень зацепила-таки его. Возвращаться в дом и инициализировать установки регулирования климата, план казался совершенно невыполнимым. Только на проверку систем уйдет часа полтора собственного времени. А, ну его!

Рино раздраженно отмахнулся, переживем. И тут же, поворачивая на заботливо восстановленную к его приезду тропинку, что вилась посреди деревьев, вспомнил, к кому он направлялся. Да, вот это — большая проблема.

Любопытно складывалось. Рино даже не знал, как ее зовут, эту странную соседку. А случившееся при их первом знакомстве, оно до сих пор не укладывалось в его голове, привыкшей к разумной четкости гвардейской жизни. Так уж получилось, не скажешь, что без должного применения его собственной воли, как будто все иррациональное и неразумное в странных взаимоотношениях между жителями Большой Галактики тихо и мирно оставалось за бортом его личного Т-Робота. Возвращаясь раз за разом к мысли, что невозможно тут ничего понять, и бесполезно даже пытаться во всем разобраться, его разум, тем не менее, почему-то стремился вернуться к памятным мгновеньям и все поражался собственной слабости в попытках осмысления. Даже полноценной картины происшедшего не удалось сохранить… какие-то сплошные обрывки, осколки.

А было ли все это на самом деле? Но нет, спасительная ниточка отрицания обрывалась на вахтенном журнале. Там сказано ясно — в доме он действительно побывал. Что же до обоснования или хоть какого-нибудь разумного объяснения…

«Храните тени», так она сказала. Что же она имела в виду?

И опять отброшено прочь бесполезное метание разума, слишком мало информации.

«Церебр, что ты там вчера говорил про обрыв?»

вчера в 7.48.00,45 по бортовому времени произошел сбой в системе связи, после этого на протяжении всего времени пребывания на планете бортовыми системами регулярно фиксировались посторонние сигналы неизвестного происхождения.

«Сделай вывод сам, не надо каждый раз забрасывать меня не отфильтрованной информацией!»

за пределами борта существует сложное сигма- или дзета-поле неизвестного генезиса, нехватка данных для полноценного анализа, прошу разрешения на запрос Планетарного инфоцентра Ню-Файри.

«Негатив». С тупой железки станется запустить спутник и, несмотря на неизбежную временную декогеренцию, приняться восстанавливать прямой канал связи с домом. Бортовой церебр, как и сам он до последнего времени, не знал сомнений.

В таких размышлениях Рино совершенно незаметно для себя добрался до самого дома «соседки». Оказывается, если не обращать специально внимание на сам процесс ходьбы при почти вдвое меньшей гравитации, да еще забыть, что Т-Робота на нем нет, то перемещение по коряжистой лесной почве уже и не кажется таким уж непривычным занятием.

Замерев на секунду у порога, Рино прислушался. Внутри вновь стояла полная тишина. Тогда он громко постучал и, подождав для приличия пару секунд, вошел.

Женщина стояла у окна, рассеянно выводя на мокром от холода стекле какой-то незамысловатый рисунок. Что-то очень детское, зайчик-белочка, мальчик-девочка.

— Вы простите меня за то, что случилось вчера.

Она повернулась не сразу, словно не желая выходить из своего созерцательного состояния.

— А что такое было вчера?

Он был удивлен, ее голос был совсем не таким, каким он его воображал. Рино повертел головой по сторонам и счел за лучшее остаться стоять при входе, он лишь немого сменил позу на более, в его понимании, располагающую к себе, что ли.

— Ну, я ворвался к вам в дом, вы были абсолютно правы, что…

— Права в чем?..

Пауза. Та-ак…

— Ах, я, наконец, вспомнила! Вы вчера вечером приходили, сказали, что мой сосед… а дальше, что-то не припомню. Что было дальше?

Пауза. Рино был так очевиден тот тупик, в который она была поставлена всем этим ненужным разговором, что он поспешил поскорее сменить тему.

— Да неважно! Вы в порядке?

— Я? Да, действительно, я в порядке… Вы знаете, я только на прошлой неделе прибыла сюда из… ох, и не знала, что рядом кто-то есть, так что если что…

— Да ничего, не волнуйтесь, места тут на планете полно, вы меня ничуть не стесните! Более того, я бы с удовольствием увидел вас как-нибудь у себя дома, в гостях, так сказать, вы ведь не откажете в визите?

Она усадила его за стол, плавным и очень грациозным движением извлекла из шкафа посуду, налила туда, судя яркому по вкусу, терпкого ягодного морса, потом снова задумалась.

— Я люблю такие уединенные планеты… в них есть что-то неуловимо общее, в них всех. Они кажутся ужасно молодыми, только вчера раз! и появились. Пришли ниоткуда и идут в никуда, ни одному человеку еще не приходило в голову рассчитывать их траекторию, они никак не называются и ничего ни для кого не значат. Это простая красота, незамысловатая, возникшая сама собой, палитра брошена на растерзание ветров — ан нет, получается такое, что ни одному художнику не дано сотворить.

— Вы знаете, а я вот наоборот, как бы объяснить. Дикая природа как самоцель, — он запнулся, не зная, как точнее выразиться. Свет, какие бредни бродят у него в голове. — Я, напротив, искал что-то такое… близкое. Все то, что вы сказали, у меня дома само собой возведено в энную степень. Знаете, он огромный, мой дом, на нем есть место и разгулу стихий, и упорядоченности городов. А здесь же… в Галактике как правило такого не найти, здесь — «или-или», случилось так, я выбрал вот такой диковатый простенький мирок.

Рино начал понемногу краснеть. Какой сумбур он изрекает.

— Тогда я не вижу разницы, вопрос только в мотивировке, искать наиболее непохожее из похожих, или искать наименее непохожее из непохожих. Но в результате… Выбрали-то мы одно и то же!

Рино посмотрел в окно на мокрый лес и согласился.

Почему они вообще друг друга понимают? Такие разные, такие страшно далекие друг от друга. Два почти человека, два странных существа, покуда считающие друг друга обычными членами огромного Галактического общества. Они только гораздо позже сумеют сделать иной вывод. Каждый — на свой лад.

— Вам еще налить?

— Да, пожалуй, мне понравилось. Как вы это готовите?

Спустя полчаса такого неторопливого разговора Рино выяснил лишь одно — женщину звали Реанель, по остальным же пунктам в его скудном наборе информации продолжали зиять огромные дыры. Реанель сказала лишь, что «кажется, с кем-то вас перепутала». Выходило, что она даже толком не помнила вчерашний вечер, только твердила, как неважно себя чувствовала.

Более того, на заданный словно вскользь вопрос о том, как она добралась до этой планеты, Реанель непринужденно ответила, что рейсовым лайнером. Рино и ухом не повел, хотя точно знал, что это заведомая чушь. Разговор продолжался еще долго, так и не принеся ответов, покуда Рино не вспомнил, что так и не проверил тот сбой в системе связи, о котором сообщал церебр. Пришлось откланяться.

Уже у порога она догнала его и снова попросила, как ему показалось, с некоторой растерянностью в голосе, приходить еще. Он честно пообещал.

«Церебр! Напомнить».

апро, пилот!..

Рино сделал два шага во тьму и остановился, с трудом пытаясь осознать, что же ему делать дальше. Нет, действительно, та причина уйти, которую он на ходу придумал, оставалась не больше чем отговоркой. Его сознание впервые за очень долгое время осталось висеть в какой-то странной пустоте, отчего-то заполненной ледяным липким киселем, проникающим во все твои уголки, зудящим на коже, но не дающим ответов. Рино на ощупь отыскал во мгле шершавую колонну ствола, прислонился к ней спиной и, запрокинув голову, вдохнул сырой ночной воздух во всю глубину своих непривычных к открытому пространству легких. Листва вверху отчего-то разрывала свою густоту, становясь прозрачной кисеей, легко наброшенной на небесную вязь, мерно помигивающую согласно какому-то неуловимому ритму.

Ему редко приходило в голову, что космос может быть таким странным. На Ню-Файри, сквозь тугую мембрану атмосферного слоя эти узоры были видны только графическими схемами приборов контроля, нет в этом ни души, ни жизни, если только поднять Т-Робот туда, в пустоту… Да и там, в общем-то, только гневливая ярость враз обнаженной Вселенной, кругом попросту творится нечто само собой разумеющееся, однажды заведенный механизм квантового бытия. И он истинно может существовать независимо от тебя, являя собой жестокость всего того, что ждет Гвардейца вне пределов его собственного черепа. Так называемая физическая реальность. И вообще, что он, человек, лишенный от рождения самого разумения о «естественной среде», может думать об этом дереве, об этих звездах…

Уходить не хотелось. Хотелось с кем-нибудь поговорить, но только не так, как там, в доме, а именно побеседовать, когда фразы вплетаются друг в друга, уводя обоих собеседников вдаль, когда самые потаенные мысли могут быть прочитанными от единого движения мускула на лице. Рино еще с памятного первого посещения Галактики задался целью научиться понимать эту странную пластику, раз и навсегда ставшую для него если не главным, то уж точно достаточно коротким путем к пониманию странной штуки под названием «большое человечество». Вот и сейчас, уже совершенно отчетливо ощущая тихое дыхание на уровне груди, он продолжал вспоминать ее гримаски, думая про себя, что же на самом деле означал их невразумительный диалог, что хотели они друг другу сообщить, да так и не сумели…

— Вы так и не ушли… а как же ваши неполадки?

Голос доносился со странного направления. Рино с удивлением осознал, что он выше Реанель больше чем на две головы. Нависнув рушащейся башней над ее сутулой тенью, он произнес:

— А вы полагаете, что эти неполадки мне почудились?

Реанель пожала плечами и отчего-то коснулась самыми кончиками пальцев его груди. Ему остро захотелось отодвинуться, но он перетерпел этот инстинктивный порыв.

— Скажем так, я немного имею представление о том, кто вы такой и откуда сюда прибыли. Мне непонятно другое. Если вы действительно тот, кем кажетесь, то почему вместо того, чтобы со всевозможной скоростью двигаться в направлении означенной неисправности, замерли здесь подобно соляному столбу и стоите любуетесь звездами. И еще. Откуда у меня могла бы случиться столь необычная осведомленность? Может, вы сможете ответить эти вопросы?

Она вскинула голову и умудрилась даже в такой темноте уцепиться за его сузившиеся в гневе зрачки.

Рино настолько вышел из себя, что даже не смог дослушать ее слова до конца. «Любуетесь!», — фыркнул он.

— А вы, вы, жительница Галактики, что мне можете сказать вы? Отчего вы не начинаете жалеть меня, как многие ваши сородичи, отчего не шарахаетесь при возможности в сторону, дабы уберечь свою возвышенную утонченность от грубых прикосновений солдафона, тупой железяки, придатка собственной машины, не способного к чувствам? Или вы сегодня настолько хорошо теперь собой владеете, что в вас даже взыграла исследовательская жилка?

Реанель опустила взгляд и тихонько вздохнула.

— А знаете, как подобных вам людей называют Вечные? Они вас зовут Гостями или Детьми Третьей Эпохи…

Словно решившись на что-то, она взяла его за руку и повлекла за собой, бормоча словно самой себе:

— Расскажите все, что сейчас несется в ваших мыслях, мне почему-то кажется, что по итогу мы прекрасно поймем, такова ли я на самом деле, какой вы меня описали… и уж будьте уверены, мне это самой интересно.

Рино снова не решился отстраниться, вырвать свою ладонь из её цепкой птичьей хватки, будто опасался, что стает еще хуже.

Шаг в сторону: испуганная тьмой

Если бы случайно и нашелся тот, кто спросил бы его об этом, Рино все равно не ответил бы. Не смог. Не сумел бы. Он всю жизнь прожил на планетах бушующих энергий, но отнюдь не бушующих страстей, как ему понять, что же это было такое. Та сцена, произошедшая при его знакомстве с соседкой, даже ее было не понять, куда уж тут-то…

Рино тогда точно спал — отладка непослушного модуля длилась около двадцати часов — занятие увлекательное, но сжирающее массу сил. Его привычно сморило прямо в агравитационной подвеске пилотского «кокона», так что недоуменно попискивающий церебр отключил системы связи и принялся привычно ждать. Спал Рино ужасно беспокойно, не то догонял, не то убегал от кого-то, его мускулы конвульсивно вздрагивали под тонкой кожей, на лице застыло совершенно необычное для него выражение беспокойства. Обыкновенно спокойное сердце космического гвардейца билось в бешеном ритме. Неконтролируемый поток информации, констатировали бортовые системы. Решение отключиться было сочтено автоматикой за единственную разумную тактику.

Казалось, будто он плывет среди бушующих иссиня-черных волн, плывет изо всех сил, с надрывом, с хрипом, рвущимся изо рта, с дрожью во всем теле. Он кого-то спасал… Доплыть, достигнуть вожделенной суши, и тогда та (он вдруг совершенно отчетливо понял, что это именно она), о ком он так неотрывно думал, будет спасена, избавится, наконец, от жути шторма, что бил в глаза и уши всю жизнь, всю долгую, красочную и такую чужую жизнь. Никогда раньше Рино не ощущал подобного страха. Вернее думал, что ощущал. Не то это было, ох, не то… Не та чудовищная боль в груди, что захлестывает чувства, что топит сознание, утягивая его на дно клокочущей стихии. А волны ярились, огромные валы безумствовали, вновь и вновь отбрасывая его от вожделенного берега и осыпая вслед солнечными каплями брызг. Пресные воды плакали соленым.

Что может быть страшнее одиночества посреди праздника жизни, что может быть ужаснее холодного наблюдение там, где другие просто живут. Крошечное, так и не родившееся существо было призвано высшими силами вершить их непонятную волю. Жестокость и смерть стали твоей судьбой, ласковая моя, но даже это не смогло убить в тебе человека. Как же нужно любить жизнь, чтобы суметь сохраниться в жутком мире полноценной личностью, способной сострадать, любить, жалеть. Этот взгляд, как я мог его не почувствовать в самый первый миг?!! При малейшей попытке моего слабого сознания поставить себя на твое место, сюда, за правое плечо, где уголок зрения уже не может ничего разобрать, где затаилась квинтэссенция вселенской скорби и небесной же ласки, оно, сознание, чувствует такой ужас, что тут же бежит, склоняясь под плетями солнечного ветра, бежит куда угодно, лишь бы уйти, забыть, постараться забыть…

И тут он, отчаявшийся, почти сломленный, выпал с вершины бессчетного гребня на сухой, шуршащий ласково и призывно песок. Распластав тело по внезапно обретенной тверди, такой желанной, но дотоле казавшейся недоступной, он зарыдал. Отчаянно, в голос! Так могут плакать только мужчины. И только от счастья. А ведь он в душе не верил, что доживет. Ведь так? Он поднял мокрое от слез лицо и посмотрел себе за спину.

Озеро. Маленькое, идеально круглое, невероятно уютное, отсюда этот океан страха и жестокой схватки со стихией выглядел блюдцем голубой воды посреди вечного рая. Где-то он такое уже видел, да только то было на другой планете, оно там упрятано за огромным горным кряжем, там тишина и спокойствие казались естественными, но это… Оно было таким именно теперь, когда все кончилось. Оно было таким всегда, нужно было только осознать и принять это всей душой. Теперь, когда он доплыл, позабыв про былой чудовищный ураган, завывавший у него под черепом. Страх памяти — детский страх, Рино им переболел давным-давно. Стоит прижаться щекой к песку, как он затихает, затихает…

Давая успокоение телу и душе.

Осмотреться он рискнул не сразу, словно держало его что-то, не давало двигаться, грозя сломить волю. Но он оказался сильнее. Пески, девственно-чистые пески кругом. Ни морщинки, ни камешка, одно серебристо-желтое море. И едва заметная точка вдали.

Сердце бухнуло и снова понеслось вперед в бешеном галопе. До сих пор, при всех волнениях оно — как метроном, раз за разом повторяя ритм, ни сомнений, ни стонов, будто самоутверждаясь в этом спокойствии, отстраненности бытия. А теперь вот сдало. Сдалось.

Она стояла там, где еще царил ураганный ветер, и искала, искала глазами что-то накрепко позабытое. Она искала его, такого далекого, но уже такого близкого. Он мог в этом поклясться.

Девочка моя.

Он вскинул свое тело навстречу цели, разбросав на ветру ослабевшие руки и глядя только вперед. Он не уступит ветру, не отвернется.

И побежал.

Мы живем в мертвых скорлупах, оживающих только в нашем воображении. Мы движемся в несуществующих пространствах, мы безумно далеки не только от вас, но даже друг от друга, даже от самих себя. Порыв скромно зайти в гости к собственному телу можно понять, только позабыв, как же оно на самом деле выглядит. Мы могущественны как никто из людей, мы сильнее тех, что человечество называло своими богами, но вместе с тем не ошибитесь, уяснив для себя, что Гвардия зачинает, вынашивает и рожает своих детей с помощью сложнейших, но все-таки механизмов. Не оттого, что мы слабее любим, не оттого, что мы не умеем уйти от навязанной нам действительности, не потому, что мы уже перестали быть тем, чем мы были когда-то. За каждым креслом-подвеской пилота всегда стоит гостевое кресло, да вот только почти всегда оно пустует.

Попросту потому, что Гвардия занимается делом, которое сделать больше некому. Мы страшно заняты, чтобы позволить себе лишнее, но раз в несколько наших лет приходит мгновенье, когда нельзя терпеть, когда хочешь чуточку пожить. Это редкость, ценимая именно за то, что не каждый день. Не абы что и не абы как. Это как любовь, но только та любовь, которая до смерти. Ты приходишь в комнату, которая едва тебя вмещает, хрупкое убранство которой способно погибнуть от единого твоего неловкого движения, ты стоишь там, готовый разрыдаться. Стоишь пару секунд и уходишь туда, в мир фантомов и гневных всплесков энергий. Видишь, у нас тоже есть свои храмы, свои святилища духа человеческого, пусть у каждого свои, но не так ли все устроено и у вас?!!

Я там не был давным-давно, с тех пор, как регулярно стал посещать Большую Галактику… Великий Странник-Прародитель, как же долго!

А маленькая обнаженная фигурка девочки с длинными развевающимися пепельными волосами и бездонно-голубыми глазами, беззащитная фигурка ангела все ждала его. И улыбалась. Он здесь. Он — с ней. И этого ей было совершенно достаточно.

Несмотря ни на что.

Когда он упал перед ней на колени и прижался к ней мокрым от слез лицом, она обняла его в ответ своими тоненькими ручками и погладила ласково по коротко стриженой голове. Даря покой, даря успокоение. Быть может, она ему что-то говорила, но он не слышал, отчаянный ветер вырывал слова и уносил вдаль, а он всё прижимал детское тельце к себе, чувствовал теплую, нежную кожу и пытался успокоиться.

— Как я мог жить все это время и не знать, что ты — есть?

Он не поднял голову и не попытался понять, слышит ли она его, он просто это сказал, так как должен был, пусть и не услышать ему ответа.

— Ты молодец. Ты сделал, что мог. Ты спас меня. Ты — мой спаситель.

Девочка моя.

Он схватил ее ладошку и прижал к своим губам жестом признательности и благоговения. А ведь они с ней как близнецы, почему-то пришло в голову.

Однажды прикоснувшись, он уже не мог отпустить ее ни на миг.

Но уже чувствовал, что найдя — теряет ее с неотвратимостью самого Времени.

— Да.

Она читала его мысли.

Нет, она просто подумала о том же.

Она кричала:

— Ты прав. Как всегда. Спасибо тебе за то, что ты меня отпускаешь. Нет слов, которые выразили бы тебе всю благодарность, но теперь ты останешься один.

Ведь ты и был все это время один?

Как спорить с самим собой? Он стоит перед ней на коленях, вот только она уже уходит.

Я — такой же, как и весь этот мир, беспощадный, горький, сильный и слабый, сострадающий и думающий, но только в меру толики способностей, временами шумный, а иногда тихий, почему же именно мне досталась эта доля, быть с тобой в этот, самый жуткий, твой последний миг, почему только сейчас я понял это? Ангел мой, где ты сейчас?!!

И тогда он осторожно посадил ее к себе на колени, долго и печально глядя в бездонно-голубые глаза, и зашептал напоследок, горячо и страстно:

— Не кричи так, прошу, если маленькие девочки в детстве так сильно кричат, то потом голос у них становится как у меня — грубый и жесткий.

И еще:

— Я люблю тебя.

Шаг четвертый: встреча в эпицентре

Рино проснулся в каком-то непривычном возбуждении. Еще не открыв свое сознание рецепторам Т-Робота, он почувствовал, как его колотит. Деталей своего сна он не помнил, но оставалось впечатление, что это состояние исходит оттуда, со дна неведомой никому пропасти неосознанного. Запомнились только необычайные глаза, глядевшие на него откуда-то сверху. И тут же вспомнилась Реанель. Она и тот взор, они были каким-то образом связаны. Беспокойство усилилось так резко, что он, тут же, не взирая на протесты церебра, полностью оборвал связь, торопясь сделать то, что ему подсказывало подсознание — убраться прочь от этого двухсотметрового склепа, одетого в броню из силовых полей. Впервые в жизни он тяготился тем, что и было самой его жизнью.

Ему было тяжко в этом мире всепоглощающего следа.

Под сенью леса царило всё то же спокойствие шелеста листвы, лишь редкий комочек живого существа пересекал голубеющие небеса. Дождь отступил, гроза завершилась. Но каким неуместным казалось теперь ему это спокойствие.

пилот, внимание! опасность! назад! обрыв. поиск.

Рино его не услышал, как не слышал многое до этого. Жалкое оправдание. Когда-то, давно, еще на Альфе, сказал ему наставник: «…гвардеец тем и отличается от просто солдата, что он не нуждается во внешнем контроле, он не скрывает смысл поступков за словами Долг и Честь, он просто поступает в условиях неизбежного недостатка информации так, чтобы эти слова не потеряли свой смысл. Чужой приказ — всегда оправдание. Отвечать за дела свои — вот в чем могущество, вот в чем сила, а не в груде умного железа, оно может лишь подкрепить то, что ты уже имеешь».

Продолжает расти его внутреннее беспокойство, но он продолжает гасить механически реакции тренированного сознания. Сейчас даже идти размеренно — уже довольно непросто. И он все смотрел, смотрел прямо вперед, словно знал. Словно ждал.

Реанель бежала ему навстречу. Вновь рыдая. Снова в слезах. Бежала, не замечая стегающие по лицу ветви, не глядя под ноги. Да видела ли она хоть что-нибудь вокруг себя?! Завидев вдали ее фигуру, Рино тотчас остановился, будто опасаясь, что она так и промчится мимо, будет бежать, бежать куда-то… пока не упадет. На этот раз все стало так просто представить.

Она снова билась о его грудь, а он снова пытался ее успокоить. Но, вместе с тем, стал появляться в бушующей эмоции некий привкус этакой… обреченности, что ли. И еще. Она впервые четко сознавала, что он — это он, Гвардеец Ринатрон Саймон, пилот Ню-Файринской Гвардии космофлота Галактики Сайриус. Никто другой.

— Рино, он за мной прилетел! Что мне делать, слышишь, я не могу, не могу так! Почему всё так страшно?!

Надо же. Хоть что-то почти разумное, почти понятное в этом обыкновенно неразборчивом полубреду. Похоже, начала успокаиваться. Сколько же гнулась эта чудовищная пружина, чтобы в один момент начать настолько корежить человека?

— Кто это — он?

Она не обращала на его слова ровным счетом никакого внимания. Ее кулачки сжимали его куртку, стараясь приблизить к себе его безжизненное лицо, разглядеть в этих глазах нечто, различимое лишь её одной.

— Я сегодня вспомнила, как мы впервые встретились. Извини меня, Рино, но я тогда не могла ничего с собой поделать, ты… ты словно на мое счастье здесь очутился, я бы с ума сошла тут в одиночестве. А теперь… Галактика, он прилетел, сам сюда прилетел, я уже чувствую его рядом, совсем рядом…

Рино продолжал свои беспомощные попытки разобраться в происходящем, но ходу ее мыслей не мешал. Пусть выговорится, успокоится — сама все расскажет. Только подумал и погладил ее по голове. Реанель потянулась навстречу ласке, как бездомный зверек, всем телом, каждой клеточкой. Кулачки ее безвольно разжались.

— Я так не могу больше, Рино, у меня какой-то хаос в голове… ты можешь себе представить, как раз за разом вспоминаешь что-то, не помня, что это было, но каждый раз чувствуешь себя последней тварью…

— Реанель, послушай, — рискнул попытаться он.

— Это действительно оно, мое прошлое, оно продолжает терзать меня оттуда, издалека, но скажи, как я могла прожить столько жизней? Со всем этим.

Рино тем более не знал, но смутные тени подозрений начали настойчиво шевелиться под черепной коробкой. Они его пугали. Даже одни они.

Потому что в спутанных речах Реанели начинал брезжить свет осознания. Отзвук правды.

Он сорвал с себя наспех захваченную из тамбур-лифта куртку и набросил на ее дрожащие плечи. Она, вроде бы, почти приходит в себя.

— Пойдем, Реанель, не здесь же стоять. Ну прилетел, ничего не поделаешь, не стоять же вот так… Холодно тут.

— Правда, холодно? — ее лицо оторвалось от его груди и заглянуло куда-то вверх, сквозь него, в голубое небо.

— Да, правда.

пилот, если слышите, на орбиту планеты выходит посторонний корабль, его коды мне недоступны, повторяю, его коды транспондера мне не доступны.

Они медленно и осторожно шли через лесные дебри, не разбирая дороги, глядя только себе под ноги. До ее дома было еще далековато, нужно, чтобы она успокоилась. Это невозможно, постоянно находиться в таком взвинченном состоянии, Рино подумывал о том, чтобы дать Реанели транквилизатор из походной аптечки. Но все-таки решил с этим повременить.

Теперь она молчала, а он говорил.

Первое, что в голову приходило. Местные травы дают чудесного вкуса настои, да было бы очень неплохо разжечь в ее доме камин («Ведь у тебя там есть камин?»), и вообще, все рано или поздно образуется. Нес, таким образом, полную чушь.

— Возможно.

Он посмотрел на ее склоненную голову.

Странная женщина, невероятная тяжесть на плечах и нескрываемый ужас на лице. Рино никак не мог ее понять, сколько ни старался. Тьма, почему на его месте не оказался какой-нибудь другой человек, тот наверняка был добрее, способнее к простым эмоциям, эмпатичнее, человечнее.

— Возможно.

Ну, хоть с этим согласилась. Хотя уверенности в ее словах было меньше малого.

Знакомый дом, крыльцо памятное.

Ну, дождемся теперь неизбежного, того, что должно случится.

Шаг пятый: гость из прошлого

Они сидели за тем же столом.

У Рино в руке грелась та самая чашка с морсом, Реанель умылась по его настоянию и теперь выглядела вполне прилично, сидя напротив него. Склоненная голова, глаза под умным выпуклым лбом смотрели куда-то в сторону, весь ее вид теперь говорил о расслабленном ожидании. Длинные белые пальцы то и дело начинали плавно скользить по крышке стола, выводя мягкие кривые вслед неведомым ему мыслям.

Рино поймал себя на том, что его правая нога тоже начала раскачиваться, вторя какому-то странному ритму. Раз-два… пауза. Раз-два…

Что-то порождало этот ритм. Но что?

Рино прислушался на минутку к своим ощущениям, затем резко обернулся назад. Прямо за ним у стены стоял неизвестный ему механизм, в закрытом деревянном кожухе за слоем прозрачного пластика покачивался тяжелый цилиндр, отбивая почти неслышно тот самый странный ритм, что так захватывал.

Раз-два… пауза. Раз-два…

Размеренность и стабильность процесса подкрадывались незаметно, так что пока не вживешься в него, пока не проникнет он в самые твои глубины, не сможешь ты ничего заметить. Рино отвернулся и подумал, что вся его жизнь наполнена такими вот ящиками. А захватят они тебя, так ты и не можешь уж ничего поделать, только подумаешь про себя «что такого?», да и бросаешь все на волю ветра, а там… Всеми правит незримый процесс.

А ящик этот, он узнал его. Это были часы. Самые обыкновенные часы, ну, разве что механические. Идущие столь же неверно, как и сама жизнь.

Рино неловко сменил позу, излишне резко утвердив обе ноги на полу, но Реанель даже не взглянула на пролитый морс, темно-бурой лужицей растекшийся по столешнице. Она снова глубоко о чем-то задумалась.

Так, в тишине, прошло еще несколько минут. Рино впервые до такой степени абстрагировался, пусть неосознанно, от течения времени. Ему попросту было неинтересно. Почему? Он, опять-таки, не смог бы ответить.

Нужно было подождать, он это и сделал. В тот момент, когда часы вдруг натужно зашумели и принялись раз за разом воспроизводить тревожный, протяжный, идущий из самой его глубины звук, дверь открылась и на пороге комнаты показался незнакомец.

Даже не принимая в рассмотрение обстоятельства его появления, что-то в нем изначально вызывало любопытство. Одетый исключительно во все черное, он двигался с необыкновенной легкостью и грацией. Гибкость его движений, пока он перетекал в комнату, завораживала. Рино было привычнее ступать прямо, мощно, напролом, покуда хватит сил. Этот же, казалось, легко мог пройти сквозь отряд подготовленных бойцов, даже не заметив преграды.

Надо же, в Галактике считалось, что школа ирнов больше не существует… Рино принял собрата-воина должным образом. Кивнул вошедшему и мысленно транслировал идентификатор, с удовольствием приняв ответ.

Да, все именно так, как он предположил.

Реанель подняла голову только спустя какое-то мгновение.

Улыбнулась какой-то особенно тихой своей улыбкой.

— Ланн, проходи, садись. Я так ждала тебя.

Поименованный Ланн кивнул и проскользнул к ним, заняв единственный оставшийся свободным предмет мебели — кресло. Кивком поблагодарил за протянутую Рино кружку. Свободно распластался на сидении — так, что его долговязые ноги оказались далеко под столом.

А дальше состоялся разговор, в течение которого Рино сидел с каменным лицом и не отнимал взгляда от кружки. Да и после его завершения он тоже долго молчал. Пока не случилось неизбежное.

Черная фигура шевельнулась.

— Мама, как только ко мне пришло твое сообщение, я сразу отправился в путь.

К концу короткой фразы его голос уже слегка дрожал.

— Да, Ланн, я всегда знала, что ты хороший сын.

— Мама, так уж случилось, что в дороге мне стало известно о том, что произошло на Границе. Ты знаешь, о чем я. Ты была там, теперь я узнаю, что ты скрываешься здесь… Почему ты так поступила, мама?

Такой, какой Рино увидел ее тогда, он никогда никого не видел. Уверенность в своих позициях, доподлинная правота царили на ее лице.

— Ланн, ты несправедлив ко мне. Я ждала тебя тут, и меня не могло быть в двух местах одновременно. И, потом, неужели я совершила бы что-то, сделавшее бы тебя настолько несчастным? Уж я-то всегда тебя понимала, Ланн.

— Нет, мама, нет.

Он глотнул напиток нервным движением, затем долго кашлял, избавляясь от жидкости, попавшей не в то горло.

— Ты… ты как тень, следующая за мной везде, ты всплываешь там, где нужно, ты прячешься тогда, когда необходимо. Я убрался со Старой Базы за полчаса до того, как там разверзся ад. Завидное везение… если бы не странная причина отъезда. «Приезжай, сынок, ты мне очень нужен». Чего удивительного — никого нет дома, и не было как минимум несколько лет. Не смотри на меня так!

Интонация его голоса так резко прыгнула, что Рино невольно протянул руку, инстинктивно загораживая Реанель, разом побледневшую, но не утратившую этого настойчивого выражения лица.

— Мама, мне ничего не оставалось, как потратить эти самые жалкие полчаса, что потребовались, чтобы выяснить все необходимое. Это нужно было сделать давно. Мама, я знаю теперь, кто ты.

Рино не успевал даже за ходом мыслей, не то что за сутью этого диалога, но единственное, чего он мог ожидать от этой женщины — так это нового срыва, крика, всплеска эмоций… Нет. Реанель снова окаменела, погружаясь в свое странное ничто, в этот непонятный кокон пустоты, так отчетливо чувствовавшийся теперь. Те два раза она позволила себе немного приоткрыть только краешек этого немого полога, каково, а?

— Вот как. Что ж, этого следовало ожидать. Но скажи мне прямо, сын, как ты намерен теперь поступить?

Ланн в ответ лишь горько усмехнулся.

— Что я могу поделать? Только одно. Отправиться на Рубеж, там сейчас нужны спецы по ведению боев в открытом космосе. То, что ты сотворила, разрастается, как зараза. Быть может, мне повезет, и я хоть смогу заплатить своей жизнью за собственное малодушие.

Он поднялся из кресла и направился своей грациозной походкой вон.

Мать, даже не дрогнув, все так же сидела, лишь проводила сына взглядом.

Ланн обернулся и сказал.

— Но скажу тебе напоследок одно. Я так люблю свою мать, я готов всемерно уважать то, чем она была все эти века. Я преклоняюсь перед тобой, перед твоим последним Погружением, но то, что ты сотворила с собой сейчас, оно не стоит даже презрения. Я-то что — урод, отщепенец, предатель, но, может, мне удастся смыть все это кровью тех, кого я загорожу своей спиной, и кровью тех, кто поставлен тобою сегодняшней против меня. Ты же — хоть теперь ты понимаешь, что осталась попросту никому не нужна?.. Прощай.

Как он ушел, Рино уже не помнил, была лишь тишина, расплескавшееся время и погруженная в самосозерцание женщина. Рино тоже замер в позе вечного ожидания, он ничего не понимал, он только чувствовал. Эти существа некоторое время еще играли в двух людей, сидящих за столом, играли из последних сил. Он — уже не мог, а она — уже не хотела.

Минули жалкие мгновения тишины, а потом началось.

Шаг шестой: и ужас был

Откуда ни возьмись вновь вернулась гроза, ливень хлестал по земле упругими струями, срывая помертвевшую листву на раскисшую землю, погода бесновалась, словно одной-единственной целью ее существования вновь стал праздный гнев, немотивированный, непредсказуемый, жаркий, как солнце в зените, и стылый, как зимний туман. Ветер был зол, хлестал по лицу, бил в глаза ледяными струями, не пускал куда-то. Ветви деревьев качались сотней рук, возведенных к небесам в напрасной мольбе. Стенания возносились ввысь, туда, где только мрак и холод, где грозные горы построены из невесомого пуха, где власть стихий совершенна и безгранична. Змеистые языки молний били по скалам, вырывая из них груды щебня, но миг спустя только облако пара уносилось ввысь. И нет следов, пройдет лишь пара крошечных мгновений, все станет на круги своя.

Природа — она велика в своем всемогуществе, раз за разом человечеству приходилось убеждаться в непреложной истине — то, что больше всего сущего во Вселенной, не может не поражать тебя снова и снова. Вот только на поверку дивная строгость и невероятная мощь заведённого порядка столь просто становилась лишь игрушкой, фоном к человеческим страстям… Только чья-то воля стремится что-то совершить, у природы нет и не может быть воли. Мы были, да и остаемся детьми великого зеленого моря, но, научившись растить его там, где нет ничего, кроме нас самих, мы невольно оставили его у себя за спинами. С ним сталось то, что должно было статься… оно теперь — лишь отражением самих нас.

Так было, может, не всегда. Но только так могло быть в те мгновения, что до сих пор приходят к нему во снах, порожденных мглой, глубоко засевшей в его сознании. Мглой, однажды сделавшей из него человека.

Бешенство стихий проходило мимо него стороной, не в силах прорваться сквозь кокон уверенности. Поток мощи, поток могущества захлестывал его с головой, что теперь ему какие-то стихии… Он был праведником, он был дланью, простертой над просторами Вселенной. Что может быть почетнее, что может быть вернее — просто следовать? Куда? За кем? Этот вопрос не мог его тревожить, ведь все было так просто!

Но нет, в этой Вселенной «просто» не бывает. И служить, даже так беззаветно, это так непросто. Лишь затронь Реанель случайно плечом случившуюся на пути ветвь, он и тогда, наверное, тут же покончил бы с собой, ведь это значит — не сумел оградить, услужить. Выполнить, материализовать, уничтожить… как много всего от него требовалось, и не было на его теле живой клеточки, не разорванной в клочья, не истекшей кровью и слезами боли в борьбе за жизнь, в борьбе за ценность его жизни пред ней. А вот силы, слава Вселенной, не кончались, награда ее была такой же быстрой, как приказ. Случайный взмах ресниц Реанели — и мощь снова пропитала само его существо.

Она.

Маяк, цель, средоточие его силы, пределом мечтаний было заслужить мимолетный взгляд, благодарный излом брови, а то и просто поворот головы, готовой изречь новый приказ. И он выполнял, слабые его силы не всегда были на это способны, хотя он и старался, старался из последних сил.

Порой лишь ловя только обрывок мысли, интонацию, а порой и (о, счастье!) прямое обращение.

Вот и сейчас, вокруг были толпы людей, корчащихся от ужаса, их что-то взволновало, этих недалеких. Ощути они хоть на миг сладость исполнения ее воли, смогли бы они думать и дальше о своих жалких жизнях? Он сомневался в этом, как может быть иначе. Он же… движение руки, и размозженные его силой лохмотья мяса оставляют за собой по земле кровавую росу. Она шла сквозь них, ничего не замечая, его же дело было сделать так, чтобы этот путь (досадная случайность и Она… это невероятно!) не был прерван. Остальные на замечали ничего, не учились ничему, вновь и вновь становясь на пути его силы. Он лишь хмурился от всего этого.

«Да кто они такие, чтобы, да, чтобы требовать что-то от нее?!! Вам сообщат приказ, и вы исполните! А пока ждите… чего еще?»

Ее стройная фигура, суровый взгляд, четкая поступь разрывали море колышущихся голов, словно разъяренный фотонный импульс — мрак космоса. Она же ничего не замечала, она искала что-то… Он дал бы на растерзание все жалкие остатки своего бренного тела, чтобы только узнать хоть краешек мыслей Реанели.

«Дай мне шанс, я все схватываю на лету!», — молил он, они же молчала в ответ, то ли не была в тот миг способна, то ли просто не желала говорить. Он подождет, он хорошо умеет ждать, вот только бы силы не иссякли.

Искра, что так неожиданно возгорелась впереди, заставила его пошатнуться, неловкое отстраняющее движение взметнуло в грозовое небо целые фонтаны кровавых брызг, но он этого даже не заметил. Вот, что она искала, вот она, цель, конечная точка его служения, то, что он столько лет столь бесплодно разыскивал.

— Спаси и сохрани.

Это быль лишь шепот, но что такое любой шепот для того, кто привык ловить обрывки мыслей? Прямой приказ.

«Далеко, можно не успеть…»

Впереди, вокруг, во все стороны море голов! Они тоже способны искать спасенье в служении! Должны быть способны, в конце концов он только один из них, частица такой же пыли под ее ногами, так почему же не попробовать…

Спасти и сохранить!

Человечество покачнулось, поднятое до небес его призывом, огромное море дрогнуло, подернулось на миг рябью смятения, но потом сделало то, на что он так надеялся. Живая пирамида, давя фигурки, скорчившиеся в ее основании, источая кровь, полезла ввысь, выталкивая искру вверх, к небу, туда, где ее свет не смогло бы уже затмить ничто на свете. Искра разгоралась ярче и ярче, скоро-скоро она не будет нуждаться в них всех, скоро они все окажутся в сладостном пламени ее сияния. И тогда исстрадавшаяся плоть, наконец, растает.

Он был там, среди всех остальных, когда его члены погрузились в весело трещащие языки алого пламени, когда позади него раздался запоздалый крик раскаяния. Она прозрела слишком поздно, чтобы что-то сделать.

— Остановите это!!!

Увы, этот приказ ему уже не было дано исполнить, хотя, быть может, только он и мог принести ему настоящее счастье.

Глядя на свои растворяющиеся в огне кости, он успел напоследок подумать: «Как же, все-таки, странна жизнь. Я — здесь, а она — там…»

Когда смолкли последние крики боли, оставив свободу лишь ветру, просящемуся в вышине, Она поднялась с колен. Всю долгую жизнь думала, что не страшно быть Вечной, ощущать течение не секунд, но веков, чувствовать не снежинку на ладони, но лавину, несущуюся вниз по склону. Нет. Страшно. Но куда страшнее другое.

Она глянула вниз, да, по колено в крови, как же иначе.

Вот. Страшно ощущать беспомощность, больно видеть боль, жутко стоять в стороне и молча наблюдать.

Страшно помнить.

О, да, объевшийся жертв светлячок, ее порождение, теперь был тих и так красив, что глаз не отвести, да вот только цена его всемогуществу была неизмерима.

Когда-то все для нее было гораздо проще, было так легко бежать прочь от этих видений, а до того… было ли это, не придуманы ли ужасные фантомы ею самой в угоду разыгравшемуся самолюбию? Она могла и не такое.

Что же теперь? Уплатив долги, обычно остаешься ни с чем, а так ли это плохо? Будем считать это побегом с поля боя.

Не впервой.

Реанель запоздало потянулась своей тонкой ладонью к небу, на этот раз гораздо медленнее, чем обычно, стараясь максимально четко осознать, запечатлеть в истерзанной памяти собственный миг раскаяния. А затем произнесла то, что не произносила никогда, то, чему ее никогда и никто не учил.

Вечный сам находит свой способ умереть. Советы тут бесполезны.

Зачем же еще он оказался тут не по своей воле?

Шаг седьмой: повторение пройденного, взлет

Мизансцена никак не укладывалась у Рино в голове, с высоты его роста тело хрупкой женщины выглядело таким крошечным, что казалось ненастоящим. Кто-то положил здесь сломавшегося эйси нестандартных размеров, вот сейчас присядем на корточки, починим и запустим…

Сознание плыло, не в силах прийти в себя после пережитого шока, никак не хотело принимать реальность такой, какой она представала на самом деле. Реанель перед смертью испытала такое напряжение, что мышцы конвульсивно сжались, придав телу этот изломанный, истерзанный вид. Ее кулачки так прижались к груди, что ткань натянулась, вот-вот порвется, ногти впились в ладони. На лицо смотреть не нужно, что хорошего в выкатившихся глазных яблоках, в пене изо рта, в обильной струйке крови, текущей из прокушенных губ, в оскале зубов, светлевших в неверном свете из окна.

Ах, да, он же все в той комнате, в ее доме.

Рино растерянно повертел головой по сторонам, остальное тело не желало ничего делать, пришлось изо всех сил вывернуть шею чтобы разглядеть основные детали. Почему его глаза так плохо воспринимают свет? Кругом мерцали зеленые пятна, даже вполне материальные предметы дрожали и расплывались, стоило на секунду отвести взгляд.

Часы в углу отчего-то встали. Будто разом кончился завод неведомого механизма.

Рино опустился на колени, осторожно, не спеша разогнул скорчившуюся на полу фигурку, прикрыл ей веки, спрятал язык туда, где ему полагалось быть, аккуратно вылепил из ее лица подобающее выражение. Потом одним движением разогнулся, приняв на себя едва заметный его огромному телу вес. Ткань платья внизу живота расплывалась мокрым пятном, но тут уж ничего не попишешь, физиология… Положив тело Реанели на кровати в спальне и накрыв его по макушку простыней, он опять вернулся в ту комнату.

Сейчас, сейчас… погодите, еще секунду, ну что вам, в самом деле.

Рино подобрал с пола осколки чашек, отправил их в утилизатор, невыразительным взглядом проводил деловитые движения робота-уборщика, потом взял себе чашку из шкафа, что, оказывается, стоял все время напротив него, налил себе морса, он даже согреться не успел. А, может, это автоматика сообразила охладить, как глупо. Рино сел в уже полюбившееся ему кресло, закинул ногу на ногу, и, лишь отхлебнув из чашки, позволил себе поднять глаза на три замершие по углам неясные фигуры.

Нужно выяснить все до конца.

— Совет Вечных допустил ошибку?

Да. Это так.

— И потому вы заперли ее здесь. Устроили себе укромный полигон. Решили все исправить? Но этого не предусмотрели?

Нет, ты сам не веришь в то, что говоришь, Совет ошибся, но ошибки эти уже не исправить. Ни сейчас, ни далее.

Голос едва слышно вздохнул.

…нас оставалось мало, так мало. Мы искренне полагали, что такие, как она, спасут положение. Она не Избранная, она стала Вечной волей Совета, получив свою искру… теперь мы знаем, в чем ошибка, так что все подобные ей впредь перестанут появляться, И молите Вечность, чтобы нас всегда было достаточно для всего Человечества, прежде чем мы уйдём за горизонт.

— А как же Реанель?

Выполнила долг до конца, несмотря ни на что. Мы же… мы просто не могли упустить столь благодатный материал, и она это прекрасно понимала.

Что-то вновь творилось вокруг Рино, будто сама Вселенная разом подернулась рябью небытия.

Возрождение свободы,

Распростертое в ночи,

Сквозь волненья непогоды

У негаснущей свечи,

Затонувшее сознанье

Изменив в единый миг,

Созиданье иль страданье,

Заглушает жуткий рык,

Поражает одиночку,

Что напрасно хочет жить.

Этот омут ставит точку

Под попыткой не забыть,

Как возможны были тропы,

Как волнительны мечты.

Что мгновенья — даже годы

Стали мелки и просты.

Что забыл ты, одиночка,

Что в сознаньи бережешь

Стало почвой, стало точкой

Под названьем ладным — ложь.

Он неправеден, тот омут,

Ложны и огонь и тлен,

Если сам ты разом тронут

Толщей тех небесных стен.

Но зачем весь этот ветер,

Крики, воля и дурман?

Что поделаешь на свете

Не поднявши ураган?

Воля ежели свободна,

Так сознанье стеснено,

Эти двое, коль угодно,

Не стояли заодно.

А устанешь… так запомни,

Есть цена страшней, чем смерть:

Не увидеть, не промолвить,

Руки опустив глядеть.

Это — страшно. Это — ужас.

Не сумел. Не смог. Прости.

И лежишь… и ты не нужен,

И не жил, не жил почти.

«Я все-таки сумел догадаться, кто же ты такая, незнакомка Реанель. Та наша прогулка по ночному лесу все-таки увенчалась успехом, пусть слегка припозднился этот успех… Почему все так страшно устроено в этом огромном множестве миров, коль еще встречаются события, значительность которых полностью исключает их существование? Что же такое в действительности двигает нами всеми, что такое пыталась высмотреть в самой себе ты? И снова мысли, уже вот-вот готовые собраться в единое целое, начинают скакать и шарахаться в стороны… ничегошеньки я не пойму».

Это ощущалось как оценимая сила, словно что-то влекло за собой, выстраивая в только ему одному ведомом порядке логические цепочки, руша барьеры в его собственном сознании. Рино становился обратно в строй, невероятная вычислительная мощь его следовой начинки брала нервные центры под контроль, включая их снова в привычный ритм. Неожиданно для себя Рино вдруг услышал тоску и безысходность церебра, зовущего и зовущего своего пилота на борт. Как он мог не откликнуться так долго?!!

— Но теперь… я правильно понял, что вновь начинаются боевые действия у Второго Барьера?

Да они уже, верно, идут полным ходом, и теперь там необходимо присутствие всех свободных сил Галактики. Воинам Совета нужен оперативный простор. Ты можешь быть свободен. Отправляйся туда, где тебе отныне не только главное, но и единственной место, Гвардеец. Ты знаешь, Элн и Первый все-таки считают человека имеющим право на свободу воли, вот только они забыли, что люди имеют обыкновение уходить, а правила — оставаться. Эпохи Вечных уже нет, одни осколки кругом… ты и другие Гвардейцы отныне освобождаетесь от командировок в Галактику. Будь счастлив, солдат, Совет Вечных сказал свое слово.

Бортовой церебр был немного удивлен скорому приказу на взлет (это после столь долгого молчания его пилота!), но вида не подал, лишь довольно принялся бормотать данные телеметрии Рино на ухо, параллельно прозванивая и запуская дремавшие в его нутре энергетические установки. Силы, несравнимо большие, чем все то, с чем можно столкнуться на этой планете, но при всем своем величии они были проще и спокойнее. Ключ на старт. Они летели заниматься делом.

Огненной стрелой человекообразная фигура на форсаже вышла из атмосферы дремавшей своим вечным сном планетки, на лету окуталась мертвенной чернотой полей и, не теряя ни секунды, ухнула в недра иной браны. Его ждали, так почему бы не поспешить, когда ничего здесь тебя больше не держит…

Да. Он полюбил играть в человека, но когда доходило до дела, он знал только одно.

Он — Гвардеец.

До времени.

Ахнувшее по нервам яростное зарево иных миров было спокойным и мирным теперь, после всего, что случилось за эти дни.

Шаг восьмой, последний шаг

Ланн хмуро глянул на изображения грозных шаров Носителей, проплывавших мимо его утлого кораблика в полной тишине и спокойствии. Эти громадины обладали грацией юркого истребителя и слаженностью действий гигантского муравейника. Вскоре Элементалам придется полностью ощутить на себе их боевые качества.

«Д'дракзс, Малый Дом К’каха… вечные союзники. Что же вы так, а?»

Плоскости, иглы, паруса и уж совершенно невероятные формы конструкций простирались в пространство, словно попирая его одним только голым ужасом. Каждый развод хитиноподобной брони казался исполненным крайней угрозы, каждая резкая тень от местного светила мнилась глазом, настойчивым и до жути человеческим, что всматривается пытливо в самое дно твоей души.

Плоды невероятно далекого прошлого, дети квази-цивилизации чужой Галактики, конгломерат инсектоидов, чей разум восстал сегодня против человека. Что они могли подумать о нем? Человек, не уставший жить, но и не желающий дальше длить собственное существование. Люди гордились, что каждый из них был ровней этой громаде. Тогда как он видел себя с каких-то пор скорее ничем, чем кем-то.

Он знал, что они должны были о нем думать… и именно поэтому вызвался сюда, в маленькую незаметную скорлупку. С зарядом в двести гигатонн инерционной массы и билетом в один конец.

Таким, как он, нужно задержать Носители либо до прибытия Гвардии, либо до того, как позади вражеского строя нависнет все еще оставшийся верным древнему союзу Великий Дом К’Каха.

Но, в любом случае, ему, Ланну, дан шанс спасти ценой своей смерти и много жизней хороших парней. Они даже его не знают, но тем легче им будет принять факт этой жертвы.

«Меняю ничто на очень многое…» — усмехнулся он.

Поступил сигнал готовности, и тогда Ланн послушно подтвердил команду касанием панели.

Удалось ли ему быть в числе немногих, все-таки, несмотря ни на что, долетевших до цели, он так и не узнал.

Море радостного пламени одним взмахом поглотило мир вокруг него.

Но камни всегда возвращались назад,

Ведь дальше солнца не бывает погонь,

И лучше лежать под охраною пыльной травы,

Не смоет вода тогда,

Не возьмет огонь.

Путь туда

Случается порой, что нет пути назад… бывает.

Вечный Сержант

Не знаю, почему, но огромные стены Северного Дока каждый раз вызывают во мне если не благоговение, то по крайней мере плохо скрываемое чувство гордости. Казалось бы, ну ты была здесь раз сто, каждый день, почитай, проезжаешь мимо серых полуторасотметровой высоты металлполимерных стен. Пора бы и привыкнуть. Однако сердце каждый раз норовило пропустить такт.

Я чуть шевельнула штурвалом, восстанавливая контроль за машиной. Похоже, охрана «Сейко» все-таки задела мою старенькую «тойоту» — та упорно срывалась с ровного хода. Полуобернувшись, я глянула на заднее сиденье, где расположились Макс и наша попутчица, имени которой мы не знали. Напарник слегка морщился, но держался неплохо, «цель» же замерла с бледным лицом, закусив губу. Посмотрим, долго ли она сможет продержаться. Подобные переделки для неподготовленного человека плохо заканчиваются, только истерики на борту мне не хватало. Впрочем, вернёмся лучше к управлению своей колымагой.

Получалось, что мы с Максом были чуть ли не единственными на полторы сотни километров людьми, волей случая знавшими, что на самом деле собирается за этими бастионами. И в «Сейко», и в других корпорациях, на чьих территориях возвышались Доки, вероятно, полагали их региональными логистическими терминалами или чем-то в этом роде. Впрочем, не без основания — по документам, я думаю, все так и было.

Помню, как Роман показывал мне полусобранную запчасть, что изготавливали в Доках. Только один раз, но мне этого хватило, чтобы навсегда осознать свою цель. И действовать, полагаясь с того дня на слова Романа, как на свои собственные. Ему я доверяла полностью, будь это кто другой, только бы меня и видели. Нет, конечно, подумайте сами, какой к черту далекий космос, что за «Сайриус», какая еще угроза?!! Чушь! Но Роман умел убеждать людей, была в нем этакая… искра, что ли. Да, именно искра.

И эта искра умела переворачивать чужие жизни.

Я его наверняка больше не увижу, точно знаю, и раз уж так выходит… Слишком редко мы сталкивались лично, да пусть бы его и вовсе не существовало, но ведь все эти годы я продолжала чувствовать себя вовлеченной, участвующей в чем-то большом и невероятно важном. И потому я буду стараться и служить этой цели до самой смерти.

— Да твою же мать! — снова вырвалось ругательство, это я заметила темные фигурки охраны, суетившиеся метрах в двухстах впереди. Только этих здесь не доставало.

— Макс, проверь бортовуху, быстро!

Эх, надо было раньше, но, видно, я интуитивно старалась отбросить эту крайне неприятную для меня версию случившегося. Был еще шанс. Может, это Керр оказался все-таки жив, попал в их руки, не успел покончить с собой до прихода штурмовиков, не выдержал разговора с легкими на подъем дознавателями «Сейко»… Да хоть бы это просто рядовой патруль, сейчас их должно быть полно на улицах. «Сама себя уговариваешь… боишься, девчонка?»

— Ну?!!

— Сигнала нет… — голос Макса был глухой, напарник все-таки сдавал, хотя и не хотел показывать слабости. — Его нет. Нас сдали. Что ты молчишь?!

Да что говорить-то? Теперь у нас один шанс из ста. С неработающей электроникой, без прикрытия, мы теперь видны всем этим суетливым кретинам в черных экзосьютах как на ладони. Почему я не учла этой возможности? Думала, так проскочим? Так всегда бывает — привычки, привязанности, ненужные мелочи… все в моей профессии ведет к одному — к неприятностям. Крупным.

Но кто же знал, что «Сейко» порвет контракт с «Тойотой» именно теперь? Я так доверяла своей старенькой малышке, она выручала меня в стольких передрягах… «И вот — выручила. Теперь мы как стоп-сигнал».

Проклятие, на что ты рассчитывала? Промахнуться из разрядника с такого расстояния может только полный олух, а штурмовик на прошлом посту был не из таковских. Даже банальной возможностью убить меня или Макса, как они убили Керра, не воспользовался. Наверняка ведь нас тогда уже вали. Ловко. В результате мы остались без прикрытия. Вот же скотство!

Впрочем, ладно, держи себя в руках, пора воспользоваться единственным нашим шансом. До территории «Джи-И» полсотни километров, из которых триста — по открытой трассе через голую монгольскую степь.

— Держитесь, сейчас будет трясти.

Я крутанула штурвал, швыряя свою старушку прочь с трассы в боковой рукав грузового тоннеля. Теперь поздно прятаться.

Макс не издал не звука, когда ребра подвески заскрежетали по боковому разделителю, а вот «цель», по-моему, всхлипнула. Или мне показалось? Нет, все-таки показалось.

И тут начался полный дурдом.

Вернее — продолжился.

Походка — расслабленная, но немного усталая, человек идет в сторону заводского общежития, позади рабочий день, глаза болят от искусственного освещения, спина — от бесконечного сидения за сборочным столом, усталость тяжела, но привычна, опять-таки — в движениях ни намека на тренированность, тело не умеет отдыхать, не умеет и уставать.

Не забыть важную деталь. Голова склонена, глаза смотрят в пол, скромность, розовые от свежего воздуха щеки, спутанные волосы, легкое, почти инстинктивное покачивание бедрами — природная дань еще недавно юной, но с тех пор понемногу увядающей красоте. Картина давно забытого художника, что показывал когда-то Роман, стала мне хорошим подспорьем — без должного внимания к внутренним, скрытым от прямого взора, деталям, ничего у тебя не выйдет.

Собрались. Я готова к решающей стадии.

Походка — расслабленная, но немного усталая, человек…

«Ой, надо бы поторопиться, мама уже наверняка ужин разогрела!» Девушка послушно заторопилась, я же продолжала наблюдать. Привычка механически играть в эти игры с собственным сознанием у меня теперь, пожалуй, навечно.

Легкое касание плечом случайного прохожего, и сумка с катр-схемами по «Миру» летит в мерзкую слякоть, что залила всю пешеходную дорожку. «Ой, мамочки!» И горький, немного настороженный взгляд на злосчастного прохожего — чего от него ждать? Не помощи и не сочувствия.

— Прошу прощения… В-вам помочь?

Вот теперь: откровенный испуг, но вместе с тем — доля общественно-положенной агрессии во взгляде. Куда без нее в гуще промзоны? Чего тебе?!! Вали отсюда!

Но тут же — робкая улыбка, она словно извиняется за первый порыв отшвырнуть того, кто попытался пересечь личную границу — последнее, за что тут еще можно держаться. Ведь там, глубоко, она все еще надеется на нежданную взаимность. Вера в невозможное.

— Если вам не трудно…

И еще одна улыбка, теперь — скорее застенчивая.

«Ты посмотри, какая игра! Ну, если эта сволочь не клюнет на свой же архетип!..»

Они вдвоем уже ползали под ногами у злых после рабочего дня прохожих и подбирали эти несчастные пластиковые листы сборочного планшета.

Пачка грязных измятых схем была зажата в ее дрожащей руке, а на глаза уже наворачиваются непрошенные слезы.

— Страховка еще не уплачена, теперь вот это… вычтут из содержания… что я маме скажу…

Девушка растерянно бормотала какую-то нелепицу про отсутствие последних средств к существованию, и тогда он решился. Словно что-то толкало его перейти раз в жизни грань, попытаться хоть до кого-то в этом мире достучаться.

— Вы не откажетесь, если я предложу исправить это досадное недоразумение?

Она не верила. Да и как поверить, что случайный прохожий, пусть ставший невольным участником неприятной этой истории, вдруг, ни с того ни с сего, будет ей помощь предлагать? Невероятно.

Она снова и снова оглядывала его со всей возможной тщательностью, но так ничего и не понимала. Одет прилично, тем более — для жителя их отнюдь не респектабельного спального района, фактически гетто. Промзона есть промзона. Оказался здесь случайно, видно из этих… из «белохалатников». Так почему же… Но улыбка его не таила никакого подвоха, глаза смотрели прямо, а прикосновение к его руке почему-то приводило ее в непонятный трепет.

Решайся сейчас же.

— Если это не доставит вам хлопот…

— Что вы!

Я остановилась в подъезде многоквартирного дома, словно без задних мыслей шла себе мимо, да решила переждать некстати зарядивший дождь. Тяжелая металлическая створка двери косо висела на одной петле, угол ее прочертил неприятного вида борозду по голому бетонному полу. Дверь когда-то заклинило, тут пришлось, пожалуй, применять тяжелую технику, чтобы разблокировать проход. Новую ставить никто так и не сподобился, да и к чему, если и первая не устояла.

«Кто вышибал-то?..» Да кто угодно, в наше время действительно — кто угодно. «Серые», охрана корпорации, «красные», в конце концов разномастные бандиты с заводских окраин, которых в последнее время развелось до невозможности. Результат один, людям было все равно, какой именно малости защиты от внешнего мира они теперь лишились.

Продолжая прислушиваться к секундомеру в собственной голове я рассеянно оглядывала окружающую действительность. Стандартный уют многоквартирной тяжелой коробки, мокнущей под серым небом ранней осени. Кислотные испарения, пропитавшие сырой воздух, лишали это место последних красок. Выживало все серое — серые панели стен, серый потолок, серые металлические перила, отполировать которые были не в состоянии даже сотни рук, ежедневно скользящих вверх-вниз по выщербленной поверхности. На полу натекла лужа, что-то сдохшее кучкой крысиной шерсти валялось в углу, только отсутствие сопутствующего амбре говорило — испустившее дух животное сделало это очень давно.

Убрать никто не удосужился. А как иначе в нашем прекрасном Мегаполисе? Тем сильнее хотелось кое с кем поговорить по душам. Там, наверху, на шпилях корпоративных башен, высоко над облаками.

Щелчок дверного запора где-то далеко вверху. Слышные только ей шаги замолкли. Да, это он. Секундомер в голове остановился, оставалось только повторить путь наверх. Хватит ждать, пора действовать.

Неслышной тенью я рванулась по лестнице, считая переходы, беззвучно мелькавшие перед глазами. Нужно только сосредоточиться как следует — план предстоящей операции послушно всплывал перед глазами, такой ясный и предельно простой. Ворваться, отключить, а дальше посмотрим. Посмотрим, что скажет подозреваемый.

Непреодолимое движение заряда из короткого ствола ничто не остановит. Ничто не сможет. Не сможет ничто…

…кроме простой металлопластовой двери, распахнутой настежь. И пламенеющего взгляда, устремленного навстречу.

— Зайдите, не стойте тут, соседи могут увидеть. Мне кажется, нам есть о чем поговорить. Или вы уже передумали?

Нет. С тех самых пор она так и не передумала.

Преследователи не отставали, погоня продолжалось. Машины корпорации обладали всем положенным набором недостатков их привычно убогой техники, однако вели их отнюдь не рядовые охранники из тех, кто патрулирует улицы да задницы в каптерках протирают. В этот раз за ветровыми стеклами темнели физиономии, говорившие посвященному человеку о многом. Перед операцией мне показывали кое-какие документы, так что я прекрасно понимала — взялись за нас с «целью» всерьез.

Пока, несмотря на знание местности и серьезную подготовку, этим ребятам не удавалось окончательно запереть нас в каком-нибудь крысином углу, да и придушить втихую. Моя видавшая виды «тойота», хоть и привела нас всех в заваруху, теперь оставалась единственной надеждой. Пара штучек, вшитых мамочкой в ее железное нутро, давала мне некоторое преимущество перед долдонами корпорации. Пара сумасшедших прыжков через наспех возведенные заграждения, и мы на свободе… Но вот одна вещь приходила мне в голову все чаще и чаще: минута бежит за минутой, а мы движемся куда угодно, только не в направлении границы «Джи-И». И рифленые бампера корпоративной техники маячат все ближе.

Заложив над развилкой крутой вираж трехметровой высоты, я крутанула малышку чуть не на полный разворот. Ну-с, у вас с подготовкой все хорошо, проверим, как у вас с нервами.

И тут же отчаянно вдавила акселератор в пол.

«Давай!»

Мне показалось, что на заднем сидении кто-то всхлипнул, однако времени оборачиваться не было.

Тут-то нервы у парней и сдали. Видимо, служебное рвение у них было поставлено не на такой высокий уровень, как это расписывали идеологи «Сейко». Ладненько, только и подумала я, в монитор заднего обзора рассматривая грандиозный завал, что там происходил. Где-то под ложечкой засосало так, что стало противно. Все боятся. И ты боишься, что ни говори.

Моя старушка уже гнала по ровной трассе куда подальше, когда я выделила минутку обернутся.

— Ну, как дела?

Выглядели оба неважно. Девушка вжалась в подушку кресла, костяшки пальцев побелели от того, как она вцепилась в обивку. Ее выражение лица мне тоже не понравилось. Оно было чересчур обреченным. Только нервного срыва мне на борту не хватало. И Макс выглядел вяловато. Не удостоившись ответа, я отвернулась к приборам.

— Не желаете отвечать, ну как хотите, только не говорите потом, что я не учла пожела…

Тут я поняла, что именно мне не понравилось в Максе. Он был бледен так, что даже лицо девушки рядом с ним казалось здоровым и розовощеким по сравнению с оттенком его кожи. Я тут же обернулась снова.

— Вашу ж мамашу! Макс, ты!.. — я запнулась, усилием воли делая голос тише, орать на него сейчас было глупо. Потом с ним разберусь. — Тебя задели? Только не говори, что от раны в ноге, какой хочешь тяжести, можно дойти до такого состояния.

Старушку тряхнуло, и Макс поморщился, на миг утратив выражение апатии на лице. Его рука медленно показалась из-под полы плаща. Она была вся в сгустках крови.

«Только этого не хватало». Немного более резко, чем мне самой хотелось, я стала нервно перебирать пальцами рукоятки на панели управления.

— Только такой полоумный идиот, как ты, мог молчать и терпеть, лишь бы я не знала. …там, в сумке, есть перевязочный комплект, дай его девице, пусть она тебе пособит.

И после паузы:

— Никогда больше не возьму тебя на операцию, можешь даже не просить. И только вздумай мне тут помереть!

Он не ответил, но я успела заметить, как в зеркале заднего вида его лицо на миг почти приобрело свое обычное решительное выражение.

Мягкий свет лился из-под абажура, заставляя тени склоняться по стенам, нависать над нами, отгораживая небольшой кухонный столик от окружающей действительности, позволяя нам (мне хотелось думать, что именно не мне, а нам обоим) чувствовать легкость и невероятную нежность в душе от этого неторопливого разговора.

— Ты знаешь, а я до сегодняшнего дня и не подозревал, что на свете есть такие…

— Идиотки?

Улыбнулся так открыто, по-хорошему. Будто это не он вовсе, кто-то другой.

— Такие хорошие. Как ты. Знаешь, чудовищно страшно бывает в этих четырех стенах без единого существа, которому можно сказать ласковое слово, вот так приходишь домой и… даже спать не можешь, возишься с мелочами, хоть вешайся порой.

Еще бы! Уж я-то знала, отчего именно ему не спится, скотине.

Я поймала себя на том, что тоже улыбаюсь. Юрка оказался парнем чрезвычайно добрым и производил впечатление скорее чуткого и немного несчастного выходца из такой же среды, как и я. Из «братушек» восточных аррондисманов Мегаполиса. С той лишь разницей, что он неведомым мне пока образом очутился в числе корпоративных «белохалатников», а уж там… несмотря на большую квартиру и охрану при входе мне его было почти жалко. Хорошего в той жизни было еще меньше, чем у таких, как моя сегодняшняя личина.

— Давай-ка выпьем за наше знакомство.

Игристая янтарная жидкость полилась в высокий бокал, оттенок переливался на свету, рождая невероятные блики на белой скатерти.

— Мне нравятся свежие тона «Дом периньон» 64 года, в них чувствуется тепло летнего солнца…

— Господи, Юра, это, наверное, стоит бешеных денег!

— Чушь, мне все равно не на кого тратить эти проклятые кредиты.

Легкий звон бокалов прозвучал гимном чему-то, мне доселе неведомому, но такому желанному… Да, желанному и дорогому. Я сразу поняла — мне это нравится настолько, что щемит сердце. Я бы могла прожить с ним целую жизнь, лишь бы забыть то, что оставлено позади. Все на этом свете стало таким ненужным… лишним.

Ну, или как-то так все должно было выглядеть со стороны.

Юркино лицо качнулось ко мне, его глаза наполнились внутренним светом, влекли меня, словно говорили: «…я дам тебе то тепло, которого тебе не хватает». И я поддалась этому неслышному зову.

Мир вокруг меня послушно опрокинулся навзничь.

В комнате царил полумрак, однако нарочитая театральность происходящего вовсе не казалась мне неуместной. Сумрачный профиль на фоне начавшего темнеть в окне неба отнюдь не выглядел странным, напротив, при свете… при свете я бы не поверила ни единому произнесенному здесь слову. Это все показалось бы мне нелепой бессмыслицей. Но не теперь. Он говорил, а я ему верила.

— …заранее предсказать поведение даже группы четырех человек математически невозможно, слишком много степеней свободы. Однако управление коллективным сознанием на уровне планетарного масштаба — задача, только кажущаяся нереализуемой, так что все это кажущееся предвиденье базируется на ложных посылках. Итак, задача была поставлена, а уж дело за мной, как я буду ее решать…

— …ты и подобные тебе — сила, ядро цивилизации, единственное, что по-прежнему толкает ее вперед, но ты подумаешь сейчас не о том. Вы — носители коллективного сознания, и воздействие, производимое вами, решает, погибнет человечество, опустив руки, не слушая воззвания с нашей стороны, или постарается, потеряет все то, чем оно гордится и живет сейчас, переживет страдания, доселе неведомые никому на этом свете, но все-таки переживет. Переживет даже гибель Матери! Ты слышишь?..

Я слышала. Я слышала все, однако, не все сказанное было мне понятно. Иногда он начинал бормотать что-то, как бы уходя в дальние дали, видимые в распахнутое окно только ему одному. Он говорил странные вещи. Он говорил, а я его слушала.

— И тогда из-под земли поднимутся люди, ведомые истинной целью, они примут участие в сражениях, достойных богов. Когда силы их, имеющие предел даже у лучших из рода, истончатся, иссякнут, тогда на их место придут другие. Обычные солдаты — именно те, кто переживет Век Вне, кто уцелеет во вселенской катастрофе, они в итоге и составят ядро нового человечества. Именно таким оно будет — отринувшим былые страхи и готовым бороться.

Тьма побери, если бы я тогда имела силы возразить! Тьфу ты, да я и сейчас не знаю, что сказать. Спорить с человеком можно. Спорить с тенью нельзя. А передо мной и говорила — лишь тень.

Когда я пробовала вставить слово в поток его обучения, что лился на меня словно из небытия, он каждый раз мгновенно замолкал, абрис профиля показывал, что тень слушает меня. И на каждый вопрос только одно — невеселая усмешка: «ты скоро поймешь, это все скоро понимают».

А под конец он сказал.

— Хватит слов, теперь мне нужно тебе кое-что показать.

И тут мне стало по-настоящему страшно. Так страшно, как не было никогда с тех пор, как не было до этого дня. Пожалуй, что и с детства. Маленькие девочки часто лезут туда, где им бывает плохо. Такова особенность всех маленьких девочек. Что тогда было просто детской шалостью, теперь стало осознанным желанием. Легче от этого не становилось.

Я прислушалась к зову, что оставалось?

Видения.

Шквальный огонь.

Стон.

Черная сталь.

Гром.

Мертвая степь.

Лязг.

Кто-то убил нас.

Вечна война,

мир —

Только мечта,

миг.

Мрак и борьба ждут, —

Горло сжимал жгут.

Мы не одни,

в нас —

Россыпь миров, трасс.

Наша мечта —

смерть,

Теплой земли твердь.

Но не найдем мы

Этой родной тьмы,

Так же и там ждет

Вечной борьбы гнет.

Тысячелетний мрак

Пронизан огнем. Так

Ярость тех вечных звезд

Не смыть — океан слёз

Бессмысленней шанса жить,

Покуда твой враг не убит.

Тысячу лет долой:

Волей судьбы слепой

Мы под огнем молчим,

Крик наш не слышать им.

Гром населяет нас,

Лязг исполняет вальс,

Железо и камень — ложь,

Вселенская боль, дрожь…

Пусть же огнем горит

Пламень тех грозных битв!

Лишь об одном просил

Волю неверных сил.

Лишь бы миг — тишина,

Только она одна,

Только бы вникнуть в мысль,

Подстрочника тайн смысл,

А там уж пускай несет!

И атома мертвого гнет

Отпустит на волю дух:

Тепло ощутить рук,

Пускай не на век

в тень…

О, тьма!

Как долог,

Страшно долог,

Этот вечный день!..

Если это — то лучшее, что нас ждёт, если вот это — счастье человечества, если все остальное — только смерть. Только поэтому. Тогда понятно, почему он так страстен в своих речах, почему не верить страшному и странному потоку обрушившихся на меня образов я попросту не имею права.

Уже уходя, на прощанье, я спросила.

— Но все-таки, почему почему мы скрываемся? Почему не расскажем об этом всем, почему не раскроем человечеству правду? Зачем нам прятаться в темноте?

— В темноте? — удивление на его лице было таким искренним, но это была единственная эмоция, настолько не вязавшаяся с его обликом.

— Сейчас уже ночь, почти четыре. Моей аугментации едва хватает, чтобы разглядеть тебя в этой темени, мы как будто прячемся в этой дыре от кого-то. Но теперь-то я знаю, что прятаться не нужно.

Он помолчал долгую секунду.

— Включи, пожалуйста, свет, — это звучало не как пожелание, а как приказ. Всё правильно. Пора привыкать к его приказам.

Мысли эти мигом улетучились из головы, только я увидела его лицо. Теперь до меня дошло, почему он ходил по улице, спрятав лицо под капюшоном. Он был абсолютно слеп — на месте глазниц зияли сморщенные бугры радиационных шрамов.

— Кажется, я только что совершил ошибку, о которой сто раз пожалею. Да, я ослеп, как и многие в том полете, на борту под конец совсем не осталось защиты, посадка через радиационный тор Ио добила корабль, и вот… с тех пор я такой. Большинство экипажа умерло через год или два… последний Соратник, Айрис, скончался в сорок восьмом. А я, как видишь, еще жив… и какая мне радость с того, что они все знали, на что шли.

Когда дверь закрылась, я вспомнила, что так и не узнала, как его зовут. «Роман».

Жаль, что я не смогу часто с ним видеться, это очень тяжело — так редко иметь счастье разговаривать с любимым человеком. Как вообще можно полюбить тень?

Невероятное возбуждение наполняло всю меня, до кончиков дрожащих пальцев, до искаженных мукой наслаждения черт лица, до последнего кусочка влажной кожи. Это было так прекрасно, ощущать на себе тяжесть его сильного тела, чувствовать напряжение его нетерпеливых рук, подчиняться его воле, отдаваться ему всем своим естеством, ощущать в себе его порывистые движения… Волны трепета пронизывали меня, то поднимая в самые небеса, то бросая в глубины темного омута, я совершенно потеряла голову. Остались только мы и это самое единение.

Тепло, зревшее внизу живота, вдруг выплеснулось, разрывая мои нервы в клочья, пронзая такой волной наслаждения, что на миг я потеряла над собой контроль, мое тело изогнулось дугой, стон, так долго прятавшийся в моей груди, наконец, обрел долгожданную свободу.

Все. Конец.

Когда влажная постель перестала содрогаться подо мной, сделалось вдруг ужасно тихо. Дыхание было прерывистым, словно я за ним в прорубь ныряла, а теперь никак не могла отдышаться.

«Хотя… в каком-то смысле так и есть. Вот так вживание в образ! Надо же».

Я знала, что такое бывает с женщинами при определенных обстоятельствах, но в те считанные разы в моей жизни, когда отношения с мужчинами доходили до последней грани интимности, ничего подобного не случалось. Так… почти всегда — просто вспомнить нечего, иногда лишь легкое возбуждение, а уж потом, обязательным прицепом, полное разочарование, которое перевесит любое другое чувство. Уж лучше наедине с собой в душе. Ничего не поделаешь, таково наше скорбное женское…

Я скосила глаза на недвижимое его тело, да и принялась торопливо одеваться, тихонько охнув от сведенной в бедре мышцы. Ребяток вроде этого только так и возьмешь, на азарте, на адреналине, тепленький он податливей, моторика ослаблена, инстинкты вытеснены… Пора заняться тем, ради чего я сюда явилась. Смешно, почему-то никак не могла отыскать трусы, они оказались аж под диваном, что мрачно темнел в дальнем углу комнаты. Не люблю я ходить без нижнего белья по улице, что-то вроде комплекса неполноценности, боюсь показать потаенное… и есть с чего. Было бы крайне неприятно оставить их здесь, где наверняка скоро будет толпа следаков с прокурорскими.

Сегодня все было необычно, даже ощущения грязи, по привычке одолевающее меня после подобных встреч, на этот раз меня не преследовало. Будто я тут оказалась по собственной воле. Да, в общем, так и есть, чего стесняться. Итак, хорошо, в душ лучше потом, дома. Приступим.

Когда я час спустя выходила на лестничную площадку, запоздалое ощущение испачканной кожи все-таки меня настигло. Ничего не попишешь, физиологий. Конечно, мне перед вводной всегда давали посмотреть данные, полученные из косвенных источников, даты, фотографии, отчеты экспертиз, ситуационный анализ, так что я всегда шла на проведение операции с полным сознанием того, что делаю я все правильно… Совсем другое — услышать это из его собственных уст. Удовольствие не для слабонервных. Прошли годы и годы этой моей работы, по итогам «спецухи» мне больше не требовалось месячное отслеживание по квартирам, чтобы только прийти в себя, но поди ж ты, мне все еще было плохо.

«Свята Матерь, в каком ничтожном мире я живу!»

Вот именно.

Кристаллик мнемозаписи нашей с ним непринужденной беседы скользнул в специальный карман дамской сумочки, с виду дешевой, на деле — начиненной сложнейшей электроникой защитного спектра, сумка с катр-схемами уже привычно висит поверх нее на плече. Ну, вроде все. Очумелая охрана непременно вспомнит потом на допросе малышку, что ночевала в квартире, однако ничего это им не даст, а все записи удобно окажутся загодя подтертыми. Шаг к лифту, надо бы его сперва вызвать…

«Нет».

Хоть и возникли послушно перед глазами фотографии груды человеческих тел на свалке в Монте, хоть и вспомнила я те три самоубийства, мертвые глаза детей, скончавшихся по дороге в больницу… много чего, да все зря. Не могу я так, иначе стану, как он… как они все.

«И так уж почти стала».

Так-то. Я вновь распахнула дверь и ворвалась в к нему в спальню. Вот и он, у ног лежит термитная граната. Хорошая штука, гарантированно спалит тут все дотла, но не сразу — до того боль все-таки успеет привести его в чувство, такая боль пробьет любой нейроблок. И тогда он умрет в муках. Не нужно разводить грязь в собственной душе. Я подошла поближе и развернула кресло так, чтобы он смотрел мне в лицо. И правда симпатичный.

Нажатие кнопки — в моей ладони тускло блеснула полоска стали толщиной в доли миллиметра. Мякоть горла послушно распахнулась навстречу моему движению. Долгое мгновение, покуда не хлынула кровь, он так и сидел, голый, какой-то весь нелепый, в своем кресле, с перерезанным горлом. И продолжал смотреть на меня любящим взглядом идиота.

Перед тем как перейти в открывшиеся передо мной створки лифта, я лишний раз проверила таймер. Идем с опережением графика на пятнадцать минут. Отлично. План хорош только в случае его ещё более хорошего исполнения. Убираемся отсюда, детка.

Проклятые трущобы! Они заполонили окраины промышленных центров Большой Дюжины. Их нескончаемые полосы, перемежаемые лишь грандиозными морями свалок, простирались на десятки километров, создавая впечатление если не полной безжизненности, то, по крайней мере, неодолимого запустения. Ни за что не подумаешь, что где-то кипит жизнь, что есть на этой планете еще нетронутые просторы морей и огромные кипучие города. Здесь мир застывал, словно лежал под темным небом остов неведомого создания, брошенного без захоронения догнивать под луной. Как там говорил Роман, «история будет помнить Землю цветущей и прекрасной, символом бытия, детской колыбелью, наш же долг — заставить людей забыть, что ее можно вот так… ненавидеть». Роман всегда прав. Да только вот, один момент — когда едешь по огромному морю отбросов, можно и забыть на миг, что это мы сами такое и сотворили. Роман когда-то отдал всю эту красоту в размен на индустриальную мощь Корпорации, не время красоты, дождемся Третью Эпоху.

Вот он, перед глазами, только протяни руку — тысячелетний мрак. Что же еще?

Начиная с какого-то момента, и я даже не могла до конца понять, с какого, сознание попросту перестало воспринимать внешние раздражители, мозг мой погрузился в созерцание, мысли не скакали, пытаясь вновь и вновь просчитать ситуацию, они плыли расслабленно и спокойно. Не время искать путь, нужно просто идти.

Состоялся наш единственный сеанс связи с Романом, я подтвердила ему, что мы обязательно прорвемся, и тут же отключилась. Наша внутренняя сеть все так же была не доступна, так что никто и не стал бы отвечать. Правильно, хотя в душе я надеялась, а вдруг. И уже когда сигнал окончательно пропал, сказала шепотом «люблю тебя, милый», но очень тихо, постеснялась остальных. Дура.

Теперь же, когда вокруг нас сконцентрировалась чуть не вся местная группировка «серых», и я виражировала по железным джунглям металлолома в поисках хоть какой-нибудь дыры, куда можно было юркнуть, когда на заднем сидении тихо умирал мой старый товарищ, под затихшие почти всхлипы нашей «цели» сознание мое продолжало спокойно размышлять о судьбах человечества.

Удар в бок.

Это могла быть труба, торчащая из груды таких же, несвоевременно замеченная бортовыми системами, а может, просто моя старушка решила заартачиться в такое неподходящее время, или же наседающие штурмовые мобили «серых» подобрались уже достаточно близко, чтобы дать прицельный залп, кто знает?

Я даже не обернулась.

«Ловко же нас!»

То, что наша «цель» оказалась пустышкой, элементарной приманкой, элементом западни, я догадалась слишком поздно. В любом ином случае я бы ушла, все равно как, но ушла бы. А тут… они не стали нас брать сразу, так как еще ни в чем не были уверены, не так уж нас и просто вычислить. В конце концов, не обязаны мы ловиться на их удочку! Теперь же они удостоверились на все сто. И больше не отстанут.

Я посмотрела в зеркало заднего вида на девчонку, вжавшуюся в сиденье. Да, не повезло, то, что ты знала о Корпорации, они узнали куда раньше. При любом другом раскладе ты бы просто исчезла, но мы… полевые агенты Корпорации им куда важнее, взяв нас на живца, они очень уверенно и тонко рискнули. Даже на разрыв с «Тойотой» пойти не побоялись. Я позавидовала их аналитикам. А вот наши — да, оплошали.

И как только я об этом подумала, перед капотом тут же возникла чья-то согбенная тень. Тут тоже кто-то жил, трущобы — не рай, но и здесь люди часто находил себе приют. Именно здесь. Проклятье!

Системы были настороже и дали минимально возможный при таком угле атаки крен, не их вина, что вестибулярные возможности моей старушки и без того были превышены в несколько раз. «Тойота» сделала полуоборот вокруг продольной оси, врезавшись на ходу в груду битого кирпича и сотворив на выходе десятиметровую канаву.

Выплевывая изо рта мусор, я рванулась вон из привязных ремней, еще пара усилий, и вот уже я стою на ногах, взмокшее тело приятно холодит на вонючем ветру промзоны, а со лба сочится что-то теплое и вязкое, заливая глаза.

Не теряя ни минуты, я кинулась к задним дверцам. Вытащить через разбитое окно нашу «цель» было трудно, однако Макса извлечь из покореженного, лежащего на боку корпуса оказалось просто невозможно. Именно этого я и боялась. Его крепко прижало к сиденью погнутым от удара куском брони.

— Макс, ты слышишь меня? Макс!

В ответ — ни слова, я даже определить, жив ли он, не могу, никак не дотянуться. Вот же гадство… Пора убираться отсюда. Главное — попытаться доставить несчастную, перепуганную насмерть девчонку в безопасное место, постараться выполнить миссию, остальное не в счет. Пока — не в счет.

Я в последний раз взглянула в лицо товарищу.

«Выживу — вернусь. Тогда с вами и поговорим», — пообещала я кое-кому. Вороненый ствол ручного разрядника уперся мне в скулу, плечо уверенным движением прижало короткий приклад, ноги уперлись поудобнее в грунт, палец машинально нажал на курок. Синяя вспышка прошла навылет, брызнув в лицо каплями дымящегося расплавленного металла, однако я ничего толком не чувствовала. Наша «цель» лежала в стороне на каком-то куске пластика, раскинув руки, неподвижно, обреченно. Она что, еще не пришла в себя?

Только я об этом подумала, ее ресницы задрожали, и девушка серьезно на меня взглянула, приподнимаясь на локте. Хороший признак, после всего я ожидала встретить отсутствующий взгляд идиота, не осознающего, что происходит вокруг.

Хотя, если честно, ни о чем эти глаза не говорят — шок, это обыкновенный нервный шок. Вот и все дела.

— Пошли, нам надо отсюда убраться.

Она оглянулась на раскуроченный корпус и тихо, хриплым голосом, осведомилась:

— А… как же он?

— Он мертв.

Прямолинейно, зато честно.

Она кивнула еле-еле, словно самой себе, и побрела за мной. Я только сейчас поняла, что это были первые услышанные от нее слова, первые с самого нашего случайного знакомства у семнадцатого портала.

Не прошли мы и двадцати метров, как позади раздался хлопок и мимо нас засвистел град осколков. Старушке окончательно пришел конец.

— Вы, всю свою жизнь проводящие в бесконечной борьбе, гоняющие свои истерзанные души по болотам этого мира, зачем вы это делаете? Неужели проигрыш той или иной стороны, корпораций или вашего пресловутого Романа, пусть он хоть трижды такой, какой он есть, решит хоть что-то? Ничего не решит, какими бы аргументами вы не оперировали, какие бы идеи о всеобщем спасении не проповедовали, все это — тлен, минет поколение-другое после вашей треклятой победы, и станет мировой порядок на круги своя, человечество не исправить! И к чему тогда эти жертвы?

— Лин, вы не понимаете. Разница есть. Для нас и для всех остальных. А заключается она в том, что разговоры о непреложности и неизменности существующего положения дел суть базируются на одновременной неудовлетворенности оным и сознании того, что ничего другого быть не может. Ни лучше, ни хуже. Только так или примерно так.

— Естественно, как мы можем предполагать мир хуже нашего? Вряд ли это возможно. Что касается лучших миров… знаете, я с возрастом все меньше верю в сказки.

— Послушайте, что я вам скажу. Хуже — вполне может быть, лучше — тоже, я бы вам показала кое-что, дайте только отсюда выбраться, существуют картины такого, что вам очень не понравится, даже по сравнению с черными идами…

— Как вы сказали, выбраться? Вы так наивны? Вы действительно считаете, что мы еще можем отсюда выбраться? Из этой ямы? А зачем? Зачем мне эти старания?

— Слушайте, в конце концов, нам, так или иначе, придется сделать это вместе. Всем-всем. Поймите, человечеству может быть хуже, но именно к одному из этих «хуже» мы и стремимся.

— Это как? Извините, мне, видимо, не дано проследить… не понимаю, в чем смысл?

— Мы стремимся к худшему но только лишь потому, что единственной доподлинно известной альтернативой всему тому кошмару, в который мы ведем человечество, является примитивная до банальности смерть. Тихая, безболезненная, она показалась бы некоторым людям идиллическим выходом из сложившегося положения. Тихо помереть, задохнувшись в объятиях помирающего мира. Мы могли просто оставить Матерь в покое, ясно? Но в таком случае никто не отменит главного — нас ждала бы в таком случае одна лишь смерть, гибель человечества, единовременная и чистая или долгая и грязная, но все же — смерть.

— Смерть, жизнь… ох, как мне это все надоело…

— Чушь! — я остановилась, надо ее попробовать растормошить. — Лин, стойте, послушайте меня!

— Что?

Девушка явно была не в себе, ее глаза не задерживались на предметах, она, по-моему, к словам моим уже не прислушивалась вовсе. Сумеречное состояние сознания… от кого-то я уже слышала эту нелепую фразу.

— Слушайте! Я бросила свою жизнь на волю ветра, но это не значит, что она стала менее ценна. Я, проведшая всю свою жизнь, прячась под чужими личинами, ставшая тенью, посвятившая себя служению тому, что существует лишь в моей голове… я делала это все это только для того, чтобы в один прекрасный день поднять в воздух огромную боевую машину, сделать это не исподтишка, а открыто и явно. И наверняка потом умереть. Но только там, сражаясь в черных небесах за нашу Землю. А не тут, по колено в грязи. Только так, не иначе, и как бы вы, Лин, не старались меня переубедить, мы отсюда выберемся, вы и я.

— Да?..

Я должна была это выпалить, чтобы самой стало легче.

И тут нас накрыл первый залп подоспевших мобилей корпоративной охраны.

Я так и не сказала Лин главного.

Все померкло.

Рука едва двигается… Проклятие, вот невезение-то, даже толком подняться нельзя. Зря Лин это сделала, моя ошибка. Исключительно моя. «Скажите, вы приехали за мной, чтобы спасти от корпорации?» Толкнуло же меня! Хотя, что я ей могла сказать? «Кое-кому может понадобиться эта информация»? Бред какой… Неужели ты считаешь, что скажи этой девочке правду, и она разом бы передумала?

Помню слова, которые она произнесла тогда… мы лежали вот там, где сейчас валяется груда гильз от моего автомата и все запасные капсулы от разрядника. «Серые» что-то орали в мегафон, так что я почти ничего не слышала из-за их воплей, лишь то и дело осторожно оглядывала окрестности, а Лин замерла, вжавшись в серую бетонную плиту. А потом ее как прорвало, я заметила, как она что-то бормочет неслышно, и только тогда подобралась поближе.

«…или я не права? Как вообще я могу судить о подобном? Жизнь за жизнь! Ведь не так все получается — за одну жизнь, ценность которой не больше и не меньше, две смерти, три смерти, четыре смерти! Я не хочу… не могу… устала я».

Я вслушивалась в этот горячечный шепот, не понимая ничего, а сама только и думала, как бы извернуться да выбраться. Дура, вот почему Роман не захотел близости с тобой, ты слишком узко для него мыслишь. А когда ее голос вдруг окреп, я начала понимать, но поздно.

— Скажи мне, ты, что жила среди подобного ада так много времени, сто́ит ли стараний все то, о чем ты говорила? Только ответь мне честно, ответь такая, какая ты сейчас, рядом со мной.

— Конечно сто́ит! — почти крикнула я.

— Спасибо… — сказала Лин и вдруг поднялась над неровной горкой щебня, что скрывала нас от перекрестий прицелов «серых». Встала во весь ее маленький, но такой слишком большой сейчас рост.

Я ее не сумела остановить. Матерь, она думала, что кого-то спасает!..

И видя сейчас подле себя ее истерзанное пулями безжизненное тело, я не могу даже плакать, слезы уже много лет были лишь маской, я разучилась по-настоящему плакать. Увы.

В памяти тихо плыли недавние и давно забытые образы, потусторонняя слепота Романа, улыбка Сергея, мозолистые ладони Макса, неумный язык Керра, так зливший меня после операций, ласковый смех мамы… сотни незначительных моментов… жизнь прошла, как не было.

Жаль, когда они застрелили Лин, я в запале израсходовала весь боезапас, сейчас не помешал бы последний салют…

«Бы», как часто это короткое слово все меняет, почему оно несет в себе такую власть над людьми?

Роман знает. Он все знает. Он — особенный. А я нет, я самая обыкновенная жительница планеты Земля.

С меня и спрос меньше.

Задание провалено, солдат! Последуй же путем, уготованным всем проигравшим.

Пора.

Пилот грозного корабля сел в кресло, которое так долго ждал. Позади годы тренировок, сотни учебных полетов, куча сданных зачетов и тонны пролитого пота. Все это позади, а сейчас только она, корабль и сотни таких же небесных воителей, рвущих с привязей свои огромные машины.

Пусть погибнет она, пусть не поразит ее длань ни единого врага, но погибнет, только пройдя сквозь прозрачное гало атмосферы. Только так. Участвовать — вот основная цель, тогда самый грозный враг — неумолимое время — будет сломлен. Ибо вот она, пилот космического истребителя оборонительного флота планеты Земля. Ибо вот все они.

«…тогда из-под земли поднимутся люди, ведомые истинной целью, они примут участие в сражениях, достойных богов. Когда силы их, имеющие предел даже у лучших из рода, истончатся, иссякнут, тогда на их место придут другие. Обычные солдаты — именно те, кто переживет Век Вне, кто уцелеет во вселенской катастрофе, они в итоге и составят ядро нового человечества. Именно таким оно будет…»

Отринувшим былые страхи и готовым бороться.

«Прощай, Роман, Голос Земли, помни, что была на свете я, что любила тебя такого, какой ты есть!»

И я рванулась к звездам, уже почти ощущая кожей шершавость обрывающейся отныне тропы перемирия. Впереди лежала тысячелетняя тропа нескончаемой войны. Я все-таки начала этот путь. Начать свой собственный путь туда — это тоже своего рода подвиг.

Гость

Каждый носит свой ад под сердцем, но не каждому дано его узреть воочию.

Лейтенант Рипли

Калифорнийский Национальный госпиталь Джорджа Дарлоу был расположен далеко в Долине, однако монорельсовый состав тратил всего полчаса на то, чтобы добраться до городской черты. Роману оставалось не более пары минут наблюдать персиковые цветы, усыпавшие ветки знаменитых фруктовых садов. Он успел привыкнуть к колышущемуся морю ярких лепестков, что простиралось до самого горизонта, хотя и видел это великолепие лишь на самом излете — врачи не разрешали ему вставать. Но это и хорошо — если бы он впервые увидел эти деревья голыми, лишенными той девственно чистой красоты, что притягивала взгляд сегодня, то и впечатление было бы не то. А так, он сидел у окна и любовался ландшафтом, лениво размышляя, что было бы, если бы такой мягкий вагон пустили по какому-нибудь казанскому направлению подмосковной электрички. Картины рождались одна краше другой, живо представились ребятки в армейских сапогах и с красными повязками, зычно объявляющие, что данный вагон, ввиду его невероятной материальной ценности, находится под охраной Русского Народовластия, и непременно завершающие свое повествование громогласным «Россия и Бог!».

«Что-то последнее время часто вспоминаю родной беспредел», — подумал Роман. И дело даже не в том, что скоро он будет дома — чрезмерное, бьющее по глазам благополучие, что окружало его все эти месяцы, начало попросту раздражать. Приходилось постоянно уговаривать себя, повторять, что и у нас все так будет, вот уладится весь этот бред с Евросоюзом, а там, глядишь, и новые выборы, чернорубашечников пошлют подальше из Госдумы, все не вечно нам прозябать… Чушь это была, чушь. Понимать-то он все понимал, но верить хотелось, хотя бы потому, что авиабилет на Варшаву лежал в кармане, а оттуда поезд в Москву ходит ежедневно, если, конечно, границу не перекроют из-за беспорядков в Бресте.

Словно в ответ на его слова райская картина весенней цветущей природы куда-то в единый миг испарилась, уступив место широченным полосам автострад, потокам машин, спешащих доставить своих хозяев на работу в город. Огромные джипы и яркие спортивные авто без верха текли на запад, блистая вылизанными боками, как и положено олицетворению американской мечты. Природа исчезла, уступая место урбанистическим скверикам и полузадушенным деревцам, притулившимся по обеим сторонам автотрасс. Роман отвернулся, ему стало не интересно.

Он вырос в Щекино, крошечном городке под Тулой, так что картины мегаполисов его совершенно не волновали, слишком много было во всем этом суеты и шума. Хоть Роман и провел полжизни в Москве, он продолжал оставаться в душе закоренелым провинциалом.

Эх, где сейчас это все… поди, радиус зоны до трехсот километров расширили, не иначе. А уж что поближе творится, так Роман зарекся об этом думать.

Тряхнув головой, он полез, который уже раз, в карман, где лежали мятой стопкой все его документы. Так, паспорт на месте, талон регистрации тоже, вот и билет на самолет, хорошо рейс прямой, для трансатлантики это жирно, не стали ребята экономить, спасибо им. Фигово ему было бы сутки куковать в холодном Хитроу, с его-то легкими. Вот и деньги лежат, сто двадцать долларов. Хорошие деньги, он дома на такую сумму даже по старому курсу полгода бы пахал, а теперь даже и не выяснить, сколько это в рублях, любую валюту там Щукин еще когда отменил.

Спасибо доктору Кроули, презентовал от щедрот, а не то пришлось бы на кровные пятнадцать долларов до аэропорта добираться, хорошего мало — только-то впритык на монорельс и подземку. «Да, нехорошо все-таки мы расстались, зря я так», — подумал Роман, вспоминая покрасневшее лицо доктора.

Он тогда еще шмотки собирал — всего-то пара больничных пижам да кое-какая мелочь. Откуда лишние вещи могут быть у человека, которого сюда-то привезли без сознания, умирающего, только и завернутого, что в стерильный антирадиационный комбинезон. Было тогда у него из документов — одна справка из Омеги-Шесть, госпитального пункта ООН, да медицинская карта — данные о его плачевном состоянии. «Не думали, что вообще довезут». Все что сейчас на нем — закупил госпиталь на деньги благотворительных фондов. Вот тут-то в его комнату (язык не поднимался назвать палатой это помещение с ванной, телевизором во всю стену и огромным балконом) вошел доктор Кроули. Вежливый до ужаса, интеллигентный, тихонько постучал, дождался приглашения, только потом голову просунул.

— Я тебе, Ро́ман, не помешал?

Они тут все произносили так его имя, с ударением на «о».

— Входи, Джордж, я уже закончил. Спасибо, что зашел, а то искал бы тебя по всему корпусу…

Доктор аккуратно — больничная привычка — присел на край кровати, осмотрелся по сторонам.

— Уезжаешь?

— Где-то час до выписки.

Доктор Кроули замялся.

— Ты уверен, что тебе так уж необходимо уезжать? Еще месяц, и я поставил бы тебя на ноги, ты же знаешь, у тебя обструкция, да и скрин

инг на случай рецидива тоже бы не помешал.

Роман тогда покачал головой, отодвигая затянутый ремнями чемодан в сторону.

— Джордж, послушай меня, программа ООН завершена, денег госпиталю больше не пришлют, ты сам прекрасно понимаешь, что мое пребывание здесь стоит бешеных денег, откуда они возьмутся, не ты ли их мне подаришь?

Тут доктор Кроули покраснел в первый раз, его задел тон, с которым Роман произнес последнюю фразу.

— Я мог бы. Я твой врач, ты мой пациент, я отвечаю за тебя до полного твоего выздоровления. В конце концов, ты мой друг.

Роман вздохнул, как же ему объяснить, чтобы он понял?

— Джордж, во-первых я не могу от тебя принять столь большое одолжение, тем более — чтобы вернуть все это, мне понадобится работать лет триста, — он жестом остановил доктора, который хотел что-то возразить, — а во-вторых, даже если я и соглашусь, то возникает вот какая проблема…

Роман откинулся назад, закинув руки за голову.

— Программа официально прекращена с обеих сторон, наши разрывают соглашение, «все граждане России должны в двухнедельный срок прибыть в пределы Славянского Договора». Если я здесь останусь, то это будет рассматриваться нашими властями как измена.

— …И что?

— И то, что я никогда не смогу вернуться, мне просто будет заказана дорога назад.

Доктор Кроули встал и принялся по обыкновению ходить из угла в угол, теребя в задумчивости манжет халата.

— Если только в этом проблема, то у меня есть знакомый в комитете… с твоим образованием получить грин-карту…

Роман вскинулся.

— Ты считаешь, что для меня нет ничего лучше, как сбежать из родной страны только потому, что там хуже со жратвой?

Вот тут на лице доктора и возникло то памятное выражение растерянности и запоздавшего наития.

— Н-нет, — запнулся он, — извини, считай, что я тебе ничего не говорил.

А потом положил на столик несколько смятых купюр, и, попрощавшись, ушел. Больше они не виделись. Интересно, почему они подружились, неужели только из-за того, что тот был единственным в госпитале, слегка помнившим со студенческих времен русский язык? Вряд ли, Роману казалось, что они могли бы стать настоящими друзьями, будь на то иные обстоятельства. Доктор Кроули был человеком очень внимательным и домашним, такие с большим трудом заводят знакомства, и поэтому очень ценят всех своих близких. У Джорджа была жена, которую он обожал и о которой мог говорить просто часами, но среди коллег он слыл чудаком, так что общения за пределами дома ему явно не хватало. Роман, странный русский парень, полностью соответствовавший тому впечатлению, что осталось у него со времен интернатуры в Москве, сразу показался ему человеком достойным, и этого было достаточно. Ну, а уж Роман-то был тем более не против хоть с кем-то поговорить. Английский у него хромал, так что скука была смертная… Американец оказался человеком интересным и дружелюбным. Так и сошлись.

И вот теперь Роман рассеянно теребил заветные купюры, размышляя о превратностях судьбы. Как это странно, едва уцелев в катастрофе, он, недавно еще не знавший, как жить-то будет, теперь терзается по поводу того, зачем он обидел человека, которого в жизни-то больше не увидит… Противоестественно это все, ненормально.

Вдали показались шпили небоскребов делового центра Лос-Анджелеса, скоро поезд прибудет, надо приготовиться.

Роман слишком резко поднялся с мягкого сиденья, тут же зайдясь в неудержимом кашле. Как это говорил доктор Кроули? «У тебя слабые легкие»… Вот именно.

Энн стояла на балконе второго этажа, что выходил на главный перрон, и смотрела на пригородный монорельс, что подъезжал сейчас к дебаркадеру. Лениво закусывая мундштук и от души затягиваясь, она размышляла, что же ее, в конце концов, занесло на этот вокзал. Она ехала в центр, но неожиданно для себя обнаружила, что уже припарковалась на стоянке и направляется к главному входу. Вокруг суетились приезжие и отправляющиеся, обычный хаос вокзала, ничуть не изменившийся со времен Стефенсона, дышала своей недоступной посторонним жизнью, а она все шла, удивляясь себе, почему-то поднялась на второй этаж и, пройдя дружелюбно распахнувшиеся перед ней стеклянные двери, оказалась на этом самом балконе. Энн мучительно раз за разом перебирала все запланированные на эту неделю дела, даже в айфон пару раз заглянула, но ответа не было. Нечего ей здесь делать, вот и все.

«Какого черта?» — пробормотала она в раздражении. — «Докурю и пойду». Этак вконец везде опоздаешь.

Пришла в голову мысль, что надо данный случай своему психологу рассказать. Хотя… этот, пожалуй, такую тягомотину разведет, станет уговаривать регулярней к нему наведываться, а страховку свою на месяц она уже отгуляла. Нет, с подобными штучками можно и самостоятельно разобраться, вроде и не самолечение, а бесплатно. Энн обернулась от перрона, взглянула критически на свое отражение в зеркальной двери. Да, пару фунтов надо бы сбросить, а то такими темпами она скоро на Джилл похожа станет, еще чего не хватало. Решено: пробежки по утрам уж точно добавят тонусу, да и мозги проветрятся заодно. В Эл-Эй живут сплошь упоротые по джоггингу, в Голливуде врать не станут.

Энн недовольно покосилась на «электронку», все эти безвредные так долго тянутся, что со скуки помрешь, пока отпустит.

На перроне стало оживленнее, пассажиры прибывшего поезда бегали взад-вперед, суетились. Во какая толпа выбежала, это откуда ж вас столько! Сразу видно, парни из Долины, спешат по делам.

Один из пассажиров отчего-то привлек ее внимание. Может, своим неуверенным видом, может — явно славянским типажом лица, она давно таких здесь не встречала. (Была, правда, у них в университете одна девчонка с фамилией Новикова, но лицом — типичная калифорнийка-латинос, так что Энн была единственной русской на весь факультет.) Парень этот резко выделялся бледной кожей и слишком крупным для Калифорнии телосложением — едва справился вытолкнуть на перрон свой не такой уж тяжелый на вид чемодан, буквально выронил его и растерянно заморгал, когда кто-то предложил ему помочь, а потом, у самого спуска в подземку, принялся настойчиво благодарить случайного помогальщика, тот пожал плечами, поставил чемодан на пол и направился дальше по своим делам.

«Ишь ты, гордость взыграла, все вы, мужики, идиоты», — подумала она лениво. И тут до нее дошло, чем этот тип привлек ее внимание. Он был как две капли воды похож на ее первую любовь, Ромку Пахомова. Боже, как давно это было, еще в те времена, когда она жила в России. Кажется, она тогда уже называлась Россия, это только когда Союз распался. Да, забавное было время, бесшабашная молодость…

Пассажир же, присев на свой злосчастный чемодан, отдыхал. Черт, нет, действительно очень похож! Все это глюки, конечно, но физиономия — вроде как один в один. Правда, Ромка был помощнее, у этого спина, вон, согнулась аж, грудь впалая, лицо какое-то бесцветное, к тому же этот шрам на щеке. Приглядевшись, она все больше убеждалась, что сходство было чисто поверхностным. Самое главное — взгляд. Усталый, суетливый. У Ромки был другой взгляд — прямой, волевой и очень добрый. За это она его и любила. За что другое можно любить в семнадцать лет?

Ударившись в воспоминания, Энн утратила всякий интерес к тому пассажиру. Сигарета, наконец, отключилась, и Энн, все так же повинуясь какому-то внутреннему настроению, развернулась и пошла в сторону автостоянки, где ее дожидался ее красный «мустанг».

Поезд Красного Креста, первый прибывший на помощь русским, несся на запад со всей доступной скоростью. Для него открывали зеленые коридоры по всему пути следования, а над головой состава беспрестанно барражировали два вертолета МЧС — на случай непредвиденной надобности.

Поезд вез раненных, обожженных, получивших летальную дозу радиации людей. Практически безнадежных, но пока оставалась хоть какая-то надежда, поезд ехал. В вагонах суетились врачи, поднятые три дня назад с постелей и с тех пор не смыкавшие глаз, им в меру возможности помогали волонтеры, таскали бинты, смешивали жидкости для внутривенных вливаний, почти каждый успел сдать кровь в походном донорском пункте, некоторые рвались сходить туда еще, но им твердили, что поезд уже облучился, так что от их крови все равно толку мало, «да она вам и самим пригодится, вот увидите». Настроение было — лучше и не говорить.

Вагон номер четыре был полон, как и все остальные. Больные занимали все свободное пространство, разве что на полу не лежали. Когда отправлялись, врачи, скрепя сердце, приняли решение ограничиться только койками и носилками. Какой смысл брать ещё пострадавших, если придется их везти в таком положении — а так у них еще оставался шанс дождаться следующих поездов.

Только что была остановка, в каком-то городе задержались, чтобы взять еще донорской крови и выгрузить тела умерших. Теперь, пока в переднем вагоне шла проверка материала на ВИЧ и гепатит, персонал четвертого вагона, расположившись на все том же сыром от санитайзера пополам с дезактиватором полу, пытался отдохнуть.

Волонтер Ханс, здоровенный детина, с виду типичный санитар клиники для умалишенных, старался расположить ноги так, чтобы они хоть немного отдохнули. В конце концов он вытянул их, просунув под носилками. Пациент на них, кажется, спал. Рефлекторно всплыли в памяти вводные — полторы смертельных дозы плюс стеклянная пыль в легких и поврежденные барабанные перепонки, из внешних повреждений — всего одна царапина через левую щеку. Повезло, не смотрел в сторону взрыва. Везучий. Или просто неглупый — не растерялся, вовремя лег на пол, что ли… Хорошо, что заснул, ему теперь спать побольше — единственная надежда, будет кашлять меньше, с его-то легкими.

Посмотрев на натужно сипящего человека, Ханс сам себе кивнул, всё будет хорошо, только ведь так не уснуть, нужно хоть немного нервы успокоить, а то сидишь в неведении. Он полез в карман халата и бережно достал оттуда маленький приемник, что успел прихватить из гостиницы в Москве, отправляясь к командировку, которая в итоге затянулась.

Приемник был дешевый, FM-диапазон только и ловил, качественных новостей оттуда не дождешься, но уж чем богаты. Наушников не было, поэтому — сделай потише и слушай, прижавшись ухом к динамику. Русский он понимал плохо, но полгода, проведенные в России, позволяли до некоторой степени уловить, что о чем там говорится.

Щелкнул переключатель питания. Музыки не крутили, почти все радиостанции просто молчали, и на том спасибо, только веселья в эфире сейчас не хватало. В принципе, какая-нибудь классическая вещь совсем не помешала бы, но у русских, как известно, есть какое-то странное предубеждение против классики, причем отчего-то связанное с «Лебединым озером»…

Ханс бросил свои усилия понять другую нацию и принялся крутить настройки, пытаясь поймать хоть что-нибудь стоящее. И действительно, ему удалось найти частоту, где взволнованный запинающийся голос диктора говорил о том, что «…в Туле. Указом Президента по всей России объявлено чрезвычайное положение. По предварительным данным уже объявлено погибшими более ста тысяч человек, как минимум столько же числятся пропавшими без вести, эта трагедия…»

Ханс вскочил на ноги, со стуком уронив злосчастный приемник на пол. Это только что спокойно спавший пациент начал метаться на носилках, хрипя по-русски «громче, сделайте громче». Прибежал какой-то врач, они вместе стали что-то суетливо делать, потом хрип замолк, и только по простыне начало расплываться кровавое пятно — у парня пошла горлом кровь. Глаза его отчаянно мигали, пытаясь убрать заливающие лицо слезы, Ханс почувствовал, что в ладонь его отчаянно впились обломанные ногти.

Понеслась очередная круговерть реанимационной палаты, в поту, боли, спешке и каком-то тупом спокойном отчаянии, а забытый приемник все вещал, что «на вопрос нашего корреспондента он заявил…», но его уже никто не слушал.

Крошечный серебристый самолетик, поблескивая на солнце хромированной кромкой лопастей, с тихим жужжанием скользил над просторами Мексиканского залива, спокойно плещущегося о побережье. Погода была на редкость спокойной, даже на такой высоте скорость ветра по данным приборов не превышала пары узлов, тишь просто исключительная. Пилоты сонно потягивались, осторожно прихлебывая горячий кофе, поданный им из салона. Лететь было еще час, из госпиталя только что передали, что восемь оперативных столов готовы, персонал на месте, так что «милости просим на посадку».

Второй пилот поднялся с кресла и со словами «последи пока, я сейчас», направился в салон. Ровный гул моторов навевал сон, пилот не привык к столь длинным перелетам, ему больше приходилось возить пожилых криптомиллионеров вдоль побережья, чем летать хотя бы до Авалона, крошечного островного городка, в котором жили его родственники по материнской линии. На этот раз он охотно согласился, так как дело было срочное, но уже и рад не был по итогу. Какая-никакая прогулка поможет встряхнуться, надо на посадку со свежей головой идти. Войдя в салон, он хмыкнул — все пространство слона было заставлено восемью больничными каталками, увешанными пластиковыми пакетами, а уж запах тут стоял…

Бледная медсестра тихо прикорнула у двери, что вела в кабину пилотов, а врач о чем-то тихо говорил с больным, лежащим на дальней каталке. Второй пилот немного потоптался на месте, не зная, стоит ли здесь задерживаться, картина была отнюдь не способствующей непринужденному общению.

— Не нужно здесь стоять, — голос медсестры, сам по себе негромкий, показался ему из-за неожиданности резким. Она не спала, просто ему с первого взгляда показалось, настолько расслабленным и безвольным было выражение ее лица.

— Не нужно, — повторила она просяще, видимо, попросту выкинуть его из салона ей не хватало сил. Пилот встречался раньше с такими девицами — как-то еще во время службы в армии положили его на пару недель в госпиталь, так там медсестры здоровых бугаев строили почище бритоголового капрала, талант у них такой, особый, а тут… как же ей надо было устать, чтобы вот так, не открывая глаз, просить его выйти. — Русский он, слыхал, что у них там случилось…

Врач поднял голову на звук ее голоса, но ничего говорить не стал, снова что-то тихо зашептав больному. С остальных каталок не раздавалось ни звука. Заснули, видать.

— Облучиться можно? — почему-то его собственный голос показался ему жутко глупым. Захотелось действительно побыстрее свалить.

— Да нет, сам он чистый, просто ему сейчас любая бактерия — смерть. Боюсь, не довезем.

— В госпитале сказали, что все готово, ихние профессора на месте, ждут только нас, — зачем-то пришло ему на язык.

Медсестра вздохнула и тихо так сказала:

— Зря это все. Он так и так не жилец.

Пилот уже развернулся, чтобы выйти, когда до него дошел весь смысл только что сказанного:

— «Он»? А все остальные… уже того? — чуть слышно спросил он. Медсестра кивнула. Да, они везли семь трупов. Пилота продрала дрожь. Да, хорошего мало.

Дверь послушно распахнулась, нога двинулась вперед, когда он услышал за спиной тихий шелест. «Куда мы летим?» — едва смог он разобрать сквозь жуткий акцент и горячечное хрипение.

— В Лос-Анджелес. В госпиталь.

Пилот отпустил сдерживаемое дыхание только снова усевшись в кресло рядом с первым пилотом.

— Как там? — с легким намеком на интерес спросил первый пилот, расслаблено разглядывая приборную доску.

— Просили побыстрее… и сажай осторожнее.

Тот хмыкнул.

— Вечно им все не так.

Сорвавшийся с ветки листок судорожно трепыхался, носясь туда-сюда под колесами проезжающего автотранспорта, а Роман все наблюдал за его рывками в струях разогретого воздуха и размышлял над перипетиями своей судьбы. Узкая полоска тротуара была почти полностью перегорожена скамейкой, так что его ноги почти касались раскаленного жарким солнцем битума шоссе. Роману было неуютно, он выглядел вызывающе на пустынном тротуаре, других прохожих видно не было. Да и правда, чего гулять по этим каменным джунглям. Тут все ездили на машинах.

Сумка была тяжелой и мешала идти, ему приходилось нередко останавливаться, чтобы прийти в себя. Воздух был душен и напоен смрадом бензинового дыма, так что выражение «подышать свежим воздухом» здесь тоже не очень подходило, а уж с его-то легкими…

Надо было не изображать из себя экономиста, а ехать на метро, подумаешь, пять долларов потратил бы. Хотя, подумав, Роман в очередной раз отбросил эту жалость к себе. Пять долларов — это больше еды. Не увезет с собой, так съест в аэропорту, велика проблема. В госпитале его кормили сносно, для больничной-то еды, да только впрок не наешься, а что его ждало на родине, он знать не знал вовсе.

Со времени трагедии он имел возможность лишь довольствоваться слухами, когда же ему разрешили смотреть телевизор, то информация о России уже начала поступать с перебоями, что там творилось, никто толком не знал, а официальным агентствам типа ТАСС, возобновившего недавно свою деятельность, Роман привычно не доверял. Он-то еще помнил то время, когда здравствовал Союз, и помнил ту сомнительную правдивость, которой отличались подобные заведения. В общем, впереди у него была полная неопределенность. Когда он думал про будущий полет, ему непременно почему-то представлялись портреты людей в черных фетровых шляпах без знаков различия, которые встречают прибывающих у трапа самолета.

Роман поднялся со скамейки, и, очередной раз откашлявшись, закинул сумку на плечо. Идти оставалось немного, квартала два, так что можно и двигать, не сидеть же на этом пекле до скончания века…

Он шел вдоль улицы, стараясь не кашлять, и от нечего делать рассматривал витрины огромных супермаркетов на противоположной стороне. Американская жизнь все еще казалась ему слишком чужой, он никак не мог привыкнуть к многоголосице этого огромного города, такой далекой его отстраненному сознанию. Мысли все так же плыли куда-то, разум скользил по волнам непрошеных воспоминаний и странных ассоциаций. Невольно он принялся вспоминать.

Прошло много времени, а он так и не забыл ту черноволосую девушку Анну, что любил когда-то. Она уехала с родителями в Америку, и он никак не мог ее простить, а она написала два письма и пропала. Он не отвечал. Шли годы, но все не находилось никого, кто случился бы ему более близким человеком. Иногда знакомился на дискотеках с какими-то девицами, но все это быстро проходило, оставалась одна Анна. Когда, спустя четыре года после ее отъезда дела пошли в гору, он, казалось бы, должен был удариться в институтские заботы, замотали бы его конференции, семинары, доклады… Ан нет, мерцала где-то на самом краю сознания искра старой любви, и ничего не могло ее поколебать. Так зародился план предстать однажды перед ней, здесь, в Лос-Анджелесе, сказать просто «ты знаешь, я все это время не переставал тебя любить».

Да… Но случилось так, что пришло ему как-то в голову собрать всех своих старых друзей в Туле, отметить годовщину смерти матери, вспомнить прошлое, просто отдохнуть душой. Не сложилось у него в Москве завести друзей. Но. Но.

Поезд уже подъезжал к Туле, когда Роман увидел свет вспышки на противоположной стене купе. Когда налетела ударная волна, он уже лежал на полу.

Вот и сейчас, в подземном переходе, он вновь ощутил всю силу охватывающей его в последнее время тоски. Если подумать, то кроме Анны у него не осталось никого. В душе было пусто, как в погребе, в который уже давно никто не заходил насладиться древним вином. Мимо текла жизнь, задевая лишь край его сознания, но его теперь волновала только предстоящая встреча. Поговорить с ней — и он будет готов ко всему, пусть даже парни в черном без знаков различия, пусть гражданская война, пусть.

Роман даже не думал о том, что он ей скажет. Думать не хотелось. Он шел и шел, погруженный в видения, ощущая только тяжесть двадцати бесплатных килограммов сумки.

Через некоторое время он поравнялся с удивительно обшарпанной телефонной будкой, что приютилась на углу огромного тридцатиэтажного здания, номер которого, кажется, совпадал с номером дома, где, по его данным, жила сейчас Анна. Номер не желал набираться, руки тряслись и срывались с кнопок, он только спустя минуту тупого разглядывания информационного окошка понял, что просто не заплатил за разговор — кредит здесь отнюдь не процветал.

Денег оставалось мало. Пять долларов на разговор да метро — впритык, и он решительно вставил монету в приемник аппарата. Раздался звонок, после чего он, успокоившись этой обыкновенной процедурой, набрал длинную колонку запомненных цифр. И услышал ее голос.

Рука ловко надавила кнопку, а рот уже открылся, чтобы что-то прокричать в ответ, но смолк, так и не издав звука.

«Эй, кто ты там! Меня сейчас нет дома, а значит я неплохо провожу время в шикарной компании, приходи туда, и мы мило побеседуем. Если не можешь прийти, то оставь сообщение, и я послушаю его как только доберусь до аппарата. Пока!»

Чужая речь, незнакомый акцент, все это делало ее слова настолько чуждыми, настолько другими. Он почти не узнавал голос.

Роман осторожно повесил трубку на место.

«Дурак».

На что он мог рассчитывать. Да ты на себя посмотри!

Он устало поднял сумку, ставшую вдруг раза в два тяжелее, и пошел прямо по улице — туда, где виднелась станция метро.

Проходя мимо подъезда, он подумал, что это неправильно, такое архитектурное излишество называть столь бытовым словом. В Туле вестибюль самой приличной гостиницы в центре был раза в два меньше. Тут же около него со скрипом тормознув, остановился красный «мустанг». Роман поднял голову и проводил взглядом его пассажирку. Энн сегодня весь день была не в духе, так что странного потерянного парня, что стоял на тротуаре, она даже не заметила.

Роман сжал свободную руку в кулак.

Жаль потраченных денег.

Пахомов, Роман Игнатьевич, 1985 года рождения, заключенный 188565749, 16 декабря 2022 года предстал перед Народным Трибуналом и был приговорен к высшей мере наказания по статье 58 (прим., часть «б») УК Славянского Союза «измена Родине». Подсудимый полностью признался в содеянном, что подтверждается записями, производимыми во время следствия и процесса. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

Приведен в исполнение 10 января 2023 года на территории КЗРП №127.

Энн умерла в своем загородном доме под Лос-Анджелесом в возрасте 86 лет, сохранив до самой смерти изрядное жизнелюбие и деловитость. На похороны собралось полтора десятка родственников, даже прилетело несколько племянников из Нью-Йорка. Все были очень удручены случившимся, бабушку Энн в семье любили. Хоронили ее по православным канонам, как она, гордившаяся своим русским происхождением, и завещала. Согласно тому же завещанию все имущество усопшей, оцениваемое в 19 миллионов долларов было поровну разделено между ее дочерьми Софией и Ниной с условием ежегодно передавать из этой суммы определенный процент на содержание кошачьих приютов, расположенных под Лос-Анджелесом, которые Энн регулярно поддерживала.

Дом ее продали банку «Стерлинг», чтобы сэкономить на земельном налоге.

Точка зрения

Перемирие никогда не затягивается, в конце концов, можно сражаться и против своих.

Сара Керриган

Ветер пронзительно завывал в голых сучьях, те напряжено изгибались под непрестанным ледяным напором, издавая этот жуткий сухой шум, что наводил на мысль о случившемся здесь когда-то давным-давно, но не затерянном в рокоте времени, а оставшемся среди голых и мертвых деревьев незримым свидетельством… Чего? Неизвестно. Мертвый лес был мертвым всегда. По крайней мере, сколько они себя помнили, от этого места расползалась всяческая нечисть, а чего не могло показать самое ужасное видение, досказывали слухи, извечные попутчики терзающего тебя по ночам дремотного ужаса.

Злые сны начинали сниться рано или поздно, не разбирая своих и пришлых, сирых и убогих, хворых и здоровых. Но если маленький ребенок ограничивался горьким плачем, постепенно забывая пережитый ужас, если дряхлый старик только все чаще вспоминал о смерти, понемногу толкая себя на край могилы, то человек в расцвете сил, способный на поступок, начинал от этих снов смотреть в сторону мертвого леса. И уходил. Рано или поздно уходил.

Некоторые же из оставшихся впадали в кататоническое состояние, когда не было больше сил шевелиться, человек просто стоял и смотрел в ту сторону, его немигающий взгляд изливал неудержимые слезы, покуда они не источали глаза и человек не слеп. Что за картины мелькали перед его взором? Никому этого не узнать.

Однако и на этом не кончались мучения слабовольного, не пошедшего на зов человека. Он стоял так, не слыша близких, не видя ничего вокруг, покуда не падал замертво. Их было немало, таких мертвецов, и дальнее кладбище из года в год наполнялось безымянными могилами. Надгробий там не ставили. По странным обстоятельствам на их гранитных ликах начинали оживать ужасные твари, мелькали зловещие картины, и каждый из тех, кто хоть раз видел злые сны, узнавал в них свой собственный ночной кошмар.

Тех же, кто все же собрался в путь к этим мертвым деревьям, кто не устрашился скрежета голых ветвей, бывало и вовсе немало. Время от времени один-два человека из их деревни уходили и не возвращались. Это еще было по-божески, хотя слово «бог» в окрестных селениях уж много дюжин лет не вспоминали, но это было именно по-божески. Проклятье только задело их поселения, лежащие далеко от торного пути, так что несмотря на все страхи жизнь тут продолжалась, не то что в других местах, где в единое время были сведены целые города.

Человека обычно не трогает чужая судьба, покуда его самого не коснется костлявая лапа снов. Однако ходила в народе легенда, что есть-де в дальних местах, по ту сторону мертвых лесов, люди, свободные от проклятия, и что спас их человек, который добровольно ушел в лес и сумел привести назад заблудшую душу брата, тем самым избавив своих соплеменников от разъедавшей нутро отравы. Вот только, твердила молва, умер тот человек не дале, как через две луны после возвращения. Не повезло ему.

Сама легенда оставалась бы пустым домыслом, порожним поводом для бесполезных разговоров, однако было в ней что-то… дарующее слабую надежду.

Люди больше не причитали, силясь понять, за что на них легла тяжкая кара проклятия, они могли сметь надеяться. И ждать, покуда не придёт к ним злой сон.

Двое шли по лесу, настороженно глядя по сторонам и пытаясь разобрать, что за тени прячутся за корягами. То и дело один из них вздрагивал, но тут же вздыхал с облегчением, это опять шуршал под корягой какой-нибудь мелкий зверек, они водились тут во множестве.

— Что им здесь делать? — тихо-тихо спросил Иона. — Тьма, я не то спрашиваю, что они тут едят? Им же всем кормиться надо!

— Да почем я знаю? — голос Хелен был более уверен в себе, в отличие от Ионы, ее всю жизнь с самого детства каждый год водили на капища, и такие походы ей не впервой, хотя все же — лес… Знать-то ей и правда было неоткуда, да только трудно встретить знахаркину дочь без собственного понятия, а посему были у нее соображения, которыми она, однако, делиться не спешила. Только сжимала рука крепче лук, да все чаще кинжал на поясе покидал ножны для вящей заточки. И она боялась, как не бояться, когда мгла такая кругом.

Шли они уже поди полдня кряду, так что солнце неумолимо заходило за зубья скал, что были ясно видны сквозь редкую гребенку ветвей. Ветер не только не стихал, а даже становился пронзительнее, проникая под одежду и заставляя ежится, хоть на них и были надеты меховые не по сезону куртки. Иона мрачно глянул на короткий меч-гладий, зажатый в правой руке. Игрушка в таких делах, но он четко для себя решил, что обязательно найдет Ярену, даже если это ему будет стоить жизни. О том, что плата за те поиски может быть и пострашнее смерти, он старался не думать. Где-то впереди полыхнуло зарево, следом им на головы посыпался невесомый пепел. Звука они так и не дождались.

— Там что-то есть.

Наверное, было смешно со стороны наблюдать, как они, крадучись, перебежали небольшую поляну и прижались, тяжело дыша, к шершавому стволу, вдруг преодолев неприязнь к прокаженной древесине.

Там ничего не было. То есть был — морок, его же бояться… только дети малые да какой-нибудь случайный заезжий из дальних пределов способен на эдакую глупость. Эх, совсем нервы сдали.

Они со вздохом опустились на сырую, непонятно каким чудом сохранившуюся с прошлой осени прелую листву, позволяя ослабевшим ногам подогнуться. Они взглянули друг другу в лицо, глаза Хелен смотрели прямо, она словно глубоко о чем-то задумалась, взор же Ионы был как-то особенно напряжен, он как бы самим своим видом требовал от кого-то объяснений. Однако оба молчали, так и не выдав собственных мыслей.

А морок все бесновался, трясясь в чудовищных конвульсиях, изрыгая огненные шары, и шатаясь будто от невероятной силы ударов. Все те же легенды говорили, что морок есть неистребимая память земли, хранящей все страдания, что были упрятаны в нее с незапамятных времен, и что все, что он показывает, есть правда. Вот тут-то и становилось жутко. В сердце леса их ждало что-то, подобное ужасной твари, что сейчас с беззвучным ревом повалилась на землю, обмякла, затихла. Иона схватил Хелен за руку и молча показал в сторону чего-то позади морока.

Там, медленно обретая четкость, появилась еще одна тень. Огромного роста витязь в латах подошел к твари и с размаху рубанул ее осклизкое тело поперек тулова чудовищным двуручным мечом. Потом замер, тяжело дыша, да растворился в очередной вспышке. Все исчезло.

Хелен поправила съехавший на бок от движения Ионы лук, пожевала нижнюю губу, словно что-то для себя решая, и только потом сдавленным голосом произнесла:

— В лесу все происходит не просто так. Это нам показали специально, я заметила, что тот воитель явно знал о нашем присутствии, пусть и незримом. Он посмотрел в нашу сторону, прежде чем исчезнуть. Это не случайность. И не простой это морок.

Эта настойчивость в голосе, словно она заведомо ожидала каких-то возражений со стороны Ионы, но тот как молчал, так и остался молчать.

— Предлагаю прямо здесь и заночевать.

Тоже тишина в ответ, они достали одеяла, перекусили кто чем из собственных припасов, да так немного позже и уснули, не снимая оружия с перевязей.

Последнее, что запомнил Иона, это было необычное ощущение, будто что-то мягкое и ласковое коснулось его губ.

Странные вещи творятся в странном месте.

Мертвый лес уснул вместе с ними. Правила игры обычно соблюдаются обоими игроками. Но соблюдаются по-разному.

Ему снилась Ярена, вернее, это был не совсем сон. Будто вспоминал он тот самый день, но вспоминал в подробностях, которых раньше вовсе не было. Будто не видел он ее удаляющуюся фигуру на вершине холма, маленькую точку на фоне заката, не в силах остановить, не имея возможности предостеречь, а сам стоял там, одетый в кожаный жилет охотника, и в руках его был зажат такой же, как и у нее, тисовый лук. Они молча смотрели друг на друга, и видел Иона ее светлые мягкие волосы, хлеставшие за плечами под порывами ветра, замечал каждую черточку любимого лица, пытливо вглядывался в неожиданно изменившееся выражение глаз. Они стояли, как два зеркальных отражения, даже не пытаясь приблизиться, сократить ту безмерную даль, что меж ними пролегла.

— Ты действительно не можешь не идти? — спросила она. Иона где-то глубоко в душе удивился, это он должен был ее спрашивать, ведь это Ярена тогда ушла, ни слова ему не сказав, только записку оставила «я больше не могу, прости», а теперь она же его и пытает. Но это только в душе, поскольку он лишь покачал головой и тихо ответил:

— Ты чересчур далеко, чтобы меня остановить.

— Ты же не вернешься, используй свой шанс, ты еще сможешь спокойно прожить не один год, неужели ничего нельзя с собой поделать?

— Ярена, милая, я должен это совершить, иначе моя жизнь превратится в простое существование, а так… у меня есть шанс.

Она горестно поднесла кулаки к лицу, так что голос ее стал глухим и каким-то далеким.

— Легенды, все они… Почему человек никогда не учится на чужих ошибках. Ты не помнишь Староград?

— Что это за место?

— Ах, ты же еще не… Я все время забываю, что там все проще.

Иона сокрушенно замотал головой, его пронзила такая тоска, что захотелось выть. Все попытки хоть что-нибудь понять из происходящего ни к чему не приводили. Трещина все разрасталась, грозя навсегда увести ее обратно в то ужасное место.

— Ярена, пойми, я просто очень тебя люблю! Так люблю, что сил нет! Почему ты захотела без меня уйти?

— А ты разве не понял?

— Нет, конечно.

Ее глаза сверкнули так, что показалось, будто это молния ударила позади него, отразившись яростным пламенем в распахнутых зрачках Ярены.

— Ты взял бы меня с собой?

— Нет!!!

— Вот то-то и оно. Жаль, видно, не смогла я ничего в тебе изменить, тут другая мера нужна… и я даже знаю, какая, — Иона ощутил отчужденность этого до боли в груди знакомого голоса, ему стало страшно. Это была не Ярена. Та никогда не… И тут он прозрел — против него стояла уже другая фигура: черная броня, сплошное забрало шлема, жуткого вида шипастый лук со вложенной уже в тетиву стрелой, с которой струилось-текло на обугленную землю сверкающее нечто, прожигая себе путь куда-то вниз, в самый ад. И голос, глухой и страшный:

—Помни, тень воина, я люблю тебя! Я все еще тебя люблю! Пусть это придаст тебе сил, может, хоть тебе повезет!!!

Иона проснулся именно от раскатов этого голоса.

Вскочил на ноги, в ужасе оглядываясь. Занималось раннее туманное утро, Хелен тоже поднялась, тревожно оглядываясь по сторонам. Стояла гробовая тишина, даже ветер, что донимал их всю дорогу, совершенно стих.

— Ты чего?

Иона покрутил растерянно головой.

— Пригрезилось невесть что…

Он уж и сам не помнил, что именно он видел во сне, да только образ милой Ярены продолжал стоять перед глазами. Жуткий образ.

Хелен возмущенно фыркнула и снова улеглась на местечко посуше, прикрывшись курткой. Так же мгновенно заснула, видать, совсем умаялась в пути. А к Ионе сон не шел, организм требовал движения, затекшие за ночь мышцы взывали тянущей болью. Он подобрал с земли куртку и принялся ходить поодаль, похлопывая себя по плечам, чтобы согреться. «Как же она может спать на такой холодине?» При одной мысли о том, что он сам вот так преспокойно дрых чуть не посреди, тьма ведает откуда, взявшейся лужи, его пробирала дрожь. Боже, отчетливо подумалось ему, да пусть сейчас хоть какой морок покажется, он уже не спрячется, он ринется вперед! Что-то происходило странное, он враз перестал бояться этого леса. Напряглась где-то в душе жилка упрямства, извечный человеческий порок, и все — сам черт ему не брат.

Неплохо для первого раза, но, парень, чтобы с поднятыми знаменами идти, надо умение иметь, доблесть воинскую, а не только спесь да гонор. Кругом по-прежнему все тот же мертвый лес, а это не место для бросания перчаток судьбе, пусть ты трижды гордость свою о голову потрешь и столько же раз плюнешь, а шанс у тебя всего один. Если он вообще тебе положен.

Стараясь не разбудить Хелен, Иона подобрал вещи и поудобнее их пристроил на свои места. Чересчур тут тихо.

Он крался кругом по лесу, проклиная себя за неуклюжесть, это надо ж столько шума производить. Мысли вскоре, однако, потекли более плавно, внимание было отвлечено на окружающее, не с руки излишне задумываться, когда вокруг все сгущается туман, превращая и без того невнятные предрассветные силуэты деревьев в жуткие фигуры. Только вот, не переставали мелькать где-то на задворках памяти лица тех, кто здесь побывал до него. Сильные люди. Люди, которые могли за себя постоять. Взять хотя бы старого кузнеца, что пропал в позапрошлом году. Мужик был! Подковы руками гнул. Его отыскали на самом краю, нашлись же отчаянные головы!, он так и помер, стоя на пограничной черте, не смог себя пересилить и войти под сень мертвого леса. Вот и говори потом. Иона сжал кулаки. Нет, брат, не испугать тебя, не устрашить пустым мыслям. Ты спасешь Ярену из лап злых снов, она же здесь прошла, и ты пройдешь!

Тут же, словно по волшебству, разорвалась завеса тишины, и раздался впереди, в сумраке укрытого туманом леса, отчетливый скрип. Так дребезжит несмазанное колесо у разбитой телеги. Раз-два, раз-два, словно невидимый маятник покачивался. Рука резко вскинула короткое лезвие меча вперед, принимая боевое положение, как его отец учил. Там что-то было. В полном безветрии, да и на скрип голых сучьев этот звук походил, как бубенчик пастуха на колокольный звон. Там что-то было.

Иона сделал шаг, другой.

Мрак, нехотя покидая свои владения, отступал назад.

Иона словно ощутил внезапное наитие, его шаги обрели нужную мягкость и ловкость: выставив вперед окованный стальными пластинками щит и отведя клинок назад, готовый ударить, он двигался прямо вперед.

Непонятный массивный силуэт начал вырисовываться перед ним, надвигаясь, нависая над ним своей массой…

Иона остановился. Это был всего лишь дом среди тумана.

Простой деревянный старый полусгнивший дом, вон даже труба сбоку торчит со следами былой побелки. Но что же это так странно скрипит? Все так же осторожно Иона подошел еще ближе. Ворона. Другая и третья сидели пониже — на подоконнике что ли, не разобрать. Пока, раскачиваясь на створке ставен, крутила башкой и посверкивала себе глазами — именно скрип ставни и привлек Иону — остальные что-то деловито клевали. Это «что-то» лежало темной грудой, напоминая невесть что. Лишь когда левая ворона выковыряла наконец белый круглый предмет, так с самого начала ее интересовавший, Иона понял, кидаясь назад, что именно это напоминало. Вернее не так — это было не «что». Совсем недавно это был «кто».

А в круглом предмете нетрудно было узнать отчетливо белеющее в полумраке глазное яблоко.

Иона никогда не был трусом, сам тот факт, что он очутился здесь, в сердце мертвого леса, говорил о многом, но обходить в одиночку хутор, в котором по лавкам лежали подобные жители, это уж увольте. Оказывается, если не таиться, то можно передвигаться очень споро. Главное — не смотреть по сторонам, ни в коем случае не обращать внимания на этих повешенных, тихо раскачивающихся в петлях, их тут была заведена целая дюжина, ну, а уж заметить невесть откуда взявшийся под ногами человечий череп, это себя не уважать. Иона кубарем покатился по земле, обдирая локти о сучья, но тут же мячиком вскочил и помчался дальше.

Хелен дожидалась его в полной боевой готовности, даже вложить стрелу в туго натянутую тетиву успела. В этой воинственной позе она приобретает какой-то особый шарм, заметил Иона, плюхаясь рядом с ней на землю и жадно глотая ртом прохладный утренний воздух.

— Что там?

— Ничего особенного — просто пара мертвецов различной степени запущенности.

Хелен хмуро на него посмотрела и так же хмуро усмехнулась:

— Действительно, ничего особенного. А еще?

— Там заброшенный хутор. Давно заброшенный, а трупы свежие. Непонятно.

— Пошли, посмотрим, покуда твои мертвецы сами не поразбежались. Вставай!

Ехидная интонация, обычно ей не свойственная, придавала голосу Хелен немного жизни, но напряжение все же чувствовалось, просто она, видимо, не желала перед ним его выказывать.

— Отдышаться дашь?

— Нет.

«Вот ведь…» — хотя Иона и сам понимал, что надо двигаться.

На этот раз они шли даже медленнее, чем обычно, каждое движение в сырых ветвях вызывало встречное предупредительное покачивание оружия, что уж говорить о всякого рода массивных предметах, их искали целых два пытливых взгляда, каждое более-менее пригодное для повешения дерево осматривалось трижды.

Стоит ли упоминать, что ничего они не обнаружили.

— Ну, и где?

Иона в который раз пожал плечами, он уже и сам начал сомневаться, а было ли это все на самом деле. Когда подошли к тому заброшенному дому, совсем уже рассвело, так что, несмотря на низкие тучи и зарядивший дождь, кругом стало довольно светло. Дом был пуст.

Ставни на окнах все также поскрипывали, в воздухе распространялся тяжелый дух запревшей древесины, тянуло плесенью и сыростью. Ни ворон. Ни обглоданного трупа.

Хелен вальяжно прошлась вокруг, даже не глядя в его сторону, подобрала что-то из жухлой травы, поморщилась и тут же запулила куда подальше. Иона закусил нижнюю губу, но меч в ножны вложил, было неловко стоять перед ней, расслабленной и усмехающейся в душе над его глупостью, с обнаженным клинком. Он мог понять что угодно, но только не это ее отношение. После тех рассказов о дьявольских отродьях, о костяных узилищах преддверия ада… быть такой беспечной и самоуверенной!

Хелен меж тем, видать, уже вдосталь насмотрелась на местные виды. Она подняла голову и прямо поглядела ему в глаза. Иону ни с того, ни с сего шатнуло, словно обухом по голове ударили. В глазах Хелен горел странный огонь, взгляд ее бил по нервам, хотелось отвернуться, но он не смел, так как чувствовал досаду по поводу своей былой невоздержанности, может, и впрямь со сна примерещилось?

— Пойду, вещи принесу. Побросали из-за тебя все.

Она резко развернулась, волосы, собранные в хвост, плеснули по ее плечам, некоторое время напряженная спина была еще видна среди стволов, Иона терпеливо ждал, пока та скроется.

«Но ведь дело было наяву!», — парень продолжал отмахиваться от невесть почему возникших в голове ноток сомнения в своей правоте. Дело было даже не в том, что он показался пугливой бабой перед Хелен, и даже не в призраках дело, пусть они ему хоть трижды привидятся. Нечистое тут дело, вот в чем причина его беспокойства.

Иона вновь вынул из ножен меч и, не раздумывая боле, налег на дверь развалины плечом. Не так-то дом и хлипок, как с первого раза кажется. Жилы на его руках разом вздулись, вдавливая пальцы в образовавшуюся щель, дерево резко крякнуло, неохотно поддаваясь его усилиям. Раздался долгожданный хруст и дверь осталась в его руках.

Дом стоял совершенно пустой! Иона раз за разом обшаривал все закоулки, но ничего. Опять закрались в душу сомнения, голоса в голове зашептали «здесь тебе не место», раздражение нарастало. Еще чуть, понял он, и останется только уходить отсюда подобру-поздорову. Для себя он уже решил, что если здесь и правда ничего нет, то грош ему цена как следопыту.

«Эти стены проклятые еще шатаются… Ишь, поперся, негде бедному головушку сложити! А ну, как ты здесь никому не дался? Таковой возможности ты не углядываешь своей пустой башкой?..»

Так бы и продолжалось до прихода Хелен, но власть, что обитала в мертвом лесу, положила по-своему. Задержав дыхание, Иона продолжал смотреть туда. Шаг, другой, третий, его рука мягко поднялась, словно увязая в патоке медленно потянулась и дотронулась до мокро блестевшего пятна на том самом подоконнике… Голоса смолкли, исчезая так же мгновенно, как и появились. Это была свежая кровь. Пальцы испачкались в бурой вязкой жиже и никак не желали вытираться о куртку. Черт знает что такое…

Пустота в голове была просто одуряющей, Иона только сейчас понял, насколько удушающему мороку только что подвергался. Исчезло и желание тотчас ринуться в бой, и прогорклый вкус утраты. Стало спокойнее. Дом теперь — не огромный лабиринт закоулков, а простая изба-тристенок, вон печка торчит трубой в чердачное оконце. Но вот лес… Иона почувствовал ярость, здоровую, неподдельную мужскую ярость в отношении тех, кто с ним удумал подобное сотворить… Лес снова — мертвый, он вспомнил это с удивлением, достойным лучшего применения. «Да как я вообще мог это забыть?!»

Он, это все он.

«Не сдюжил ты, гад, не удалось тебе меня сломить», — прошептал как бы сам себе Иона. Но что это там блестит, он опустился на колено. Всегда что-нибудь остается, всегда. Пальцы крепко вцепились в драгоценную добычу, ой, чуял он, не простой это предмет! Кольцо было тонким, дешевого серебра, таким в базарный день грош — полная цена, но только глаз, при взгляде на него, начинало его куда-то уводить… Невесть что творится. Надеть такое надо, чувствовал он, подобной вещи в карманах пылиться — грех лишний на душу. Погиб ты, неведомый воин, но кольцо твое еще послужит, может, и легче тебе станет. Там, где ты сейчас.

Блеснула в глазах Ионы изумрудная звезда, почертила лениво зигзаг перед глазами, оставляя за собой вереницы смутных, но вместе с тем ослепляюще-жарких символов, и выстроились они сами собой, каленым железом выжигая путь в его воспаленном сознании.

«На волю, воздуха мне!» Он метнулся к двери, когда хоровод символов обрел, наконец, ясность, и бесконечный свиток перед его лицом заскользил куда-то вниз, мелькая изумрудными рунами. Вываливаясь в изнеможении наружу, Иона испытывал такое ощущение, словно по нему изнутри, как по наковальне, что-то раз за разом ударяет огромным молотом, изменяя, формуя его самоё…

Захотелось вскричать от боли, но он не смог. Первый раз всегда тяжело. Потом бывает легче.

Вдохнуть показавшийся сладостным воздух он смог лишь с третьей попытки. Его словно вынули да выпотрошили.

Хелен же тем временем старалась ступать осторожно, чтобы не дай Бог не показать Ионе, в какую сторону она пошла. Вроде бы он не смог заметить минуту слабости на ее лице. Это случилось в тот самый момент, когда она почувствовала… наитие. Да, это правильное слово.

Когда ты разом понимаешь что-то вокруг себя, осознаешь смехотворность и мелочность своих былых страхов, когда вдруг ощущаешь, что всю свою жизнь ты готовила себя именно к этому озарению… Да, это именно наитие, но те люди, ее духовные учителя, в чьей речи когда-то очень давно промелькнуло заветное слово, они не понимали, не могли понять до конца весь восторг, всю сладость обладания правдой о себе. Именно она создана для выполнения предначертания, относящегося к такой древности, что мертвый лес покажется незрелой порослью, именно она, Хелен, пришла в этот мир, чтобы спасти человечество от Вечного Врага, извести все то зло, что накопилось в мире.

«И призрит та Дева барьеры земные…»

Она осознала, и теперь все яснее и яснее начинала ощущать ту мощь, что содержалась подспудно в ее собственном сознании. Да, отныне ей доступно все в этом мире, поскольку тайная магия леса — это ключ ко всему. Остальное же — побори в себе скрытую неуверенность и…

Хелен поймала себя на том, что она уже стоит на месте и тихо-тихо, почти неслышно, хихикает.

Прекрати!

Пора возвращаться за вещами, а не то Иона заподозрит, увалень проклятый, еще, чего доброго, позавидует, мешать вздумает. Хелен шла по лесу с отрешенным видом, ей хотелось немного расслабиться, поэтому-то она и ушла подальше.

Тьфу, она опять не туда направилась! А еще ведь и вернуться с вещами надо — какого дьявола она вообще их оставила, а еще испугалась так!.. Тут странная боль пронзила все ее тело, словно это место в памяти хлестнуло по нервам адским пламенем. Не-ет!

Жаль, никто не мог наблюдать за этой сценой: тело девушки вдруг изогнулось струной, глаза сжались, ее беззвучный крик рвался наружу, но не мог разорвать невидимые тенета.

А потом Хелен вдруг расслабилась, словно сдаваясь.

Покуда девушка возвращалась к брошенному хутору, ее снова доверху наполнила та странная для обычного человека радость, мысли снова были легки…

Хелен больше не пробовала дотянуться до тех воспоминаний, она даже не могла больше об этом помыслить, трудно было вообще — думать. Мысли заглушал жуткий смех, что однажды поселился в ее голове. Она его, однако, больше не замечала. А у хутора же ее встретил все тот же Иона.

Как часто случается, что люди перестают видеть, что происходит у них рядом, единственно, правила гласят, что за все надо платить. И неважно, чья воля проявилась в этих поступках.

Весь день и Хелен, и Иона, не сговариваясь, старались избегать друг друга, то и дело под разными предлогами выбираясь из лагеря, разбитого на самом краю хутора. Иона, нахмурившись, бродил по окрестностям заброшенного поселения, напряженно размышляя о том, что приходило в голову все чаще и чаще.

Он помнил полчища мелких ужасных тварей, что встретили их на границе мертвого леса, помнил как капала гнусная паучья сукровица с его короткого меча, все еще ощущал боль в пораненной ноге. Но уже переставал всему этому верить.

Здесь ничего не было. В самом сердце мертвого леса будто наступило перемирие в той беспрестанной войне, было тихо. Было спокойно. Иона смотрел по сторонам, натыкаясь на мертвые стволы, сохранившие следы огромных клыков, острых клинков когтей, он видел потеки крови на прелой листве.

Он помнил тех ворон и их жуткую пищу.

Если в существование почудившихся ему висельников Иона верить не желал, стараясь сохранить хоть ту толику реальности, что еще могла удержаться в его разбегающихся мыслях, то в того, первого мертвеца «верить» или «не верить» не приходилось. Вот оно — кольцо дешевого серебра, что пылает даже сквозь сведенные веки, искра света, которая вкладывает надежду в его руки. Именно поэтому кожаный жилет охотника мелькал тут и там меж замшелых полусгнивших стен, тревожа полумрак и спокойствие. Неспроста ему казалось, что есть в этом гиблом месте жизнь.

Своя, странная, быть может, жуткая, быть может, кошмарная… Хотя нет, не опасностью здесь пахло. Пахло болью и страданьем. Иона сам не знал, откуда берутся такие мысли, он уже перестал стараться понять, он старался просто узнать.

Немного ему надо, странное слово «мера», все чаще мелькавшее в мыслях-образах, что рождало кольцо, подсказывало, что всему свое время, но была одна вещь, которую ему было необходимо узнать непременно. И именно сейчас.

Иначе ничего у него не получится. Бороться можно только за то, о чем знаешь. Он знал свою цель.

Одно.

Только одно — кто установил то перемирие, тишь которого разливалась вокруг? Кто сгубил ни в чем не повинных людей? Кто привел его сюда, вслед за Яреной?

Ему повезло, он узнал. Потом. Много позже.

Дом как дом, но что-то в его облике говорило о сокрытой в нем тайне. То ли скрип ставен напомнил Ионе о тех трех воронах, то ли кольцо шепнуло, а может, и сам он заметил. Парень остановился. Да, точно, ему не почудилось — в густой траве у полусгнившей воротины валялось нечто грузное.

Шагнув вперед, Иона неосознанно провел рукой по перевязи, где висели ножны, однако клинка не обнажил. Что-то продолжало подсказывать, что нет тут никакой опасности.

«Свет меня сохрани!»

Только и сказать-то оставалось. Человек, вернее то, что когда-то было человеком, поднималось на ноги. Будто что-то невидимое дергало за незримые нити, да так сильно, что сухая плоть, там и сям сохранившаяся на остове, трещала и сыпалась тончайшей трухой на землю. Мертвец, кряхтя, поднимался навстречу Ионе, так это выглядело. Случись такое где-нибудь в ином месте, парень уже бы постарался быть отсюда на максимально возможном расстоянии, теперь же он только почувствовал, как зашевелились на голове волосы.

— Убеэ-эй меняа-а… прошу…

Стон был подобен затхлости всех на свете могил. Но лицо, лицо мертвяка, невероятным образом сохранившееся на сухом белеющем в полумраке остове, оно было самым обыкновенным, старик смотрел на Иону, и было то лицо искажено такой болью и страхом, что, казалось, могло напугать почище остальных частей тела. Однако странное настроение, который уже час владеющее Ионой, опять дало себя знать. Он словно не в первый раз здесь был.

— Я не могу, Моха, то не моя мера. Прости.

Моха? Иона, прежний Иона, что прятался отныне за броней дурмана, навеянного кольцом, вскрикнул от удивления. Да, это был именно Моха, парень из соседней деревни, что пропал около года тому назад, он, кажется, был всего на пару лет старше Ионы. Так вот что творит лес с теми, кто не подчиняется его законам! Древний старик… насилу узнаешь весельчака в этом изборожденном морщинами страха и страданий лице, обрамленном редкими седыми космами.

Тем лучше. Тем сильнее он будет ненавидеть того, кто это все задумал. Тем меньше власти тот будет над ним иметь. Пора учиться не только ненавидеть, но и перестать обращать внимание на окружающее. Иона, живой Иона, там, внутри, запомнит все.

И все потом припомнит. До последней капли крови, пролитой этим чудовищем. До последней слезы, до последнего вздоха.

Иона рывком поднял опустившуюся было голову и заглянул прямо в слезящиеся глазницы.

— Покажи мне, что ты можешь предложить! Скорее.

Стон на этот раз был тише. Обреченнее.

Вечером они сидели у костра порознь. Хелен, сумрачно улыбаясь, что-то читала у себя в походном требнике, время от времени был слышен ее глухой смешок, словно не святую книгу листала, а что-то скабрезное. Фигура ее при неверном свете костра отбрасывала странно изогнутую тень. Казалось так порой, что это ее самое корчит под гнетом невероятной силы, а тень сидит с прямой, по обыкновению, спиной и читает. Странно, он не помнил, чтобы на ней была эта черная шелковая накидка, надо отметить, ее она буквально преображала, в ней женская фигура казалась более строгой, с нее слетел тот странный налет поздней юности, что мешал ему поначалу воспринимать ее всерьез. Хотя при чем тут накидка?

Иона отбросил эти невнятные мысли прочь, было у него занятие поважнее пустых измышлений. Рука сама нашарила за голенищем сапога холодную сталь. Клинок мигнул тусклым серебристым пламенем, показывая свой норов, но тут же присмирел, узнавая хозяина. Иона качнул его на ладони, проверяя баланс. Оружие было великолепно. Парень осторожно тронул пальцем левой руки кромку лезвия, да, опасная игрушка для чужого человека. Эта вещица его-то терпит с трудом, а уж чужого не пощадит. И холодное лезвие снова скользнуло за голенище. Хорошую ты службу, Моха, сослужил мне, дадут боги, так и вернется обратно служба твоя.

— Давай спать, что ли, ложиться, — произнес он, потягиваясь. Непонятно почему, но день этот теперь казался не столько длинным, сколько именно тягостным. Мышцы непонятно из-за чего начинали ныть, только он поводил руками-ногами. Иона косо глянул на кольцо. «Твоя работа?» Повернулся к жрице, но та будто и не слышала, что к ней обратились, продолжала все так же водить глазами по строчкам да усмехаться. «Ну, не хотите, как хотите!»

Иона откинулся на расстеленный плащ, нашарил рукой возле себя невесть что, сунул, не разглядывая, под голову.

Небо над ними было совершенно беззвездным, черным, непроглядным, как тот самый мрак, что можно увидеть только в злом сне. А ведь на небе луна должна быть… Иона завозился, пытаясь поудобнее устроиться на жесткой земле. Нужно выспаться.

Когда он сообразил, что уже не лежит на земле посреди мертвого леса, а стоит посреди шумного праздника, и кругом звучит музыка, к нему уже шла Ярена. Ее статная фигура звала к себе, манила… Жаль, что голоса не слышно за шумом. Ее губы что-то произносили, глаза были странно напряжены. Любимая, что ты говоришь?..

Выспаться в тот раз ему снова не удалось. Проснулся он от острого ощущения присутствия здесь чего-то постороннего, будто на него вдруг уставилась пара невидимых, но очень пристальных глаз. Эти глаза били по прикрытым векам почище солнца в зените, по крайней мере ему так казалось, однако когда он вскочил на ноги, разом отдирая от себя липкие пальцы сна, то ничего не увидел.

Вокруг молчала непроглядная мертвая ночь, ни один звук не нарушал вязкую темень. Что же таки его разбудило? Иона нашарил за голенищем клинок и, пригнувшись, обошел вокруг потухшего уж костра, мучительно всматриваясь в пространство. Сны снами, видения видениями, а Хелен на месте не оказалось. Мало того, все ее вещи исчезли, словно их и не было.

«Что за темные дела, куда это она…»

И тут в мертвом лесу полыхнуло.

Вернее, сначала Иона услышал лишь протяжный, жуткий стон, что, казалось, рвался из глубин самой земли, воздух вмиг странно загустел, насытился необычными, чужими запахами. И лишь когда парень, перестав вообще что-либо понимать, неуверенно шагнул в сторону леса, все вокруг вспыхнуло так, что глаза его, не успев зажмуриться, ответили резкой болью. Когда он сумел разжать залитые слезами боли веки, перед ним, прямо посреди небольшого свободного от деревьев пространства, уже горела, переливалась тусклым синим пламенем линза восьми локтей высотой. Полупрозрачная, она висела в нескольких ладонях от земли, искажая тускло освещенные стены развалин домов, что стояли позади нее. Казалось, что за этими мертвенными бликами тянется куда-то огромный стеклянный колодец, и оттуда, из таинственной глубины линзы, звучала музыка.

В той музыке слышалась Ионе сама поступь адова воинства, будто шаг за шагом маршировали там, в глубине, огромные полчища исчадий ночи, воздавая хвалу своему создателю. Музыка так сильно била по вискам, что Иона, покачнувшись, как пьяный, невольно сделал еще шаг вперед, подчиняясь приказу.

И снова в мертвом лесу вспыхнул свет.

То ли сияние было на этот раз слабее, то ли сам Иона, погруженный словно в какое-то небытие дьявольской музыкой, не ощутил всей мощи света, ринувшегося в лес короткой яростной волной, но глаза больше не слезились, только синие круги дрожали перед его недоуменным, едва приходящим в себя взором. Слава богам, музыка пропала, оставив его ошарашенное сознанье в покое. Вернее не так, она не пропала, Иона все еще различал тонкие взвывающие трели флейт и грохот барабанов, но теперь что-то еще вклинивалось в хаос звуков, разрушая странное его очарование. Прикрыв глаза, отказывающиеся пока служить, парень попытался выделить этот шепот, что прорывался через дикую разноголосицу. Кто-то читал псалмы. Невнятно, второпях, не отдавая должного слогу и интонациям, но именно это Иона и слышал. Потом послышался еще один голос, теперь скорее женский, потом еще, еще… как и могучему оркестру, что звучал из глубин, не было счета этим шепчущим в исступлении голосам.

«Да что же это!»

Как бы фантастично ни выглядела на фоне едва освещенного леса огромная фигура, что замерла у самой линзы, в ней было нетрудно узнать того воина в сверкающих доспехах, что привиделся им с Хелен там, в глубине мертвого леса.

Витязь, вышедший из адского мертвенного сияния линзы, возвышался над Ионой на целый локоть. Все его тело было укрыто чудовищных размеров и толщины броней, повсюду торчали крючья и клинки, рассчитанные на отражение атак такой силы, что Ионе стало совершенно не по себе. Броня, эта ужасного вида броня была покорежена, оплавлена, даже местами попросту перекушена, весь вид воина говорил если не о геенне, в которой он побывал, то, по крайней мере, о плавильной печи да паре кузнечных молотов побольше, что сурово над ним поработали.

Воин был ранен. Из-под черной, как ночь, кольчуги сочилась темная густая жидкость. И в том месте, где она натекала на пластины нагрудника, раздавалось противное шипение, будто не на хладное железо капала кровь, но в раскаленное добела жерло горна.

Иона четко помнил, как выглядела эта броня в пляске морока: она вся сияла, начищенные до блеска пластины наливались изнутри светом силы, то и дело пробегали по ним маленькие злые змейки молний… И глаза. У того воина глаза горели так, что казалось, будто это два угля сияют по забралом. Теперь же фигура, замершая у линзы, выражала разве что боль и утрату былой душеспасительной силы — броня же была попросту мертва.

Иона неловко потоптался на месте. Воин продолжал стоять и, казалось, совершенно его не замечал, подходить же к этой грозной фигуре с вопросами казалось по меньшей мере неловко. Оставалось только разглядывать мрачную статую, стоящую перед ним, и предаваться угрюмым мыслям. Эта мерцающая штука позади воина вела куда-то в неизведанные глубины мира, и те отнюдь не казались маленьким уголком, в котором никак не затеряешься, так где же и каким именно чудом он там будет искать Ярену?!!

Мысли как возникли, так мгновенно и испарились: мерцающая линза вдруг пропала, умолкая. Воин качнулся, замер на мгновение, потом так же неспешно повалился на сырую гиблую землю, подминая редкие ветви мертвого кустарника. Все произошло в абсолютной тишине.

Безумно непросто это было — вот так, запросто сидеть у костра рядом с этой горой смертоносного металла, скрывающей в себе бесстрашное сердце воина. И дыхание это, доносящееся из глубины забрала, низкое, угрожающее, словно бы не принадлежало живому существу, а было частью неживой, чудовищной в своей мощи машины уничтожения. Как не вязалось все с тихим потрескиванием костра и молчанием ночи. Этой фигуре было место не здесь, а где-нибудь в гуще битвы.

Воин очнулся почти под вечер следующего дня, когда Иона уже начал сомневаться, жив ли тот вообще. Перенести его никуда не удалось — одно только прикосновение к черной броне вызвало в руке такой удар боли, что Иона чуть сознание не потерял, не говоря уж о том, что поднять такую громадину было под силу разве паре битюгов. Снять бы с него латы… да кто его знает, как это делается? Излишне говорить — когда из груди воина вырвался первый почти человеческий стон, Иона был уже не столько обрадован, сколько просто удивлен.

Ну, и экскурсия по хутору, которая до сих пор не укладывалась в его голове, тоже произвела впечатление. Иону до сих пор мутило от одного воспоминания о местных «жителях». Мохе еще повезло.

Преображался воин прямо на глазах, от одной развалины к другой, словно напитываясь от них внутренней силой… Броня обретала блеск, побывав в сумраке пещеры, страшные колотые раны залечивались с поразительной быстротой под сиянием светящихся во мгле глаз, воин отныне двигался почти грациозно, неся свою чудовищную броню так, словно ее и не было в помине.

Как-то он и про него вспомнил. «Стой, а нет ли у меня чего…» — пробормотал он, извлекая перед собой из небытия то одну, то другую вещь. После недолгого выбора воин достал на свет кольчугу чудесного вида, чешуйки на ней играли подобно россыпи бриллиантов, у Ионы аж руки зачесались, так ему хотелось хотя бы прикоснуться к творению неведомого мастера. Он даже, помнится, пробормотал что-то вроде «ух ты», на что воитель усмехнулся и сказал «да гадость, в общем-то, но для твоей меры как раз». Мера. Это необычное слово не первый раз без его воли вклинивалось в разговор.

И вот теперь они с воином сидели у костра и вели эту странную беседу. Иона то поигрывал клинком, то разглядывал переливы узора на кольчуге, а воин все глядел куда-то поверх огня, словно находился сейчас в мыслях далеко-далеко.

— Мне это не нравится, куда она подевалась?

Воин грустно усмехнулся.

— Лучше тебе не знать. Гордыня — самый тяжкий грех в наших местах. И наказание за нее… соответствует тяжести проступка.

Иона поперхнулся.

— Ты… хочешь сказать, что ее… что она не вернется?

— Ну, почему же… вы еще встретитесь. Позже. Тогда ты все поймешь, — снова наступило молчание.

— А как… что творится там, внизу?

Воин повернул голову и недоверчиво вгляделся в его глаза, по крайней мере Ионе так показалось. Хотя какое может быть выражение лица у огромной черной стальной маски? Разве что змейки молний что-то скажут опытному глазу. Когда воин гневался, яркие разряды начинали бегать по всей поверхности лат, успокаиваясь только вместе с хозяином. Вот и сейчас:

— Там страшно. Там просто страшно. Но страх тот не такой, как перед грозой или перед лицом врага. Нет, тот страх похож на ощущение, которое возникает у тебя, если станешь ты на самом краю пропасти, да примеришься, как далеко падать.

Воин вдруг дернулся, как от резкой боли.

— Ты приходишь туда, отдохнувший, сильный, смелый, готовый драться до конца. И, что самое противное, имея на это полную возможность. Но проходит время, и ты падаешь, еще и еще раз испытывая эти адовы муки! Тебя выкидывает сюда. Боже! Я борюсь не за себя, Ты же знаешь, так почему Ты отвернулся от всех этих несчастных, чьи страдания несоизмеримы с их грехами, почему вся эта боль, что достается им, не перестанет, наконец, проливаться на те страшные земли кровью, реками крови?!! — воин рывком поднялся с земли и простер латную перчатку к небесам. Он смотрел на Иону так, словно хотел пронзить его своим невидимым взглядом насквозь.

— Ты, который хочет знать, что там! Знай же. Там только страдания! Одни страдания!!! Исключительно они!!!

Голос, громыхавший меж деревьев, немного стих, воин взял себя в руки.

— Я не боюсь страданий, если они приняты за другие своя, — Иона сам удивился своей смелости.

— У тебя есть цель?.. Это уже плюс. Я и не… Но только вот что: имелись в виду не твои или мои муки, а их… всех их. Я прихожу раз за разом в подобные места, а ничего не меняется. Те, кто умер на дыбе, умирают снова. Те, кто истек кровью, не успеешь их спасти от жуткой доли в руках палача, снова окропляют те жирные земли багрянцем. Все сначала… стоит только упасть и снова очнуться в миру.

Нет таких слов, не описать, что царит повсеместно там, в глубине! Нет того гнева, что перекрыл бы ярость, что ты чувствуешь к врагам! Вернее, к одному, извечному Врагу.

Иона слушал, как воин проклинает все на свете, вслушивался в чуждые интонации голоса, и удивлялся, почему он кажется таким знакомым, таким близким?

— Тот, кто это все устроил! — снова гремели раскаты голоса. — Мы еще повидаемся. Не в этот, так в другой раз. И ты ответишь за все.

А ответом был опять только мрак мертвого леса.

— Давай спать, завтра вновь начнется бой.

Уже перед тем, как окончательно заснуть, Иона услышал слова, которые совсем не понял, сколько потом ни старался. Слова, сказанные про себя:

— Вот только кажется мне почему-то, что это чудовище меняет меня… медленно, но верно.

Воин осторожно поднялся с земли, не упаси боже разбудить… Нужная амуниция припрятана в небытие, все прочее Ионе не пригодится. Вокруг стояла все та же треклятая тишина, которую так быстро начинаешь ненавидеть. Чудовищная фигура, лишь отдаленно напоминающая человека, замерла меж древесных стволов, на мгновение обернувшись.

«Ах, как бы я хотела в тебе ошибиться… Но ты всегда старался идти до конца, за это я тебя и любила». Могучие ладони напряглись, срывая с головы черный шлем. Соломенные волосы рассыпались по плечам, и спустя мгновение тонкий девичий профиль грустно отвернулся. Она хотела его увидеть напоследок своими глазами. Так надо. Быть может, в последний раз… В мертвом лесу полыхнула вспышка.

На другое утро Иона стоял у темного проема пещеры.

Она отыскалась в точности там, где сказал воин.

Иона сжал клинок в ладони и шагнул вперед.

«Мы встретимся, Ярена. Встретимся там, где заканчивается перемирие. На высшей мере наказания. Жди меня».

Песчаные карьеры

К розовому леденцовому домику вела дорожка, посыпанная чистым золотистым песком.

Лилия Мажинэ

Вечернее предгрозовое небо. Набрякшие дождем тучи на горизонте. Кругом царит абсолютное спокойствие, такое бывает только в подобные короткие мгновения, когда утомленный диск солнца осторожно касается края мира. Природа, готовясь к битве с самой собою, словно неслышно млеет от предвкушения разверзающейся стихии. Багровый диск становится невзрачным, отчаявшимся хоть что-то изменить в этом мире, погружается в пылевую дымку всё глубже и глубже, и вот уже насовсем оставляет шелестящие листвой деревья один на один с ненастьем. Воздух почти недвижим, это не он взовьется через какой-нибудь миг всесокрушающим вихрем, не он стеганет своим разящим кнутом по деревьям и водам, не он напоит страхом живое.

Всё сущее двигается согласно своему непреложному акону, упорядоченно, степенно, без излишней суеты, ибо всему рано или поздно наступит время, истинно верное место и абсолютно справедливое…

Но что это? Вот опять какой-то чужеродный звук ворвался сюда сквозь сгущающийся мрак, взрезал тишину, нарушил порядок. Этот звук был так чужд, так невероятно далек всему сущему, что никак не мог принадлежать этому миру. Неживой, он резал слух, будоражил травы, набивал оскомину ветру.

Низко гудящая серебристая точка медленно плыла в небе, разрывая нежные волокна воздуха своими лопастями. Ветер стонал, подневольный, вынужденный нести на себе крылья железной точки. Однако ждать оставалось недолго… Закон неумолим.

Рассел расслабленно восседал в кресле пассажира бизнес-джета, краем глаза глядя на огромную плазменную панель что была вмонтирована в стену напротив, сейчас та показывал какой-то случайный французский канал. Коллекционная гаванская сигара тлела меж его пальцев, испуская в потолок тонкую струйку ароматного дыма. Курить Расселу не хотелось, он никогда не был заядлым курильщиком, так, шалость в ответ на общенародную кампанию по борьбе с очередным всеобщим злом, что вот уж несколько десятков лет вызывала такой ажиотаж у него на родине. Хвала Господу, он давно не был дома. К тому же на борту некому было его одернуть, а запасы запрещенки от прежних владельцев остались немалые, так что, как говорили его русские друзья, «халиава пропадалла», поэтому не воспользоваться случаем и не оставить себе лишние мгновения дармового удовольствия было бы просто глупо.

Рассел заглянул в только что початую коробку с хрустящими цилиндрами и как-то невнятно, краем сознания подумал, что такие, небось, пару сотен баксов за штуку стоят. Рассел в задумчивости излишне глубоко затянулся и тут же невольно закашлялся, поперхнувшись густым сочным дымом. Крепкие оказались до жути, завтра поди лютый сушняк будет. Ха, какое там «завтра».

Пытаясь перебороть жуткие спазмы, он потянулся к бару, радушно распахнувшему навстречу свои сверкающие зеркалами объятья. «Всегда кока-кола!» Рассел невольно поморщился, он никогда не мог переварить родного нахрапистого самодовольства, переходящего в паранойю. «Американская культура, мать ее…» Вот уж скоро все это безвозвратно канет в Лету, да туда ему и дорога, о чем не стоит жалеть, так это о родном американском образе жизни. Извлекая запотевшую посудину на свет божий, Рассел покачнулся на воздушной яме и тут же крепко приложился к дверце, так что там внутри что-то жалобно звякнуло. Приторная ледяная жидкость кое-как успокоила саднящее горло, однако горечь на языке не исчезла. «Вот так глотаешь всю жизнь никотин, а потом получаешь рак гортани», — корявенько пошутил он, потягивая свой амаретто.

Рассел вновь откинулся поудобнее в кресле и пару раз глубоко вдохнул. Нет, что ни говори, а бизнес-джетом стоит полетать просто из соображений общеобразовательных. Почему-то ему до сих пор ни разу не выдавался случай присоседиться, разве что обстоятельства нынче отнюдь не способствовали расслабленному наслаждению уровнем сервиса. Да и кабин-кру на сегодня, увы, программой не предусмотрено, сам ходи, сам наливай.

Раздался хлопок закрываемой двери, и в салоне вновь появилась фигура Матвея.

— Наконец-то явился, я уж здесь извелся в одиночку. Вояки в кабине, вон, вчетвером сидят, а я вынужден тут вон, с «ти-ви» общаться.

— Ву и фол бы х ним, мовэт пуфтят…

Матвей пробирался меж кресел, на ходу посасывая палец. Усевшись в соседнее кресло, он вытащил конечность изо рта, критически осмотрел ползущую по ней алую струйку и отправил ее обратно.

— Вос, повезался вафэй хвавенной бвитвой, — пожаловался Матвей. Теперь, с пальцем во рту, его неподражаемый рязанский акцент стал просто потрясающ.

— Чего это тебя бриться потянуло?

— А кохда? Завтга? Чегт ехо знает кохда еще удастся — обгосту ведь…

Оба дружно засмеялись. «Шутим всё…» На самом деле настроение у них было не то чтоб уж совсем упадочное, однако в свете последних событий там, внизу, Расселу показалось, что выглядит это не очень здорово. Он резко оборвал смешки и машинально перехватил левой рукой ускользающий по гладкой поверхности сервировочного столика бокал. Пол под ногами в очередной раз резко накренился.

— Вояки снова разворачиваются, который это круг, пятый?

— Аха, пятый, они никак не поймут, что пгоисхогит, иначе давно бгосили бы эту затею да пегли бы по пгямой…

Рассел пожал плечами.

— Им-то все нипочем. Вояки привыкли по жизни не задумываться над происходящим, просто выполнять приказ… хотел бы я его теперь увидеть.

— Полковника? — Матвей поудобнее устроился в кресле и, ухватив из держателя банку с колой, принялся с видимым интересом разглядывать происходящее по «ти-ви».

— Полковника тоже, но я имел в виду сам приказ. Бумажку, на котором тот был напечатан.

— А, «печатные знания»… вот бы хогдились те пагни, что пгидумали казенщину, што их вазом пгигавняют к Гёте… — Матвей рассеянным жестом закатил пустую уже жестянку под соседнее кресло, та тихо брякнула в углу.

— Ну-ну… — Расселу захотелось сделать Матвею замечание, но тут же подумалось, что это было бы верхом бессмыслицы, в их-то плачевной ситуации. Ладно, можно теперь и к сигаре вернуться, она истлела едва до половины и уже снова погасла. — Горелку не видел? Завалялась куда-то. Надо бы тут вообще-то подубрать, поди начнем кувыркаться, и полетят нам эти продукты цивилизации прямиком в темечко…

— Считаешь? Мое мнение — вгяд ли.

Рассел все-таки умудрился произнести последние мысли вслух.

— А щего это ты звук убгал?

Рассел поднял голову и глянул на экран. Французы все еще, каким-то чудом, продолжали трансляцию.

— Да ну их к черту, везде одно и то же — песок этот. Суета, беготня… Ничего особо интересного, а так, для общей картины, и одно изображение сойдет.

— Ясно. А они молодцы, фганцузы. Сколько мы их уже смотгим, щаса два? Гекогд… — Матвей заграбастал пульт и принялся щелкать каналами. В конце концов он двусмысленно хмыкнул, откинулся в кресле, в который раз утратив интерес к достижениям корейской электроники, и занялся своим травмированным пальцем — снова отправил его в рот.

— Навегное, полста каналов в гадиусе досягаемости еще работают.

— Круглая цифра. Стоит отпраздновать это, как считаешь? — не став дожидаться ответа, Рассел положил сигару на край пепельницы и прямиком направился к камбузу. Вернулся он оттуда с выдающихся размеров бутылкой вина, отливающей густым оттенком сквозь зеленое стекло. Этикетки не было, так что Матвей вопросительно глянул на Рассела.

— Да вот. Прихватил в дьютике, пока к самолету шел. Среди песочка. Без этикетки, вишь, что-то коллекционное, шардоне лохматого года.

Матвей усмехнулся.

— Ой, помню… Один из наших вояк пготягивает эдакую пачку денег и тгебует ему кое-што пгинести. Напоследок хоть похуляю, говорит, всю жизнь мечтал, говогит. Если не ошибаюсь, песочек с потолка посыпался тощнехонько когда пгодавец той энотеки возвгащался.

— Угу, догадливый, ну, тут уж каждый сам с усам, а я вот не растерялся. Ему один фиг в кабине нельзя. Давай, сбегай, поищи штопор и нормальные бокалы, мы ж не общаге, будем по-человечески вкушать.

Пока они вдвоем рылись по ящикам камбуза, Рассел размышлял о странностях судьбы.

Бутылка вина, вы только подумайте, зеленый же змий, пусть сто раз благородных кровей, а уцелела! Правда, ни одного «мерзавчика» обыкновенной русской водки он так и не нашел. Ладно, будем относиться к этому, как к подарку судьбы.

Штопор им действительно удалось найти.

Потягивая вино — неплохо, очень неплохо — Рассел с Матвеем продолжили разглядывать экран телевизора. Одни кадры сменялись другими, мелькали напряженные лица ведущих экстренных выпусков новостей, не оставляя однако ни следа в памяти, не рождая отклика в мыслях. С тех пор, как отключился, кажется, франкфуртский канал, они переключали программу уже шесть раз. Раз-два! и готово…

Сейчас настала очередь какого-то музыкального канала. Хоть что-то выделяющееся в общем потоке безудержного бреда… Невидимый ви-джей по очереди крутил Луиса Армстронга, разбавляя его могучий голос хитами Элвиса и битлов.

— Неужели ничего поновее не нашли? — Рассел сделал добрый глоток, разом влив в себя с полфужера вина.

— Видать — нечехо. А, ведь, заметь, впегвые за человещескую истогию сфогмиговался некий абсолютный кгитегий… в культуге што ли. И, вот, видишь, в музыке. Пгигода, чёгт бы ее побгал, нам показывает, щто и щего стоит. Раз и навсехда… — голос Матвея был глух и невыразителен, он словно вымученно проговаривал что-то, крутящееся в его голове, но оно, по-видимому, было ценно только там, внутри.

На экране опять возник черный профиль Луиса Великолепного.

Рассел поморщился и снова выключил звук.

— Причем критерий, по сути, ультимативный, его не опровергнешь. Это к вопросу о приборе, влияющем самим фактом случившегося измерения на измеряемую им величину… Бинарный такой детектор. «Да» или «нет»? И, причем, что сейчас «да», то через полчаса уже тоже «нет». И безо всякого там предварительного уведомления общественности, все страдают, но смиряются. Не стало творений великого Леонардо, ай-ай-ай!.. И черт с ним.

— Ну, нет, некотогые гады-гадешеньки… — каменное выражение лица русского совершенно не соответствовало его бесшабашно болтающимся под столом ногам и общей расслабленности позы. Сервировочный столик жалобно поскрипывал в такт движениям руки, сжимающей бутерброд с черной, мать ее, икрой. Почему русские всегда так потешно выглядят, когда едят бутерброд с икрой? — А чехо вы хотели? Кгитегий неопговержимый, поди с ним поспогь! Спгаведливости никакой. Скульптугы остались нетгонуты, а кагтины гассыпались — все, как одна.

— Третий пункт?

— А как же.

Матвей взял бутылку за горлышко, поболтал, пытаясь определить, сколько в ней осталось.

— Выпьем уж до конца.

— Щто это за канал был, который мы целый щас смотгели?

— Кажется, из Лиона, — Рассел послушно пододвинул свой фужер. — А что?

— Так выпьем же за славный город Лион, город славных виноделов, — ответствовал Матвей отчего-то по-русски.

— Лион — не город виноделов.

Но комментарий его остался без внимания.

— Пусть же он таким и останется!

Продолжать пить Расселу почему-то вдруг категорически расхотелось, но он пересилил себя, проглотив содержимое бокала без остатка.

В салоне бизнес-джета царила тишина. Рассел с Матвеем продолжали поедать запасы камбуза, под потолком мерцал все так же экран «ти-ви», в иллюминаторах краснел закат. Разговаривать не хотелось.

О чем тут говорить? Стародавние истории казались в свете последних событий совершенно неуместными, а неопределенность ситуации, в которой оказались они с четырьмя вояками, засевшими в кабине пилотов, давила еще больше. Любая шутка казалась слишком мрачной, смех же под этими гудящими сводами затихал просто мгновенно. Эйфория взлета прошла, теперь оба стали четко понимать, что шутки кончились.

За бортом второй час догорало над самым горизонтом солнце, Их «Гольфстрим» на полной скорости несся на запад, отчаянно стараясь нагнать уходящий день. Если выглянуть в иллюминатор, сразу чувствуешь — в душе что-то поднимается. Ничего не разобрать, одна сплошная багровая пелена облаков, сколько хватало глаз, она обрывалась точно под ними, крыло тьмы, отчетливо стремящееся накрыть, поглотить, стереть всякие следы последних воспоминаний… Это воспринималось, как тень. Тень, которую отбрасывало неведомое хищное, могучее, целеустремленное существо. Единый миг ярости, за которым лишь мрак, прорезаемый короткими блицами молний. Картина не для слабонервных, ни Рассел, ни Матвей не стремились лишний раз взглянуть в иллюминатор.

Спустя полчаса, наконец, закат погас. Злые языки грозовых разрядов уже вовсю царили внизу, насколько хватало глаз покрывая землю внизу своей иллюминацией. Прервал трансляцию и тот музыкальный канал.

В очередной раз машинально переключая программу, Рассел встал и направился в сторону кабины пилотов. Матвей, оставшись один, оторвал, наконец, свой затуманенный взгляд от треклятой точки на стене, которую он разглядывал вот уже не один десяток минут к ряду. Неуютно поерзав в кресле, он принялся в этот раз, чудовищно зевнув, изучать линии на своей ладони. Знатоком этого занятия он не был, более того, его всегда раздражало, когда некоторые его знакомые принимались громогласно рассуждать о том, что «линия судьбы не врет», и что «как ты это объяснишь»… Бред же какой. Без толку поводив указательным пальцем по бугоркам и бороздам, обильно покрывавшим его здоровенную лапу, Матвей глубоко вздохнул. Из любого достаточно большого массива случайной информации при должном чаянии можно вычленить эти самые знаки. Дурацкое, бессмысленное занятие.

Матвей нехотя поднялся и сходил за поставленным загодя в микроволновку здоровенным крабом, может не остыл еще.

«Да, вот ни за что не подумал бы… Читал в детстве Конан Дойля, всё думал, да как же они могут, да что у них за нервы! Сидят, разговаривают, чушь какую-то порют, а кругом них мир рушится…» Прихватив по дороге две бутылки раддлера, он снова взгромоздился в кресло, углубляясь в поедание извлеченного им из фольги огромного ракообразного, вкуса которого почти не чувствовал. «А вокруг ведь — конец света! Им бы смотреть во все глаза, они подались сюда именно за таким времяпровождением, ан нет… Что, Матюха? Спорил ведь со стариком в душе, считал этот рассказик плохим, тупым и нелогичным его произведением. А вот теперь, сиди и жри своего краба, молокосос…» Черт побери, ожидание доставляло удовольствие там, на земле, когда еще ничегошеньки толком не было известно. Теперь же… Оно только тяготило, хотелось только спать и есть. Когда от дурной смеси вина и пива в голове зашумело, стало немного легче. Немного.

Ввалился Рассел, возбужденно размахивая руками, выражение его лица можно было смело назвать взбудораженным. Некоторое время он бегал по салону, то хватая несчастный телевизионный пульт, а то замирал и принимался с горящими глазами что-то обдумывать, шевеля губами. Когда он по привычке вцепился всей пятерней себе в шевелюру, Матвею достало воли поднять голову и поинтересоваться по-русски:

— Может, скажешь, в чем дело?

Рассел тут же сел и обернулся к Матвею.

— Вояки в растерянности. Сказали, будут двигать через Атлантику и там садиться где попало. До них, наконец, дошло, что тот приказ уже никому, даже им самим, не нужен.

— Да что случилось-то? — прошипел Матвей, от расселовых прыжков цитрусовая муть плеснулось не в то горло и разговаривать нормально возможности не было. Рассел со знанием дела похлопал Матвея по спине и уже более спокойно продолжил:

— Понеслась, дружище, понеслась!!! Вот что я говорю! Нас только что потеряла последняя автоматическая станция слежения, больше тут висеть даже они не видят смысла. Когда я тому скинхеду с капитанскими шевронами сказал, что я с самого начала им это говорил, он на меня так глянул, будто я кретин, — физиономия американца расплылась в фирменной улыбке на тридцать два зуба. — Нужно садиться, но под нами везде черт знает что творится, ты сам видел, только и шарашит, а по приборам всё только хуже выходит. Видимость, уж это точно, около нуля. Соответственно я им и насоветовал…

— А они тебя взяли и послушались? — максимально ехидно поинтересовался Матвей.

В ответ Рассел лишь пожал плечами.

— Ну, положим, им и делать больше ничего не остается… Контакт с землей потерян, так что, согласно распоряжению того же командования, я здесь главный. Вуаля, летят как миленькие!

«Чего тут радоваться-то?» Екнувшее было в груди недоброе предчувствие медленно отступало. Бояться поздно. То, в ожидании чего они все здесь очутились, начинало медленно, но верно сбываться, превращаясь из праздных измышлений двух шалопаев в самую что ни на есть настоящую реальность. Атлантика, говорите… еще, верно, часа три лету, это ж в притык. «Хорошо, что я настоял на максимальной загрузке топливом…»

Тут же отключился очередной телевизионный канал.

— Что это было, Беглин?

— Нет, Берлин был в прошлый раз.

Оставалось всего два канала: голландский и, кажется, ирландский. Похоже, их импровизированный индикатор прогресса уже готов был показывать одни нули.

— Знаешь, Матвей, о чем я больше всего жалею?

— О щем же?

Рассел откинулся в кресле и принялся со всевозможной тщательностью изучать панель кондишена у себя над головой.

— Ну?!!

— Что с Ингой не помирился.

Тьфу ты. Матвей мог ожидать от своего друга-американца чего угодно, но только не этих слов.

— Не поздновато ли оф этом думать? Она же там, внизу осталась. Да чегт ехо знает, што тепегь в миге твогится!!! И после всего этохо ты говогишь, што тебе жаль, и нащинаешь ностальхиговать?

— Это понятно, — Рассел вздохнул, — однако не поссорься я тогда с ней, было бы гораздо спокойнее на душе. А теперь… Я, ведь, если даже мы благополучно приземлимся, буду теперь так же далек от Сталинграда, как от Плутона!

Матвей возмущенно фыркнул, нет, ну вы подумайте!

— Ну, положим, ты знал фсе обстоятельства, кохда мы лететь собрались. Тохда и думать нужно было, а теперь-то чехо метаться?

Матвей постарался улыбнуться.

— Ох, Гасти, до чехо же ты стганная лищность, хлебом тебя не когми, а дай душу излить.

Рассел тоже усмехнулся. На всем свете только Матвей по старой привычке называл его «Расти». Как в детстве.

— Да, есть такое. Так я же не абы кому плачусь, ты мне друг или не друг?

— Дгух. Но вот, што я тебе скажу, на моей памяти вы составляли самую стганную пагу на свете, такого нагошно не пгидумаешь! Вы и так уживались дгуг с дгухом неизвестно за сщет чехо, а уж кохда вокгух нащалась эта тяхомотина с песощком…

— Да уж, чего хорошего, любовная ссора из-за академических разногласий… нетривиальный способ расстаться, если так подумать.

— В этом ты весь, Гасти, вы с Хуставом еще в унивеге дхались с оппонентами на защите. Вас еще тохда щуть не попегли, помнишь?

Матвей похлопал Рассела по плечу.

— Да, в конце концов, пусть всё как есть — так и будет. Было, да сплыло. Пусть Инга останется там же, где и остальное — в прошлом. К черту!

Рассел некоторое время просто задумчиво смотрел в экран телевизора, поигрывая желваками, а потом резко развернулся и, со словами «пойду, посещу заведение», вышел.

Покуда он уединялся со своими физиологическими надобностями, Матвей все так же мрачно смотрел в черный проем иллюминатора. Там уже не было видно ничего, кроме звезд. Грозовой фронт, обессилев над материком, отстал, исчезнув вместе с ним в кромешном мраке за кормой. Кто-то еще страдал от его ярости, но одинокому «Гольфстриму» было уже не до него.

Больше не было внизу сполохов мертвенного пламени, свет же звезд казался слабее, чем обычно, умирая, едва только достигнув глазного дна, не желая участвовать в том грандиозном фарсе, что сейчас разыгрывался на крошечном клочке материи, парящем в вечной пустоте. В застывшем раз и навсегда воздухе несся навстречу непреодолимой судьбе одинокий бизнес-джет…

Хлопнула дверь тамбура. Матвей, не оборачиваясь, тихо спросил:

— Гасти, как ты думаешь, сколько еще таких как мы, летящих неизвестно куда? Или мы одни посгеди этого мгака?

— Ну… — Матвей тут же почувствовал на плече его дыхание, Рассел тоже наклонился к иллюминатору. — Даже не знаю. Было сообщение, что «Пан-Ам» все рейсы прекратили, а до того — оставшиеся бритиши, так что с полной определенностью можно сказать, что севернее тридцатой параллели никого, кроме нас, скорее всего нет. А южнее… как бы это сказать-то?..

— Ага, как вы говорите, «ху ноуз». О них неизвестно даже, остались ли у них исправные борта или нет. Сам знаешь, без нашей русской нефти на хи-то старье особо не полетаешь…

Возвращаясь на место, Рассел на ходу развивал мысль.

— А что до парней типа нас, то мало ли сколько человек дотюкало, что все искусственные спутники целы, катастрофа с МКС не в счет, ну, и поперлись, как мы, на собственные страх и риск. Те же пилоты на военных базах тоже не сплошь дураки.

И тут же глупо хихикнул.

Все в логике Рассела было правильно, однако Матвею почему-то казалось, что считать себя единственными в их положении было бы более правильно. Лишняя надежда, что ни говори. Почему так, он понять мог не вполне.

Подобные мысли помогали воспринимать себя не винтиком в глобальном процессе, а все-таки личностью, собственная уникальность казалась способом не опасаться того, к чему они летели. Эх, сейчас бы ему толику определенности…

— Слышь, Гасти, ты вообще понял, с чехо это вояки вдгух сохласились на наше пгедложение? Как ты им эту идею агхументиговал?

Рассел наконец отлип от созерцания темени в иллюминаторе.

— А черт его знает, нес какую-то чушь о зловредном нановирусе, что песочек производит… Мол, тяжелый он, воздушными течениями не переносится, есть возможность технику переправить. На сверхдальних маршрутах. Вот и тебе трансатлантика.

Матвей фыркнул.

— Егесь все это, потому што…

— Да я сам знаю, — тут же махнул рукой Рассел, — пришлось ставить на уши реальные факты, лишь бы подвести их к нужной мысли. Да у них и выхода другого не было — вообще ничего не предпринимать или делать то, что велим им мы.

Матвей достал из подлокотника кресла горелку и принялся с задумчивым видом разглядывать ее на просвет.

— Их тоже можно понять… Хм, ты не ущел однохо. Полковник в любом случае ничего не успевал сделать. Пги любом гаскладе… когда мы взлетали, от аэгодгома уже ничего не оставалось. «Ценная инфогмация» тегяла всякую ценность еще до взлета.

Рассел нахмурился задумчиво потер подбородок.

— Выходит, полковник просто дал нам шанс? Пускай и мизерный. В таком случае надо отдать должное его самообладанию, в таком-то положении!

Матвей расслабленно подставил лицо прохладной струе кондиционера и тихо произнес по-русски:

— Ты, Расти, положениями-то не шибко разбрасывайся. Мы тоже не в райские кущи летим. Поди знай, куда нас занесет эта железная птичка… Хреновые дела.

Рассел трети слов в его фразе не понял, но сарказм в голосе чувствовался безошибочно.

— Ты, Мэтфи, как фсекда праф. Колонел наш, наверна, сейшас тошна как ф райу.

И, уже сквозь смех:

— …нежитсйя себье… ха!.. на песощке…

Оба дружно заржали, представив себе эту потешную, надо думать, картину. Полковник тот был человеком солидным. По одному только внешнему виду можно было диагноз поставить: одышка, диабет, склероз и геморрой. Последнее — в запущенной форме. Так что сия важная персона невероятной массы, пребывающая в горизонтальном положении без регалий в чем мать родила посреди песчаного моря, была столь невозможной, что без смеха ее представить было нельзя. Однажды начавшись, хохот не собирался прекращаться.

Сказывалось многочасовое напряжение, треволнения взлета, тяжкие часы ожидания. Натруженные нервы нуждались в передышке. Пытаясь сквозь безудержный хохот вдохнуть хоть глоток воздуха, Рассел так судорожно трясся, что в результате вывалился из кресла в проход, что и послужило причиной дальнейшего приступа.

Трясущийся от смеха Матвей с трудом поднялся на ноги и направился в сторону кабины пилотов. Покуда Рассел приходил в себя и, размазывая ладонями слезы по щекам, бродил по палубе в поисках водички попить, дверь еще раз хлопнула. Матвей притащил с собой второго пилота, здоровенного скандинава, который, по виду, слегка обалдел от подобной настырности. Его волокли, буквально, волоком.

Усадив пилота в пустующее кресло, Матвей принялся с восторженным видом «травитт анекдотс». Шутки те были, естественно, русскими и рассказывались на языке оригинала, Матвей не признавал никаких других. Рассел присел рядом и принялся с заинтересованным видом следить за ходом рассказа. Матвеевы анекдоты страдали, порой, грубостью кирзового сапога, но, после секундного обдумывания, являли собой невероятно тонкий юмор, так что они оба дружно смеялись, когда русский выдавал на гора концовку вроде «таперь моя мать, аднака, полковник КГБ!»

Второй пилот видимо, русский знал плохо, а может и вообще не знал, но старался вовсю. Заглядывал в рот, глядел на порхающие в воздухе руки Рассела, пытаясь что-то уловить. Смеялся вместе со всеми, видимо, боялся показаться невежливым. Скандинавы и так слывут тугодумами, а уж тут… В подобном соседстве Рассел и Матвей ржали буквально как кони, не в силах сдержаться. Всю честную компанию, по русскому образному выражению, «дущил кхокхот».

Насмеявшись вдосталь, они извинились перед недоуменно глядящим на них вторым пилотом и отпустили его восвояси.

— Классные ребята эти вояки!

— Да, неплохие, этот, вон, хогошо как дегжался, кода я ему пго «все небо в мессершмидтах» гассказывал.

Хмыкнув напоследок, Рассел понял, что насмеялся уже вдосталь.

Повернувшись к молчаливому экрану, он пробормотал:

— Смех смехом…

— Чехо-чехо? — не расслышал Матвей.

— Я говорю, смех смехом, а ты помнишь, с чего вся эта песочная история начиналась?

Матвей пожевал нижнюю губу.

— Ну… тощно не помню. С заявления пгофессога Лэна?

Рассел махнул рукой.

— Куда там. Даже я вперед него обо всем узнал, тот просто умудрился раньше всех напечататься. Началось все гораздо раньше. Помнишь, просочилась в сети история об исчезновении сверхзасекреченных натовских «комнатных» сверхпроводников?

— Да, што-то было такое… А, ты полахаешь тут дело в твоей пгесловутой функции вгемени?

— Это версия просто, тогда о песочке и не слышали, а образцы эти… грамм по десять, если пыль вокруг и обнаружили, то понять так и так ничего не успели.

— Ну, это еще далеко не факт, хотя было бы нетрудно проверить…

— Фот именно, «бы»… — проворчал Рассел, ковыряя ногтем обивку кресла.

— А знаешь, Расти, — Матвей снова перешел на родной язык, — если бы не фатальный характер, этот песочек дал бы такой толчок науке! Подумать страшно. Везде же застой, большая наука медленно, но верно сызнова превращалась в кучку фокусников, неспособных вразумительно объяснить, что же они такое делают за подобные бюджеты, хоть бы частицу какую новую за хвост поймали, а тут…

— Ага, фсе орут, бегайут, шизнь кипит, публикации сыплются горой. Этой проблематикой федь фсе занимались, от ботаников до астрофизиков, даже ксенобиологи оторфались от сфоих нефразумительных штудий при юпитерианских давлениях и занялись внезапно делом.

Матвей много значительно хмыкнул:

— А знахари-уфологи и тому подобная братия? «Было бы бесчестно с нашей стороны не отметить перед лицом общественности этот вопиющий факт как результат сокрытия Контакта». Нет, — возразил вдруг Матвей сам себе, заметив взгляд Рассела, — я бы и не возражал, черт с ними — в свете последних событий отрицать это априори нельзя, но! зачем же зацикливаться на тарелочках, ложечках и тому подобной летающей посуде вкупе с зелеными человечками и следами выхлопа антигравитационного топлива? Это же профанация академической науки как явления! Астроботаники чертовы…

Рассел закашлялся, помянув нехорошими словами ту сигару.

— А что дальше? Ну, ладно, мода на пляжный волейбол и соккер по-бразильски, ну, хорошо, страхование имущества от этого самого песочка, хотя я до сих пор не понимаю, как они собирались бороться с мошенниками, притащившими в дом тачку песку с ближайшего речного бережка… Но когда начались ток-шоу «как я пропесочил тещу» или статьи в желтых газетенках «песчаные крокодилы питаются девственницами»… Тут я, признаюсь, озверел. Поверь мне, Расти, на слово. Я свой ящик, в конце концов, безо всяких «потусторонних позывов» в окно выкинул, — со злостью признался Матвей.

— Ты их, наферно, не ощень любишь… — чуть излишне нервно произнес Рассел, наблюдая краем глаза за Матвеем. И добавил по-английски неожиданно жестко: — Хотя, сказать честно, я тоже рад, что так кончилось. Тоже ненавижу уродов.

Русский добродушно похлопал Рассела по плечу, подталкивая ему бутылку минералки, захваченную во время похода за пилотом.

— На, попей, ховогят, помогает от излишних негвов.

— Нет, ты мне скажи… на них же никакого зла не хватает! — он послушно присосался к горлышку. — Ты сегодня сам видел, как один козел по «ти-ви» про ауру песков рассказывал, всех в пустыню молиться звал. Ох, как все плохо, — добавил Рассел после паузы.

Он нахохлился и сел поглубже в кресло, никуда не глядя принялся бормотать себе что-то под нос. Беззвучно мерцал экран, которому уже нечего было показывать, тихо пел кондишен и бормотали за стеной двигатели. Тишина надвинулась моментально, и как только Матвей о ней подумал, желудок тут же отреагировал тяжестью и неприятным холодом. Матвей резко встал и, подойдя к переговорнику, поинтересовался у пилотов:

— Скажите, вы можете огханизовать пегедачу на землю с этого микгофона?

Когда последовал утвердительный ответ, он вышел на середину прохода и, под недоуменным взглядом Рассела, принял непринужденную позу а-ля конферансье.

— Ф-ф! Раз-два-раз! — пробормотал он в трубку, изъятую их переговорника. Удовлетворившись результатом, он принялся говорить, как будто обращался к своей обычной аудитории в Беркли. Даже обычный акцент пропал.

— Тема сегодняшней лекции, господа, это особенности или, конкретнее, слабые места так называемой Западной или индустриальной цивилизации в ее завершающей стадии, а именно в период после 1991 года от Рождества Христова.

Матвей сделал жест, словно давая сигнал помощнику сменить слайд в проекторе.

— Рассмотрим список так называемых ключевых пунктов данного типа человеческой культуры, а именно тех из них, которые кардинально отличали ее от остальных, находящихся с ней в одном ряду. Вот некоторые, что бросаются в глаза исследователям в первую очередь: большая ресурсоемкость, в особенности тут имеются в виду невосполнимые полезные ископаемые, крайне усложненная политическая организация, особая роль так называемой неакадемической, или прикладной, науки, специфическая роль семьи в обществе, так называемые международные или межнациональные связи и, наконец, глубоко укоренившееся в традиции прошлых эпох, но вместе с тем находящееся в латентном состоянии влияние религии. Это и есть наши основные объекты исследования, ибо цель данного класса есть проследить, было ли падение данной общественной формации таким уж глубоко неизбежным и непреодолимым, как считалось до сих пор, а так же, по возможности, показать искусственность протекавшего при этом падении процесса.

— Ну, ты, Мэтфи, даешь… — пробормотал Рассел. Он даже от любопытства привстал с кресла, чтобы слышать получше.

— Начнем, господа, с более близкой нам академической науки. В конце ХХ века она стала сильно слабеть, будучи более неспособной производить сиюминутные, ощутимые результаты, которые, собственно, и вынесли ее в свое время на гребень цивилизации. Классические научные дисциплины медленно умирали, не получая требуемых ассигнований. Прикладная наука оставалась на плаву только за счет инженерного доведения до продуктового уровня старых разработок, что, как вы сами понимаете, тоже неограниченно долго продолжаться не могло. Вот вам шикарный фактор регресса, аксиоматика априорного развития пост-индустриальных обществ не выполнялась, до сих пор мы не знаем ни одного статичного, не требующего постоянного масштабирования для стабилизации своего существования, социума. Без прорывов в науке такового развития, разумеется, не было и быть не могло.

И тут же взмах рукой, словно ставящий галочку в графе.

— Далее, семья как ячейка атомизированного общества… ну, институт семьи разрушался давно, медленно но верно подтачиваемый в процессе второго демографического перехода идеями хиппи и последующего движения феминизма и всеобщего провозглашения легальности нецисгендерных союзов, получившего в итоге широчайшее распространение. Здесь все тривиально, да и, в общей сложности, неважно.

Теперь ресурсы. Как известно, нефть и газ закончились на два десятилетия раньше того срока, который был предсказан исследованиями, сделанными еще в конце ХХ века, чем повергли в шок мировую инфраструктуру, связанную с энергетикой и промышленностью. Остаток ископаемых стал сначала поводом для экономической и так называемой «второй холодной» войн, а затем и для реальных боевых действий, едва не повлекших за собой ядерную конфронтацию. Результат последовал вполне в духе того времени: распад биполярного деления государств того периода, массовая гибель людей в горячих точках, возросшая до предела активность различного рода экстремистов, особенно религиозных, вот еще один пункт в нашем описании. Прибавьте сюда жесточайший кризис экономики и крах базовых политических схем, устанавливавшихся до того столетиями, огромное число появившихся тоталитарных сект, низвержение основных религий на фоне яростных религиозных же стычек по всему глобусу.

Ужас, мрак, никакого намека на хоть малейший просвет.

А теперь поступим вот как: приложим все эту картину развала социосферы в комплексе к нашей планете, что мы видим? Человечество проявляет поистине чудовищную приспособляемость. Закончившиеся уже окончательно ресурсы завершили и большинство конфликтов, возрастает востребованность науки, азартно выстраиваются новые союзы государств, неожиданная даже для ведущих политологов и масспсихологов того времени атмосфера примирения выводит на первостепенное место традиционные, человеколюбивые религии, даже чудом не использованное ядерное оружие разбирается на запчасти или же используется в мирных целях, навсегда устраняя возможность ядерной войны, тень которой висела над человечеством без малого сотню лет. Экономика снова на подъеме, пускай и в обескровленном состоянии, исключительно за счет сферы услуг.

Ну и что, спросите вы. Да ничего, все эти черты Западной цивилизации оказались настолько крепко увязаны друг с другом, что по итогу вытянули друг друга из пропасти. Так где же тот самый конец нити, запутанной в столь замечательный клубок? Вы заметили, что я до сих пор ни словом не обмолвился о так называемой «хай текнолоджи»? Нет, не о той, что присутствует в лабораториях и испытательных центрах, а об обычной повседневной железной наполненности тогдашней жизни, о том, без чего немыслимо не развитие, а именно само существование Западной цивилизации. Парадоксально, но это было именно так.

Побочная деталь человеческой жизнедеятельности, всегда служившая разве что лишним козырем в борьбе с другими очагами цивилизации, а стоило только отпасть самой возможности «внешнего» нападения (к тому времени цивилизация стала абсолютно монолитной, за исключением незначительных национальных различий), как зависимость от нее стала абсолютной. За век с человечеством случалось самое ужасное, но ни одна из многочисленных граней противоборства не касалась высоких технологий. То есть, настаиваю, речь идет не о их развитии, а лишь о сохранении. Они могли стать целью, но ни за что не приносились в жертву, порою становясь чуть не доводом в подтверждение идеи превосходства того или иного лидера-государства-системы. Дичайшие племена стремились заполучить себе сотовую связь! Очередной доктор Геббельс, только что произносивший пламенные речи о использовании кожи евреев в промышленных целях, на деле способствовал финансированию дорогостоящих проектов, весь смысл которых сводился к удешевлению и распространению бытовых холодильных установок!

Матвей словно перестал замечать что бы то ни было вокруг себя, он был там, в столь ясно пришедшей на ум мысли.

— Не ядерная бомба и не сложнейшие проблемы биологии решили в итоге, кто победит, но теплый сортир и дешевый телевизор! Мелкие уровни свободы, заполненные в достаточной мере, давали результат, которого не могли решить пулеметы и бомбы с лазерным наведением. Америка — это сытость, там у каждого в доме по сто каналов круглосуточно. А Россия, пусть глубоко подсознательно, это пятилетка, бомжи и одинокий первый спутник, некогда с таким апломбом запущенный… Это победило все. А уж после Третьей Мировой, когда выбора вообще не оставалось… тут уж общество бытовой «хай текнолоджи» уложило более привычное человечеству мироощущение на обе лопатки. Западная цивилизация победила окончательно, но, победив абсолютно, стала такой же абсолютно уязвимой. Вот она, ахиллесова пята — индивидуальное потребление, ведь посмотрите…

Матвей запнулся. В его взмокшей ладони вместо телефонной трубки оставалась теперь только горсть мелкого песка, медленно просыпающегося сквозь пальцы на пол. Рассел откашлялся.

— Ты как чувствовал.

— Считай это лищним подтвегждением.

Рассел неуютно поерзал на месте.

— Подтверждением чего? — американец сделал ударение на последнем слове.

— Да чего хочешь. Я подумал вот что, еще лет сто назад ничего бы не случилось, пережили бы, за пару лет все наверстали. А сейчас… как же легко нас взять.

Он тщательно вытер руки о рубашку. Похоже, они уже снижались, иначе с чего бы это…

— Ты, Мэтфи, действительно считаешь, что все, произошедшее за последнее время, является частью чего-то единого? То есть что нами манипулируют, ведут куда-то, а когда идти не желаем, то выдают пинки типа этого песочка?

Матвей покачал головой.

— Эдак ты счас договогишься до зеленых человечков, умненьких-газумненьких, и потому невидимых и неслышимых. Мое мнение — все хогаздо пгоще и пги этом хогаздо сложнее.

— Ну-ка, ну-ка, послушаем, что ты там удумал, — саркастически произнес Рассел.

— Да ничего я не удумал! — вспылил Матвей, снова переходя на русский. Так они дальше и говорили — каждый на своем языке. — Я вообще не собирался чего бы то ни было удумывать. Вот ты инженер, ты с концепцией черного ящика знаком? Что мы можем говорить о верности наших представлений об источнике возмущения, буде мы знаем его только по его воздействию?

— Да ничего. Все предположения равновероятны и при прочих равных верны, но это в случае, когда они адекватно описывают поведение системы и не противоречат наблюдениям. В общем случае выбор случаен и заведомо умозрителен. Модель, она модель и есть.

— Вот именно, — кивнул Матвей, — в таком случае отбросим человечков и назовем все это неким Законом, под воздействие которого попало человечество как единый объект. Что мы о нем знаем?

Рассел в ответ засомневался.

— Ничего?

— Да нет, кое-что мы все-таки знаем. Этот Закон лишь призван так исказить потенциальную энергию системы, чтобы спонтанно вывести ее из состояния равновесия, причем то, что мы заранее не знаем, в каком направлении все это будет происходить, неважно. Важен результат такого воздействия. Это произведет кардинальные изменения в обществе.

— Но с какой целью?

— А нам неважно. К тому же, сам понимаешь, не зная источника… зачем так уж сразу задаваться разумностью всего происходящего? Нам-то важен как раз результат…

Рассел почесал подбородок и задумчиво покосился за спину.

— Мне не нравится.

— Что именно? — поинтересовался русский.

— Термин. «Закон» — это чересчур… будто этому всему заведомо нет способа сопротивления, пусть даже чисто теоретического.

Матвей фыркнул.

— Ну, знаешь ли! На любой закон есть другой такой же, но с противоположным знаком. Закон сохранения четности, знаешь такой? Тоже ведь — закон. Хотя, в данном случае… Так я продолжу. Смотри, все произошедшее за последний период нашей истории вполне рассматриваемо как логичное и вполне последовательное, скажем так, зондирование… А, раз так, поскольку результирующая у всего этого, включая песочек, одинакова, то… При совпадении градиентов нескольких функций в некотором пространстве можно считать их обобщенно совпадающими и неразличимыми в этом же пространстве.

— К чему ты это все ведешь? Ты ведь собираешься из подобных построений и выводы делать? — Расселу вдруг снова стало интересно.

— Да, но это немного позже. Значит так, теперь нам необходимо ввести некие методы измерения, или же классификации подследственного Закона по некой шкале. Будем измерять относительное количество людей, которых непосредственно коснулся Закон.

Матвей опустил глаза с потолка на Рассела, ожидая возражений, но тот молчал.

— Будем считать, что до некоторого предела общество способно по принципу ле Шателье-Брауна реагировать упруго, в таком случае должен существовать предел, за которым изменения необратимы. А вот теперь глянем на стрелку прибора. За десятилетия его показания росли от нуля и далее, со все возрастающей амплитудой колебаний, до семидесяти процентов затронутого населения включительно. Последние «пики» так ударили по обществу, что оно «поплыло».

— Ну и в чем же выразились эти пресловутые изменения? Что-то я их не вижу! — почти со злостью сказал Рассел.

— Новое христианство, я уже говорил, вот тебе самый что ни на есть пример.

Рассел быстро перекрестился на выставленную в углу салона икону Божьей Матери.

— Как ты можешь так говорить!

— Ладно, не буду, прости. Но пример больно хорош, и четко укладывается в общую концепцию. Так вот, Закон это наш действует нерегулярно и спорадически, это можно отнести как к недостатку такого способа измерения, так и к тривиальному предположению о существовании еще, как минимум, одного Закона, влияющего на первый, то бишь, реально, тривиальным образом его модулирующий.

— Ну уж! — на этот раз фыркнул Рассел.

— Да. Именно так, тривиально — самое простое предположение, причем те самые, столь интересующие тебя цели, они есть цели исключительно Второго Закона.

— А то, что Первый считает целью, для Второго есть лишь средство? Значит, есть заказчик и исполнитель. Хороший вывод, Матвей, браво! А теперь Второй Закон взял нас за горло, песочек чертов затронет каждого на этой планете, мы просто не можем не измениться. Только что с нами всеми после этого станет?

Сарказм в его голосе угас сам собой. Матвей молчал. Рассел встревожено проследил его взгляд и тоже замер.

«Ти-ви» не было. Только что на экране мелькали брызги ненастроенного канала, мигала надпись «подключение невозможно, проверьте сигнал», а теперь на его месте степенно осыпался ком влажного песка. На этот раз песок был золотистый, крупный, речной, и желтая модель аппарата, будто слепленная детишками в песочнице, вмиг покрывшаяся трещинами и ринувшаяся лавиной к полу, быстро превратилась в небольшое открытое месторождение.

Не оборачиваясь на замершего в ошалелом молчании Рассела, Матвей рванулся к кабине пилотов.

Когда пару мгновений спустя он вернулся, американец все так же недоверчиво разглядывал кучу песка. Подойдя к нему, Матвей тронул его за плечо.

— Над континентом буря. Вояки сказали, что садиться нельзя. Над океаном чисто, на Карибах должна найтись пара неплохих островов для посадки.

Рассел поднял глаза и хрипло произнес:

— Закон этот… в итоге он коснется абсолютно всех, это я уже понял.

Матвей сел в кресло и стал пристегиваться. Похлопал ладонью по соседнему сиденью.

—Ты бы тоже ушел с прохода, а? Уже приборы отказывают, спокойной посадки не жди.

Рассел согласно кивнул, но взгляд его так и оставался безучастным. Ему казалось, что еще чуть-чуть, и он поймет, осмыслит до конца эту невероятную идею, что пришла вдруг в его голову.

Так они и сидели, дожидаясь каждый своего.

Пока не смолкли двигатели.

Сияние препятствий, влачение побед,

Стремление несчастий, сомненья младых лет…

Вот образ тот далекий, что в памяти угас,

Прекрасный, одинокий, непонятый средь нас.

Покинул — не вернулся. Исчез куда? Секрет.

Тот лик, что отвернулся, уж не доставит бед.

Теперь лишь стены серы бессмысленной весны,

Песчаные карьеры да розовые сны

В разверзшейся тишине сначала было очень тихо, но затем все отчетливее принялись петь крылья железной птицы, рассекая несущийся им навстречу тугой поток. Ветер больше не желал держать на своих плечах осточертевшую ему громоздкую машину, и боль вырывалась из его горла могучим ревом, заглушившим даже шум ливня. В сверкании молний блестела серебристая точка, всё еще сопротивляющаяся Закону.

Она была совершенно чужда этому миру.

Чистому миру.

В ее мертвой глубине были слышны туманные голоса, они разговаривали:

— Ты зачем сюда летел?

— Хотел увидеть тех, кто все это сотворил… заказчиков.

— Ну, я на это даже не надеялся. Посмотреть бы на последствия воздействия Закона, вот и все.

— Теперь мне кажется — и это вряд ли. Не дано нам.

Сверкнула последняя молния. Больше нечему было нарушать тишину.

А Смотрящий так и не вернулся, оставив Меня в неведении о дальнейших поручениях. Может, разочаровался в Моем служении, а может, и просто — забыл…

Кто знает?

Статуc кво

Никакой закон не имеет обратной силы.

Ромул

Bольноотпущенника Антония назвали так благодаря странному стечению обстоятельств. Несчастный, по сути своей, случай, но как он повлиял на его жизнь… Варвар по рождению, он получил от своего отца восьмисложное имя, которое не мог толком выговорить лет до четырнадцати.

Далекое это время он помнил плохо — именно столько ему исполнилось, когда род его, неспешно кочуя, наткнулся на арьергард возвращающейся из Галльского похода армии Юлия Цезаря, только что успешно разбившего орды Верцингеторига.

Всяко бывает в этой жизни. Молодого крепкого галла по счастью не прибили в быстрой зарубе, зато пленным продали с торгов, и так, в результате нескольких перепродаж из одних рук в другие, он, в конце концов, попал во владение к молодому префекту кавалерии Марку Антонию, тогда еще только-только выбравшемуся на службе Цезарю из сирийской опалы.

Впрочем, пленному галлу про детали римской политики было не ведомо — ненавистное существование прозябающего в очередном грязном невольничьем бараке раба казалось ему в ту пору единственным, что его ждет впереди, он даже не мог предположить тогда, как все обернется. Тоже случайность — он как-то раз попался на глаза жене хозяина, Юлии, которая была обделена ласками вечно пропадающему в своих провинциях растяпу-мужа и потому сразу положила глаз на завидные даже в те дни полуголодного существования крепкие плечи свеженареченного Антония.

«Эх, милай, ты бы видел меня в молодости! Тьфу-тьфу…»

Пара-тройка бурных ночей, проведенных с хозяйкой, привела раба-варвара на самую хозяйскую виллу, где в те времена работали только вольные. Надо отметить — местечко уж точно получше, чем солнечные италийские виноградники. Знатные римлянки — странный народ, особенно из числа патрициев. Стоило ей только шепнуть, что ей-ей поведает он мужу парочку деталей их шустрых кувырканий, как она тут же оставила его в покое. Тяготить хозяйку сверх меры ему ума хватило, да и хорошего понемножку — он, в общем-то, не являясь по рождению рабом, зарабатывать в дальнейшем причинным местом на хорошую жизнь особо не собирался.

Примерно тогда у безымянного галла-невольника появилось имя Антоний. Рабу-писарю было просто лень выписывать все двадцать шесть букв его не шибко благозвучного имени, вот и накорябал, как водилось, родовое имя хозяина. Новоиспеченный Антоний чрезвычайно гордился с тех пор этим обстоятельством, полагая, что прозвище столь известное и славное, несомненно, поможет ему в жизни. Пусть папаша не огорчается, но его родовое имечко не подходит для жизни среди римских вилл.

Оказавшись среди людей, от рождения принадлежащих к самой вершине римского общества, людей расчетливых и жестких, бывший варвар неожиданно для себя почувствовал, что это его родная стихия.

«Тут легко можно было выбиться в люди, дорогой мой, я сразу это уяснил».

Даже боги римлян, столь большие числом, словно не были богами благородных представителей нобилитета, походя своими повадками скорее на мелочное сословие всадников. Всадники же — ростовщики и торговцы средней руки, составляющие и по сию пору основу римского общества — всегда понимали римскую максиму do ut des буквально. И это мнение, вне всякого сомнения, разделялось богами Рима.

Старые добрые Тевтат и Кернунн, что не особо любили явить свой лик простым людям, остались в лесах Галлии, здесь же кругом царили лесные нимфы да бог Меркурий. Не забудь умаслить незримых подаянием, да сам не зевай. Антоний этого правила ни на миг не забывал, и потому ему везло. Хозяину случилось оценить заслугу раба, когда однажды, опять-таки волею случая, Антоний сумел поймать за руку мелкого торговца, замыслившего надуть хозяина. Одно-другое, и вот Антоний стал входить к патрицию в доверие. По прошествии некоторого времени он уже заделался управляющим в Аматеции, на одной из вилл Марка Антония. Довольны были все, хозяину нравился крепко сбитый варвар, явно обладающий железной деловой хваткой, Антоний же получал возможность выхлопотать себе кусок пожирней, Юлия же раз и навсегда избавилась от страха быть разоблаченной, отослав хитроумного раба прочь.

— Вся, бедняжка, изводилась… а кто, скажите, ей виноват? — багроволицый хозяин остановил на секунду несмолкающий поток слов, когда они переходили через шаткий мост, отделяющий причал от берега. Его шея была залита потом, похоже на то, таскать свое бренное тело ему было действительно в тягость. «Не то, что в прежние времена». Однако, любопытство, Иритас его забери, не давало покоя, да и поговорить со столь образованным собеседником тоже не часто удаётся. Едва встав на серые доски пирса, Антоний потащил гостя вперед. Поток слов полился заново.

— А затем, по воле Фортуны, когда хозяин направлялся в ту самую поездку в Египет, он мне и предложил, выбирай, мол: хочу я тебя взять с собой, будешь заправлять всеми моими делами, покуда я совсем к власти не приду, а уж там милость моя не будет знать границ, коли не желаешь, конечно, давай я тебе в таком разе вольную пропишу, за службу-то за твою, да денег от щедрот дам, живи своим умом. Ну, я ему и говорю, мол, чего гадать, когда завсегда пойдешь к оракулу, он тебя за жертву малую и надоумит, — услышав такие слова, пришлый человек досадливо поморщился.

— Ну, зачем все в кучу валить? При чем тут оракул, ведь вы, жители римской метрополии, захапистый народ, сметливый, неужели обязательно всех этих богов приплетать? Что, просто так верить в них нельзя, не сваливая на них все подряд?

Хозяин обтер ладонью пот с лица и недоуменно уставился на гостя. Давненько он подобных речей не слышал, может, с самой поездки в Грецию, там всякой ерунды наслушаешься, ей-ей.

— Ну, тут ты хватил, мил человек! Уж коли верить, клянусь Дионисом, так во что-то сверхъестественное, навроде иудейского Отца-Яхве, одного из тех, кого они именуют Элохим, тот лик свой не кажет, а оракул тут причем? Ну, начал бы я логику разводить, так что же это получается, в Египте меня ждет почет и богатство, а здесь — ну-тка, рыбацкий флот да гребцы-бездельники, футы-нуты? Ну, так рассуди я по здравому размышлению в тот день, ну и лежал бы я сейчас в грязной египетской яме, где хозяин лежит, а так оракул сказал: «остерегайся очевидных выгод, Антоний», и вот я болтаю с тобой, любезный, жив-живехонек и на своей собственной пристани, ха!

Хозяин на миг примолк, стараясь отдышаться, случайного же гостя аж перекосило от этого-то поворот темы.

— А насчет же веры, как ты говоришь, чего в них верить, может, еще поклоняться этим… нимфам там, всякой прочей мелочи прикажешь? Ну уж нет, увольте, мы и сами с усами, это же просто типа того, торговля взаимовыгодная: я им даю толику малую, они мне совет или проклятие там, и все довольны.

Гостя опять перекосило так, что хозяин невольно подался в сторону: «Не припадочный ли? Эвон как скрючило».

— Так не бывает же их!

— К-кого не бывает, — непонимающе запнулся хозяин, — нимф нет, богов нет, этих… как их там, купидонов златострелых тоже нет? Ну, тут ты, мил человек, и хватил, клянусь Дионисом.

— А кто их видел? — настойчиво продолжал странный гость, — коли они существуют, так кто-нибудь их бы видел!

— Да я, например, видел, — хозяин презрительно оглядел прибрежный лесок. — Вот здесь, положим, на островах Британии, нимфу захудалую фига с два встретишь, не место им тут, а на италийских холмах полно всякого добра такого рода, да на празднествах нередко и сами боги показываются, инкогнитом… Вот в Риме проездом как-то мой писарь, очень неглупый парень был, лик самой Кибелы видал, упокойся он с миром на берегах эллинского Стикса.

Гость лишь что-то пробурчал невнятное в ответ и насупился.

Корабль Антония меж тем дожидался у дальнего конца причала («чего зря деньги за стоянку транжирить», уточнил скопидом-хозяин), так что по шатким доскам они продолжили свой путь молча, каждый размышляя о своем. Хозяин продолжал искоса наблюдать за чудны́м человеком, едва поспевая шагать с ним в ногу. «Вот, странный дядька!» Тот показался вчера к вечеру, постучался в домик, который Антоний держал для писцов. По случаю задержался он тогда за бумагами, пытаясь понять, не дурят ли его караванщики. А тут стук-постук. Поначалу он даже спужался, вы подумайте, стоит в дверях фигура в старом плаще покроя навроде римского, глаза смурные, лицо бледное, тут поневоле ошалеешь.

Разговорились, оказалось, что он хочет нанять один из кораблей Антония. Показалось то делом темным, чего это вдруг на ночь глядя приспичило, однако тот достал откуда-то из-под плаща сверток, в котором было достаточно золота полновесными монетами, чтобы рассеять всякие сомнения. Только вот почему он, очевидно, образованный, культурный человек, одет в старую, давно не стираную одежду? Гость был бледен и по этой же причине не мог бы сказаться ни военным, ни торговцем — эти всегда на солнышке пропекутся, иного от египтянина не отличишь.

Держался при этом гость строго, сдержанно, говорил почти правильно, хотя и с особо заковыристым, непривычным акцентом. Чего обедневшему в дороге знатному господину (хотя и есть у него денежки, но, видать, что последние) делать в этом захолустье Империи…

Путешествовал он в одиночестве, да и багажом был отнюдь не перегружен — вещей-то кот наплакал.

«Клянусь Дионисом, непонятные дела творятся! И говорит складно, словно и вправду с каких-то варварских земель приехал, и говор неуловимый какой-то, но не наш, галльский, скорее дакский… Но ни гугу, даже ухом не ведет, когда я при нем по-свойски поругиваюсь».

Рявкнув команде, лениво перекладывающей туда-сюда снасти, чтобы кинули трап, Антоний тотчас жестом предложил гостю пройти на палубу. Тот неловко взобрался по кривым доскам, гребцы помогли ему перелезть через борт. Антоний же легко поднялся по сходням без посторонней помощи, проявив неожиданную для его грузного тела ловкость. Очутившись на палубе, он по-хозяйски огляделся, потрогал рукой крепкую, просмоленную, чуть теплую на солнце, добротную древесину борта.

— Что скажешь, уважаемый, хорошие у меня корабли? — довольным голосом произнес Антоний.

Человек в плаще пробормотал что-то, лишь отдаленно напоминающее одобрение, широким шагом сразу же пройдя под навес, натянутый посреди палубы. Антоний поднял бровь, но промолчал, справедливо решив, что обижаться на чужака было бы глупо. Да, он гордился своим маленьким флотом, тот был смыслом его жизни, даже невольницы-служанки не доставляли ему такого удовольствия, как управление командой гребцов среди штормящего моря. Жаль только, что так редко выбираешься, все дела-дела. Флот поначалу казался лишь удачным выходом из положения, способом больше зарабатывать, не отдавая деньги лихоимцам, что перепродают рыбу на рынках Галлии да на восточном побережье, жуликам прирожденным, по его вескому мнению. Теперь же торговлишка стала чуть ли не более прибыльным делом, чем простая ловля рыбы, он более не зависел от улова, имея возможность заработать на перевозках товара с островов поближе к метрополии.

Пару раз, лет пять назад, он даже предпринял плавание по ту сторону Геркулесовых Столбов, в Африку. Чудные воспоминания, пусть он еле унес тогда ноги от пиратов, что шалили у побережья Сицилии. Э-эх… вот об этом хотелось поговорить, да и послушать пару историй из жизни этого странного человека было бы тоже неплохо, но гость почему-то тщательно избегал бесед о собственном прошлом, да и слушать желал только случаи, что поближе к торговле были. Нет, конечно, Антоний любил погордиться собственной хваткой, которую признавали многие его компаньоны, но это же не главное в жизни… Отчаявшись расколоть гостя на задушевный разговор, Антоний вздохнул и занялся подготовкой к отплытию.

Погода предвещала хорошее плавание, так что Ирон, главный над гребцами, воскурил лампаду Нептуну, тогда как Антоний самолично поблагодарил бога за его благосклонность. Покуда творилась молитва, гость стоял к ним спиной, выказывая всем своим видом неудовольствие от происходящего. Хозяину это не очень-то нравилось, однако фрахт есть фрахт: кто платит, для того и пляшут.

«И ведь не моряк к северов, а я уж подумал, что разгадал его! Морской человек никогда не станет столь упорно пренебрегать помощью богов».

Наконец невольники из сухопутной команды притащили на палубу провиант на два дня, привязали к корме узкую двухвесельную, британского образца, лодку. Тогда и отчалили. Раздались размеренные команды загребного, длинные весла заскрипели в уключинах им в такт. Мелей здесь можно было не бояться, так что Антоний, недолго думая, направил корабль прямиком на запад. Когда берег скрылся из виду, а в спину подул ветерок, раскрыли парус, позволивший весельной команде немного отдохнуть. Бездельники обрадовалась, боги явно благоволили плаванию, зазвучала протяжная песня гребцов.

Антоний оглянулся на пришлого человека, тот, стоя лицом к налетающему ветру, жмурился от него, при этом заметно мрачнея лицом. Было несложно заметить, что костяшки его пальцев побелели, губы плотно сжаты. Что же гнетет чужака? Антоний, пожалуй, многое бы отдал за то, чтобы это вызнать. Воображение рисовало какие-то вовсе невнятные картины, и любопытство, взыгравшее с новой силой, толкнуло его вперед.

Странный вздрогнул, когда его похлопали по плечу. Взгляд его был рассеянным, будто окружающего для него не существовало.

— Куда мы, собственно, плывем, мил человек? Ты мне так и не сказал толком.

Тот мгновение смотрел на него непонимающими глазами, потом завозился, со словами «ах, да» полез во внутренний карман под подкладку плаща. Достал смятый лист, будто изрисованный цветным узором, развернул его прямо на палубе.

— Узнаете, что это?

Антоний удивленно захлопал глазами. Это была карта. Хотя, нет, не так, это была самая подробная и точная карта Римской Империи, когда бы то ни было виденная им в жизни. Правда, она была как-то странно расчерчена меридианами, начальный вроде проходил не через Родос, а где-то по Британскому острову — не разобрать, вместо цифр стояли странные закорючки, кроме того, зачем-то были проведены еще и горизонтальные линии, ничего ему не говорившие, но в остальном… Огонек в его глазах зажегся мгновенно.

— Мил человек, я отдам за эту карту втрое против того, что ты мне дал там, на берегу. Золотом, клянусь Дионисом, — почти прошептал Антоний гостю на ухо. Знавал он людей, которые за подобное отдали бы и поболе… хотя многие не погнушались бы и просто придушили незадачливого хозяина такой красоты, а тело выбросили бы в океан, пусть даже это навлечет на тебя гнев Нептуна, ей-ей.

Вот тебе и случайный гость.

Однако чужака, на удивление, предложение не привлекло, его взгляд оставался по-прежнему отстраненным, тусклым. Антоний подумал, что его сейчас пошлют подальше, однако ответ оказался и вовсе непонятным.

— Как только вы меня доставите на этот остров, я отдам вам карту. Даром. Меня даже назад везти не нужно.

Антоний проследил за указательным пальцем, тот показывал на маленькую, едва заметную точку на карте, которая лежала прямо на запад от порта Лихстера на расстоянии лиг в сто. «Великая Мать, так это же…»

— Мил человек, там ничего нет, никакого острова… вообще ничего. Там уже самый край мира.

Пришлый презрительно глянул на него, складывая карту и кладя ее в карман. Казалось, он совсем не ожидал подобного от Антония.

— Доставите, получите карту и все золото, что у меня осталось.

Антоний пожал плечами.

— Золото мне лишнее не нужно. Я довезу вас до того места, до которого согласится команда, уговор есть уговор, но людей не переделаешь. Они не согласятся. Край мира не игрушка, там пропа́сть — раз плюнуть, уж коли ты, мил человек, хочешь туда идти — иди себе, но не обессудь, если идти придется долго и в одиночестве. Лодку я тебе, так и быть, отдам даром.

Странный теперь откровенно насмехался над Антонием, веселые искорки плясали на дне его глаз.

— Опять эти предрассудки… ну откуда столько наивной веры во все это? Жаль, жаль, что так выходит, видимо, я все-таки не прав, — последние слова произносились вполголоса, обращался странный к самому себе.

Антоний развернулся, шумно вздохнув, и вышел из-под навеса, раздалась резкая команда, и гребцы снова принялись за дело. «Эх, мил человек, а там действительно ничего нет, и никакие это не предрассудки».

«Философия философией, а все на деле наверняка окажется не так просто, как выглядит на первый взгляд. Когда сидишь за столом в кабинете, и лежит перед тобой чистый лист бумаги, то стройная картина мира так и просится на него перенестись, мысли льются ровно, все видится строгим, последовательным, логичным. И вместе с тем потрясающе отстраненным от тебя, бытие, чего ни говори, определяет сознание. Попробуй тут поспорь, коль сыплют все потоками аргументов, подкрепляют цитатами, да еще сдобрят кучей софизмов, ну, на крайний случай, едких шуток в сторону идеологического противника. А не спорить нельзя, поскольку малейшее проявление невнимания вызывает мгновенную волну возмущения, как можно не разуметь такие элементарные вещи? Выползая под утро из дома коллеги, к которому зашел на минуту поговорить о погоде, ты окончательно заклиниваешься на идее, казавшейся поначалу лишь оригинальной и не лишенной юношеского задора. Тогда же, сквозь саднящее ощущение в горле, возникает предчувствие некой недоступной никому (правда, только пока недоступной!) гениальности, сидящей-таки в твоей собственной голове. Это проходит, почти всегда проходит. Но находятся люди, которые на этом всем делают имя, титул, звания… самого себя. Вот, пожалуйста, Фрейд вспомнился, тьфу! И ты такой. Сломлены маститые академики, посрамлены крупнейшие школы, венок триумфатора гордо реет над лысеющей понемногу головой…

Как сладко звучит: «Проблематика Анастасьина», «История общественной морали» доц. А. Анастасьин, «Римская Империя: бытие определяет сознание», проф. Анастасьин А.А., издание третье, дополненное и переработанное, Москва, Берн, 83 год.

Теперь, когда так вышло, приходится признать тот неприятный момент, что все это есть откровенная посредственность, плод больного воображения. Не вышло из вас, дорогой мой, Диогена. Тот хоть и взирал на мир с позиций чистого разума, да пренебрегал общественным мнением и моралью, ломал, знаете ли, устои, но вот в чём разница! — никогда не смотри, милый мой, ни на что сверху вниз, уж больно картинка при этом смазывается, так, не картинка, а план-схема эвакуации в случае чего-нибудь. Тогда как глубоко внизу…»

Анастасьин вздохнул, в который раз поморщившись от соленого запаха просмоленных досок.

«Ну, не походит письменный стол в кабинете на бочку из-под вина, и не сможешь ты в ней жить, уважаемый, при всем твоем на то желании. А хотелось, ах, как хотелось. Подобного всегда хочется, благо разговоров полно, мол, однова живем, и надо оставить след. Эх, надо — не надо… Все, и прошлые оппоненты, и бывшие коллеги, хором кричали, что вот оно — торжество разума, что это прыжок вперед, что это бегство от реальности, в конце концов».

И только однокашник Юра, Юра Самойлов, тот самый, что тебя сюда отправлял, тот, кто, обойдя все препоны и ломая все сроки, сделал так, чтобы ты успел, дожил… Только он тебя и отговаривал. Стыдитесь, уважаемый профессор Анастасьин, ибо кандiдатъ наукъ Юрий Самойлов, как сейчас любят писать, простой кандидат физмат наук больше понимает в философии истории, чем вы.

«Да не так! Ты пытаешься мне опять что-то доказать — что-то, понятное лишь тебе. Я все равно не смогу оценить строгость и красоту твоих построений, я могу внятно поддерживать беседу только в области немотивированных сигналов да инфункциональных суперструн. Пойми меня правильно, эти твои «сигнальные парадигмы» и «дивариационные ступени» для меня бред сивой такой, понимаешь, кобылы, что Макар даже никуда не гонял. Запомни, я на твои лавры не претендую, мне и своей «лошадки» для работы хватает, но только не будет по ту сторону, чего ты ждешь здесь. Ни за что не будет. Да, тебе сейчас сложно понять, и в расчетах ошибки может и не оказаться вовсе… да только помяни мое слово — там, по ту сторону, все будет иначе. Так я чувствую.

Коли тебе настолько это необходимо, я сделаю, как надо. Знай лишь одно: путь туда безопасен, да и возвращение обратно, что касается техники — тоже, но есть одна вещь, которую не запишешь в графу, не отметишь при подготовке статьи, никому не сообщишь, разве что матери родной.

Я по-прежнему понятия не имею, где это, и что это!»

И покачал головой в сомнениях.

«Мы тогда, допив чай с козинаками, просидели до полтретьего утра, то смолкая, то начиная вновь болтать ни о чем, как в старые времена, но темы этой больше не касались. А наутро я стартовал…»

Анастасьин все больше увлекался, погружаясь в родную ему стихию. Его согнутая над листком бумаги фигура выглядела совершенно неуместно на утлом торговом суденышке, качающемся на волнах около Британских островов. Хозяин уже сколько раз с нескрываемым недоумением поглядывал в его сторону, но больше не подходил, видать, необычное впечатление произвел на вольноотпущенника Анастасьин… Загребной же в те моменты, когда ему не надо было кричать на обыкновенно ленивых гребцов, оборачивался в сторону навеса вовсе с удивлением и даже страхом.

«…включил таймер пиропатрона на боку «лошадки», отошел подальше и… и минуты две следил, как обрывается один из мостиков, что все еще связывал меня с точкой входа. Собственно, исполнилась мечта, что не давала мне покоя целых два года. Уйти из нашего шумного мира, где так много слов, и все слова такие разные. Мне не хватало у нас той хватки, что присутствовала во всем, что мы знаем о Риме времен Цезаря. Здесь все было просто, здесь каждый, кто хоть чего-то хотел, будучи хотя бы простым жителем Империи, добивался своего…»

Анастасьин снова вздохнул, на минуту откинувшись назад, и огляделся по сторонам. Слова ложились на бумагу сумбурно, безо всякого смысла, но это чрезвычайно точно передавало, что творилось в его душе. Творилось, ох, творилось!

«…как будто у меня была возможность остаться. Вспомните, какой конец ожидал меня тогда!.. Ну, и к дьяволу все это. Первые впечатления, исполненные радости, что я все-таки достиг своего, что мне удалось совершить невозможное, когда мысли улетают куда-то вдаль… Как же быстро проходит это время! Я очутился не в той стране, которой была посвящена добрая половина моей жизни. Этот мир был похож, до полной, абсолютной глубины подобен тому Риму, что описывал я, но… Как бы поточнее выразить этот тонкий момент? Это было нечто другое, и все тут. Не знаю до сих пор, что же все-таки было не так, поскольку даже такой тонкий и нематериальный предмет, как слово, оказался неспособен это передать. Все люди, что меня окружали, были совершенно своими, во всем вокруг я чувствовал некое неописуемое продолжение того времени, где жил я, даже это безудержное поклонение божествам, сопряженное с полной их же дискредитацией, обезличиванием, так свойственное нашему времени, проглядывало в речах всех, с кем я имел общение. (Необходимо отметить, что эта черта, весьма раздражавшая меня в далеком будущем, теперь стала совершенно невыносимой!)

Лодочник, живший подле римского военного лагеря на берегу Дуная, мне напоминал до боли знакомого вечно пьяненького дядю Ваню с затоков Печоры, где я часто проводил лето. Солдаты Третьего Галльского Легиона, бравые ребята и большие шутники, даже будучи одетыми в боевые лорики, волей-неволей казались похожими на приятелей моего племянника, служащего и поныне (не совсем так, в свете моего нынешнего положения) в резервных частях Планетарного десанта».

Анастасьин вытер отсыревшие ладони об одежду, не отрываясь от бумаги. Времени, судя по нервным взглядам, которые украдкой бросали в его сторону, оставалось мало.

«Тот же Антоний совершенно не походил на бывшего раба, в душе до сих пор оставшегося импульсивным варваром. При всем лоске, что нанесла на него цивилизация… — именно так я начал бы описывать его характер, если бы мне просто выложили биографию на бумажке. Тут же… От него так и несло крестьянином средней полосы России, со всеми свойственными тому чертами характера. Все эти фразочки-паразиты, постоянная божба, колоритная речь, широкий характер, вольное отношение к деньгам и ужасающая разговорчивость, ну каким образом подобные черты могли проявиться в этом человеке? Бытие определяет сознание, не эта ли фраза, уважаемый, была вашей любимой? Эвон, даже в книжку прописали, чтобы все приобщились! Позор, вот что я вам должен со всей ответственностью заявить. Историк из вас никудышный, старый вы пердун.

Или не так. Есть же подходящий, удобный вариант ответа. Просто это мозг, подвергнувшийся шоку при переходе, подсознательно переносит некие свои ассоциации на окружающее. Но так нельзя, делать подобные предположения — последнее, что следовало бы в моей ситуации. А так, что получается… Вокруг, совершенно независимо от тебя, простираются гигантские подмостки, на которых сумасшедший и, притом, совершенно бездарный режиссер пытается поставить спектакль под классицизм. Но вот одна незадача — не спектакль все это, и гребцы действительно страдают от жары, и Антоний на самом деле не хочет плыть к краю земли, и крепкий дух, что идет от просмоленных бортов корабля, мне не чудится. О, господи!»

Анастасьин что-то еще дописывал неразборчивым мелким почерком, когда к нему подошел совсем уже мрачный Антоний и положил ладонь на его плечо. Анастасьин неловко дернулся, надо еще пару слов… Антоний громко откашлялся, его крайне нервировали взгляды команды. Ирон, главный над гребцами, вовсю старался, вот преданный парнишка. Но надо что-то делать.

Однако только по прошествии, как показалось Антонию, чудовищно большого времени странный гость оторвался от своих бумаг, засуетился, принялся что-то выуживать из сумки. Это оказался отливающий серебром цилиндрический футляр, и странный ловко затолкал свои бумаги туда, затем тщательно закрепил крышку.

— Так, возьмите это.

Антоний только машинально повертел футляр в руках, ничего говорить не стал.

— Спасибо вам, Антоний за отличное плавание, пусть оно было не очень приятно для вас, но так уж получилось. Вот вам карта, разберетесь, вот вам еще денег, мне они уже не понадобятся, только одна просьба… — странный по очереди извлекал всё это из своей сумки, всучивая чуть не насильно. Слова он произносил очень тихо, так что его едва было слышно, только чувствовалась сквозь шорох волн невероятная грусть в его голосе. — Закопайте, пожалуйста, этот предмет в указанном на нем месте. Это последнее, что я у вас попрошу.

Антоний в молчании протянул цилиндр Ирону, главному над гребцами, пусть схоронит в ларце до времени. В той же тишине они прошли к корме, за которой покачивалась лодка. Пришлый неловко перебрался через борт, придерживая полы тоги, которая некстати запуталась вокруг щиколоток. Напоследок обернувшись, странный открыл рот, собираясь еще что-то сказать, но слова не приходили… Вздохнув, он опустил голову. Антоний похлопал его по плечу, стараясь подбодрить, великий Юпитер, чего только не придется испытать человеку под этим небом…

— Мил человек, я, конечно, тебе не помощник и не советчик, так что просто пожелаю тебе всего хорошего. Когда боги говорят с человеком, они бывают жестоки, но уж коли ты попал в их поле зрения, так ничего не остается, как подчиниться. Просьбу твою я выполню, уж поверь, а за карту — спасибо. Прощай!

С этими словами Антоний помог ему спуститься в лодку. Оказалось, что тот толком с веслом-то управиться не может, Антоний сокрушенно покачал головой, но туда никто из его гребцов не поплыл бы даже под страхом смерти. Он только махнул рукой на прощанье, указывая странному куда грести. Когда же лодка, мерно покачиваясь, удалилась на добрый стадий, Антоний приказал разворачиваться назад.

Дьявольски болели ладони, временами казалось, что рукоятки весла раскалены докрасна. Анастасьин удивленно глядел на выступившие волдыри, качал головой, но, снова хлебнув из кожаной фляги, заботливо припасенной добряком Антонием, продолжал трудиться. Каждые двести гребков Анастасьин доставал из внутреннего кармана сумки маленький квадратик прибора. Серебристые цифры, возникающие на нем при попадании на свет, показывали точные координаты его местонахождения относительно острова Мерил. Именно там его ждала вторая подготовленная и загодя переброшенная «лошадка» — она должна была доставить его домой. Шли часы, и, выпивая каждый глоток, Анастасьин добрым словом поминал заботливого Антония за воду и вяленую козлятину, однако чем ближе к цели он продвигался, тем большая смута поднималась в его сознании. Что-то непонятное возникало на дне мыслей, непонятная тревога, неуверенность, даже страх.

Ветер стих вовсе, наступило невероятное спокойствие, волнение на море прекратилось, лодка скользила по воде, словно по зеркалу, однако все эти красоты отнюдь не радовали. Все чаще Анастасьин поглядывал на компас, все чаще привставал, щурясь в западном направлении, не виден ли берег? Однако оставалось всего пару километров до точки перехода, а ничего не было видно. В степенности и тишине лодка продолжала плыть по глади царства Нептуна…

«Ох, хоть святых выноси, так все смутно, невероятно, загадочно… Вот ведь человеческая природа, знаю с точностью до метра, где меня ждет моя «лошадка», однако продолжаю всматриваться в это осточертевшее марево горизонта. И ни ветерка, как назло, вся природа ополчилась против меня.

Мысли всякие еще в голову лезут, и все больше мрачные. Хоть бы Антоний выполнил обещание и отправил футляр с записями. Уж коли и произойдет что-то, так Юра получит подтверждение, нет, гнать такие мысли, хотя, помнится, он ведь тогда отнекивался от этой идеи — отправить послание через века, говорил, что ничего не выйдет, что это ничего не докажет, бормотал, бормотал, но контейнер для длительного хранения достал ко времени, необходимо отдать ему должное. Не знаю, что он тогда имел в виду, но вид у него был потерянный. Ну, Юрка, молись там, чтобы твоя «лошадка» поехала, как следует».

А Антоний — молодец, надо же, подумал, что мне какие-то их пифии да авгуры чего-то наворожили, вот я и маюсь. Он сделает, всё что потребно сделает, но беспокоит меня все-таки этот футляр, что-то с ним не так, непонятное подспудное ощущение неудовольствия, незавершенности, что ли… Не забыл ли чего? Каких глупостей не написал? Даже перечитать, и то не было времени. И вертится же все время какая-то мысль на грани сознания, не уловить никак. Вечно разгадка не приходит, когда надо, но вот скажите, пожалуйста, каким образом она может появиться, коли не знаешь, что же, на самом деле, ищешь?!

Анастасьин понял, что опять задумался, и который раз поднял глаза на горизонт. Ничего, поплыли дальше, и не смотри ты на этот злосчастный компас, только расстройство одно. Глотнув теплой воды, он снова взялся за весло. Гребок, еще гребок, покойное скольжение по неподвижной воде, завораживающее, невероятное, немыслимое… Раз-два, раз-два… раз… два…

Он не заметил, когда с неба начали исчезать облака, обнажая темно-голубую линзу неба, не заметил и того, как на этом небе стали проступать звезды, всплыла луна, приблизилось, стало лохматым и тусклым солнце…

Антонию все не давали покоя мысли о пришлом пассажире, хоть идейка о каком-то поразившем того предсказании или сглупу принятом на себя обете и была логичной, как еще иначе разумно объяснить столь необычное поведение, но что-то совершенно не клеилось. Странный так недоверчиво относился к его рассказам о богах и тому подобной братии, что… Антоний не знал даже, что и подумать. Всю дорогу до дома он продолжал беспрестанно раздумывать, то так, то эдак прикидывая, но ничего на ум не приходило. Когда они причалили, Антоний подошел к ящику, в котором хранился цилиндр с бумагами странного, отпер дверцу… и обомлел — там внутри ничего не было. Быстрое движение — просмотрел оба отделения, заглянул во все углы, даже пощупал днище. Все верно, все правильно, цилиндр пропал, как не бывало. Антоний прекрасно понимал, что некому было его из ящика не вытащить, сам же с него глаз не спускал всю дорогу.

«О, боги, за что же вы его так? Зачем даровать человеку жажду ведать более, чем тот способен познать, и потом карать за то же?»

Антоний минуту стоял, не двигаясь, потом неторопливо подошел к лампаде, медленным движением воскурил ее, так же тихо, не поднимая глаз от земли, он перелез через борт и пошел по пристани к себе в дом, бормоча что-то про немилость богов. Дома стоял пифос с прошлогодним греческим вином, сейчас было самое время. Давненько он не чувствовал собственный возраст так остро.

Резкий зуммер вывел Анастасьина из того транса, куда его завело однообразие пути. Тряхнув головой, он постарался избавиться от наваждения, затем протянул руку, покопался в сумке, пытаясь на ощупь определить источник звука. Вытащил на свет. Это был осточертевший уже компас.

+0.0 / +0.0

Вот почему звон. Лодка находилась в точке перехода.

Анастасьин машинально потряс прибор, пытаясь привести сошедшую с ума технику в чувство. Это же был форменный кошмар, он — посреди океана, на утлом суденышке, без воды, без пищи. Этого не может быть, так глупо погибнуть, пройдя через куда более трудное на пути сюда!

Что-то надо делать, и срочно.

Анастасьин, чуть не в панике, поднялся во весь рост и принялся отчаянно вглядываться в синь горизонта, куда тут плыть-то?!! Тут же, как по мановению руки, показался ему недалекий берег, тонкая линия меж небом и водой. Даже не пробуя объяснить себе всю казусность происходящего (надо же, компас неточно настроили, разгильдяи!), Анастасьин схватил избитыми ладонями весло и из последних сил принялся грести вперед.

Берег оказался ближе, чем он думал. Он выскочил из лодки и побежал. И остановился, как вкопанный, едва его нога ступила на сушу. Руки, радостно воздетые к небу, обвисли, как плети. Это был никакой не остров Мерил. Это был вообще не остров. На север и юг, покуда хватало глаз, вытянулась полоса прибрежной земли. Тускло освещенная изменившим свой лик солнцем, лишенная какой бы то ни было растительности, она показалась Анастасьину вратами ада.

Вот теперь я вспомнил. Как же я был слеп, ведь все подсказки налицо, а я… Юра все знал, но не мог подтвердить, а я бы ему и не поверил, только оскорбил бы ни за что. «Лошадка» ведь не просто сгорела.

Полупрозрачные контуры остатков аппарата в полном безмолвии, окружавшем сцену, начали сиять, словно сусальное золото на солнце. Таянье — вот хорошее тому название, не аннигиляция, процесс шумный и быстрый, а именно таянье, не место этому здесь. Думай.

Вот так вот. И все эти проблемы с амуницией… Он просто идиот, глупый самодовольный кретин с кашей вместо мозгов, как же он проглядел, что все записи пишет по-латыни, разговаривает на всех языках, какие только ни встречает, узнавая в лодочнике дядю Ваню, дьявол побери, он даже мыслит не по-русски. Вот тебе, вот тебе! А Антоний правду говорил, нет там никакого острова, ничего нет. Оборвалась у него последняя ниточка, отними у собаки кость — что останется? Собачья злость… вот только хватит ли ему смелости продолжить нить рассуждения, поверить и всему остальному…

Он шел, как на эшафот, высоко подняв голову, в наивной попытке казаться самому себе смелым, не дать себе почувствовать дрожь в коленях. Страх перед неведомым, вдруг, с размаху, без предупреждения распахнувшим перед ним подноготную мира. Они, шаги, бывают такими долгими. Но почти всегда их обязательно надо делать.

Вспомни, что тебе рассказывал о своей жизни Антоний, грубоватые анекдоты солдат в лагере на Дунае, леса, поля, шумные улицы Рима. Вот — действительность, вот — правда, а ты тут — лишь бледное привидение, шатающееся по не построенному еще замку.

Он глянул вниз, и увидел гигантский хобот, серым щупальцем простирающийся над Безмолвием. Мировой Океан, по нему из конца в конец плавает Черепаха, а три Слона-гиганта держат на своих спинах утлую Ойкумену. Кое по кому они скоро протрубят. Пора, ибо судьбу не переиграть, пусть ты успел сюда, но… падение будет долгим.

Не место этому здесь.

Он стоял на Краю земли.

И нашел силы сделать шаг вперед.

Все имеет право быть, все происходящее во Вселенной — равновероятно и равнозначно.

Но, в таком случае, не в том ли дело, чье именно сознание наблюдает окружающий мир? Движение легкого коромысла. Кто перевесит? Жертва ведь всегда важнее палача, она слабее, но тем и сильна ее роль в спектакле. Чаша весов… тот, кто видел ее — немеет, тот, кто понял ее — сходит с ума, но участвуют в представлении все, а не только главные герои. Качание маятника, и вот мы обозреваем новые страны и континенты, новые лица, новые верования, знания. Не Коперник открыл строение Вселенной… не только он. Ведь как можно открыть то, во что никто не верит? Чего никто не видел? Многое остается несуществующим лишь потому, что оно является невероятным. Куда деваются привидения из фамильных замков после их продажи с торгов? Откуда взялись стада кентавров среди холмов Эллады? Куда они потом исчезли? Кто может поручиться, что до восемнадцатого века мир состоял из атомов?

Тот, кто с достойным иного применения упорством верит в статус кво.

На дальней стороне

И все-таки, приснилось мне это или нет?

Р. Дэниел Оливо

Отчего-то проснувшись, Барс оторвала голову от подушки, мучительно пытаясь вслушаться в окружающую ее тишину. Напряженное безмолвие потрясало. Разве представишь, что может стоять такая… священная, нерушимая тишь. Да, под куполом попискивали приборы, ворчал микрореактор, время от времени мерно пофыркивал компрессор кондиционера, к тому же Барс знала, что за стенами купола журчит, несется нескончаемый поток воды, льющийся с небес, свистит в расщелинах скал ветер, но она ничего не могла с собой поделать. Присутствовало здесь в самой атмосфере нечто, заставлявшее мгновения тишины разбухать, набиваться в уши, присасываться к нервам, вытесняя все звуки куда-то вдаль, как нечто совершенно несущественное.

«Так и с ума сойти недолго», — подумала она с содроганием. Ходили слухи про космолетчиков, оказавшихся замурованными в своих модулях, парни съезжали с катушек за считанные недели, но вот, чтобы таким образом, сумев все-таки благополучно сесть на планету… Такой поворот событий Барс, как минимум, не устраивал.

Она поднялась с лежака, разложенного возле дальней стены, прямо под распределительным щитом. Глянув вверх на серый прямоугольник, скривила рот. Вообще-то, элементарная безопасность требовала лежак этот куда-нибудь к черту космачьему передвинуть, но ведь и купол-то был рассчитан на одного человека, а не на четверых. Свободного места для соблюдения нормативов попросту не оставалось.

Было семь утра ТС — террианского стандарта двадцатичетырехчасовых суток, и кто его знает, сколько по локальному времени этой окаянной планеты. Выделять или нет в этой кромешной мгле «день» и «ночь», было вопросом скорее философским, нежели носившим практический смысл. «Какого дьявола так рано вскочила? Спать еще да спать…» На смену неуверенности постепенно приходило более удобное для нее раздражение. Какого рожна они вообще куда-то поперлись на ночь глядя? Спасибо и на том, что ее обязанности штурмана закончились при входе в атмосферу и теперь ей можно было вволю прохлаждаться, пока остальные рыскают по окрестностям.

В воздухе все еще было сыро, кондиционер никак не мог просушить груду хлама, что побросали вдоль восточной стены. Умываться не хотелось — она была сыта этой водой по горло, Барс лишь сделала для виду пару-тройку упражнений гимнастики, затем со стоном села в позу лотоса и попыталась, как ее учил Гриф, изобразить дыхательную гимнастику. Естественно, ничего не вышло. Взглянув на свое перекошенное отражение, смутно видневшееся на полированной стене купола, Барс хмыкнула.

Хороша… сидит нагишом на голом полу, не прибрана, ребра выпирают от нерегулярного питания сплошь полетным рационом, мышцы выглядят сквозь бледную кожу, как анатомические муляжи. Морда кислая. Тьфу на тебя.

Барс поднялась на ноги, хрустнув суставами. Морщась, принялась натягивать сырую еще ткань кабинсьюта. И хватит на этом, пусть осточертевший за время полета экзосьют остается валяться в переходнике.

Так-с, что тут у нас… Барометр опять показывал чудеса — восемьсот миллиметров, почти стандартная атмосфера седьмого класса, не совсем то, что можно ожидать от подобного утлого мирка. Давление продолжало расти, что ты с ним поделаешь. Объяснений подобному поведению все одно не было. Сколько ни гадали все эти дни — имелась данность, когда они вышли из капсулы, давление не превышало пятидесяти миллиметров, да и состав… С тех пор атмосфера невероятным образом, прямо на глазах продолжала густеть.

Барс задумчиво постукала по панели автоматического измерительного комплекса и снова захлопнула его крышку.

В тот же миг разом запела гидравлика, пришли остальные. Люк открывался медленно, как бы нехотя, натужно пели сервомоторы, обиженно начал шипеть кондиционер, выравнивая давление. И без того ошалелые Орел и Питон сейчас были мрачны, как сводка погоды за стенами купола, на лице же Грифа, как и обычно, нельзя было заметить и тени эмоции. Выглядели все трое неважно, по ярким кабинсьютам расплылись пятна, с места, где стояла Барс, похожие на заурядную плесень. Ноги были мокрые аж по колено, словно они там речку вброд переходили. Прямо так, без «защитников». Фирменные флотские ботинки, которые ни лазером, ни кислотами не возьмешь, были уже изрядно поедены ржавчиной.

Увалившись прямо на пол, все трое (что удивительно, даже Гриф!) принялись дышать так натужно, словно этот маленький поход дался им буквально из последних сил. Барс повернулась к «камбузу» и сделала с солидным видом жест рукой.

— Антрекот из концентратов будете? — вопрос был риторический, логично было подумать, что они сейчас «будут» всё, что ни предложи. Однако же ее ожидания не оправдались. Девицы даже скривились, словно кислятины попробовали. Барс принялась соображать, что она такого сказала, да нет… Чувство было такое, словно она как-то незаметно для себя все съела, и теперь нагло принялась глумиться над несчастными оголодавшими товарищами. Последовала небольшая пантомима, во время которой Барс все силилась хоть что-нибудь понять. Наконец, хоть Гриф соизволил открыть рот и объяснить по-человечески.

— Барс, некогда готовить. Раздай всем сухие концентраты «эф-шесть» из уни-комплекта, да и себе возьми. Нам всем надо быстро возвращаться к капсуле. Ты тоже нужна, извини.

— Ничего, — она уже направлялась к складу. — Но зачем?

Питон раздраженно засопела.

— Некогда объяснять, двигайся.

Барс пожала плечами.

— Хорошо, — а что еще оставалось?

Пока они меняли кабинсьюты на свежие из сушильного шкафа, Барс копалась в камере холодильника, выуживая требуемое. Понюхав брикет «эф-шесть», она поморщилась. Эта гадость отлично насыщала, но в обычных условиях есть такое никто не стал бы. Чего же им так приспичило снова туда бежать?

Экзосьюты, оставленные в «прихожей», казались герметичными. Оставалось непонятным, как, все-таки, вода проникала внутрь, и, что интересно, несмотря на их старания, это повторялось снова и снова. Старая добрая «аш-два-о» категорически не желала замечать действительно непроницаемую скорлупу экзосьюта, та ее попросту не задерживала.

— Гриф! Ты «защитники» проверял?!

— Не кричи, я слышу. Да. Проверял. Они абсолютно интактны, Да ты же сама в них в вакуум выходила, в конце концов, — добавил он после паузы.

Орел и Питон одевались нервно, рывками, было заметно, что они уже и без того чертовски устали, и идея тащиться куда бы то ни было им кажется ну очень неудачной. Однако они шли. Это наводило на мысли.

«Что же там такое происходит?»

Люк распахнулся, обдав их волной мороси, ворвавшейся в переходник с порывом ветра. Серая мгла подступила вплотную, позволяя видеть только клочок грунта, не более. Грязь противно хлюпнула под ногами, обутыми в хваленые ботинки. Захотелось поежиться, хотя осточертевшей сырости еще не чувствовалось, но Барс знала, что она появится, пусть не сразу. Эта стена воды, заливая кожу ледяными ручейками, еще проникнет к ее беззащитному телу.

— Гриф, так что все-таки произошло? — спросила Барс, зажигая фонарь и оглядывая гору хлама, что они втроем навалили у входа. Как только унесли это всё? Она заметила, что там валялся даже малый вычислитель в привычном черном футляре. Ого! Чего это они, в конце концов.

— Пошли, не стой, — Гриф подтолкнул ее вперед, тоже, в свою очередь, зажигая фонарь на шлеме. Брызги воды мелькали в луче света подобно россыпи бриллиантов. — Все объясняется просто — в шлюпке полно воды.

— Как это?

— А вот так. Не знаю я, что происходит, но тут сюрприз почище, чем с экзосьютами — вода проникает внутрь прямиком через шпангоуты.

Барс не спешила показаться тупой, поэтому просто молча слушала, что ей скажут, не задавая больше вопросов. Какой прок?

— Это похоже на… как будто вода разъедает н-фаз, точит в нем микропоры и просачивается внутрь в сверхтекучем состоянии. Поры растут, но больше ничего не тронуто — только несущие. То бишь исключительно нуль-конструкции.

— Гриф, н-фаз это не обычное барионное вещество, его нейтринные квинтеты нельзя… — сиплым голосом напомнила Барс.

Гриф, мерно, по-звериному, шагавший впереди, обернулся, на миг ослепив ее лучом света.

— Я в курсе. Но, то, о чем я сказал — правда. Вода разъедает н-фаз. Сама увидишь. Поэтому надо скорее перенести, что успеем, в купол. Он пластиковый и до сих пор казался непроницаемым.

Некоторое время молчали. Барс слышал только собственное дыхание и, далеко-далеко, еле слышно, бульканье воды под ногами.

— А зачем все это добро тащить, пусть себе в шлюпке валяется, черт с ней, с водой.

— Это ты про вычислитель?

— Да, — пожала плечами Барс.

— Чтобы отправить сигнал, нам нужен определенный минимальный набор приборов и инструментов. А шлюпка вот-вот развалится под собственной тяжестью. Как только окончательно прокорродируют шпангоуты.

Барс чуть не поскользнулась, еле восстановила равновесие.

— Так серьезно?

— Я же сказал — увидишь собственными глазами и оценишь.

Опять наступило насупленное молчание, на этот раз надолго. Девицы-то с тех пор как вернулись от шлюпки, вообще не проявляли общительности. А теперь и Барс задумалась, встревожено вглядываясь в завесу воды, колышущуюся впереди них. Тропинка, утоптанная генератором гравикара, тащившего на уступ купол, нервозно елозила меж изломанных скал, едва оставаясь проходимой. Метрах в четырех по-прежнему обрывалась кромешная тьма, ее уже не могли разорвать фонари.

«Черт побери, здесь тяжелый танк нужен, да чтоб уровень не меньше шестого, с биозащитой и гравитягой», — ворчал голос в голове у Барс.

Спустя еще полчаса из темени показались нижние обводы шлюпки, ее бока цвета антрацита блестели мокрыми плоскостями, под тамбур-лифтом скопилась большая лужа.

Ох уж этот вездесущий дождь.

Пока они перебирались через потоки воды, она тихо спросила Грифа:

— Марьян, как ты думаешь, даже теперь у нас есть шанс?

— Если сюрпризов больше не будет — есть и неплохой, — твердо ответил тот.

— На том и спасибо.

Тамбур-лифт судорожно затрясся, но вверх не поехал. Привод сервомеханизма взвыл, повышая нагрузку. Барс оглянулась на остальных, они смиренно ждали, ухватившись за поручни, пришлось, пожав плечами, делать то же самое. Тут вой достиг своей верхней ноты, зажглись индикаторы перегрузки, и сразу же тамбур-лифт, издав жуткий чавкающий звук, подскочил вверх, лязгнув о блокираторы арки приемника. Растерявшаяся Барс прикусила язык и теперь глухо ругалась, глотая соленую струйку, что тут же полилась в рот.

Покуда Питон препиралась с внештатно работающим церебром, пытаясь заставить того открыть люк, Барс справилась с болью, но только лишь для того, чтобы снова застонать. Это случилось в самый последний момент, уже при непосредственном подъеме лифта. Всё как обычно. Миг, и уже всей кожей чувствуешь мерзкую ледяную сырость, заливающую тебя с ног до головы. Даже по лицу текли капли воды.

«М-мать…» — Барс постаралась успокоиться. Теперь только на глазах у всех сорваться не хватало. Привести себя в порядок оказалось сложнее, чем можно было себе представить, зубы продолжали судорожно скрипеть от ярости. Тем временем люк открылся, как оказалось, только лишь для того, чтобы представить им вид на красивые правильные полукружья волны, распространяющиеся по коридору. В шлюпке было воды по лодыжку.

Орел и Питон, поднимая фонтаны брызг, скрылись где-то в северном коридоре. До них долетали лишь короткие фразы, весь смысл которых сводился к обмену мнениями, выбрасывать ли ту или иную вещь. Что-то загремело и покатилось.

Гриф махнул рукой в сторону рубки. Поневоле пришлось оставить свое раздражение до более подходящих времен и направиться вслед широкой спине командирского «защитника». Дохлюпав до места назначения, Барс удивленно остановилась. Нихрена себе! Теперь она оценила, в какой степени правдой было то, что ей говорил Гриф. «Сама всё увидишь… да, это стоит того». Рубка располагалась в носовой части центрального уровня, одна из переборок вплотную примыкала к внешней броне. Выгнутая поверхность была сплошь иссечена полосами н-фаза, до сегодняшнего дня абсолютно невосприимчивого к лбым механическим нагрузкам. Идеально твердая и идеально прочная невесомая и неинерционная несущая конструкция. Едва заметное волокно, загруженное до насыщения силовым полем, могло держать тысячи тонн. Так было до этого дня.

По стенам струилась вода, ручейки влаги начинались возле бликующих на свету полосок нуль-вещества. Кое-где оно еще держалось, но, к ужасу Барс, на полу уже скопились целые сталагмиты дымчатой пенообразной массы бесполезного коллоида, цепляющегося за пол остатками былой мощи внутренних квантовых связей, того, чем в обычных условиях является н-фаз сразу после завершения процесса его формирования в нашем пространстве. Подобным образом на н-фаз действует нуль-нейтринный поток.

Но только не обычная вода. Да и причем здесь она?

— Любопытно, да? — голос Грифа, в который уже раз за последние дни, заставил Барс вздрогнуть.

— Невероятно.

— Вот. Будем считать, что боец с ситуацией ознакомлен и отныне будет действовать исключительно согласно обстановке. Через полчаса, максимум через час машинное отделение окажется на грунте с той или иной конечной скоростью. Оценка моя.

Барс только теперь достало деловой хватки взглянуть на панель, у которой стоял Гриф. Та показывала карту внешнего оборудования шлюпки. До нее начало доходить. Если обрушение произойдет (а в том, что это обязательно произойдет, Барс уже не сомневалась), то в радиусе полукилометра отсюда ничего пригодного для использования в быту не останется вовсе. Не зря они так торопились, черти космачьи!

Она подсела к соседнему пульту и вызвала тот же самый раздел, предварительно отрубив все интеллектуальные примочки бортового церебра. Чем быстрее пройдет, тем лучше.

Что нам необходимо в первую очередь… Внешние гнезда шлюпки несли меньше аппаратуры, чем корабль-матка, со всей дури ухнувшая о скалы в тысяче километров западнее, но и эта скудная амуниция весьма пригодится.

— Блоки «четыре-альфа» и «семь».

— Да.

— Нужно бы еще «четыре-бета», и…

— Не дотащим.

Стоп! Уже погрузившаяся в транс, готовая к работе, она могла лишь с трудом контролировать собственное сознание, но, всё же…

— А как мы вообще это собираемся нести, тут четырнадцать тонн!

Можно было и самой догадаться:

— Остался еще один погрузчик из планетарного комплекта, последовал ответ.

— Гриф, но чего мы ждали, за то время, что мы торчим здесь, можно было нашу шлюпку раздеть до последнего сенсора, горя бы не знали.

Гриф только ухмыльнулся в ответ.

— Задним числом все умные. Ты бы такое могла себе представить? Да просто захвати мы сразу с собой платформу, даже тебя не пришлось бы поднимать на ноги, а так…

— …мы можем остаться без приемника — только односторонняя передача сигнала плюс какой-нибудь минимум энергозапаса и оборудования. Я права?

Гриф кивнул.

Они оба повернули свои кресла к панелям и больше не отвлекались, целиком погрузившись в работу. А предстояло им не такое уж простое дело. Вообще говоря, сброс аварийного оборудования за борт был предусмотрен инструкциями церебра, другое дело, что та же операция, проделанная над вполне исправными блоками, вызывала у него невероятно резкое неприятие. «Отсутствие рефлектора приводит борт на грань неуправляемости, вы уверены…» Барс приходилось все время отвлекать агонизирующий искусственный разум шлюпки на посторонние задачи, в то время как Гриф одной-двумя командами отрубал очередной блок от центрального контроля.

Действуя таким образом, они сумели-таки за отведенные пятнадцать минут уложить на грунт почти всё, что могло понадобиться. Внизу суетился погрузчик, подбирая покрытое мокрой породой оборудование. Тикали в углу панели часы, пару раз, когда тамбур-лифт отправлялся в очередную поездку, вздрагивал пол. Питон и Орел тем временем методично очищали склады.

Ополоумевший от такого с ним небрежительного обращения церебр под конец вообще перестал откликаться на внешние раздражители, а последнее гнездо, в котором находился силовой генератор левого борта, так и осталось раскрытым лишь наполовину. Барс вполголоса ругнулась. Дерьмо, время уходит, а без второго генератора хоть ложись да помирай. Надо было с него начинать, бестолочь! Правда, была еще одна возможность, вот о ней-то она и подумала, глядя на выгнувшуюся от предельных нагрузок поверхность внешней обшивки.

— Бежим, Марьян, пора сваливать, — похлопала она по плечу Грифа, все еще пытавшегося привести системы в порядок. Тот тоже покосился на изгиб стены и кивнул.

Лифт их на грунт сумел доставить, но со страшным скрипом и длинной паузой в начале. Десантура уже ждала снаружи, глядя с задранными головами в сторону наполовину выдвинутого блока. Робоплатформа тоже замерла, порыкивая работающими на холостом ходу двигателями. Груда капсул чуть не сыпалась из его огромных лопатообразных лап. Ой, нужно уходить, но она, пожалуй, попробует… немалый риск, конечно.

Барс молча подошла к борту капсулы, задрала голову и пару секунд просто наблюдала за струящейся вниз водой. Оглянулась. Посмотрела в сторону молча наблюдающих за ней товарищей. Поборола непонятно откуда взявшуюся дрожь и сразу же, не раздумывая, зашвырнула туда сорванную с пояса светобарическую гранату.

Цилиндрик глухо стукнулся о стенку гнезда и исчез внутри блока подвески, едва видного отсюда за отошедшей от литого корпуса плитой брони. Бахнуло.

Все повскакивали с неожиданно прянувшей на них земли, грязь потоками струилась по скафандрам. В борту зияла дыра, требуемый же блок, целый и невредимый, валялся в паре метров от развороченного в клочья борта шлюпки. Разъеденный н-фаз сделал свое дело. Хотя, чуть что, и генератор показал бы им последний в их жизни фейерверк. Пронесло, что и говорить.

Вот теперь можно было сваливать. Места генератору на перегруженном транспортировщике не оказалось, так что пришлось тащить двухсоткилограммовую болванку, всю покрытую выступами и остриями, на себе. Барс только раз обернулась, не в силах совладать с одолевшим ее зудом меж лопаток, на черный, как ночь, ребристый силуэт шлюпки. Ей показалось, что одна из стоек уже немного подкосилась. А может, и не показалось.

Спустя ровно четверть часа за скальным уступом здорово бабахнуло, сверху на них посыпался щебень, а затем на горизонте поднялся раскаленный гриб.

Шлюпка была уничтожена.

Барс проснулась оттого, что кто-то с силой тряс ее за плечо. И только лягнула, не открывая глаз, будящего ногой. За ней не водилось привычки спать беспробудным сном, бытность штурманом на боевом модуле второго класса была несовместима с подобными слабостями, но… три часа сна в сутки — это уже перебор.

Голова раскалывалась, в ушах звенело от всех этих посторонних воплей, надувная подушка не давала отдыха затекшей шее, дрянное одеяло только раздражало, а эта сволочь ее все тормошила и тормошила. В конце концов, совершив над собой невероятное усилие, она заставил себя вслушаться в ту занудную чушь, что пытались ей внушить.

— Барс, вставай. Мы настроили аппаратуру!

Черти космачьи, действительно, нужно подниматься.

Штурман сориентировалась вертикально, недоуменно ворочая головой. Шум в ушах немного улегся, так что можно попытаться открыть глаза.

— Свет, черт побери, выключите свет! — ее стон возымел свое действие, прожектора под потолком стали потише, так что глаза больше не слезились. Ей сунули что-то в руку. «Прожуй», — услышала она. Возможности задуматься не было, поэтому она послушно подчинилась. В голову дало так, что она пошатнулась.

Эта гадость называлась «корштунтен», мощная доза антидепрессантов и стимуляторов мгновенно возвращала способность к активной деятельности. Ну, это если не считать некоторых постэффектов, думать о которых не стоит, тем более что уже поздно.

Барс отерла выступивший на лбу пот и встала с лежака, сумеречным взглядом посмотрев на Питон, тут же нырнувшую под одеяло. Остальные двое остались стоять, глядя на небольшую голопанель, что лежала у входного проема. Лица у обоих были осунувшиеся, под выступившими надбровьями залегли глубокие тени. Все устали до невозможности.

Барс уже пришла в себя в той степени, чтобы суметь сконцентрироваться на изображении. Там был пучок кривых, в которых штурман сразу узнала мониторинг процесса вывода на стационарную орбиту спутника из планетарного комплекта. Все шло нормально, вроде они неплохо справились.

— Барс, попробуй определить наши координаты, мы не можем из-за этого спать пойти.

Тон голоса был серый, невразумительный, как будто его обладатель уже не была способна толком себя контролировать. В этом голосе царила усталость, но не усталость острая, трудовая, когда приятная тяжесть в мышцах, когда легкая ломота в спине, а усталость глухая, пропитывающая мозг своим ядом, погружающая его в апатию.

Жалко ребят. Уже и стимуляторы не берут.

Барс подсела к панели голомонитора, техника узнала отпечаток ладони и вывела ее личную оболочку. В ухе тихо пискнуло, послышалось мягкое бормотание малого вычислителя. Барс любила свою работу, любила несмотря ни на что, работу сложную, уводящую от реальности, туда, в мир математических символов, в нереальность. Несмотря на дурь в голове, она оставалась штурманом Звездного флота. Подготовка брала свое — усталость и все неудобства реальности ушли на второй план под нашептывание голосов и ее размеренные, все более ускоряющиеся команды. Они уходили в глубь машины, вызывая к жизни сотни схем, выполняя задачу… Готово.

— Расчет закончен.

— Где мы?

— Галактика Дзеган, Сектор 45-15, звездная система 185-А-631, третья планета, — она ответила скорее машинально… только через мгновение до нее дошло все то, что нес с собой этот ответ. То, что она сумела выяснить с помощью умной техники и своего искусства.

Они оказались в другой Галактике. Сюда их выбросил всплеск энергии процесса субкварковой плавки, ожидаемо, но чтоб настолько… Помощь придет ой, как нескоро. И энергозапаса же у них — только на одну передачу, слишком далеко. Это означало полную неизвестность.

Оглянувшись, она увидела, как изменились выражения их глаз.

Если повезет, их вернут домой. Но до того — повезло им или нет, они узнать не смогут. Можно только надеяться.

Спустя полчаса мини-спутник исказил поток поля, рванувшегося к нему с поверхности, направляя его к мерцающему на небосклоне пятнышку Галактики Сайриус. Пространство изогнулось в агонии, упрятав в своих бездонных глубинах информационный пакет. Спустя полчаса собственного времени и две секунды времени передатчика сигнал снова окажется в обычном пространстве.

А там уж…

Экран голопанели на секунду подернулся рябью и погас.

Все уже спали.

Барс тоже заснула. Прямо на полу, поскольку на лежаке места уже не оставалось.

Ей снилась База.

«Борт 1836-05 Звездного Флота («Исида») задание полностью выполнил, получив неустранимые повреждения ходовой части. Спасательная шлюпка с уцелевшими членами экипажа совершила посадку на неисследованную планету за пределами «голубого ряда». На борту командир, штурман и двое пехотинцев десантной команды. Если появится возможность, заберите нас».

Дни шли один за другим, похожие, как секунды в часе, тупое однообразное существование уже не раздражало, а как бы стало небольшой, но обязательной чертой ежедневного расписания. Барс вставала в полдень по корабельному времени, а то и позже, без особого интереса утоляла голод.

Несмотря на недостаток движения, все трое заметно похудели, их лица осунулись.

Иногда в них еще просыпалась жажда деятельности, они пытались строить планы, начали даже собирать некоторое подобие второго купола, проделали еще одну экспедицию на место гибели шлюпки, но неизбежная апатия быстро брала свое.

Конфликт с Питон затих как-то сам собой, они больше не возвращались к этой теме, та в свою очередь в пререкания не вступала, а то, что она и поглядывала на них как-то странно время от времени… Все стало Барс до того безразлично, что одно только желание продолжить тот давний разговор вызывало неудержимую зевоту.

Время текло, измеряемое только сеансами связи со спутником, Барс раз за разом набирала знакомый код, при этом всё меньше и меньше испытывая былое чувство близости с умной техникой. То, что раньше было самой целью ее существования, теперь начинало подспудно раздражать, так как оно нарушало спокойствие и монотонность жизни. Когда однажды утром ей не удалось найти ту самую живую точку на небе, что день за днем рассказывала ей о пустоте и мраке вокруг, то единственное, на что ее хватило, так это просто выключить оборудование.

Прошел еще один день, Барс, как обычно в это время, сидела на кровати и методично двигала челюстями, даже не ощущая вкуса пережевываемой пищи. Звякнули часы на руке, Барс встала, сделала два шага, села в кресло оператора и включила питание.

Что-то сдвинулось в ее сознании.

Барс с удивлением поняла, что она уже битый час сидит и смотрит в пустой квадрат монитора.

«Черти космачьи, до чего я дошла».

Мысль была непривычная.

Она требовала себя обдумать.

Барс вскочила, отшвырнув кресло в сторону, и ринулась в дальний угол, где располагался санузел. Забравшись в тесную каморку, она уставилась на осунувшееся, безвольное лицо, что маячило перед ней. Уже порядком отросшие волосы, синева под глазами, зажившая было язва радиационного поражения снова вскрылась, кровоточит. И погасшие глаза.

— Ну нет!

Лицо в зеркале ухмыльнулось, недобро бросив взгляд из-под выступивших сквозь тонкую кожу надбровных дуг.

Когда она выбегала из переходника, так и не надев шлема, десантницы лишь проводили ее взглядами. Взгляд Питон был чуть язвительным, а у Орел просто усталым. «Когда-то у нее действительно были орлиные глаза, а сейчас вот… тусклые и бесцветные. Как же мы сдали».

Тугая волна свежего воздуха ударила Барс в бок, так что в носу закололо.

За бортом было лишь слегка прохладно, но отвыкшему от переменчивых природных условий Штурману воздух показался чуть ли не морозным. «Сколько я здесь уже не была!» Кислород хлынул в кровь, погнал ее по жилам, кинулся к нервным клеткам, оживляя так долго дремавшие силы организма.

Спать расхотелось мгновенно. Уже что-то.

Барс стояла на краю скалы и смотрела сквозь выступившие на ресницах слезы туда, вниз. На зеленую долину. Там есть жизнь, неожиданно для себя поняла она. Не колонии бактерий и не аморфные полиструктуры далеких миров, а настоящая жизнь. Как когда-то там, на забытой человечеством Старой Терре. Эта трепещущая зелень могла быть только тем, чем казалась. Листвой, шелестящей на ветру. Она уже почти слышала ее тихий, успокаивающий… рокот живой волны, захлестывающей всё твоё естество.

Барс поняла и другое. Да, ей необходимо быть там. Что бы ни скрывалось внизу, оно знало их родную природу настолько, что сразу осознало главное. «Оно хочет нас оставить тут, при себе… Пусть ненадолго, ведь мы обманули его ожидания, послав сигнал о помощи, но оно ещё долгое время будет видеть нас рядом, так редко встретишь разумное существо во Вселенной… Это наш шанс, оно дает нам шанс». Мысли метались, как частички пыли в горячем воздухе. Без смысла, без цели, но отвечая главному — подчиниться. Они вели ее вперед.

Шаг, другой, Барс начала неуверенно спускаться по склону, не отрывая взгляда от далекой, лежащей метрах в сорока внизу, ярко-зеленой поляны. Сказать, что она влекла ее — ничего не сказать. Барс вдруг сообразила, что она уже не спускается осторожно, а попросту прыгает вниз с камня на камень. Быстрей, быстрей!

Она опасалась одного — вдруг поляна сгинет, растворится в воздухе и исчезнет, так и не дав себя коснуться.

Гриф.

Барс замедлила бег, замерла метрах в пяти над кромкой шелковистой травы, которую уже так отчетливо видела — каждый листок, каждую травинку, каждый стебель.

Гриф.

Это был тот, кто только и мог ее остановить, прекратить непреодолимое притяжение поляны.

Гриф.

Он стоял, раскинув руки в стороны, одетый в тот же, уже изрядно испачканный в мятой траве комбинезон кабинсьюта. Его волосы плескались на ветру, но глаза в тот раз на Барс не смотрели.

Они таращились в никуда, словно там, внизу, скрывалось что-то, невидимое для штурмана, видимое лишь ему самому.

Только сейчас Барс сообразила, как сильно она скучала по нему, как тяжко воспринималось то почти явное предательство командира, когда он их оставил одних. Теперь стало легче. Гораздо легче.

Однако что это?

Стоящая на огромном валуне Барс вдруг заметила, как тень, что отбрасывал этот валун, будто зашевелилась… Зашевелилась и ожила. Стала рваться вперед, будто стараясь враз покинуть свое вечное пристанище. И у нее это вышло.

— Гри-иф!!! — крик вырвался из ее груди, лишь на мгновение опережая ее саму, ринувшуюся вперед.

На бегу, тяжко дыша, Барс видела, как тень, молниеносно обретая плоть, становясь целеустремленной и опасной, неслась к Грифу.

Командир не пошевелился, хотя точно должен был слышать запоздавшее предостережение.

Все, что Барс успела заметить, это ярко-алые пятна крови, расплывающиеся вокруг рваных ран. Тварь же, косо оглядываясь, трусила обратно. В тень.

Ей не давали спать. Разговаривали. Там.

Который уже раз в этом полубреду, похожем то на сон, то на затхлую безжизненность могилы, Барс слышала эти бессмысленные для ее пропитанного усталостью сознания звуки. Сколько длилось беспамятство, она не знала, ей не хотелось даже думать о времени. Она вкушала. Она испытывала страсть познания. Что было, что будет… не важно. Есть лишь миг между, и живи им.

— Пульс нитевидный.

— Как она вообще выжила?

— Не могу ничего сказать. А Гриф… сорвался, глупая смерть.

— Тело его за прошедшее время ни капельки не разложилось. Все-таки, несмотря ни на что, это мертвая планета. Теперь мы знаем наверняка. Скалы есть скалы.

Объяснять что-то? Бессмысленно, да и что объяснять… это надо видеть, память не вложишь в чужую голову.

Пронеслось еще сколько-то мгновений.

Хлопок, что-то разбилось о пол со страшным шумом. Опять…

— Не сметь!

— Мы здесь абсолютно…

— Не трогать меня!!!

Хлопок выходного люка. Чей-то подавленный вздох.

Орел не смогла ее удержать. Для нее слишком много значит авторитет командира, а они с Питон равны, вот в чем про…

«Кто это?!»

Не узнала?

«Гриф».

Угу. Я вернулся оттуда.

«Как ты выжил, как ты сумел выжить, скажи, Гриф!»

— Штурман, вы что-то сказали? — голос Орел доходил издалека, казался чем-то совершенно неважным. Однако… она, что, сказала последнее вслух?

— Гриф пришел.

Повисла тишина.

Ее слова переваривали.

Снова тяжкий вздох.

Им не верили.

А могла ли она сама четко осознать, верит или нет? Барс прислушалась к собственным обострившимся ощущениям. Даже не открывая глаз, она чувствовала — в дальнем углу притаилась черная бесформенная масса с глазами Грифа. Она узнала бы командира даже в подобном обличье.

— Штурман, что вы такое говорите, вокруг никого нет, кроме идиотки Питон, рыщущей по окрестностям в поисках врага. Я запустила биосканер. Вокруг никого нет!

Она не чувствует… ей не дано, увы.

— Как ты выжил, Гриф?!

Еще один вздох. «Она думает, что я сошла с ума».

Здесь честный мир, Барс… Та тварь, она была не права, мною нельзя было утолять голод. Пусть ей и приказали. Она расплатилась тем, что в итоге стала мной.

— Это страшно, Марьян? Вновь стать собой в таком обличье?

Да нет. Страшно только то, что…

Неожиданный удар прошелся по барабанным перепонкам. Купол пропустил внутрь звук выстрела из ручного разрядника. Такие входили в стандартный комплект шлюпки и хранились в тамбуре переходника радом с остовами сгнивших «защитников». Питон вышла на охоту.

Там никого нет, она стреляет по собственной тени.

— И много их вокруг? Теней.

Бахнуло еще раз, на этот раз ближе. До сведения скул. До зубной боли.

А ты не утратила чувство юмора. Их там немало. Тени имеют свойство плодиться…

«Почему молчит Орел?»

Глаза открылись с трудом, слезясь от яркости света, не желая видеть. Орел сидела, ссутулясь, в кресле оператора перед навсегда погасшей голопанелью. Она уткнула лицо в ладони и всем своим видом излучала усталость.

Сейчас случится непоправимое. А я ничего не могу изменить. Пойду, штурман, не могу это видеть.

— Что?.. Почему?

Они не слышат меня, они просто не желают, тут очень важно желание.

— А я? Что я могу поделать?

А тебе уже не поверят.

— Ну почему всегда так?

Орел уже смотрела прямо на нее, прямо в слезящиеся глаза. Смотрела с болью. И уже с неприязнью. С обвинением. Да, все было кончено.

И тут шум за пределами купола усилился, переходя в равномерный грохот децибельного уровня. Орел вскочила и в два прыжка добралась до выходного люка.

— Стой, Орел, не надо!!! Уж лучше как Гриф, чем так…

Ее так и не услышали. Щелчок и приглушенные звуки из тамбура.

Я ухожу. Не хочу…

— Погоди, один вопрос! Как… твоя жизнь?

Понятливая стала, Штурман. Скучновато, но… покойно. Я буду ждать тебя, штурман.

Помни это.

И тень исчезла, а спустя еще секунду Барс почувствовала, как открывается внешняя створка.

И два залпа перегретой плазмы, два как один.

Купол дрогнул, когда что-то ударилось о его стену.

И наступила тишина. Уже навсегда.

Барс с усмешкой попыталась представить себя со стороны. Волосы, сбритые подчистую, оставили после себя белесое пятно, распущенные хлястики кабинсьюта плещутся на ветру, комбинезон весь измазан в траве — пришлось оттирать налипшую жирную землю.

Она устала, ночью прошел дождь, и грунт был такой, что не укопаешь. Однако могилы вышли на славу. Одно плохо, от тела Питон почти ничего не осталось. Легкие экзосьюты не способны выдержать залп в упор. Вот Орел только ноги оторвало. Взаимное убийство из подобного оружия… это был их путь, вот им в итоге и удалось невозможное.

«Может и мне стоит так же… подобных мне в рай не берут…»

Красивые земляные холмики с н-фазными личными бляхами на каждом. Ей такое некому будет сделать. Впрочем, как и остальным парням с «Исиды».

Барс оглянулась на запертый купол, покрытый копотью люк теперь прикрывала девственно-чистая броневая плита. Он дождется помощи, помощник, пришедший вместе с ними из космоса. Все его предназначение было в том, чтобы охранять команду. «Увы, не удалось, но то не твоя вина». Когда-нибудь его беззвучный зов услышат.

А сама она… ей до того уже нет дела.

«Командир меня ждет…»

Ноги сами шли вперед, но глаза уже не видели сочной зелени вокруг, уши не слышали шелеста трав.

Барс наслаждалась прохладой в душе.

И чувствовала тень у себя за спиной.

Это честный мир.

«Я иду к тебе, Гриф. Любимый…»

«Борт 1836-05 Звездного Флота («Исида») задание полностью выполнил, получив неустранимые повреждения ходовой части. Спасательная шлюпка с уцелевшими членами экипажа совершила посадку на неисследованную планету за пределами «голубого ряда». На борту командир, штурман и двое пехотинцев десантной команды. Если появится возможность, заберите нас».

Поиски

Тяжело взглянуть себе в глаза. Куда легче от себя прятаться.

Асатома

Когда Лиза наконец смогла заснуть, мягко светящийся в темноте циферблат настенных часов показывал уже половину пятого утра.

Страшно ей, наверное. А мне?

Как это легко, позволить себе бояться, такое простое чувство, такое естественное. Сначала разъедает тебя, вытягивая жилы, превращая в медузу, выброшенную на прибрежный песок. Но потом ты привыкаешь к опасности, сливаешься с ней, сознание бережно окунается в эту бездну и, усталое, засыпает крепким сном. Что снится сейчас моей маленькой девочке? Не знаю, мне самому — ничего не снится. Уже давно.

Я, стараясь двигаться бесшумно, перебрался в другое кресло, чтобы лучше видеть ее напряженное лицо. Так хорошо. Лунный свет мягкой ладонью скользит по щеке Лизы, полупрозрачные тени занавесей танцуют в эфемерном свете свой кружащийся танец, я же — просто гляжу. Не шевелясь, не дыша, не думая ни о чем. Я весь — воплощенное созерцание, впитывающая губка, устремленный из темноты взгляд. Так наступило утро.

Лиза проснулась посвежевшей, ее глаза уже не бегали в растерянности по сторонам. Я с удовольствием вглядывался в сосредоточенные морщинки, девочка была готова принять сегодняшний день таким, каким он выдастся.

— Доброе утро…

Голос, однако, слаб. Смерть — страшная штука, встречу с ней в таком юном возрасте сможет пережить не каждый. Помню, как еще совсем недавно Лиза выскакивала голышом на веранду и кричала, заполняя сад растревоженным эхом: «Доброе утро!!!»

Доброе утро, девочка.

Я поднялся с кресла, осторожно хрустнув суставами. Отойду в сторонку, зачем обращать на себя лишнее внимание. Главное сейчас — моя миссия, а она еще далека от завершения.

Лиза быстро, не глядя в мою сторону, оделась, заправила и убрала в стенной шкаф постель. Кажется, она вправду была готова к бою. Что ж, это хорошо.

Наблюдать за ней, как она ходит по дому, распахивает окна и двери, скользит неслышными шагами меж кресел — о, это было так славно, что я невольно растрогался. И продолжал глядеть на нее во все глаза, не в силах оторвать взгляда. Что ж, в моей роли неслышной тени, скользящей за волной ее мягких волос, было нечто, сторицей покрывающее неловкость положения. Впрочем, мне в любом случае было необходимо оставаться подле нее. Для ее же собственного блага, да.

Лиза позволила мне пристроиться на краешке перил, легким завитком спускающихся вниз, в сад, сама же принялась энергично возиться у плиты. Яркие желтки солнышками запрыгали по шкворчащей сковороде, туда же угодили ломтики ветчины, аромат стоял безумный. Что-то многовато для нее одной. Значит, дожидается кого-то.

Зачем, зачем тебе это? Рискованная ты у меня девчонка…

Лиза подняла голову, посмотрела сквозь меня, покачала головой. Потом улыбнулась каким-то своим мыслям. И принялась раскладывать завтрак по тарелкам. Хм, никогда не видел такой прелестной яичницы. Зелень, молотый орех, дольки маринованного перца, истекающие густым желе. Лиза мне никогда такого не готовила. Старается.

А вот и гости, внизу прозвонил низкий раскатистый гонг. Я уже, кажется, догадывался, кто это пришел.

Лиза сделала было движение навстречу звуку, я живо подскочил, да так неловко, что она в ответ нахмурилась, словно чему-то возражая. Тьма подери, зачем я… Но обошлось, девочка моя осталась у кухонного стола, я же выбрал момент живо вернуться на старое место. Поднимаются, ничего, пусть сами, встречать их еще…

— Лиза! Ты где?

Силей Гершни, профессор лингвистики в Университете, взрослый, солидный… опасный. Ладони широкие, глаза цепкие. Стреляет по субботам на полигоне. Тарелочки бьет. Раз.

— Профессор! Я здесь, поднимайтесь!

Так. С ним кто-то еще.

— Привет.

Вот он, заспешил по ступенькам, аж волосы, обыкновенно жеманным манером зачесанные назад, расплескались по плечам. Митрий, носит бессменные очки дополненной реальности, сверкающие на солнце амальгамой стекол, худощав, порывист, резок в движениях. Бывший спейсер, из боевых. За ним глаз да глаз. Два.

Сразу за ним — развязный, неприятный своими ужимками тип в мятой хламиде, нечесаный, небритый. Лист, прохладный молодой человек, один из тех, что постоянно мелькают около стройной фигурки Лизы. За вялыми движениями скрывается внутренний напор, даже агрессия. Пошаливает, это про него доподлинно известно. Три.

Так. Я почувствовал возрастающее беспокойство, все главные действующие лица нашего небольшого спектакля оказались здесь, пришли вместе. Ладно. Будем начеку.

Лиза усадила мужчин за стол, на столе живо материализовались тонкие блюдца, ее отец сам в свое время обжигал, по каким-то древним технологиям. Его нет, а посуда, вон, осталась.

— Да вы кушайте, специально приготовила.

— А ты сама что же? — профессор привычным движением увязывал длинные свои волосы в жидкий конский хвост. Позер.

— Я не буду, не хочется. А вам с дороги полезно будет.

По всему выходит, заранее сговорились о встрече. Как же я проморгал… рисковая ты моя девочка, рисковая. Я неслышно проскользнул за их спинами. Посмотрим, что они теперь будут говорить.

Гости, беспокойно моргая под моим тяжелым взглядом, сели за обеденный стол. Теперь мой черед. Боком, на краешек стула, так, чтобы видеть комнату, двери, балкон. Все происходящее теперь напоминало шахматы вслепую, любимый вид спорта покойного отца Лизы. Что ж. Начнем.

— М-м… вкусно! — профессор Гершни, пожалуй, из собравшихся лучше всех себя контролировал. Мгновенно устроился поудобнее, задвигал челюстями. — Лиза, не буду скрывать, мы сюда пришли отнюдь не для дегустаций и вкушения явств, у нас дело есть.

Моя девочка не дрогнула, ее руки все так же колдовали над кухонным серебром, голос был ровным и деловым.

— Силей, Митрий, Лист, спасибо, что пришли. Мне самой было бы трудно… во всем разобраться. Ведь вы поможете мне, правда?

Еще бы, они помогут. Один из них — точно. Тот, который знает. Да что ж за такое!

— Лиза, трагедия, случившаяся с твоим отцом… ты знаешь, мы не очень ладили в последнее время, но ведь только собравшихся здесь можно со всеми правами назвать друзьями вашей семьи, и было бы крайним свинством не прийти тебе на помощь. Несмотря ни на что.

Да уж. Хорошо сказал, молодец. А почему молчат эти боевые мальчишки?

Лист доедал маринованный перец, а черноволосый красавчик барабанил пальцами по столешнице, даже не притрагиваясь к остывающей яичнице. Подозревает подвох, ловушку? Или наоборот, тоже кается в мыслях?

— Митрий, ты чего молчишь?

— Не знаю, что и сказать. Так все глупо, любишь кого-то, ценишь его, уважаешь, а впоследствии — раз, и человека нет. И ты уже не можешь исправить сделанное, не можешь сгладить сказанное — неважно, в запальчивости или по недомыслию. Мне сложно что-то говорить, Лиза.

Хм. Замечательно. А где ты был вчера? Где?!

— Ладно, — профессор вскочил и сделал два порывистых шага к Лизе, отчего я снова напрягся. — Это все частности, детали. Мы здесь сейчас собрались не для воспоминаний. Вернее — не только для них. Ваня сейчас лежит в госпитальном морге с выжженным правым виском, — я заметил, как Лиза чуть задрожала, — он погиб, и словами его все равно не вернешь.

Профессор обернулся и выжидательно уставился на Митрия. Этот взгляд мне показался почти физически неприятным. Хотя с чего бы? Что означают все эти затяжные гляделки?

— Лиза, мы вчера встретились с профессором, было уже поздно, не стоило тебя тревожить… — спейсер замялся. — В общем, мы поговорили у меня наверху, ты знаешь, там никто не мог нас ус…

— Ну же, Митрий! — девочка моя вся тряслась, а этот взмокший от неуверенности в себе сосунок…

— Мы считаем, что твой отец не мог покончить с собой.

— Но, но… а что же тогда…

Сам-три быстро подошли к девушке, подхватили ее под руки, повлекли в другую комнату, дали воды. Я же молча проследовал за ними, мне было любопытно. Ладно Силей, этот всегда отличался привычкой лезть не в свои дела, но Митрий! Тоже мне, любовь у него. Да за такую любовь… я резко себя одернул. Не надо. Не сейчас.

Лиза меж тем потихоньку пришла в себя, поднялась из кресла, куда ее, ослабевшую, усадили, заговорила, уже серьёзная, разом поверившая.

— Хорошо. Ваша правда. Отец не мог этого сделать. Тем более, вы знаете, он бывший военный. Если… если бы ему пришла в голову столь ужасная мысль, во что я тоже не верю, неужели он не смог бы выбрать менее варварский способ?..

Да. Я помню, как это было — Иван лежал, запрокинув голову, в его глазах еще билась жизнь, но конечности уже коченели, сведенные судорогой. Низкотемпературный пиролиз имеет свойство отравлять организм целым арсеналом продуктов распада, периферийная нервная система отмирает первой, оставляя мозг наедине со смертью. В тишине, темноте и бесчувствии. Когда Ивана доставили в госпиталь, он был еще жив, еще в сознании, силясь прокричать что-то сквозь сжатые зубы. Что-то, известное лишь ему одному. Так и умер, не ответив, кто же его так.

— …но он мог сделать это нечаянно! Сломался блокиратор на излучателе, отец вертел дрель в руках…

— Лиза, блокировка не сломалась, это же очевидно, она была нарочно отключена. Ее кто-то другой выключил. А потом вложил злосчастный инструмент ему в ладонь!

Митрий в этот момент был чересчур резок, так что мне пришлось сделать предупредительный шаг в его сторону. Не смей!

— И кто же это был?! Кто?!

— Собственно, мы все сегодня собрались здесь, чтобы это выяснить.

Лиза медленно опустила глаза, бледнея.

Уроды. Вам мало ее страданий? Зачем вы бередите незажившие раны?

— Проблема в том, что убийца Ивана должен показаться сам, никаких других вариантов докопаться до правды у нас нет. В разговорах, своими поступками, просто самим фактом своего присутствия в этом доме. Каждый из нас твердо уверен, что это не он сам, также ни один из нас не знает в точности, кто бы это мог быть. Иначе бы мы здесь не рискнули собираться. Однако убийца — в этом доме. Он здесь потому, что только среди общего числа подозреваемых ему дано затеряться. И может, я повторяю, может быть — он еще продолжит начатое.

Профессор снова переходил всякие границы, однако логика его мне начинала нравиться. Красиво. Подняв снова голову, я по очереди вновь осмотрел всех присутствующих.

Лист, успевший сходить за новой тарелкой, продолжал поедать. Не иначе, этот живоглот не имеет нервов, а точнее — мозгов. Митрий размышлял словно бы о чем-то своем. Профессор качал ногой. Да, кто-то один из них в точности знает правду. Подозрения же с этого мгновения есть у всех. Но нам с Лизой опасен только один человек. Тот, кто догадывается. Нет. Тот, кто знает.

— Но с чего вы взяли, что это не мог быть кто-нибудь еще?

Ох, девочка, спроси что попроще. Хотя… может, вы ей ответите?

— Если это так, разойдемся ни с чем. Однако здесь все, бывавшие в вашем доме за всю прошлую неделю, кого я смог разыскать в городе. И одновременно — все, кто оставался тут позапрошлой ночью. Существует, конечно, шанс, что убийца явился откуда-то со стороны…

— Господи!.. — Лиза снова испугалась. — Профессор, если все ваши подозрения окажутся ложными, и смерть отца была лишь плодом неудачного стечения обстоятельств… вы будете всю жизнь просить у меня прощения.

— Легко. Лиза, пойми, шутки закончились. И нам обязательно надо разобраться в произошедшем.

Слова канули в омут тишины. Четверо замолчали, споткнувшись о собственные мысли. Правда. Все, кто тут собрался, были друзьями. Они ими и хотели оставаться, но обстоятельства требовали другого. Подозревать. Сомневаться. Что самое страшное — в самом себе.

Первым заговорил Лист. Не ожидал. Будем считать, что поиски истины начались. Ату его!

Ужин в тот день, если вы помните, закончился поздно. Все много разговаривали, шутили, торт был восхитительный, мне даже удалось спереть айвовую розочку. С тарелкой в одной руке и со стаканом ситро в другой я выполз из-за стола и принялся бесцельно шляться по дому. Настроение было совершенно растительное. Хотелось спрятаться куда-нибудь, понаблюдать, мне всегда доставляло вящее удовольствие подобное занятие — не так много шума, и лишнее внимание к себе не привлекаешь. Так уж получилось, что устроился я под лестницей в саду — запах розовых кустов, там он вечерами просто оглушительный.

Сижу, лакомлюсь. И тут над головой словно раздается тихий шорох. Как будто дверь на балкон сначала осторожно раскрылась, а потом снова захлопнулась. И только я собирался окликнуть подошедшего, как в саду послышались два голоса. Первый человек говорил достаточно громко, чтобы я узнал в нем Ивана.

— Что сказать, в чудеса я не верю, так что образцы должны рассудить, кто из нас прав. И не стоит на меня давить. Разговор окончен.

Собеседник его, однако, был едва слышен, чуть не шептал. Так я и не понял, кто же это был. Слов его я тоже не разобрал, только в ответ на длинную тираду Иван возмутился еще больше.

— Нет уж! Так не пойдет! Если вы настаиваете, будем идти до конца, и мне все равно, на чью любимую мозоль наступят мои исследования. В Университете развелось слишком много…

Снова невнятный бубнеж. Голоса приближались, но собеседники мне не были видны, в саду было отключено освещение.

— Хорошо, посмотрим. Но я не отступлю. Так и знайте.

Разговор был окончен, быстрые шаги по лестнице, шорох двери. Ни словом не обмолвился и неизвестный собеседник. Любопытство толкнуло меня вперед, и я, подхватив опустевшую тарелку, выскочил из-под лестницы, мигом взбежал наверх, но никого так не увидел. Все вернулись в дом. Почему молча, к чему такая конспирация? Я очутился в столовой, но Ивана уже и след простыл. Повинуясь несвойственному мне любопытству, я обошел дом по периметру, наткнувшись по пути твой, Лиза, пристальный взгляд, но Ивана обнаружил только в курительной. Там он стоял, облокотившись о камин, который в тот день так и не разжигали, и прислушивался к разговору Силея и еще одного профессора с лингфака, имя которого я не знал, кто-то из ближайших соседей Ивана. Кажется, тот на минутку заглянул на огонек, да по случаю и остался на вечеринку, ловко поедая маринованные грибочки. Разговор шел о каком-то искаженном семантическом ореоле слова «экстатика». Чего вам, Силей, сдалось это слово, я не помню, но диалог вышел эмоциональный, и для меня — абсолютно бессмысленный. Жалко, что Застра Збигневич не пришел, вы б еще и не так сцепились. Вот уж любитель спорить о чем угодно с кем угодно.

Я направился тогда к молчавшему Ивану и тихо поинтересовался:

— Вас что-то беспокоит?

Тот повернулся, непонимающе на меня посмотрел, ответил тоже невпопад:

— Меня немного беспокоит желудок.

И снова повернулся на звук разговора.

Мне ничего не оставалось, как отойти в сторону, занять там пустующее кресло и, глядя на радужную вашу люстру, употребить предложенный мне Лизой коктейль. Как-то весь задумавшись, я и не заметил, как в комнате, кроме меня, никого не осталось. Странное ощущение. Мне почему-то продолжало казаться, что я в комнате не один. Или это голоса за стеной звучали слишком громко, или опустевшие кресла еще хранили тепло человеческих тел — столь любимого мною уединения не чувствовалось. Взгляд, глухой и внимательный, упирался мне в затылок, заставляя вертеть головой по сторонам. Никого, а ведь и точно никого.

Вообще, временами на меня находит, и дело даже не в моей обычной нелюдимости, просто, знаете… в общем, тогда я на себя крепко разозлился. Выбегая из курительной, я нос к носу столкнулся с Митрием. Ты, я помню, стоял с необычным для тебя выражением растерянности на лице.

— Ты чего?

— А ты чего?

Я заглянул тогда за его широкую спейсерскую спину и увидел удаляющегося по коридору Ивана. Черт, подумал я, наверное, разговаривали о Лизе. Не смотрите на меня так, я не из тех, кто лезет не в свое дело. Уговор есть уговор. Просто это был напрашивающийся вывод. Я похлопал Митрия по плечу и отправился наверх. Хватит с меня человеческого общества, в самом деле.

Гостевая комната привычно пустовала. Сейчас часть народу отправится по домам, а остальные еще нальют себе по рюмашечке и засядут резаться в бридж. А может, и в «дурака» сообразят. По крайне мере, заснуть я смогу спокойно. Чего я вообще не улетел тогда? А кто его знает, люблю я ваш дом, и особенно мне в нем нравятся завтраки в саду, когда Лиза выносит с кухни свежеприготовленный пудинг с желе и горячие сырные круассаны, а все молчат в чашку с утренним латте да позевывают.

Что мне тогда снилось… хм, я вообще плохо помню свои сны. Что-то мрачное, темное, плотное, душное. Вокруг меня. Проснулся от того же давящего образа. Горели светильники по углам, мерцая неуловимыми тенями. Я тотчас продрал глаза, но от настроения не избавился. Тут кто-то был? Был… и ушел? Для меня это оставалось загадкой, но собственным ощущениям мне не доверять не приходилось. Я живо поднялся из кресла, для проформы заглянул за портьеру, которая подозрительно колыхалась, выглянул в окно, шмыгнул носом на ночной сквозняк. Что за дурь.

Не движется ли какая подозрительная тень? Не скрипнет ли где половица?

Что-то я начинаю повторяться. В общем. выйдя в коридор, я столкнулся с тобой, Лиза. Ты задумчиво улыбалась куда-то в пол, мне под ноги, и на мое нелепое появление среагировала не сразу.

— Чем закончились переговоры?

— Переговоры? — тебе удалось довольно ловко изобразить непонимание.

— Я видел, как Митрий с Иваном о чем-то разговаривали…

— А, ты об этом… нет, ничем не закончились… — смеется. Чего смешного я тогда сказал?

В ответ меня настойчиво развернули носом на звук голосов в столовой. Надо же, кто-то еще не спит, я был отчего-то твердо убежден, что уже далеко за полночь.

— Иди, Лист, поешь с папой мороженого. Нечего тут шляться как приведение.

Что мне оставалось? Я побрел в столовую. Там было полно горящих свечей, ароматного дыма и чашечек с белыми, маслянисто поблескивающими шариками. Посреди этого богатства восседали вы, Силей. Иван сидел поодаль и не столько лакомился, сколько любовался. Посмотреть было на что. Силей ел и разговаривал одновременно. Отфыркиваясь, жмурясь от удовольствия, он хрумкал подмерзшую медовую корочку, ковырял ложкой кремовую сердцевину, облизывал с пальцев шоколадную крошку и продолжал вещать.

— Вы все отъявленные мерзавцы, точно вам говорю. Как можно вот так жить? Жрать, жрать, жрать. Время от времени с кривой мордой вылетать на полигоны, а потом возвращаться, отсыпаться, отмываться, — все только для того, чтобы снова приниматься готовить это божественное мороженое. Ерунда, скажете вы? Но тогда зачем куда-то ездить? Живите здесь, откройте кафе на бульваре!..

По-моему, вы тогда изрядно набрались, Силей.

Я протянул руку к подтаивающему на тепле стаканчику и пристроился рядом с Иваном. Кажется, он был абсолютно беззаботен и веселился от души. Разговора в саду с неизвестным собеседником как не бывало. Или мне всё только приснилось?

Не-ет. Не так.

Силей продолжал изливаться, Иван его подзуживал, а я только и думал о том, что где-то по дому бродят Митрий с Лизой, а также, возможно, и неведомый собеседник. И как-то мне было неуютно.

— Иван, я пойду, что ли?

Тот повернулся ко мне, удивленный.

— Так поздно? Оставайся.

Я покачал головой.

— Не поздно, а скорее рано. Скоро светать будет, лето на дворе. Нет, я пойду. Мороженое вон уже доел, — кивнул я, — чего вам праздник портить своей сонной рожей?

Поставил стаканчик на край стола и боком-боком двинулся прочь из комнаты. В коридорах я никого не встретил, подумав, что оно и хорошо, вот только, спускаясь по парадной лестнице, я снова что-то не то услышал, не то ощутил на взмокшей спине дуновение… не знаю. Взгляд, невидимый, но ощутимый взгляд впился в меня из темноты, не отпуская.

— Кто тут?..

— Лист?

Ты, Лиза глядела на меня поверх высоких ваших перил, глядела настороженно и удивлённо. Неужели у меня было такое уж подозрительное выражение лица?

— Мне… мне показалось, что тут есть кто-то.

Я вышел из тени, куда нырнул, было, в поисках неведомого соглядатая, живо прихватил оставленную в прихожей накидку и вышел вон. Не знаю, видела ли это Лиза. Весь путь домой я размышлял, что же такое меня насторожило, потом заснул, проспал без сновидений несколько часов, и только на следующий день узнал, что в ту ночь случилось.

Я мрачно смотрел на вальяжно рассевшегося ростка, смотрел и молчал.

— Ты уверен?

Лист повернулся к профессору, долго смотрел на его большие ладони, потом только поднял глаза.

— Уверен в своих ощущениях? Уверен ли, что мне это все не почудилось уже потом, когда вы мне сообщили? Уверен ли, что это все мне не почудилось? Не уверен. Но я знаю только то, что знаю.

Мне представилось мерцание пиродрели, с усилием вгрызающейся в висок. Кожа чернеет, лопается, хлещет бурая кровь… Способен ли он на такое?

— Лист, успокойся. Тебя никто ни в чем не обвиняет.

— По крайней мере, пока?

— Считай как хочешь, — Силей помотал головой. — А лучше, дай сначала сказать другим, мы все уважаем твою экстремальную жизненную позицию. Но сейчас нам нужно быть максимально собранными. Так что, будь добр, сиди и слушай, не вставая в позу.

Лиза побарабанила пальцами по крышке стола, сжала ладонями виски, потом снова опустила руки на колени и снова уставилась куда-то в пространство.

— Не знаю, зачем…

Не знаю, зачем мы с отцом вообще устроили в тот злополучный день это сборище.

Быть может, отцу просто хотелось хотя бы на один вечер вернуть все, как было… вы лучше меня знаете, как он относился к вашим дурацким стычкам. Спорить он никогда не умел, его даже на научных диспутах, бывало, выводили из зала остыть. Профессор Гершни тоже хорош, мог быть и помягче, ну да что уж теперь… Я сама, честно признаться, побаивалась встречи отца с вами всеми, но противиться его желанию не решилась — сама виновата, нужно уже самой научиться разбираться, здоровой девице, в собственных похождениях. А остальных — просто помирить между собой. В общем, решено, закатим пир горой, Листа пригласим, Митрия… всех, в общем.

С самого утра я занялась увлекательнейшим занятием — пока отец заканчивал свои дела в Университете, я созванивалась со службой доставки, колдовала на кухне, ругалась с автоматикой и чинила морозильную камеру. Обычное для меня времяпровождение, все из рук валится, голова кругом.

Приглашения, однако, хоть и отправленные в спешке, до адресатов дошли вовремя, так что первые гости стали подходить уже к четырем часам, выставив тем самым меня в прихожей, как прибитую. Я здоровалась, отправляла всех наверх, пусть там отец сам разбирается, как и куда всех рассаживать. Когда показался ты, Митрий, я даже не заметила, так много оказалось народу. Вы, Силей, появились со своим коллегой, который «решил заглянуть на огонек». Нужно заложить еще мороженого в агрегат, подумала я. Парковочная площадка живо заполнилась, заставляя припоздавших тащиться лишний километр от ближайшей свободной.

Лист нарисовался последним. Угу, в своей обычной расхристанной хламиде, со своим обычным отсутствующим взглядом. Вот именно так ты и глядел.

— Привет.

— Привет. Явился?

— Ага.

— Давай сегодня не будем.

— Давай.

В этом диалоге весь ты, Лист. Проходи.

Знаете, а получилось не так уж плохо. Все веселились, отец тоже. Шум, гам. Кошмар какой. За вечер мне удалось присесть раза два, да и то — вы же меня и усаживали, чего бегаешь, перекуси. Митрий первый, я помню, перехватил меня в столовой, отобрал поднос, под общий шум пытался завести какой-то разговор, но я только покачала головой, не надо. Еще я хорошо помню на удивление радостные физиономии беседующих о чем-то своем отца и вас, профессор. Кажется, все неплохо проводят время, одна я тут ношусь, как угорелая. Мысль эта некоторое время вызревала в моей голове, заставив-таки, в конце концов, бросить все на самотек и спокойно расслабиться.

Я, кажется, немного похлебала пуншу. Так, для виду, чтобы прийти в себя. Поплясала в гостиной вместе со всеми, поболтала с десятком гостей, настроение живо сделалось таким, знаете, праздничным. Правильно, правильно мы решили развеяться. Вот как все замечательно.

Единственным, кто явно не вписывался в шумное сборище, был Лист. Пару раз я замечала его, тоскливо глядящего себе в тарелку или немного странно, если не сказать неприязненно, косящегося кому-нибудь в спину. Я как-то отвыкла от твоего обыкновенного поведения за прошедшее время, Лист, но вот уж никак нельзя было ожидать от тебя, что ты вдруг, против своего желания, пойдешь в компанию, которая тебе настолько не нравится. Ведь правда, Лист в тот вечер буквально излучал неуют. Пусть его, подумал я тогда, разговоров лишних не заводит, и ладно. Я махнула рукой. Разговоры, разговоры, немало выпито, чуть больше — съедено.

Потом был торт из сахарной айвы, мое коронное блюдо, все упились ситро и, утихомиренные, разбрелись по углам. Стало тихо и как-то уютно. Все свои, всем хорошо в хорошей компании. Я разговаривала с кем-то на пороге столовой, когда мимо меня прошел отец.

— Ты чего такой хмурый?

— Я?.. Да нет, это так… дело одно, развлекай пока гостей, мне поговорить надо кое с кем, скоро вернусь.

И направился скорым шагом вниз по лестнице, ведущей с балкона веранды в сад. Я только плечами пожала, отец умеет находить время для самых неподходящих дел. Спустя пару минут (я как раз успела опустошить еще один стакан пунша) он вернулся. Прошел мимо меня, даже не взглянув, с каменным выражением на лице. Не знаю, о чем он там беседовал… Я сделала было движение догнать его и хорошенько расспросить, но тут, к моему удивлению, оттуда же, с балкона вошел Лист. Не знай я тебя, я бы ничего и не заметила, но твоя физиономия просто светилась от возбуждения. С чего бы. Я хмуро проводила тебя взглядом, раздумывая, а не поймать ли тебя в укромном уголке, да и не расспросить ли, не нарушил ли ты, часом, наш уговор.

Однако когда я обнаружила вас обоих в курительной, ты уже стоял, наклонившись к отцу и словно о чем-то расспрашивал. Отец недоумевающе на тебя посмотрел, но что он ответил, я не расслышала — Силей о чем-то громогласно спорил со своим спутником, вы это умеете делать, заглушая все вокруг. Больше Лист с отцом не разговаривали — тот повернулся на крики и, казалось, полностью ими увлекся. Лист же отошел вглубь курительной, и там, усевшись в кресло среди клубов дыма, уставился в потолок. Я схватила с подноса бокал с коктейлем, подошла и предложила напиток, однако он, казалось, этого даже не заметил. Былое возбуждение в его глазах пропало, не достучаться, к тому же выспрашивать что-то на людях у меня не было никакого желания. Черт с тобой, подумала я, оставляя его в покое.

Я снова отправилась на кухню, где возилась с комбайнами и мороженицами, кажется, туда даже заходил кто-то, но я спешно всех выпроваживала, советуя веселиться и не мешать хозяйке. Впрочем, успокоиться мне не удалось, что-то свербело в душе, мешая, подталкивая. Хорошо, не Лист, так кто другой…

Вытащить тебя, Митрий, на разговор оказалось нетрудно. Ты балагурил тогда в гостиной в компании еще человек десяти, но, стоило мне подойти и слегка кивнуть головой, как ты тут же извинился перед присутствующими и спустился вслед за мной вниз.

— Что случилось?

— Да ничего. Только я начинаю разочаровываться в отцовской идее.

— Ты не рада, что мы тут все собрались? Кажется, неплохо проводим время, вот и Иван…

— Отец ладно, но вы-то! — прервала я твои излияния. — Неужели не понятно, что все это закончено? Может, хватит?

— Лиза, ты что? Мы же поговорили по душам, окей, я все понял, и ни словом, ни духом…

Я отчаянно затрясла головой.

— С Листом я ведь тоже уговорились… а он…

— А он что? По-моему, он вообще весь вечер просидел в курительной, только вот торт выходил есть вместе со всеми. Они могли с Иваном разве что парой слов перемолвиться. Он не Застра, в душу не лезет, молчит в основном. А в последнее время вообще замкнулся, смотреть страшно.

— Считаешь?

Кивнул ты тогда эдак, со значением.

— Ладно, беру слова обратно. Делайте, что хотите. В конце концов, мы столько лет друг друга знаем, что это все даже смешно. Да?

Ты осторожно меня обнял тогда, и я, немного успокоившись, пошла наверх…

Вскоре гости начали расходиться, мне пришлось вежливо со всеми раскланивалась, проклиная потихоньку свою роль хозяйки вечера. Хорошо, что хоть Застры не было, если вдруг это трепло развеселое выбралось на сборище, то оно найдёт повод уйти с такой помпой, что уши потом болят от криков, сами знаете.

Чувствуя смертельную усталость, я вернулась в дом. Тихо-то как. Митрий ждал меня у лестницы.

— Тут я возле курительной столкнулся с Листом. По-моему, он заподозрил меня в том же неблаговидном поступке, что и ты.

— В смысле? — я, не спеша, гасила освещение на первом этаже, пусть глаза отдохнут.

— Ну, решил я сходить к этому шалопаю, он так и сидел там, медитировал на люстру. Подхожу осторожно к двери, только собираюсь постучаться, значит, войти, как тут у меня за спиной словно кто-то задышал. Натужно так, но сдерживаясь, словно не хотел, чтобы его услышали. У меня, знаешь, слух еще какой, я разворачиваюсь тут всем корпусом… а никого нету. Вот такое безобразие, почудилось, что ли.

— И что?

— И то. И тут же, пойми, тут же слева из коридора появляется Иван, смотрит эдак сквозь меня, хлопает по плечу да и направляется в сторону столовой. Я стою, открыв рот, ничего не понимаю, а из курительной буквально выбегает Лист, чуть не сбивая меня с ног. И спрашивает: «Ты чего?» А сам всё смотрит мне за спину, наблюдая там Ивана. И я стою, как дурак.

— М-да. Слушай, что-то мы тут все не то разводим, совсем не то.

Я взяла Митрия за руку и поволокла наверх, в карточную. Вы, Силей, еще поинтересовались тогда, «а что, никого больше не осталось»? Я сказала, что где-то тут бродит Лист, но он же в карты не играет, завалится, наверное, где-нибудь спать, жаворонок наш. Ну и ладно, значит, будем играть вчетвером. Сговорились на преферансе; пулечку расписать сейчас — самое то, что нужно для моих расшатавшихся нервов.

Играли мы долго и сосредоточено, все подолгу разглядывали сдачу, косились на прикуп и торговались так рискованно, что это становилось просто невыносимо. Отец был очень возбужден, ерзал отчего-то на стуле, но профессионализма не терял и свои два «паровоза» вам, Силей, он все-таки всунул. Остальные, кажется, ничем озабочены не были, развлекались и только, ругались как сапожники, получив короля на мизере, острили по поводу чужих и собственных умственных способностей.

За время партии отец пару раз вскакивал из-за стола и исчезал куда-то на пару минут, потом под шутки о слабом мочевом пузыре возвращался и играл, как ни в чем не бывало. Вы помните?

Партия затянулась, Митрий получил от меня честно заработанных три фофана, а я их раздаю на загляденье, так что настроение было приподнятое. Я напомнила присутствующим, мол, съедено далеко не все, морозильники ломятся, и предложила устроить камерный ужин при свечах, это так романтично.

Пока все переползали в столовую, я вспомнила про тебя, Лист. Двери в курительную были приоткрыты, и я замерла на пороге, прислушиваясь. И все-таки, подумала я, вечер получился не таким уж и плохим. Правильно отец решил — со старыми друзьями нужно только сделать шаг навстречу, и все проблемы решатся сами.

Твою перекошенную физиономию, Лист, я заметила, только когда ты уже стоял передо мной, подобравшийся, как будто готовился к прыжку. Собственно, эти необычные подробности я вспомнила только потом, ты и правда выскочил из курительной, словно кого скрадывал… в общем я как-то отшутилась после твоего вопроса о «результатах переговоров» и направила тебя строго в столовую, нечего тут шляться… да-да, как приведение.

Там уже вовсю разошлись отец и Силей. Вы оба старались друг друга перекричать и поглощали мороженое килограммами. Я бегала туда-сюда с креманками, выхватывая из канвы разговора лишь отдельные фразы. Лист стоял в сторонке и, не отрываясь, смотрел отцу в затылок. Я решила, хватит, сейчас захвачу из морозильни сразу целиковый кусок, пусть из прямо из ведра ложками хлебают.

И решительно направилась исполнять намеченное.

Вы меня знаете, ничем хорошим подобная решительность кончиться не могла. Из мороженицы тотчас вывалился здоровенный кусок сливочного и покатился, оставляя за собой белую дорожку. Ч-чёрт…

— Незадача?

— Опять ты, Митрий?!

— Да не ругайся ты, давай помогу.

Что тут поделаешь, мы вместе отправились за полотером — лужа вышла пребольшая. Я чуть задержалась в кладовке, запирая разбуянившихся малых уборщиков, а когда вернулась на кухню, то застала там Митрия в замешательстве. Он смотрел в пол.

— Что опять не так?

— Гляди, следы.

Я пригляделась к безобразным пятнам на полу и лишь спустя долгих несколько секунд заметила цепочку следов, штуки три, кто-то наступил в лужу, да так и пошёл дальше.

— Странно, — тебя, Митрий, как приклеило к этому свинарнику.

— Чего странного. Свинство, конечно, можно было аккуратнее, но с вами…

— Странно то, что я, вообще-то, не заметил, чтобы кто-то по коридору только что ходил.

— Он мог попасть сюда через балкон…

— Вот только зачем? — Митрий продолжал наблюдать эти загадочные следы, пока полотер уничтожал улики. — Ладно, пошли к остальным, может, ботинки все-таки проверим, а? Ну, хорошо, хорошо, молчу…

Вернувшись в столовую, где продолжал бушевать профессор Гершни, мы заметили. Что Лист уже исчез.

— Где это отмороженное чудо?

— «Отмороженное чудо», как ты выразилась, соизволило покинуть нас со словами «не стану вам докучать».

Ах, даже так. Я насильно усадила тебя, Митрий, косящегося на ботинки отца и Силея, чтобы тут же направиться к лестнице, ведущей в прихожую.

Листа я не сразу заметила в полумраке, он, казалось, затаился под лестницей, вжав голову в плечи, приготовившись к прыжку… Когда я окликнула тебя, Лист, ты так дернулся, что мне стало не по себе. Ты тоскливо как-то осмотрелся и, как бы нехотя выпрямившись, побрел себе к выходу.

Я вернулась в столовую, где мы все быстро подъели оставшиеся запасы мороженого. Потом все как-то стихли, даже изрядно напробовавшийся наливки Силей примолк. Было уже поздно, решили попить немного чайку и спать. Пели в кустах сирени сверчки, мы молчали. Было как-то уютно и покойно. Ничто не предвещало, ничто…

Я проснулась под утро, сколько было времени — не помню, но что-то около пяти. Было удивительно душно, и я решила пройтись по дому, раскрыть окна. Быть может, посвежеет.

Стараясь не шуметь, я спустилась вниз, постояла немного на веранде, там всегда стоит такой аромат… возможно, я задержалась, не помню. Вернувшись наверх, я подумала, что уже достаточно посвежело, не стоит шляться, скрипеть половицами, людей будить. Пойду-ка и я досыпать свои сны. Но не успела я лечь, как за дверью раздались шаги.

— Кто там?

Ни слова в ответ. Будто никого и не было. Я снова встала, накинула халат и, чуть приоткрыв дверь, выглянула в коридор. Только легкая тень мелькнула по стенам, неизвестный уже скрылся за поворотом.

— Кто там?..

Шаги словно повторились, они удалялись в глубь дома, туда, к кабинету отца, к мастерской и лаборатории. Что ему надо и кто он такой, вообще? Подозрения толкнули меня вперед, ведь мне даже и в голову не приходило, что может случиться потом.

Я быстро проскользнула мимо курительной и столовой, внимательно оглядываясь по сторонам. Никого в комнатах не было, только шаги, где-то впереди. Я замерла перед закрытой дверью, прислушалась… и тут все обрывается. Воспоминание такое, будто в голове у меня полыхнул фейерверк, вот, смотрите, до сих пор шишка.

Приходила я в себя с трудом, вокруг были какие-то звуки, метались тени, меня трясли, пытаясь привести в себя.

— Что… что случилось?

Я с большим трудом сумела подняться на ноги, меня удержал от падения Силей.

— Девочка моя, успокойся, тебе надо пойти, полежать…

— Н-но… почему… что…

Ноги сами меня понесли к закрытой двери, как будто магнитом тянуло…

— Нет, Лиза, нельзя. Тебе туда нельзя. Пойди, проветрись. Мы тут сами.

Не помню, как, я выбралась на улицу. Небо уже лишилось своей обычной предрассветной дымки, ветер шумел в листве, а я стояла, немая статуя, и смотрела в никуда.

— Лиза? Что ты тут делаешь в такую рань?

— Что делаю?

Я не сразу поняла, что это ты, Лист.

Все собравшиеся буквально сверлили Листа взглядом. Взгляды профессора, отставного спейсера и моей девочки скрещивались на одном лице, но лицо это оставалось абсолютно непроницаемым — такое выражение бывает у спящего сфинкса. Лист не слышал и не видел.

Неужели у того настолько железные нервы?

Я делал, забывшись, уже третий круг вокруг стола. Нет, я не позволю тебе так легко вывернуться… остановив назревавший срыв в самом начале, я шумно выдохнул. И только тут Лист чуть пошевелился. Таким бесстрастным к собственной судьбе может быть только абсолютный безумец или… или человек, выучивший собственную роль из конца в конец, без запинки, без импровизаций и поскальзываний. Мне бы знать… но я не знал. Слишком мало времени мы знакомы.

По комнате словно прошелестел ветерок — настолько физически ощутимой была наступившая расслабленность.

— Это мы, право, даем, — голос профессора Гершни звучал излишне высоко и оттого слишком нервно. — Эдак можно… впрочем, чего странного, сама ситуация, в которой мы все очутились, абсурдна. Хотя именно она реальна, как ни одно наше подозрение, которое есть порождение не более чем нашей же фантазии. Сейчас, мне кажется, нам стоит пройти на балкон, а то тут становится слишком душно.

Вся компания хмурясь встала и как-то суетливо направилась в предложенном направлении. Я, стараясь ни на секунду не выпускать Лизу из поля зрения, последовал за ними. Балкон так балкон.

— Это я все к чему? — профессор, перебравшись на новое место, приобрел какой-то странный блеск в глазах. — Сейчас, кажется, стоит взять слово мне. Тем более что все эти подозрения… в некотором роде — мое собственное творение. Но и без них — никак.

— Что ты имеешь в виду? — Лист, казалось, замолк навсегда. Ан нет.

— Сами увидите.

Собираясь к вам, я толком не мог предсказать, чего жду увидеть в доме, который мне уже давно стал как родной. В последнее время дом слышал слишком много чрезмерно эмоциональных споров, а мне никогда не нравилось выслушивать ругань хороших друзей, тем более — твои, Лиза, перепалки с отцом. Я даже хотел отказаться принимать приглашение на вашу вечеринку, сославшись на срочные дела, но буквально в последний момент передумал. Сам ведь хорош, туда же, ругаться потянуло. Ничего не поделаешь, было бы некрасиво — пригласили и вправду от всей души, к тому же если не я, то кто же вразумит вас, горемычных?

Собственно, все сомнения были излишни, вечер начался замечательно, Лиза была прелесть как хороша, так что я еще с порога выбросил из головы все сомнения и на пару с профессором Листерой, вашим соседом, прихваченным с собой за компанию, поспешил принять деятельное, по способности, участие в вечеринке.

Нашумели мы и правда знатно, я даже немного охрип, перекрикивая общий гам. Присутствующих я поначалу даже почти не замечал, так много набилось народу. (Лиза, ты постаралась, да?) Хозяева время от времени возникали у меня из-под локтя и спрашивали, не скучно ли мне, и не желаю ли я чего-нибудь выпить. Я желал, и скучно мне не было, я даже почти упустил из виду тот самый вопрос, который и привел меня к вам. Немного утомившись, я перестал сотрясать воздух и удалился в какой-то уголок, откуда стал пристально рассматривать окружающие меня лица.

Вот Лист с привычно отрешенным выражением на заспанной физиономии, ходит взад-вперед, не знает куда приткнуться, не поймешь, задумался о чем-то или просто так шатается по углам. Митрий то выскочит куда, то снова вернется, присядет рядом, перебросится парой фраз и — на новый круг. Этому неймется, ясно. Чувствует свою вину, как, впрочем, и я. Остальные… да что остальные, остальные ни при чем, только отсутствие Застры чувствовалось, кроме меня и поорать толком некому.

Выбираясь из своего угла, я твердо решил не увлекаться предложенным тортом из айвы, а лучше поговорить с Иваном. Хватит изображать веселье, нужно помолчать по душам, иначе весь этот карнавал будет ни к черту. Искать хозяина не пришлось, я оторвал его от занимательного обсуждения видов на приплод у кроликов (Лиза, ты должна знать того вашего животновода лучше меня), так что Иван почти с благодарностью на лице отошел со мной в сторонку, тут же посерьезнев.

— Вань, нам надо было прекратить это с самого начала.

— Силей, и ты туда же… мы с тобой знаем друг друга не первый десяток лет, и глупостей мы успели наделать столько, что на год разговоров будет. Не будь мы с тобой оба такими беспросветными дураками — давно бы завязали со столь неподходящим знакомством.

— Ты прав, таких болванов еще поискать. Ты мне просто скажи, что тебя беспокоит, у тебя выражение лица, которое я просто не в состоянии отнести на свой счет.

— Да… да не обращай внимания, студенты, дом, семья… мне нужно банально отдохнуть.

— Ага, и вместо отдыха ты решил запустить сюда весь этот зверинец?

Иван улыбнулся.

— Ну так, легких путей мы не ищем!

Тут у него на поясе замурлыкал «сверчок», так что его физиономия снова как-то нехорошо передернулась. Что-то в этом всем было не так. Покачав головой, Иван подтолкнул меня в сторону гостиной, сам же направился на балкон — по всей видимости — разговаривать. Мимоходом он перебросился с Лизой фразой-другой и спустился вниз.

Да, Лист, ты не угадал, тогда, в саду, он был один. Вернее, вы были вдвоем.

Некоторое время я следил за распахнутой дверью — никого. О чем он там так долго? И направился обратно в курительную, куда к тому моменту сползлось большинство гостей. Мы тут же сошлись с профессором Листерой в каком-то незначительном, но от этого не менее принципиальном споре, вокруг нас столпился народ, пузырилось шампанское, и воздух дрожал от моих воплей.

Вы знаете, я так увлекся всем этим, что толком не могу вспомнить, кто и когда входил в комнату, только Лиза, кажется, время от времени появлялась в дверях, предлагая всем желающим очередную вкусность. Как ты все успевала, не понимаю. Собственно ты меня тогда и оторвала от словоизлияний, я случайно бросил взгляд сквозь дым курительной и наткнулся на какое-то непонятно-горестное твое лицо. Что-то было не так, ядрен конь, почему все веселятся, а хозяйка одна ходит неприкаянная?

Я тут же оборвал разговор. Оказалось, весь остальной дом почти что пуст, только какие-то тихие тени шугаются по углам. Так, где здесь кухня? Однако ты, Лиза, отчего-то не пожелала разговаривать, и все мои лингвистические изыски пропали даром, разве что, выпроваживаемый в коридор, я успел заметить мелькнувшую у тебя на губах улыбку. И то ладно.

Сделав круг по второму этажу, я заметил Листа, оставшегося в полном одиночестве среди полос дыма, что гонял сквозняк по курительной. Остальные, кажется, частью разошлись, продолжали гулять только в гостиной, там вещал ты, Митрий.

Так, довольно, выпито в тот вечер мною уже было преизрядно, а вечеринка только перевалила за экватор, так что нужно немного вдарить по тормозам. Я устроился за спинами гостей, делая вид, что меня нет, и усердно налегал на мороженое. Тут ты, Лиза, возникла в дверях и легко потащила Митрия с собой. Разговоры разом смолкли, народ с сомнением посмотрел на меня, но я не поддался — пора кончать балаган. Иван, я помню, очнулся от каких-то своих размышлений и провозгласил:

— Ну, что ж.

И тут же все засобирались, заскрипели ни в чем не повинной плетеной мебелью, зашаркали по паркету и стали прощаться. Не прошло и получаса, как в доме стало тихо. Иван заглянул в гостиную — я продолжал внимательно разглядывать опустевшую креманку с остатками мороженого — и, щелкнув языком, предложил «завалиться в карточную».

— Ух, я люблю всякие сборища, ты знаешь, но посидеть вот так, вдвоем… — это мы уже за столиком, вроде как продолжаем разговор.

— Ну, разве это не скучно? Сколько раз мы так вот сиживали ночи напролет? Неужто не надоело?

Ваня грустно так засмеялся, так что я поспешил прикусить язык. Что с ним творится?

— Да нет, как видишь.

— Тогда что тебя беспокоит? Ты сегодня весь вечер сам не свой. Не зацепило веселье, я тебя насквозь вижу.

Снова странно изменившееся лицо.

— Да нет, ничего… лишь бы Лизе полегчало.

— Что, всё так запущено?

— Да. Так запущено. Хотя, в общем… ладно, проехали.

Он мне что-то не договаривал, и я до сих пор не понимаю, что.

Тут подошли Лиза и Митрий, и мы засели в преферанс. Играли как-то нервно, как будто все только и думали, что о своем, но когда просыпались, тут же начинали барабанить пальцами по столу, косо посматривать на сдающего и поминать канделябр. Иван постоянно морщился и время от времени куда-то выбегал. В общем, игра закончилась мило — вы помните мои два паровоза, на которых я прокатил Митрия. Выиграла же в итоге Лиза, чем не преминула воспользоваться. Глядя на устроенную ею экзекуцию, даже Ваня как-то повеселел. Мы с ним, помнится, решили направиться в столовую, где было еще чего выпить и мороженое, заботливо принесенное Лизой, тоже было кстати. Пока ты с Митрием возилась на кухне, мы с Иваном успели сильно добавить, так что к вашему возвращению (я даже не помню, когда там появился Лист, заспанный и какой-то злой) я уже опять что-то бессвязное орал, а Иван хлопал мне в ладоши. Так мы веселились некоторое время, пока окончательно не устали. Лист к тому времени уже свалил, да и я не могу же вечно сотрясать стены. Спать, нужно где-нибудь поспать. А не то я свалюсь с ног прямо здесь, в кресле.

Однако здоровый сон мне в ту ночь не грозил.

Только я собрался расположиться в одной из пустующих спален, вот и заветный стакан зеленого чая почти пуст, как ко мне вошел Иван. Он был снова мрачен.

— Что с тобой опять, Вань?

— Меня беспокоят все эти Лизины любовные похождения. Сильно беспокоят… Лист, Митрий, Застра…

— Застра? А этот тут причем?

— Притом. Или я вообще ничего не понимаю.

Иван устало сел в кресло и уткнул лицо в ладони, словно от чего-то спрятаться хотел.

— А еще все эти звонки…

— Тебя на кафедре никак в покое не оставят?

Он не понимающе на меня посмотрел.

— А… да нет, нет… неважно, сам разберусь…

Я не поленился сходить за двумя чашками чая, так что мы еще приблизительно полчаса сидели вдвоем и что-то вспоминали… если б знать, я постарался бы запомнить больше деталей, а так… прийти в себя мне удалось, только как следует тряхнув головой. Оказывается, я отрубился прямо в кресле. Сидя. А Иван, кажется, снова куда-то отлучился, сказал: на минуточку. Я с трудом поднялся, суставы стонали, не желая трудиться. На кой черт…

Ваня остался в той самой позе, в которой застали. Рядом валялся этот ужасный механизм. А перед распахнутой дверью лежала ты, Лиза.

Остальное вы и так знаете.

— Силей, но почему же… Что означает «все эти подозрения — мое собственное творение»?

— А то, что я первый был на месте. Но еще раньше там была — ты. С твоих слов выходит, что дверь была закрыта, что там кто-то был. Но там никого не было, дверь была открыта и еще… почему ты потеряла сознание? Ты говоришь — «шишка», ну, мало ли, упала, ушиблась, но отца ты так и не видела. Твои показания не сходятся. Ответа я не нахожу. И заварив всю эту кашу, я хочу разрешить все недомолвки.

Черт, черт… выходит, теперь им нужно начать подозревать и мою девочку… почему же, почему, как это получилось… я не понимал. Или это я что-то не так сделал? Как я мог такое допустить? Ведь и правда, весь вечер она вела себя так… подозрительно.

Молчание за столом. Даже дыхание у всех замерло. И правда. Такого не ожидал никто. Даже сам профессор, произнёсший эти слова, не верил себе, не верил своим подозрениям.

— Хорошо, Силей, вы блестяще доказали нам, что неопровержимых фактов слишком мало, что все запутано, хотя и предельно просто. Послушайте вы и мой недлинный рассказ, а уж потом будем думать, как быть дальше.

Митрий поднялся на ноги и сделал два стремительных шага в противоположный угол комнаты, так что я едва успел увернуться. Он был весь захвачен какой-то тайной мыслью. Вот только какой?

История эта вообще мне непонятна. Вы меня знаете, я достаточно легко схожусь с людьми, да и расставаться с ними мне особого труда не составляет. Встретились, разбежались, главное — чтобы не оставалось потом неприятного осадка. Жизнь и без того — штука сложная, если же начать ее еще больше усложнять… Зачем? Кому это надо?

Тем более, что начиналось все вовсе не так. Этот дом мне казался такой солнечной поляной, где мирно стрекочут кузнечики и люди встречаются друг с другом исключительно с улыбками на лице, легким сердцем и по взаимной приязни. Куда все это ушло, я не знаю. Люди были те же, дом — тот же. Только былая атмосфера сгинула.

Непонятно. Любой разговор с полоборота переходил в крик. Стоило заглянуть на огонек, как я тут же пулей вылетал на улицу. Мы смотрели друг на друга, как на кровных врагов. Встречи становились все реже и реже. Этому когда-нибудь должен был прийти конец.

Я принял ваше предложение только затем, чтобы попрощаться. У меня подвернулась возможность наняться на новый трансплутонный вахтовый грузовик, это было хорошим поводом завершить историю нашего знакомства. Черт побери, мне было грустно, что все так заканчивалось. Но по-другому я не мог. Однако что-то неуловимое снова вернулось.

Люди вокруг снова улыбались, играла какая-то тихая музыка, было светло и хорошо. Я же неуверенно ворочал головой, пытаясь ухватить эту едва ощутимую нотку теплоты и дружелюбия за хвост. Она была тут, но куда же она подевалась на весь этот кошмарный месяц?

Главные действующие лица были практически налицо, только Застры не было, однако ни единой склоки не происходило, даже Лиза с отцом мило улыбались друг другу, как ни в чем не бывало. Значит, все заранее уговорились. И хорошо, что за моей спиной. Даже очень хорошо. Я расслабился, перестал оглядываться поминутно на молчаливого Листа и занялся увеселением себя, любимого. Компания подобралась отличная — шумная, забавная. Так что и мне там место нашлось — балагурить да потреблять съестное, чего может быть проще. Однако же мне неймется даже в самой ответственный момент, такой уж характер. Я стал краем глаза посматривать за Иваном, который казался самым озабоченным из всей компании. Он хмурился, куда-то постоянно названивал (да-да, Лист, тот незнакомец, с которым якобы беседовал Иван в саду — на самом деле находился очень далеко отсюда, ты, как всегда, не понял очевидного), и не слишком активно участвовал в общем веселье. Его что-то беспокоило, но только не говорите, что это были его институтские дела. Его лицо хмурилось, когда он хоть на секунду оставался наедине. Наконец, мне эти виляния надоели. Ивана я поймал буквально в дверях, спросил прямо:

— Как дела? До чего договорились?

Он на меня посмотрел непонимающе.

— Кто договорились?

— Вы, кто ж еще. Силей, Лист, Лиза, Застра и вы.

Иван посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

— А Застра тут при чём? К чему ты это вообще?

И с этими словами направился прочь.

Честно говорю, это была моя первая и последняя за тот вечер попытка выспросить, что вообще творится. И ты, Лист, когда налетел на меня у курительной, был вовсе не прав. Мне в целом непросто сейчас вспоминать все эти короткие многозначительные диалоги, которых немало прозвучало до ухода гостей. Я отчаялся что бы то ни было понять, только ждал, когда все разойдутся и останемся мы впятером. Ел, пил, курил, развлекал окружающих своим вроде как искромётным юмором. Собственно, вспоминать-то и не о чем, все ваши попытки раскопать какие-то ускользнувшие подробности, которые пролили бы свет на смерть Ивана, я считаю бессмысленными. Зачем же я сюда пришел? Чтобы прекратить балаган, который был неминуем.

Согласно версии Листа, виноват был кто-то неизвестный, который поругался с Иваном в саду. По версии Лизы выходило, что первый подозреваемый — сам Лист, и вот уже профессор Гершни нам доказывает, что и с самой Лизой не все настолько чисто. Хорошо.

Весь вечер я не мог понять одного — почему Силей все время, как приклеенный, ходит за Иваном. Только тот куда на пять минут отлучится, Силей сразу грустнеет и, бормоча себе что-то под нос, начинает бродить по дому. И где он устраивается? Правильно, в соседнем с Иваном кресле, снова веселый и шумный.

И потом, та мутная история со следами у холодильника. Кроме нас с Лизой в доме на тот момент оставались только Иван, профессор и Лист. Последний отпадает сразу — взгляните на его босые ноги, отпечатки обуви он не мог оставить физически. Опять-таки это был не Иван — тот одним движением приказал бы автоматике все убрать. Остается любимый наш Силей. Зачем он тайно бродил по дому? Почему не признался, что вляпался на кухне?

Не смотри на меня так, я прекрасно знаю, что несу ахинею. Особенно, если учесть мой последний вопрос — почему именно профессор Гершни первым оказался у дверей мастерской, да еще и дает показания, противоречащие Лизе?

Так. Спокойно. Не нервничайте слишком. Беру свои слова обратно. Потому что именно я принес треклятую пиродрель Ивану. Она ему нужна была для чего-то в мастерской, и я должен был показать, как с ней обращаться. Причем договорились мы на этот счет собраться вчера рано утром. Улавливаете? Иван не мог этого сделать с собой, потому что банально не знал в момент смерти, как работает этот агрегат. Он даже не знал, как тот включается. И из нас четверых никто не знал. Кроме одного человека — меня.

Комната опять погрузилась в молчание. Даже вскинувшийся было профессор Гершни снова умолк. Я тоже замер, недоумевая. Вот так, говорили-говорили, и ничего? Лиза кусала губы, Лист сосредоточенно догрызал ноготь на большом пальце, профессор был бледен, Митрий же отчего-то внимательно оглядывался по сторонам, будто что-то искал.

Я осторожно отошел к двери, оглянулся.

— У меня, кажется, есть идея.

Что за идея, девочка моя?

— Не спрашивайте меня сейчас, мне нужно очень крепко подумать. Все эти… споры сегодня меня полностью опустошили. Нет больше сил думать.

Лиза нетвердо поднялась на ноги.

— Да. И вы идите тоже. Мне необходимо на время остаться одной.

Девочка моя, девочка.

Все молча встали.

Она здесь хозяйка.

Значит, вернемся к этому разговору позже. Хотя я и почувствовал резко возросшую вокруг подозрительность. Слова Лизы звучали чуть ли не как признание. Даже я засомневался. Неужели все-таки она?

Да не может того быть!

Дом был тих, пуст и как-то по-особенному мрачен. Мои мысли гулким эхом метались меж укутанных в тонкую рисовую бумагу стен, возвращаясь к моему сознанию искаженными, отравленными собственным гулким эхом, возвращались, чтобы не дать мне спокойно бодрствовать, превратить ожидание в пытку борьбы с сомнениями, страхами и воспоминаниями.

Лиза сидит за накрытым столом одна. Спокойная, терпеливая, принявшая свою трагедию и теперь ожидающая только одного… завершения. Что ты задумала, девочка моя, поделись!.. Молчит. А я рыщу вокруг диким зверем и ничего не понимаю.

В окнах уже догорает закат, скоро наступит еще одна ночь, наша ночь наедине. Как же несправедлива судьба, что сподобилась исполнить мое давнее желание только вот так, через кровь, через боль. Никто не поймет нас двоих, все эти люди, они… они слишком увлечены собой, слишком закрепощены в узилище быта, чтобы воспринять полет фантазии, глубину чувства, бездну падения и высоты, куда воспарит моя душа, стоит только прикоснуться…

Но нет, я отдергиваю руку, мне рано, мне еще рано… я должен наблюдать, защищая долготерпением и силой воли мою девочку. Защищая, быть может, от нее самой, защищая от меня, защищая от всего мира.

Из дальнего угла прикатился сервировочный столик, блюдо полыхнуло восхитительным ароматом пара, шкворчанием раскаленного масла, радужной короной оттенков. Как прекрасно! Девочка, ты всегда умела вкусно готовить, только жаль, что для меня ты это делала ой как редко.

Еда, сон… я и думать забыл обо всем этом. Не сейчас, не сейчас, организм настойчив, но сознанием мое способное его обуздать. Пока остались последние силы, я должен держаться, потому что кроме меня у моей девочки нет никого. Совсем.

Стремительно темнеет, но мне темнота не помеха, я продолжаю чутко прислушиваться — не раздастся ли подозрительный шорох, не потянет ли сквозняком… именно так, предельно внимательно, сосредоточенно, не отвлекаясь.

О чем думает все это время моя девочка? Знать бы, но скрытности и упрямства ей не занимать. Будет держать все в себе, пока… хотел сказать «пока не будет поздно», но вовремя сдержался. До этого нельзя доводить. Если же она и вправду…

Если. Чудовищное, по сути своей, слово. Моя девочка ведь могла действительно догадываться, кто же на самом деле убил ее отца. Но она же никому об этом не скажет, пока сама не удостоверится.

Не смотри так, моя девочка, я ни в чем не виноват. Как это страшно, когда невыносимо любимое тобой существо смотрит вот так, сквозь тебя, не замечая. Это может свести с ума любого.

Но вот финальный ужин завершен, ничто теперь нам не помешает. Хотя погоди, не нужно слишком торопить события. Она поймет, она все поймет, и вот тогда!..

Дверь спальни. Надежная, прочная, непроницаемая перегородка, отделяющая весь остальной мир от святая святых. Иди, я подожду тебя здесь. Я подожду, пока ты прозреешь. У меня еще есть силы ждать.

Проходит час или около того, я — все та же неприметная статуя, спрятанная в потайной в нише, подальше от любопытных глаз. Хотя, зачем мне прятаться? От кого?

И тут на площадке раздались осторожные шаги. Этот легкий звук сделал со мной нечто страшное. Я выскочил вперед, загородив собой дверь, неприступной крепостью вонзился в пол, приготовился биться насмерть. Сердце бухнуло в ушах и остановилось.

Это был Лист. Извечное выражение отрешенности на лице, босые ступни. И пустые руки. Он пришел сюда невооруженным. Дурак. Сопляк.

Но зачем он тогда явился? Зачем?!

Я не сдвинулся ни на миллиметр в сторону. Пройди меня насквозь, если сможешь.

Однако он не стал. Потоптался на месте, набрал воздуха, но потом даже ничего не сказал, только махнул рукой, развернулся и ушел. Его шаги легко прошлепали по лестнице вниз и дальше, на улицу. Вот так. Никто не сунется сюда, чтобы мне помешать, никто.

Господи, как это все невероятно грустно, плоско, тривиально, глупо. Весь этот пустой дом, вся эта пустая история, о которой завтра все позабудут, все эти неумные люди.

И я сам глуп, как никто другой. Жаждал феерического спектакля на разрыв аорты, а получил занудное бормотание кучки бездарных актеришек, один из которых к тому же умудрился помереть в самый разгар пьесы. Стыдно и противно.

Подозрения, недомолвки, пристальные взгляды, настороженные уши. Нелепо и бездарно.

Рука сама скользнула под клапан бокового кармана, где топорщился, ожидая своего часа… что это? Неужели это я его сюда положил? Боже, это чудовищно.

Тебе бы таланта хоть каплю, стал бы ты нести всю эту чушь только ради того, чтобы просто залезь за пазуху и обнаружить там грубое, некрасивое, неуместнее здесь орудие? Нет, ты бы посмеялся над одной только мыслью, а так ты торчишь здесь с видом заигравшегося комедианта, решившего сыграть Отелло. Да, ты черен ликом, ибо тьма охватывает тебя целиком, скрывая от чужих глаз, но не хватает тебе ни здорового азарта, чтобы задушить неверную тебе женщину голыми руками, ни уверенности в себе, чтобы не думать при этом об отвлеченных понятиях, не становиться в патетические позы и не разыгрывать из себя дурака.

Я прижал стартовый сенсор на рукояти машинки и с удовлетворением почувствовал ответный прилив тепла.

Пора.

Дверь подалась легко, словно ее создавали некогда специально для того, чтобы привечать в доме непрошеных гостей. Хорошо. Где ты, моя девочка?

Широкая кровать и волосы Лизы, разметанные по подушкам. Я знаю, она всегда так спит — зарывшись в одеяло до самой макушки, только легкий контур ее тела под ним. Нужно спешить, я не смогу сохранить должную бесстрастность так долго…

Да. Сейчас я весь этот балаган закончу.

Легкое движение пальца, и сладковатый дымок клубами беспечно потянулся к потолку.

Как?!

Митрий, нервно дергая щекой, продолжал придавливать всем своим весом отчаянно дергающегося Застру, пока Лист орудовал попавшимся под руку мотком грубого пластикового шнура. Время от времени в комнате раздавалось натужное мычание, переходящее в рык, тогда к ним подходил бледный профессор Гершни и аккуратным движением засаживал поверженному под дых. Звуки тут же захлебывались.

В руках у профессора находились остатки светозащитного костюма Застры. А в кармане лежала недоброй памяти пиродрель.

— Ты был прав, Лист, ты был прав от начала до конца. Значит, он был здесь все это время?

— Да, и слушал нас очень внимательно, — Лист проверил в последний раз крепость узлов и встал, тщательно отряхиваясь. — Если судить по тому, как легко мы его изловили — даже слишком внимательно. Не почувствовал подвоха, поверил. Осталось только понять, где он умудрился спереть этот чертов комбинезон.

Митрий присел на стул и, судорожно отдуваясь, принялся утирать заливающий глаза пот. Он казался почти довольным.

— Вот как в жизни бывает. Живет рядом с тобой человек. Веселый, радушный. И кто может знать, что это его сумасшествие сводит всех вокруг с ума? Что его злоба на самом деле подспудно отравляет окружающим душу…

Лизы в комнате не было. Она убежала в сад, не в силах вынести лавины собственных разбегающихся мыслей. Как нужно ненавидеть близких тебе людей, чтобы совершить такое?

Какой невероятной изнанкой должны вывернуться мысли, чтобы сделать окружающих тебя людей врагами? Какой лютой должна быть ненависть, чтобы чужая смерть стала единственным средством ее утолить? И насколько дотошными должен быть поиски того врага, чтобы осознать его все-таки не в окружающих, а в самом себе?

На юг!

Шаги звенели по плитам пола.

Страж Перевала

Какие отчаянно странные мысли могут прийти в голову на пороге собственного дома. В тот вечер воздух казался полон чьего-то срывающегося дыхания, которое, касаясь щеки, порождало во мне тягостное недоумение, переходящее в смутное беспокойство. Почти физически ощутимое, скользкое, это чувство расползалось по всему телу, мышца за мышцей, нерв за нервом, до самых кончиков горячих пальцев.

И с чего бы. Сколько ни размышляй об этом — бесполезно. На горизонте колышется марево, колеблется бронзовый диск неяркого уже вечернего солнца. Земля, насколько хватает глаз, девственно гладка, эту чистоту нарушают лишь прямоугольники моих полей. Небо еще сверкает белизной жаркого дня, но с запада уже налетают первые порывы пахнущего солью бриза. Он несет прохладу и свежесть.

Я люблю эти мгновения, однако именно они время от времени пробуждают то сюрреалистическое напряжение, которое я никак не мог понять, и даже принимал его с трудом, как нечто мистическое, а потому не существующее в действительности.

Это словно копошились в сознании забытые мысли, будто оживали несуществующие воспоминания.

Я присел на корточки и сжал в ладони горсть земли. Ни песчинки. Если это снова пробудились дурацкие мои предчувствия, то они врут. И хватит об этом.

Поднявшись, я некоторое время следил за горизонтом на севере, где тонкая черная линия окоема обозначала край угольно черной пустыни. Небо там было все таким же темным, ни единого сполоха не озаряло зарождающуюся ночь. Отчего же этот зуд во всем теле?

Решительным шагом направился прочь от дома, нужно еще сегодня кое-что сделать, пользуясь силой воли, что запоздало просыпалась в моем измученном удушливой дневной жарой теле. Донеслась со стороны моря сырая прохлада. Под это дуновение мышцы сами наливались силой, готовые наверстать то, что не удалось сделать днем, рвались закончить все побыстрее. Сама работа в поле, по сути своей довольно тупая и однообразная, уже этим самим начинала доставлять мне удовольствие. В тот вечер я ударными темпами вычистил с полторы сотни метров канав, потом поразмыслил, и все-таки прошелся еще разок с мотыгой по грядкам картофеля, тускло зеленевшего плотной ботвой высоты по колено.

Вообще, фермерство в том странном мире, куда мы все так неожиданно для себя угодили, для меня служило надежной ступенькой на зыбучем склоне новой жизни, где можно посидеть, поболтать ногами и хоть какое-то время позволить себе считать, что все вокруг — в полном порядке. Вопреки всему вот именно такое простое и незамысловатое земледелие мне только и годилось. Согбенная спина да мозоли на руках, оказалось, ничуть не мешают раздумывать на самые разные темы, улетая в мыслях далеко-далеко.

В тот вечер я, прерываясь лишь на минуту-другую глотнуть воды и глянуть на разгорающиеся в небе по-южному близкие звезды, все думал о земле, что дышала мне в лицо своим теплым ароматом.

Долгие тысячелетия лишенная сомнительного, стоит отметить, в своей добродетели человеческого внимания, эта земля знала только стук копыт диких травоядных. Ну, может, семья каких бродячих краснокожих охотников и собирателей ступала по ней. Потом сюда пришли белые люди на пыльных повозках, но и они, влекомые жаждой обладания чем-то большим, нежели этот клочок сжигаемой безжалостным солнцем земли, уходили дальше, кто на север, а кто на юг вдоль побережья океана, так и не потревожив эту вечно дремлющую степь. Да, конечно, было здесь и такое время, совершенно ничтожное на фоне остальной истории, когда мертвое железо безжалостно рвало и корежило эту первозданную красоту. Человек только и извлек из подобного предприятия, что сознание бессилия перед здешней природой. Без должной толики души, вложенной в нее, ничего не получишь. Трактора ушли, а земля осталась. И вот только я, загнанный обстоятельствами моего здесь появления, вдруг раскрыл то богатство, что так долго лежало под спудом невесомой пыли, что так долго было украшено лишь зарослями сухих колючек, тревожно поскрипывающих на ветру.

У меня и было-то — три собственноручно вырытых колодца, старый ржавый раструб слабенького артезианского источника, столетней постройки домик управляющего, оставшийся от старой хлопковой плантации, казавшейся мне теперь полным недоразумением, плюс небольшой, чудом сохранившийся набор инвентаря. Потом, одно за другим, начало появляться остальное. Именно что — появляться. В одно прекрасное утро под моими стенами раздалось натужное мычание трех коров, требовательно сообщающих о том, что пришло время дойки. Впоследствии у меня завелся коняга, бычок-производитель, невероятной ярко-рыжей масти жеребенок, собака, кое-какая домашняя птица…

Я не желал думать о том, откуда это все, что же делает подобные вещи возможными, я просто полагал это должным и посему не требующим праздного интереса. Не мудрствуя лукаво, я выжимал из себя и из той малости, что мне досталась, максимум возможного, получая в ответ, к превеликому удовольствию, даже больше, чем можно было рассчитывать. И тем был счастлив.

Ой!..

Размышления, текущие в столь симпатичном мне направлении, были безжалостно прерваны грубой действительностью. Содрав кожу на пальце, я невольно огласил окружающее пространство небольшой, но очень яркой тирадой. Ладони мои продолжали категорически протестовать против физического труда.

Вот, в сущности, в чем истинная причина всех коллизий, творящихся в этом мире — некогда клерк, по роду занятий на разу не покидавший собственного кабинета, весь кругозор которого исчерпывался колонками цифр да креслом под задницей, сделался вдруг вершителем судеб, средоточием высшего провидения в сатиновых нарукавниках, и принялся единолично разрешать проблемы космической величины. Этот образ жизни не мог дать человеку ничего, кроме наглой самоуверенности, априорной убежденности в собственной значимости и непогрешимости собственных суждений. Клерк как центр мироздания, нетривиальный космологический подход. И ты был таким же глупцом.

Я смотрел на прозрачную сукровицу, сочащуюся из пальца, и думал, что так тебе, гони из себя всякую память о мягком кресле со спинкой! Сунув палец в рот, чуть не зашипел. Среднезападный крепкий матерок в этот раз не сорвался с моих скривившихся губ, но стоило это заметного усилия с моей стороны. Как же быстро я сумел этого набраться! А ведь еще недавно…

Радостно метнулись вдаль мысли, с готовностью следуя новой канве, но тут же замерли на полуслове.

Я резко обернулся на отчетливо темнеющий уже горизонт. Ошибки быть не могло — до сих пор здесь подобного со мной не случалось. Я бросил лопату на землю и поспешил. Оттуда, с северо-запада, кто-то приближался, и по опыту других подобных встреч я знал — лучше торопиться. Уже на бегу я разглядел светлую фигурку, что обозначилась вдали, и порадовался своей воздержанности — в этом воздухе звуки разносились невероятно далеко. Вот вышел бы конфуз, впрочем, моему гостю явно не до сантиментов. То, что привлекло мое внимание, был отрывистый кашель. Хриплый сухой натужный кашель человека, вышедшего из черной безжизненной пустыни. Кроме того, это была женщина.

Я побежал быстрее.

Она еще спала.

Я подошел к единственной в моем доме кушетке, на которой она лежала, и осторожно, боясь потревожить, погладил рассыпавшиеся по подушке льняные волосы. Ее черты сложились во сне в нахмуренную гримасу, так что я поспешно отдернул руку, испугавшись этого прикосновения.

Бормоча что-то себе под нос, я вышел на кухню, где уже закипала поставленная на угли бадья с водой. Так, пора ее уже и снять…

Все так же ворча, я аккуратно прикрыл за собой предательски скрипучую створку двери и, застыв, некоторое время просто стоял на крыльце, нервно сплетая и расплетая пальцы. Почему мне так неспокойно? Почему так небезразлична эта незнакомая мне девушка, волею случая столкнувшаяся со мной в такой глуши.

Я дернулся от неожиданности, вскидывая голову. Или мне показалось? Обшаривая горизонт, я вцепился взглядом в серебристую точку, совершающую эволюции на пределе видимости. Рановато для звезд, и те, к тому же, никогда не движутся с подобной целеустремленностью… А вот еще одна, эта уже оставляла за собой легкий серебристый след, а потом сразу началась обычная история — небо истерически мигнуло, еще и еще раз. Все-таки мои гнетущие предчувствия оказались справедливыми.

Опять. Я глянул на запертую дверь, мучительно пытаясь сообразить. У меня есть, в случае чего, пять минут запаса, нужно проверить все до того, как прятаться станет поздно. Даже несмотря на очевидную надежность моего убежища, я старался оставаться готовым к тому, что мой уютный мирок однажды падет.

Давненько мне не приходилось так часто бегать, хорошо хоть, обратный путь я мог проделать, не спеша. Вот она, отчетливая, но вместе с тем совершенно призрачная черта. Тут, у самых моих ног светлая поверхность земли, слегка прикрытая пучками уже изрядно пожухшей травы, а в какой-то паре футов — уже сплошная угольно-черная плоскость мертвого песка. Невероятная сила продолжала исправно защищать неприкосновенность этого места, отделяя дареную жизнь от неминуемой смерти. Но как же та девушка…. она пришла оттуда.

Я покачал головой.

И тут же отмеренное время затишья перед бурей истекло. Знакомый спектакль протекал в обычной для него манере. Сперва возникло лишь невзрачное мерцание, разом сделавшее перспективу неясной и колеблющейся, по невидимой защитной стене рванули ввысь сияющие иглы, их с каждой секундой становилось все больше и больше, и вот уже над моей головой возник огненный купол, по которому скользил куда-то вверх феерический водопад. Я явственно видел, как плавно изгибающаяся стена мерцала там и сям, поражаемая раскаленными частицами несущих смерть песчинок, ярящихся над черной пустыней.

Меня передернуло, как я представил себя замершим там, за этими нематериальными стенами, под этим ласковым дождиком.

Не дожидаясь окончания сверкающего представления, я направился к дому. Странная вещь — я поймал себя на том, какой усталой походкой иду. Проведя ладонью по вставшим дыбом волосам — статическое электричество радостно затрещало в ответ — я акцентированным движением расправил согбенную спину и ухмыльнулся. Как ни странно, это помогло, и настроение заметно улучшилось. Обыкновенно мне становится в такие моменты страшно и тоскливо, однако мысли об этой девушке что-то во мне на этот раз изменили. Конечно, она прошла по черной пустыне черт знает сколько миль и осталась в живых, однако этого звездопада она бы не пережила, такое попросту невозможно.

Едва я ступил за калитку, все стихло. Обернувшись на секунду, я увидел лишь медленно оседающую в небе грязь черного песка. Вокруг на земле тех черных песчинок я так и не заметил.

Я отнес лохань в небольшую пристройку, что была у меня вместо помывочной, и потом простоял битый час, глядя на поднимающееся все выше и выше солнце, слушая едва доносящийся до слуха плеск, перед окном в гостиной. С пяти до семи утра я уже успел перетаскать на грядки сотню ведер воды, а потом еще возился с никак не желающей работать сетью канав системы орошения, которую я провел в свое время от артезианской трубы.

Я не очень понимал, отчего звуки, издаваемые плещущейся в горячей солоноватой воде девушкой, вызывают во мне столь радостный отклик. Сам я, понимаете ли, воду эту терпеть не мог, за неприятный железистый привкус.

Появилась она в комнате так неслышно, что я, задумавшись, невольно вздрогнул, когда обернулся и встретил ее взгляд. «И почему, почему именно сейчас, здесь… как случилось так, что я ее встретил на пороге собственного дома?» — пронеслось в голове. Я отвел глаза, не в силах перенести выражение этих глаз. В нем мне виделся огонь, который был им совершенно чужд.

— Обедать будете?

— Я и не завтракала, если честно.

Она слабо улыбнулась, и я поразился интонации, пронизывающей ее голос.

— Надеюсь, мой скудный рацион не покажется…

Неловко пододвигая для нее стул, я непроизвольно отметил, как прекрасно выглядят эти потемневшие от влаги волосы, и как хороша ее едва проглядывающаяся во влажной, а оттого кажущейся еще более мешковатой одежде фигура. Она так устала, но выглядела все равно великолепно.

Ели мы молча, мне не хотелось цепляться за какие-то банальности, чтобы завязать разговор, она же, в свою очередь, и вовсе не рвалась разговаривать. Стояла тишина, лишь изредка прерываемая моими ничего не значащими междометиями да ее словами благодарности, когда я пододвигал очередную наполненную тарелку. Еды у меня на ферме хватало.

Наконец, мне пришлось решиться:

— Это как-то глупо с моей стороны, так и не узнать, как зовут мою гостью.

— Мария. А то действительно получается глупо.

Я опустил глаза, чтобы не выдать ей своего, как мне показалось, излишне пристального взгляда, побарабанил пальцам по столешнице, после чего обнаружил, что у меня черно под ногтями от постоянной работы в поле, и мгновенно исправил упущение — убрал руки под стол.

— Куда направляешься, Мария?

Она мгновенно подняла глаза, словно ждала этого вопроса давным-давно, однако ответила не сразу.

— Там… там, на северо-востоке, в глубине континента нельзя жить. Ты медленно, но верно перестаешь быть человеком, только и думаешь, как за счет другого продлить свое существование еще хоть немного… я сначала двигалась к побережью, но там сплошная пустота и безжизненность, пришлось двигаться на юг.

Вот значит как. Непонятные, но от этого не менее жуткие образы из моей дырявой памяти кинулись в сознание, на лбу мгновенно выступил ледяной пот. Я сглотнул, поразившись, каким громким получился звук, и переспросил:

— Так куда же…

— Говорят, там все по-другому, там вроде бы нет всего этого ужаса. Океан… — забеспокоилась вдруг Мария, обернувшись к окну. — Я от него не слишком удалилась, да?

— Нет-нет, — поспешил я ее успокоить. Мне вдруг показалось, что сейчас она вскочит и побежит на улицу — высматривать вдали океан, — он милях в пяти-шести к западу, по крайней мере, так было до моего здесь появления, я пришел как раз оттуда.

Пока я рассказывал, она заметно обмякла, расслабляясь. Но стоило мне подытожить свои недолгие скитания, как тут же она снова бросилась вперед.

— Хорошо. Значит, теперь на юг. На юг! И там, там!..

Я наблюдал невероятную бурю эмоций у нее на лице и чувствовал, как внутри меня что-то обрывается.

Проклятие.

Не раздумывая, я схватил с крюка на стене у двери свою бесформенную шляпу и пулей вылетел на улицу. Жара. С меня лилось, я тяжело дышал, бешеный стук сердца все не желал успокаиваться. Что я рассчитывал увидеть? Небо на юге было самым обыкновенным — та же завеса серо-голубого полуденного марева, уже утратившего последние признаки бушевавшего огненного фейерверка. Два-три хлипеньких грязно-серых облачка едва разнообразили унылую муть, да и только.

«Юг. Да что они все нашли на этом юге?!!» — кричали мысли.

Вернувшись в дом, я постарался придать своему лицу выражение предельного спокойствия. Не обращая на Марию видимого внимания, я принялся убирать со стола посуду. На это ушло некоторое время.

Время, время… оно тянулось невероятно медленно. Старые «башенные» часы, что стояли в углу с самого моего здесь появления, их медлительный, протяжный перестук словно собрался вдруг свести меня с ума. Я оставил Марию сидящей в гостиной лицом к окну, словно всматривающейся во что-то там, вдали. А сам направился в маленькую каморку за кухней, где в полу зияла дыра разобранных досок настила. Там я уже дней десять рыл погреб. Еще вчера свежая земля была вынесена наверх, так что мне теперь предстояло немного поработать киркой и лопатой. Тут было прохладнее, но увы, через каких-то полчаса я весь покрылся черными потеками пота на преющей коже. Работа была адова, я все время кашлял, так что я время от времени приходилось выглядывать наверх отдышаться, а заодно, нет-нет, да и бросить взгляд на мою нежданную гостью. Мария прикорнула, устало опустив голову на руки, почти не сменив позы. Казалось, что она все еще пытается высмотреть что-то там, вдали.

Особенно долго я задержался в подполе в последний раз. Когда, наконец, было решено, что на этот раз довольно, уже садилось солнце.

Наскоро отмывшись от грязи, я зашел в гостиную.

Мария стояла посреди комнаты, разглядывая собственные ладони. Едва увидев меня, она скрестила руки за спиной, но я успел заметить эти жуткие глубокие черные трещины в иссушенной коже, на дне которых проглядывало розовое. Когда ее взгляд встретился с моим, Мария вспыхнула — предательский румянец проступил даже под ее непробиваемым пустынным загаром.

В этот самый момент замечательного совпадения наших мыслей я решился.

Уже совсем стемнело, только справа от меня небо еще обладало оттенком, слегка отличающимся от угольно-черного, оттуда долетал соленый морской бриз, обдавая испариной кожу, а я все стоял на границе из мерцающего антрацитом песка и смотрел на удаляющуюся фигурку.

Я дрожал, может, от гнева, а может, от бессилия. Мое неожиданно прорезавшееся красноречие, порожденное долгими месяцами тоски и безысходности в одиночестве моего оазиса!.. Бесплодное, как эти жуткие пески.

Я ей кричал:

— Там смерть! Там одна лишь смерть!!!

А она непонимающе на меня смотрела.

— Да пойми же, везде сейчас одно и то же — ад на земле, второе пришествие, Армагеддон, всадники Апокалипсиса, конь блед!

А она оглядывалась вокруг широко раскрытыми глазами и шептала:

— А здесь — что?

Я целовал ее прекрасные руки, а она все твердила:

— Ты хоть понимаешь, куда ты попал? Мне же… мне остался от силы один день пути. То, что я встретила тебя, только отдалило этот момент… но ты, ты! Какую часть вечности проведешь здесь, пробовал ли ты задуматься об этом?

Я стонал, негодовал, смеялся и плакал перед ней, пока она…

Мария ласково глядела на меня из-под выгоревших своих ресниц, она дарила мне свои грустные улыбки и хмурилась. Я сделал все что мог. Я сделал даже поистине невозможное, заставив ее раскрыться, выразить вслух то, что до того существовало для меня лишь в эфемерном мире ощущений. Она подтвердила ту нежданную тягу чувств, то невероятное притяжение, что впитывал я каждой клеточкой миг за мигом, с самого появления Марии. Да, она чувствовала то же самое.

Увы, из этого ничего не следовало.

— Я не могу остаться, иначе у меня не останется ни единого шанса… а мне нужен этот шанс.

Тогда я попытался сделать последнее усилие, пусть она хоть на пару дней останется, отдохнет…

— Нельзя же так!..

Мария только покачала головой.

— Ты сам-то уразумел? Здесь нельзя остаться на время. Или ты остаешься навсегда, или идешь дальше… Куда именно, уже не имеет значения.

После она только качала головой.

— Нам двоим не повезло, мы встретились не в том месте не в то время.

Это был приговор, и я без дальнейших слов стал собирать ей кое-чего в дорогу. «Уже достаточно прохладно, чтобы идти. Тебе нужно успеть одолеть как можно больше». Она благодарно кивнула.

И вот теперь, когда уже стемнело, я все стоял на границе черного как ночь песка и смотрел на удаляющуюся фигурку сквозь навернувшиеся отчего-то на глаза слезы.

В который раз? Пятый, восьмой, одиннадцатый?..

Почему все они идут дальше?

И почему, черт побери, почему я остался здесь?!!

Тут же горизонт на небе привычно полыхнул.

Мария шагала по черной пустыне, держа свой путь дальше.

Ноги ее отдохнули, тело пришло в себя, готовое к изнурительному последнему переходу. Ни пить, ни есть больше не хотелось, потребности организма не мешали сознанию в его ежесекундной работе.

А там, на дне мятущегося сознания все дрожало от ужаса перед увиденным, разрываемое меж желанием сохранить в душе дивное чувство, что так нежданно в ней пробудилось, и тем, чтобы забыть, выбросить из головы, развеять по ветру.

Как хорошо, что она не поддалась, не уступила своим чувствам. Ловушка для слабых, тихий оазис посреди грозной поступи, что давила ее мир. Островок спокойствия и любви… не удалось тебе сломить сильную волю женщины, что предпочла этот путь во тьме и ужасе под такими близкими звездами бесплотному миру, порождению той же самой тьмы и ужаса.

Мария на миг прервала свой стремительный шаг навстречу горизонту и оглянулась.

Там, под едва заметной Полярной звездой, в восходящих воздушных потоках плясал, колебался, кривлялся сказочный мираж. Маленький деревянный домик в окружении пары дощатых сараев и пыльных грядок.

Еще секунда — и мираж исчез.

А было ли это вообще, или то лишь бред воспаленного жарой и жаждой сознания? Только заметно потяжелевший не очень удобный рюкзак за спиной говорил об обратном.

Она кивнула каким-то своим потаенным мыслям и легко зашагала вперед.

На юг!

Шел тридцать второй год после Нашей Эры

То был конец времен

То было начало мира

То был лишь миг посреди бездн мирозданья

Четвёртая фаза

Вашу ж мамашу.

Pominkas представляли собой настолько устоявшийся ритуал, что для Анселя все местные приколы давно должны бы примелькаться, просто ещё один скучный день на скучной работе, но где там, с годами они только всё больше бесили, выводя на новые многочасовые сеансы самоанализа, мол, надо всё бросать да придумать себе занятие поприличнее.

Чем ещё заниматься в Стольном Москове экспату? Большинство из тех, с кем Ансель успел познакомиться в баре Lenin zheev или паре подобных ему заведений «для своих», так или иначе подвизались в консалтинге и модерации, проще говоря, трудились на позициях razvodyashy, в конторах побольше и поменьше, в основном местных представительствах Мегаполиса, а там уж кому как повезёт.

Работа на pominkas была занятием ничем не хуже других, как всегда, зависит от клиента. Главное в нашем деле — не принадлежать к одному из конкурирующих кланов, что в мире круговой поруки и зацикленной на себе семейственности для любого другого занятия было бы скорее вопиющим недостатком, нежели хоть каким-то преимуществом, но не для razvodyashy. Образование, опыт и формальное резюме тут не играли особой роли, важно быть нейтральной стороной конфликта. Держи морду кирпичом и игнорируй. А конфликты будут, уж не извольте сомневаться.

Вот и сейчас всё началось как обычно — на третьем подземном ярусе палаццо, куда Анселя сквозь бесконечный дождь и бесконечные же пробки на вылетных эшелонах доставил его потрёпанный кар, всё оказалось напрочь заставлено стоящими впритирку друг к другу огромными чёрными семи-автоматами, похожими на летающие гробы. Людей, как и свободных мест, на парковке не было.

Единственный пустой бокс у самого лифта был помечен голографическим значком «для маломобильных граждан», плюс ненавязчиво перегорожен видавшим виды оранжевым конусом. Вроде как «не влезай, убьёт». Не нужно быть сильно местным, чтобы сообразить — попытка занять чужой бокс может доставить посягнувшему хлопот. Не то чтобы Анселю так уж было жалко кар, но за годы жизни в Москове он как-то привык к своей tachka, это в Мегаполисе личный транспорт был развлечением для корпоративных шишек не ниже секторального директора «Джи-И», а тут вроде как родное, каждую царапинку знаешь, и лишний ремонт Анселю огребать не хотелось.

И всё-таки, клоунада начинала затягиваться. Где все? Сейчас протиснется по въездному пандусу семи-автомат кого-нибудь из опоздавших гостей и начнётся любимое развлечение — khipesh с гудением и размахиванием разномастным железом в окно, где они его только достают. Ансель уже невольно потянулся к голосовому сенсору, вызывать кавалерию, но вовремя заметил у самого лифта полупрозрачное гало дворецкого. Какая предусмотрительность, вашу ж мамашу.

Резервный бокс, который ему выделили, с третьего раза даже удалось высмотреть. Ну разумеется, в самом дальнем углу паркинга, рядом с другой такой же колымагой. Наверное, адвокат принимающей стороны прилетел. Как говорится, кому печаль, кому и праздник. Опять же, и хорошо, что так далеко задвинули, местные вообще весьма своеобразно относились к любого рода odolzheny, о них принято было заранее договариваться, и да, они всегда чего-нибудь да стоили. Как тут говорили — у соседа сдохла курица, мелочь, а приятно. Как то, что они тут именовали «курами», могло сдохнуть, Ансель не понимал, но местные обороты речи вообще не стоило воспринимать буквально, иначе рехнёшься.

Услужливый дворецкий всё маячил у лобового, помаргивая изношенными индукторами. Палаццо был хоть и местом довольно shikarny, но как и в случае любых общественных зданий, обслуживался из рук вон и, что называется, na otvyazhiss, лишь бы совсем не развалилось. В лощёный кирпич того же Кремлёвского купола тоже можно было верить лишь до первого визита в podsobka, где, разумеется, страждущего приобщения к тайнам царских палат тут же ждала банальная пыль, паутина и характерный запах небрежения.

— Вас ждуут наверхуу, мсье.

Дворецкий тянул с жутким местным акцентом, кажется, традиция локализовать даже иноязычные языковые модули с учётом местечковых представлений о прекрасном тут укоренилась в веках. Почему просто не взять стандартный опенсорсный модуль со стоков?

— Пациента уже подготовили?

— Пациентаа? — с тупой интонацией переспросил дворецкий. — Вас ждуут наверхуу, мсье.

Ансель вздохнул и полез в багажник за мантией. Не то чтобы она была обязательным элементом мизансцены, но почему-то исключительно в островном облачении здесь тебя начинали воспринимать всерьёз, будто истинную власть местные принимали единственно от атторнеев Короны. Тоже своего рода традиция. Другое дело, что настоящий атторней тут не появлялся поди уже лет двести.

Вот же дрянь удушливая. Эта штука при местной влажности работала покруче всякой banya. Можно смело начинать потеть.

С резким стрёкотом дрон взлетел, покружился, сверкая золочёными глазками, и привычно повис за левым плечом у Анселя. Работаем.

Лифт в традиционном для палаццо чёрно-красном убранстве поверх пошарпанных зеркал тащился наверх с обстоятельностью пожилого туристического верблюда на Парадайз-бич, будто вёз не единственного преющего под глухой мантией экспата, но целую делегацию Мегаполиса с пажами и кринолинами. За то время пока плита основания, трепеща и подрагивая, проковыляла три несчастных уровня, можно было вернуться на парковку, сесть в кар и по воздуху добраться до крыши треклятого палаццо, благо там была предусмотрена эвакуационная площадка. Но протокол есть протокол.

Нехотя раскрывшиеся створки обрушили на Анселя тугую звуковую волну. Dis-catch был уже в самом разгаре. Палаццо такого класса позволяло одновременно разместить в центральной камере до полутора тысяч рядовых гостей во плоти и ещё примерно в десяток раз больше аватар, и сегодня тут всё было забито под завязку, ко всему — у самого основания бродило трое детей-колобков, плотно опекаемых авто-маскотами. Сразу видно, община сегодня попалась солидная, раз могла себе позволить столько мелких.

Ярусами вверх забирались традиционные местные круглые столы со скатертями под gschelundhochloma, на подвешенном в воздухе танц-поле, больше похожем на гипертрофированный ммашный октагон с прозрачным полом, мерцали стробоскопы и извивались под рокот барабанов конвульсирующие в магнитных поясах, плюс под самым потолком внутренней камеры в такт местной попсе подёргивались гигантские голограммы, почему-то именуемые тут pugacheva. Экспаты, посмеиваясь промеж себя, называли их «баобаба», но при местных это слово старались не употреблять, потому как в ответ они тебе на подобное могли немудряще и в глаз засветить.

Между гигантских баобаб переливалось всеми цветами радуги число 130 без дополнительных уточнений. Впрочем, тут его никому расшифровывать не приходилось, на pominkas вообще помалкивают о деталях и в основном обильно пьют да неумело танцуют.

Под бодрые местные ритмы традиционно пришлось ждать прохождения сквозь рамку. Что они этими рамками изыскивали в мире пластикового огнестрела и одноразовых шокоразрядников, понять было трудно, скорее всё походило на ещё один ритуал поклонения, без которых тут не обходилось ничего и никогда. Ждём вальяжно чапающего сюда пузатого ochrannick, покорно приземляем дрон на колченогую табуретку у рамки, проходим с каменным лицом, ждём завершения шмона. Ничего страшного, каких-нибудь пять минут и можешь идти куда надо, всё ради безопасности, tovarisch. Тебе, экспату, ещё сколько жить, лет пятьдесят? Вот и не торопись, подумай о жизни, покуда тебя ощупывают всякими датчиками и просто потными ладошками в синих эластомерных перчатках. Хочешь долго жить, так терпи, о тебе же заботимся.

К тому моменту, когда тактический ощуп со стороны пузатого завершился, Ансель уже весь был багрового цвета, за воротник мантии текло, а дрон в руке раскалился. Воздушное охлаждение, говорили они. Вашу ж мамашу.

А вот и представители покойного, оба-два, тоже такие официальные, в пиджачках поверх пузов, как будто не обращают внимания на окрестные безобразия, предвкушение обильного пополнения социального счёта как правило удачно загораживает остальную действительность. Ансель сухо кивнул их молчаливым переговорам с кем-то наверху, запустил обратно дрон и без обиняков самостоятельно двинулся к левой колоннаде, не дожидаясь официального приглашения. С этим дуркованием надо было кончать. Встречающие вынужденно подхватились и поспешили следом.

Пока ждали лифта, Ансель поймал себя на притопывающем движении в такт рявканью бита, поморщился, местные называли такое явление catch, мол, ноги сами пускаются в пляс. Почему при этом само окружающее увеселение называется dis-catch, то есть вроде «не-catch», понять как всегда было трудно. А вот и лифт.

Увешанные весёленькими огоньками кабинки, что скользили вверх-вниз вдоль стен палаццо, были такими крошечными, что они втроём еле туда влезли, Ансель буквально физически ощутил, как напряглись магнитные зажимы чужих пиджаков, а его мантия тут же неприятно прилипла к спине. Мерзость какая. К этим постоянным мизансценам было невозможно привыкнуть. Дрон, оставшийся снаружи, мельтешил крылышками лопастей на воле, покачиваясь у самого лица по ту сторону стеклянной преграды, пока лифт разгонялся.

Отсюда, сверху, три завывающие и пританцовывающие баобабы и заключённая в их треугольник стотридцатка выглядели совершенно устрашающе, почему эти странные существа с гигантскими nachos (кажется, что-то из латиноамериканской кухни, но поди их пойми) на голове считались местными за предмет обожания, оставалось для Анселя очередной загадкой. Впрочем, в Латинаме День мёртвых тоже справляли весьма экзотично, так что подобная случайная апроприация чужой культуры тоже, наверное, имела какой-то скрытый смысл.

К счастью для Анселя, внутренняя камера палаццо благополучно исчерпалась, ухнув в чёрную пустоту под полом, голографические карги исчезли, музыка стихла, лифт продолжал подниматься уже в приятной тишине под ненавязчивый мотив отсчёта уровней.

Так, погодите, а как сюда дрон теперь попадёт?

На выходе из лифта Ансель, бестолково оглядываясь, принялся мучительно поправлять совершенно испорченную мантию. И чего теперь? Впрочем, привычный стрёкот раздался из-за угла уже спустя считанные секунды. Хороший дрон, хороший, к ноге.

Рядом перетаптывались встречающие. Только не говорите, что сейчас начнётся обычный местный bazar.

Так и есть, направляются к нему.

— Уважаемый, простите речь, есть один вопрос, в смысле момент. Тут такое дело, точнее, проблемка...

Ансель сделал резкий останавливающий жест, после чего акцентированно покосился в сторону дрона.

— Вы видельи этот прибор? Йесли вы не прекратите йетот разговор немьедленно, вам придьётся искать другого поверенного, это йясно?

Кажется, до них дошло. Тот, что поменьше и полысее, засопел носом и поволок другого в сторонку, где они принялись едва слышно переругиваться, временами зыркая в сторону. Ансель спокойно ждал, пока они выговорятся. Наконец ему надоело.

— Вы в курсье, что мойё времья оплачьваетсья?

Реплика наконец простимулировала парочку на искомые действия. Время Анселя действительно, на московском канцелярите, «оплачивалось» по местным меркам непозволительно. А что, поверенный-экспат нынче дорог.

— Пройдёмте, пройдёмте!..

Что-то тут не так. Вроде шло как обычно, но отчего-то Анселю всё больше становилось не по себе. Ладно если эти двое оглоедов просто, что называется, ramsy popootall, совсем другое дело, если тут скрывается какой-то подвох. Пока они шли изгибающимся коридором куда-то в обход шпиля палаццо, Ансель принялся ворошить в памяти детали дела. Кто-то из старожилов местного клана дотянул на аппаратах и переливаниях до пресловутой стотридцатки, после чего местная медицина обычно делала лапки кверху и задирала такой ценник, что даже неслабые прайсы Мегаполиса становились не такими уж заоблачными. Другое дело, что местных в геронтологические центры Мегаполиса, не говоря уже о кратере Кабеус, никто бы не пустил, даже будь у них все деньги Стольного Москова. К тому же здешние коновалы не только не умели адекватно производить Третью фазу, но и вообще не давали после достижения, как здесь выражались, dozhitie никаких гарантий, что пациент будет оставаться в сознании.

Ну и главное, согласно принятому полвека назад пенсионному кодексу, весь социальный капитал радостного старожила при таком варианте благополучно возвращался администрации, становясь недоступным для наследования.

Зная здешние нравы, бодрых babooshkas, благо до столь преклонных по местным меркам лет доживали исключительно они, в таком разрезе живо бы принялись отправлять на тот свет безо всяких церемоний. Удачно передавленный ногтем страждущего родственничка катетер порой творил чудеса, недоступные даже самой продвинутой медицине, но закон благоразумно давал клану несколько альтернатив погуманнее. Можно было просто дождаться естественной смерти, после чего горюющая по безвременной кончине старушки община хоть и оставалась без социалки, зато могла заполучить по внеконкурсу, то есть за взятку, материнский сертификат, что регулярно и делалось, судя по снующим внизу «маленьким императорам», а можно было и продать вакансию другому, более успешному клану за весьма солидное вознаграждение, причём социальный капитал обычно оставался продавцам. Тут важно было угадать со временем передачи прав. Уже завтра они будут стоить куда дешевле. Именно об этом и был сегодняшний праздник мёртвых. Именно об этом гласило число «130». Именно поэтому все так и спешили.

— Сюда, пожалуйста.

Большое панорамное стекло внешней стены палаццо давало приличный вид на Москов во всём его сером великолепии. Тающие в сыром мареве пентагоны высоток и льющийся сверху нескончаемый дождь. Если зажмуриться, можно попробовать представить себя в самом сердце Мегаполиса. Но нам тут некогда жмуриться.

В просторном помещении собралась изрядная толпа таких же пиджачных. Все как на подбор — от сотни и выше, все озабоченные, самим скоро поди сюда, если дотянут. Биотехнологии с каждым годом всё эффективнее, а потому дороже. А без них ты через полгода от банальной подагры будешь просить племянников тебя придушить побыстрее подушкой. В мире, где жизнь стоит таких денег, она моментально становится очень ходовым товаром. Что ж, приступим, надо только всех левых разогнать.

— Господа, прощью. Шу.

Местные твёрдые согласные Анселю никак не желали даваться. Однако призыв возымел действие, в зале осталось по одному представителю сторон плюс адвокаты, которые также спешили зафиксировать сделку стрекочущими под потолком дронами.

Ансель ещё раз бегло просмотрел бумаги, так, согласие на эвтаназию по социальным требованиям, договор о передаче сертификата на dozhitie, биопаспорт пациента, ладно, пройдёмте в палату.

Пациентом на этот раз оказался мужчина с виду совсем не на стотридцатку, бодренький такой лысоватый мужичок с осоловелыми глазками и слегка не в себе. Можно его понять. Рядом с его креслом помигивали часы, ведущие обратный отсчёт. На них оставалось два часа тридцать пять минут.

Пока советники сторон проводили стандартный опрос наследователя «вы подтверждаете, вы уверены, подпишите здесь, а теперь здесь», Ансель молча стоял чуть в сторонке, чтобы не загораживать дрону запись. Палата была убрана какими-то белыми цветами, никогда таких не видел. Видимо, пациент их любил... ну да, любил.

Анселя почему-то стало мутить. Какая-то дичь, если вдуматься, человек ещё может жить и жить, но за него уже всё решили, да и сам он, поди, всё для себя решил. Да родись он в Мегаполисе, а не в Москове, глядишь, спокойно бы с пенсионного счёта снял аванс за Третью фазу, ну ладно, в кредит, а там тебе, глядишь, уже и 160, и 180. Вот не надо этого, жалость в нашей работе только вредит, чего разнюнился.

— Стороны подтверждают легитимность сделки?

Грохнули о стол две увесистые круглые печати, прошелестели вензеля подписей, тренькнули баркоды контрольных сумм. Подобное у них тут очень ловко получается, в других частях света искусство сотню лет как вымершее.

Ансель чинно проследовал обратно в залу, где уже начинали потихоньку, с уголка, nacrywhatt столы. Праздник же.

Теперь его черёд.

Подобрав полы мантии, чтобы не забивались под старомодные колёсики кресла, Ансель принялся размашистыми жестами тасовать акты и цитаты из уложения. Не то чтобы подобное требовалось протоколом, все документы он подготовил заранее, только пропуски в формах дозаполнить, но надо же объяснить местным, за что ему вообще платят. Это сюда, это вот сюда, тут красиво промокнуть чернила, тут песочком присыпать, сургучу, сбоку верёвицу с кистью пустить, всё чин по чину.

Виртуальные документы, по сути, ничем не хуже старых гроссбухов, да и оформление под стать. Запнулся Ансель на ровном месте. Буквально на долю секунды, а запнулся. Вашу ж мамашу.

Чёртова память, годами натренированная помнить бесконечные индексы да хэши документов, не подвела. Ансель механически продолжал процесс тасования бумажек, чтобы со стороны всё было достоверно, но под мантией уже опять стало сыро и горячо, а шею защекотало.

И ведь документы все были в порядке, не подкопаешься, если бы не одно «но». Тот акт осмотра пациента, что ему прислали вчера для камеральной проверки, был с другим номером блока. Тоже подписанный по всем правилам, чин-чинарём, контрольные суммы все на месте. Но документ был другой.

Надо что-то решать, причём срочно, но пока тебе в затылок будут дышать пиджачные, ничего не выйдет.

— Проститье, гдье здьесь у вас туальет?

— Да как обычно, там, по коридору.

Вот и славно, подхватившись, хотя и тщательно соблюдая подобающую его позиции вальяжность, Ансель шмыгнул за угол, мигом заперся в кабинке и принялся там листать архив своего «ай-би».

Ошибки не было. То-то moozhick молодо выглядит.

Решение было принято мгновенно. Ансель потащил через голову мантию, а сам пока дал команду дрону осмотреться. Вроде никого. Отсюда до лифтов в обход центральной оси палаццо метров пятьдесят наверное. Здание общественное, никаких специальных систем блокировки здесь предусмотрено не было. Ну, попробуем сегодня сэкономить на операционных расходах, как говорили в twosovka. Два совка. Смешно. Анселя начала бить нервная дрожь.

И что самое неприятное — едва заметное же отличие в данных, пропустить такое вообще не проблема. Но теперь эта самая проблема встала перед Анселем во всей своей неприятной красе. Будь перед ним обычный случай мошенничества с социальным капиталом, как тут зачастую бывает, Ансель бы молча вызвал социальную полицию и всех делов, но поглядите вокруг, это же богатый, серьёзный клан, зачем им эти бирюльки. От всей истории резко пасло большими неприятностями, и Анселю они были совершенно не нужны.

Без мантии, в белой рубашке и зауженных брючках, он вполне мог сойти за стафф, что бегал тут со скатертями да samovar. Вот, полотенце на руку, так лучше. Главное не попасться на глаза этим милым пузанам, правда? Так, дрон в карман, глазки в пол и пошли-пошли-пошли. У лифтов стоял какой-то ochrannick, но он даже не посмотрел в его сторону, вот и прекрасно.

Только когда в лифте привычно заложило уши, Анселю удалось перевести дух. Внизу слишком много народа, они не рискнут там его хватать, слишком много глаз и ушей. Теперь подумаем о главном, что теперь делать. Найти пропавшего razvodyashy физически им будет непросто даже в относительно скромном по размерам Москове, знаем мы разные методы... но, положим, они смогут. Дальше что? Время ушло, проще найти нового, менее привередливого стряпчего, тем более что времени у них немного. Часы у бедолаги в палате тикают. А там глядишь и... лифт больно ударил по и без того ватным ногам Анселя и остановился.

Твари, сообразили.

— Прошу не делать резких движений.

Какие уж тут движения. Судя по доносящему снизу глухому умц-умц, даже до средних уровней палаццо не удалось добраться. Вот попал так попал.

Лифт снова двинулся вверх, не желая слушаться его нервных ударов кулаками по сенсорам.

Гадёныши. Всё-то у них схвачено.

Лифт, однако, до верха не добрался, табло мерно помигивало числом 57, потом всё-таки дзынькнуло и створки распахнулись.

— Прошу вас, Ансель, на пару слов.

Французский говорившего был таким ровным и безэмоциональным, словно эти слова произносил вокорр. Куда там дворецкому внизу с его чудовищным произношением. Кажется, игры кончились.

— Проходите, не беспокойтесь, вам ничего не угрожает.

Ему бы угрожало разное, даже уматывай он уже сейчас на своей tachka в сторону от Старого Сити вдоль третьего перегонного радиуса.

Ансель сделал пару осторожных шагов, лифт за ним тут же решительно захлопнулся. Никого. Освещение дежурное. Кажется, весь сегодняшний dis-catch сюда не добрался.

— С кем имею честь?

— Давайте обойдёмся сегодня без имён, но если вам важно, можете называть меня, например, мсье Ру.

Очень смешно. Мсье Рыжий. Клоунаду разыгрываем, значит.

— И что же вам от меня надо, «мсье Ру»?

— Важно не что нужно мне, — рассудительно продолжил голос. — Важно, что нужно вам.

Начинается игра в кошки-мышки. Знакомый bazar.

— И что же мне нужно?

— Благополучно покинуть палаццо и отправиться к себе в апарт-отель, разумеется.

Ансель сделал над собой усилие, надо срочно успокоиться.

— Ну, допустим.

— Прошу вас проследовать прямо по коридору, кабинет 57-24, там будет удобно обговорить все детали.

На полу тут же замерцали светящиеся стрелочки смарт-краски.

По указанному номеру располагалась обычная офисная переговорка с двумя креслами и столиком, по внешнему стеклу текли плотные струи дождя, делая его почти непрозрачным, Вопреки ожиданиям, Анселя здесь никто не дожидался, во всяком случае во плоти, а вот знакомые документы лежали ровно в том же порядке, что и наверху, намекая на прямое соединение проекторов.

В противоположном кресле между тем материализовалась мужская фигура аватары, тоже, наверняка, взятая из стоков, не к чему прицепиться. Ансель остался стоять даже после приглашающего жеста.

— Ансель, скажите, что вас настолько смутило в сегодняшнем кейсе, что вы в итоге поспешили покинуть высокие договаривающиеся стороны?

— Мне не нравится, когда меня держат за дурака.

— А конкретнее?

— Вам следовало проделать всё тщательнее, «мсье Ру», даже мне не составило труда отыскать экземпляр того, что там на самом деле было вместо текущей медкарточки нашего пациента. А кто-нибудь подотошнее вас расколет вообще на раз-два. Поедете в Kolymah всей khodla.

— Вы, я смотрю, поднаторели в местном диалекте, дорогой Ансель. Однако взгляните на документы внимательнее, там всё в порядке.

Вот дерьмо, быстро работают. Не знай Ансель, куда смотреть, всё было бы идеально.

— И тем не менее, подлог мною был обнаружен, дрон уже транслировал все копии в репозиторий, до которого вам не добраться. И если со мно...

— И если мы договоримся, никто ни о чём не узнает.

Хкм, местные умели вести переговоры. Коротко и по делу.

— Ну, или так.

— Ансель, поймите, нам не нужны проблемы ни с вами, ни с законом, что бы в Москове не понимали под этим словом. Нам просто нужны документы, являющиеся основным артефактом сегодняшнего мероприятия.

— Которые прикрывают банальное убийство, я же видел, парню едва восемьдесят, он моложе меня!

— А если предположить, что час спустя этот самый «парень» благополучно покинет палаццо с приличной суммой в неотслеживаемой крипте, ваша совесть будет спокойна?

Ансель рухнул в кресло и засопел. Ему такой поворот не приходил в голову.

— Вы же сами понимаете, несмотря на формально большие суммы сделки, всё это не ради денег. Поверьте, участники сегодняшнего радостного события в полном составе уйдут отсюда довольными. И вы в том числе, если мы договоримся.

— А иначе что?

Фигура пожала плечами.

— Не будем об этом. Я стремлюсь в данный момент добиться совсем иного. Скажем так, я заинтересован в благополучном исходе, но у меня, разумеется, остаются и иные варианты.

«Мсье Ру» упорно употреблял единственное число, как будто каждый раз подчёркивал некую личную связь с Анселем, понимаешь, bratanne, мы тут одни, свои люди, все всё понимают. Сколько, мол?

Мысли неприятно метались, не желая собираться в кучку. По большому счёту, что бы ему тут ни говорили, выбора у Анселя немного. Благополучно утёкшие данные ему, несомненно, дают некий рычаг воздействия, но в остальном его положение оставалось более чем шатким. Надо договариваться, не за подобное ли razvodyashy получают свои деньги?

— Давайте прямо, вам нужно, чтобы всё было чисто и я не проболтался. Мне нужно закончить свою работу так, чтобы потом не просыпаться по ночам от любого шороха.

— Вы невероятно точны, Ансель, в своём описании дилеммы. Резюмирую, если мы выясним, что дело для нашей стороны недостаточно щепетильное, чтобы вам приходилось опасаться за свою жизнь, то вам и не будет никакой надобности пытаться нам навредить, более того, каждый из нас, как мне представляется, будет заинтересован в дальнейшем плодотворном сотрудничестве.

— Вот не надо, «мсье Ру», поверенный не может занимать чью-то сторону по контракту, даже неофициальному, если кто-то пустит слух, моя карьера здесь закончена.

Тень сделала короткий полупоклон.

— Принято, я уважаю вашу независимость. Значит, ограничимся единомоментным соглашением. Что касается дела, то вы же понимаете, что даже Москов не позволяет открыто торговать социальным капиталом и биоконтрактами. Но рынок всё равно существует, и это рынок очень серьёзных игро...

— Догадываюсь.

— Не перебивайте. Дело — обыкновенное. Одной из высоких договаривающихся сторон очень нужна квота. А у другой высокой договаривающейся стороны, скажем так, есть необходимость с одной стороны скрыть часть активов, ну, и породниться с другим кланом тоже было бы неплохо. Вы же видели контракт.

— А кто тот... подставной?

Тень сделал широкий жест, мол, какая разница.

— Обычный актёр-заместитель, нанятый за небольшую мзду, чтобы изобразить на похоронах усопшего. Зачем его убивать, тело в любом морге можно взять незадорого. А после кремации проверять уже будет нечего.

— А как же, так сказать, оригинал, он же после всех манипуляций будет официально мёртв. И, следовательно, какая там Третья фаза.

Тень усмехнулась.

— Вы не поверите, какие широкие горизонты открываются в Мегаполисе перед формальными трупами. В любом случае, вы когда сюда ехали, знали, что День мертвеца не бывает без мертвеца. Ваше чувство прекрасного до сих пор ничто не коробило, не так ли?

— Ладно, вы меня убедили. Давайте обговорим условия.

— Никаких условий, дополнительная часть гонорара уже переведена на ваш анонимный валет, можете в этом незамедлительно убедиться.

Ансель скосил глаза на всплывший в углу зрения транспарант и еле удержался от излишне эмоциональной реакции. Ого.

— Мы счастливы?

Анселя всегда бесил этот нарочитый американизм.

— Да, вполне.

— Тогда прошу завершить сделку, тем более что она, как видите, совершенно легальна.

Да уж, постарались, специалисты работали. От былого косяка в контрольных проводках не осталось и следа.

Ансель деланно вздохнул и без дальнейших слов принялся довёрстывать коммит в репозиторий. Ну вас к чёртовой бабушке, делайте тут со своими pockoynick что хотите. Какое ему вообще дело. Все свидетели, его совесть чиста.

— Прекрасно. Вас проводят. Но имейте в виду, если пожелаете, вот моя визитка.

Чёрная карточка с аккуратно выбитым по ребру баркодом и без единой надписи лежала на краю стола.

— Нет, спасибо, всё-таки откажусь.

— Ваше право.

Мордоворот-ochrannick с постной миной топтался у лифта. Аккуратно, двумя пальчиками, протянул Анселю пакет с мантией внутри. Как мило. Быстро провёл через балаган в центральной камере — там уже традиционно лежала вповалку гостевая pyann. Пока Ансель возился у своей tachka, аккуратно и ненавязчиво стоял в сторонке. И только провожая его взглядом на камеру заднего обзора что-то коротко буркнул в рукав.

Вырвавшись под бесконечный дождь, Ансель постарался пару раз вдохнуть-выдохнуть, расслабиться не получалось. Пока набирал высоту, в голове словно что-то защемило и не отпускало. Потирая голову над ушами, Ансель полез в холодильник за минералкой и припасённой там пачкой спазмолитика. Надо будет дома принять что покрепче.

Может, тогда он сможет расслабиться и выкинуть, наконец, всю эту ерунду из головы. Какой-то момент, который он упускал. Вашу ж мамашу.

Да какое там «момент», он упускал буквально всё. Даже если предположить, что Рыжий говорил правду, тяжело было представить, зачем, в таком случае, нужно было вообще устраивать всё это представление с pominkas. Вполне можно было ограничиться тихим мероприятием в отдельной палате местного госпиталя, и дюжине пиджачных пузанов не пришлось бы тереться у постороннего им moozhick, изображая страждущую упокоения родню. Да и то сказать, они же зачем-то подходили к нему в коридоре, чего-то от него хотели. Вряд ли, будь дело нечисто, они бы стали дополнительно привлекать внимание razvodyashy к деталям вроде как самого рядового дела. Следовательно, они тоже были не в курсе podstava.

Ансель вывернул шею, пытаясь высмотреть позади башню палаццо, но та уже давно скрылась в пелене.

И самое странное творилось вокруг возраста фигурантов дела. Зачем молодого изображать долгожителем? Всегда делали наоборот, да и то, в сговоре с врачами, чтобы потом поделить откаты с формально сэкономленного. Кому вообще нужно изображать добровольного мертвеца, перешагнувшего свою стотридцатку?

Рыжий проговорился в одном моменте — репозитории живых и мёртвых действительно хранились раздельно, никому не пришло бы в голову сравнивать карту пришедшего на приём к гериатру со слепками геномов пациентов труповозки в далёком Москове, потому поступи такой пациент на проведение Третьей фазы где-нибудь в Исландии, никто бы ничего не заподозрил. Мало ли, жил себе дедуган на островах, а тут прихватило с раком простаты или ещё чем столь же банальным, тут же дедушка и вспомнил, что личного валета на имплантацию клонированных т-лимфоцитов с восстановленными теломерами вполне себе хватает. Вот, смотрите, токен с неотслеживаемой криптой на всю сумму. Давайте сюда мою долю бессмертия.

Но восьмидесятилетнему Третья фаза бесполезна, а то и вредна. Свои стволовые ещё слишком активны, привет куда более тяжёлая онкология, какой там рак простаты, и Альцгеймер не дремлет ввиду благополучно спящего в позвоночном столбе герпеса пятого типа. Да и первый же осмотр — какая тебе стотридцатка, moozhick, и калий-аргоновый анализ состава крови первым делом покажет, что всю свою жизнь ты прожил вдали от любых островов, питался в основном всякой гидропонной дрянью с высоким содержанием транс-жиров. Нет, версия Рыжего никуда не годилась.

Гораздо проще было поверить, что и pominkas были настоящими, и даже pockoynick действительно планировал сегодня благополучно попасть в царство мёртвых, оставшись при этом живым.

Но в таком случае к чему весь khipesh с подменой документов? Просто оформляем эвтаназию и готово, никто не подкопается, разве что конкурирующий клан натравит на наследующую сторону проверку соцслужб. При местных строгостях игры с социальным капиталом могли выйти излишне хитрым делягам боком. Но Ансель же сам видел!

Пальцы машинально отбарабанили стодвадцативосьмисимвольную комбинацию кода от репозитория. Нужно ещё раз взглянуть на тот, первый дамп. Сердце Анселя снова заколотилось как бешеное.

Так, вот оригинальная медкарта. Ничего особо подозрительного. Зачем человеку вообще может понадобиться нелегально получить свою стотридцатку и умереть? Хотя... судя по медкарте, возраст пациента указан «по результатам осмотра». Официальной даты рождения нигде не фигурировало. Так, схема генома, высокочастотные аллели, гаплогруппы по игрек-хромосоме и митохондриальному ДНК... всё прекрасно, но кто он вообще такой? Смотрите, поступил без сознания, пришёл в себя, от дальнейшего лечения отказался, ага, теперь понятно, почему эта штука вообще всплыла, просто плохо подчистили в первый раз, вот оно и попало в выборку при автоматическом сборе пула данных. Идиоты.

Что же ему теперь делать с этим всем?

Некий Джон Доу, осмотренный двадцать лет назад в одной из клиник Мегаполиса, очень хотел умереть своей смертью. Кому нужны такие сложности? Предположим, что в столетних архивах ещё полчаса назад можно было найти данные о том самом геноме. И полуторасотлетних.

Ансель откинулся в кресле и закатил глаза под потолок, пытаясь ухватить ускользающую мысль за хвост.

Среди клиентов Анселя постоянно ходили слухи о некоей Четвёртой фазе, которую, дескать, давно изобрели где-то в недрах Корпораций, да только продукт на рынок не пошёл из опасений за социальные волнения. Живи после Четвёртой хоть ещё сто тридцать, хоть все двести шестьдесят. Дескать, после процедуры никакими анализами тебя не отличить от двадцатилетнего. Вот и существуют среди нас древние мафусаилы, первыми преодолевшие порог биологического перехода и тут же накрепко закрывшие за собой эту вожделенную дверь.

Ансель потряс головой. Какая только ересь из репертуара сторонников теорий заговора в натруженную голову не начнёт лезть после тяжёлого дня.

Впрочем, как раз эту теорию несложно и проверить. Обычно в контракте со стороны принимающей стороны уже внесён готовый выгодоприобретатель. И он, согласно закону, имел право являться исключительно физическим лицом. То могла быть мать будущего ребёнка, но куда чаще для контракта предоставлялся готовый биологически выверенный, а потому сам по себе драгоценный эмбрион.

Ансель заносил палец на виртсенсором таким театральным жестом, будто претендовал на главную роль в дорамах. Ну и правда, чего только...

Схема генома, высокочастотные аллели, гаплогруппы по игрек-хромосоме и митохондриальному ДНК. Идеально совпадающие с геномом Джона Доу.

Ансель, не веря собственным глазам, дал команду на сверку полных последовательностей. Перед ним была точная копия за исключением одного момента — на него смотрела рекомбинантная проекция оригинала. Как если бы геном разобрали на гаметы и снова собрали в полную соматическую последовательность, только митохондрии и половые хромосомы оставили как есть. Нельзя было назвать подобного соискателя на право жить полным клоном, но по результатам секвенирования выходила полная генетическая реплика одного-единственного родителя мужского пола, полностью сбросившая всякие следы старения.

Четвёртая фаза.

Вашу ж мамашу.

Ансель попытался оттереть пот с мокрых ладоней. Оглянулся вокруг. Он двигался в плотном потоке второго вылетного диаметра на эшелоне трёхсот метров, и понять, следует за ним кто-нибудь или нет, было нереально, вокруг, в пределах видимости, были сотни таких же спешащих по делам людей.

Давай по-чесноку, шутки кончились. Ансель аккуратно подготовил инфопакет, заскеджулил его автоматическую отправку по семи разным узлам сутки спустя, после чего на всякий случай сменил пароль. Вышел из репозитория, выдохнул. Нет, всё-таки ту медкарту нужно ещё разослать отдельно, как всякий razvodyashy, он навскидку мог назвать десяток людей, которым бы такая инфа очень пригодилась.

Пароль не прошёл.

Неужели ошибся при вводе? Да нет. Может, впопыхах не заметил, что смена пароля не сработала? Старый доступ тоже вызвал лишь истеричный зуммер «ай-би». Вашу ж мамашу!

Секунду спустя в кабине раздался короткий тревожный гудок и его кар под нервные гудки соседей по потоку принялся сам собой смещаться куда-то в сторону, выходя из коридора.

Ансель отчаянно заколотил по сенсорам отключения автоводителя, но они также не желали слушаться. Уже окончательно паникуя, Ансель рванул на себя рычаг экстренной посадки. Результат оказался не совсем таким, как он ожидал. Наступила отчаянная тишина, все четыре несущих ротора остановились, кар тут же безвольно повалился вниз по загибающейся баллистической кривой.

Повиснув на затянувшихся ремнях безопасности. Ансель с выпученными глазами продолжал следить, как на него надвигается частокол офисных башен. В застывших роторах вовсю улюлюкал ветер.

Чисто работают, сволочи.

Далека дорога твоя

Совместно с Эллен Д'альмар

Даже трава здесь была какая-то не такая. Жёсткая, бурая, неживая. Высохший суглинок кое-как утыкан ржавой щетиной, украшен мятой пачкой из-под «запашка», присыпан серой пылью. Ею же покрыты крепкие, но уже донельзя стоптанные ботинки, своим кособоким тандемом довершающие натюрморт. Сколько всего исхожено, бывали в местах и похуже. Здесь же — пусто и скучно, обычная картина урбанистического нашего настоящего. Вон, чуть поодаль проплешина возле мусорного бака, горело тут что-то, оставив на закопченной земле трухлявые ошмётки, проткнутые насквозь жгутами скрученной проволоки. Тут же чахлая рябина — посторонилась от этого чудовища. От её кривого ствола тянется к обломку бетонного столба плеть пластикового жгута, призванного, кажется, выпрямить несчастное деревце, но только превратившего его в идол бессмысленной битвы с непреодолимым.

У самого полотна дороги грудой свалены кем-то два десятка подгнивших деревянных брусьев. Они лежат тут так давно, что успели примерить на себя все извивы и неровности земли. Всё того же извечно бурого цвета — труха оставшихся с прошлой осени листьев набилась в щели между досками. Милое дело полежать на таком топчане.

Небольшой пятачок земли на отшибе, голая стена какого-то склада, забытое всеми место. Только дурной сквозняк неугомонно гоняет какой-то сор по углам, путает клочки измочаленного полиэтилена в сучьях кустов, тянет откуда-то дымком и тлением.

Пыльно, мёртво, глухо. Сколько дорог нужно истоптать, чтобы угодить сюда? Чтобы вот так, без мыслей в голове, запрокинувшись в белёсое небо. Лежать и ждать. Такова жизнь в чуждом тебе мире. Только ожидание между пустыми мгновениями. Ожидание чего?

«Да ну нафиг! — так не бывает».

Эта мысль преследовала его уже больше недели. То как трусливый пес жалась в сумрачных подворотнях его сознания, жалобно скуля: заметь меня, остановись, прислушайся! То как наёмный убийца обрушивала свой разящий насмерть удар безысходностью прямо посреди минуты его торжества. То исподволь, неторопливо, словно змея, обвивала скользящими кольцами тошнотворного ужаса, перехватывая дыхание, лишая возможности в полной мере наслаждаться тем — он это знал, знал совершенно точно! — что ему не должно принадлежать… Мысль не отпускала его с того самого дня, как же это было давно! В другой жизни.

Впервые она обрушилась на него десять — нет, одиннадцать дней назад. Расписавшись в получении заказного письма и недоумённо его вскрывая, он ещё не знал, что через минуту будет тупо, раз за разом, перечитывать, не врубаясь, идиотскую фразу о получения наследства с шестизначной цифрой… Глаза вновь и вновь цеплялись за строчки «надлежит срочно явиться в нотариальную контору по адресу», а в голове — огромным маятником, раскачиваясь, наполняя вяжущим гулом: так-не-бывает, так-не-бывает…

И посыпалось. Утром позвонили из редакции — он уже благополучно перестал даже дёргаться на этот счёт, дела более важные и неотложные затмили его жалкую попытку вырваться из нищеты хоть каким-либо способом; редактор, захлёбываясь, битых минут сорок засыпал его восторженными охами и ахами: слава, ах… вас устроит стотысячный тираж в начале?.. гонорар… первый экземпляр с автографом лично мне. Сволочь. Месяцев восемь меня мурыжил, морду воротил, и вдруг! Так не бывает! — ехидная подсечка, разрывающая внутренности — а не заглатывай слишком глубоко… Не бывает.

Ещё через пару дней из посольства ответили согласием на оформление визы. А ведь сразу предупредили, что шансов почти нет! И вот нате — полугодовая виза, и автоматически активизируется солидный контракт. Так не бывает! — обрушивалось горным обвалом, а он, отмахиваясь, рисовал небывалые, невозможные картины: Европа наконец-то… Работа, возможности… Бог ты мой, какие возможности!.. В Венецию обязательно, там в ноябре карнавал… и наследство, господи боже мой!.. Первым делом «Тойоту» куплю… или нет — «Феррари»! — и серое длинное пальто от Версаче. А шьёт ли Версаче для мужиков?.. Да какая разница — от кого-нибудь ещё, их там как собак нерезаных… и денег у меня теперь… — он усмехнулся, и тут же, поддых, оглушая — так не бывает!!!

А вчера вечером внезапно вернулась Лия.

В очередной раз обернувшись на звук колокольного звона, я зацепил штаниной торчавший невесть откуда сук, едва не растянувшись под высоченной, чёрной от копоти сосной. Ибо неча с больной-то головы на здоровую. Их тоже можно понять, по нынешним временам пускать абы кого в обитель — только бога гневить. Впрочем, согласитесь, счастья мне в этой логике нет никакого. Вечереет, а из средств для поддержания жизни моего бренного тела в наличии лишь последняя сигарета, отсыревший коробок спичек да фляга колодезной воды. Спасибо и на том, святая водичка по местным болотам может быть дороже ведра чёрной икры.

Сыро. Солнце уже три дня не выглядывало, даже вон мошкара куда-то подевалась, чуя недоброе. Стволы деревьев, мало того, что подпаленные с прошлогоднего здешнего ненастья — так теперь, пропитавшись водой до мерзкого бурого цвета лежалой трухи, они кажутся вовсе безжизненными. Такой вот уголок любви к природе. По спине пробежала противная струйка озноба. Тьфу ты. Будем смотреть внимательней под ноги, проблески тухлой жижи между корней не предвещали ничего хорошего — утопишь ботинок, как потом сушиться?

Но и лупать глазами — недосуг. Шевелить ногами по мхам да корягам, терпеть хлёсткие удары возмущённой хвои, всматриваться в просветы между деревьями. Матушка-природа, загадили мы тебя преизрядно, но снова и снова приходится надеяться на твою невероятную живучесть. До ближайшей бетонки тут сутки пути. И если неграмотно заночевать, почитай — откинешь коньки. Опыт таковой имеется. Так что или иди всю ночь, грейся, или ищи сухое место, пытайся развести огонь. Опять же, шишек каких можно насшибать, калорийная пища. Рецепт приготовления тривиален. Только не стой. Иди.

Клубящиеся фингалы на плоском лице серого неба загадочно подмигивают мне напоследок между шапками густой верховой хвои. Ехидничают столбы закопченных туч. Если снова пустит сеять небесной мокротой — вожми голову в плечи и иди быстрее.

Обойдя очередную кучу бурелома, я вывернул на неширокую — метра четыре — просеку. Не помню такой на карте. Впрочем, какого она была года свежести — кто знает? Вот и дороженька наша. Свежая щепа сулила поистине щедрые дары: машину на гусеничном ходу и пьяного китайца за штурвалом. Потопали.

…И не то чтобы он не радовался; да нет, конечно же, радовался. Но что-то примешивалось к этой нежданной уже давно радости, какое-то облачко непонятное омрачало, какой-то червячок надоедливый точил, точил, как застарелая зубная боль, не давая сосредоточиться на том, глубинном, что сейчас происходило в нём, что зрело и никак не могло оформиться, что явно мешало радоваться и испытывать счастье пополам с торжеством — в тот вечер, когда внезапно вернулась Лия…

Раньше ему казалось — когда это произойдет, во всем мире случится что-то невероятное: раздастся вдруг гром небесный, или невидимые фанфары сладкоголосо вострубят, или ни с того, ни с сего начнут вспыхивать фейерверки — в общем, что-то необычное случится в тот день и час, когда она вернётся. Но вот уже целый вечер он ходит за ней по пятам, тупо пытаясь понять — что же всё-таки не так. И где — не так? В нём ли? В ней?..

Он исподволь, но пристально вглядывался в неё, стараясь не акцентировать внимание на её красоте, которая и прежде его ослепляла, а сейчас стала совершенной, отточенной — зрелой. Он хмыкнул. Ну, ещё бы! Пять лет прошло всё-таки… Пять лет обеспеченной, сытой жизни c любящим её до безумия мужем, за которого она выскочила через пару дней после той их нелепой ссоры. Пять лет, в течение которых её красота пестовалась и оттачивалась, а его душа грубела и съёживалась где-то там, на дне, куда он и сам давно боялся заглядывать…

И вот теперь она вернулась. И, по всей видимости, насовсем. Порхали лёгкие прекрасные руки, расставляя, развешивая, раскладывая; нежно звенел серебристый смех; огромные, неправдоподобные глаза её сияли искренней радостью — как будто и не было этих пяти лет; как будто её держали где-то взаперти против её воли, и вот, наконец, она вырвалась и вернулась в своё гнездо — туда, где только и могла быть счастливой…

И было ему безумно неловко, неловко с той самой минуты, когда она буквально ворвалась в квартиру, радостно повиснув у него на шее. Он долго искал сравнение тому, что чувствовал, и наконец понял: так неловко бывает, если вдруг по ошибке надеваешь чужой пиджак после вечеринки в тёмной прихожей; и смутное беспокойство, терзавшее его весь вечер, вылилось, наконец, в простой и такой логичный вопрос, грубо прервавший её бесконечное повествование о тягостной жизни без него; вопрос, который следовало бы задать в самом начале:

— Лия. Скажи мне, Лия… Почему ты вернулась?

Она резко остановилась, как будто бы её выключили, и, недоумевая, ответила:

— Но ведь ты же сам меня позвал.

Стакан был какой-то мутный, словно не из стекла, а из раннего осеннего льда — весь в каких-то пузырьках, соринках и пятнышках. Какой только гадости из него не пили. Поди этот вот едва очищенный, из опилок перегнанный спирт может показаться иному дегустатору играющим на том же фланге, что и вековой коньяк.

— Наливай.

Ещё вполне тверёзым глазом я осмотрел углы вагончика. Неизживаемый антураж жилья деревозаготовщика: пружинный матрас на сварной железной раме, колченогий табурет, исцарапанная столешница, не знавшая скатерти, раскосое лицо хозяина.

— Ай, сволось, пьйос карасо, — засмеялся Ли, и его лицо тут же стало похожим на любимый комбайн «Хёндо». Такое же красное и такое же бессмысленное выражение.

— Давай, давай. Между первой и второй.

По дороге в городок я успел с радушным китайцем разговориться. Глухая безлюдная ночь в разрыве фар и зарядивший дождь делают общение очень лёгким. Тут никакие языковые барьеры не страшны.

Ли поднял пузырь повыше, посмотрел на просвет, потом хмыкнул и налил. Правда, от звука распахивающейся двери его рука чуть не дрогнула. На пороге застыла огромная Баба.

— А ты что же, ирод, уже заливаешь? Сюда смотри, алкаш! Кого это ты сюда привёз?

— Здрасьте.

Я приподнялся на табурете, церемонно раскланиваясь.

— Маса, ты чиво сумис?

Дверь громыхнула, закрываясь, отчего голова Ли, привычно вжатая в плечи, ещё больше спряталась от глаз.

— Это я шумлю?! Я тебе щас так, морда косоглазая, пошумлю, что ты всех своих далай-лам позабудешь напрочь!!!

Не говоря боле ни слова, я достал с полочки на стене третий стакан и так же молча налил.

— Мария Батьковна! Выпейте с нами, не побрезгуйте.

В общем, Маша на поверку оказалась работящей крепкой русской женщиной лет тридцати отроду. И пить она умела куда лучше мужа.

…Ночь распахнула ему свои объятия, и он с наслаждением окунулся в них, впитывая в себя темноту, пронизанную огнями, и притихшую таинственность пустых улиц, и горький запах прелой листвы, и нежную грусть уходящей осени… Вскоре, вскоре всё вернётся, он знал это — суетливая круговерть, непонятным образом захватившая его без остатка, заставляющая бежать по кем-то начертанному кругу, не имея возможности остановиться, передохнуть чуток и подумать хорошенько над тем, что происходит. Вернётся озабоченность стремительно набирающими ход событиями, вернётся непонимание и обреченно-довлеющее, не позволяющее свободно вздохнуть «так не бывает». Но это потом, пусть. А сейчас — здравствуй, ночь!

Он пил её крупными глотками, захлёбываясь терпким осенним вкусом, её свежим порывистым дыханием, её едва уловимым ароматом дикой, древней опасности, на каждом шагу подстерегающей в тёмных изломах незнакомого пространства… Он наслаждался извечной одурманивающей её юностью и восхищался непреходящей её мудростью, заставляющей прозревать и напитываться такой пьянящей, такой сверкающей, такой долгоожидаемой свободой, которая вытесняла, выдавливала из него мучительные колебания в реальности обрушившихся на него событиях; выталкивала все сомнения и недомолвки — ха, дорогая, так значит, я тебя сам позвал? Я, который не мог дышать без тебя почти пять лет, и только последние полгода научился проживать день за днём, не упоминая твоего имени всуе? — и который при этом никогда — никогда! — не делал и полшага навстречу тебе, ясно понимая, что мне нечего дать такой, как ты… И я — позвал?! Ладно, пусть наследство — приятная случайность; мало ли людей, не знающих всех своих родственников? Или книга: быть может, она оказалась действительно гениальной — всё-таки плод двухлетних напряжённых трудов моих. Виза опять же… Пусть случайность… Но Лия?! Вот тут вышла явная осечка. Грубо, грубо работаете, господа! Поэтому — слышишь, ночь? Мы отказываемся от их подачек! Отныне и навсегда! Я возьму сам то, что мне нужно — где-то я уже слышал это… Но неважно: мне это подходит, а значит, так и будет — я возьму сам!

Вокруг меня, сколько хватало глаз, колыхалось маслянистое вальяжное море. Густые, тягучие иссиня чёрные горбы волн накатывали на меня откуда-то сбоку, проносясь мимо с шумным вздохом и уносясь прочь. Это было похоже не на течение жидкости, нет, это было скорее мерное колыхание вселенской величины студня, простёршегося на плечах горизонта. Таким, верно, должен выглядеть рай для русского человека. В руке моей обнаружился стакан прозрачной жидкости, а вокруг наблюдалось разливанное стопудовище чёрной икры.

Да, именно так, не удивляясь ничему, обдумывал ситуацию я. Водка (а в стакане, судя по запаху, была именно она) была в меру холодна, покрывая стеклянные стенки туманом испарины, но не морозя при этому руку. Икра же… о, икра была и вовсе великолепна. Огромная (икринки — с кулак, не меньше!), глянцевая, плотная, её невыносимо хотелось жрать, жрать, жрать… вот так бултыхнуться мордой в вязкое месиво, раскрыть рот пошире…

Впрочем, мы люди культурные. Зачем свинячить, если можно и приличия соблюсти. Водочка оказалась очень мягкой, с каким-то едва уловимым травяным ароматом, стакан ушёл, как ложка «пектусина». Теперь, прямо стаканом, подцепить из моря этих аппетитных скользких гранул и осторожно, смакуя, покатать на языке буквально две-три икринки… о-о-о, не подвела, родимая. В меру солоноватая, она вызвала во рту такой фонтан слюны, что я не заметил, как набил его икрой до треска.

Какой, однако, символ, если подумать, олицетворяет собой этот благородный рыбопродукт. Здесь и скрытые силы, и нежность, и общая красота… каждый человек, вкушающий икру, как бы объединяется на краткий миг с мировым полюсом живородящего начала! Словно бы…

Хм, что это?.. Будто это икра во рту решила, что ей пора вылупляться. Острая рыбная вонь ударила мне в нос, перехватывая горло, не давая дышать. Я почувствовал, как ногти впиваются мне в горло, в последнем судорожном порыве пытаясь спасти меня от смерти… Воздуху! Воды!!!

…Вокруг всё было погружено в темноту, что-то капало, наполняя спёртый воздух непроветренного помещения мерными тактами извечного метронома. Жутко хотелось пить, вчерашняя сивуха давала себя знать не только этим дурацким кошмаром. Осторожно поднявшись, я сумел разглядеть беззаботно спящую на спине голую Машу, чуть дальше скорчился под одеялом китаец Ли. Что вчера было-то?

Стараясь никого не разбудить, я потащился в сени. Где-то тут вчера стояло ведро с колодезной водой.

«Что же было вчера?.. Эх, чёрт, не помню ничего… И голова раскалывается. Где я вообще?»

Он попытался оглядеться. Это далось с трудом, всё тело ломило, и страшная, пульсирующая боль в голове мешала сосредоточиться. Перед глазами плавали какие-то тёмные пятна, и некоторое время он боролся с ними, пытаясь сфокусировать зрение. В конце концов, ему это удалось, что положения не улучшило. Нависающий низко темный потолок не вызывал никаких связных ассоциаций, способных прояснить место его нынешнего нахождения. Вот если бы попытаться повернуть голову…

Он застонал от дико пронзившей его боли. И тут же услышал голос:

— Убрать боль.

Он успел ещё удивиться странному отсутствию интонаций; вроде бы это должен быть вопрос? — и тут же почувствовал, что куда-то проваливается….

— Теперь лучше?

Голос был тот же, густой, вязкий; но уж теперь-то с ним, с голосом — в плане интонаций — всё было в порядке.

Он удовлетворённо хмыкнул и тут же отметил и ясность сознания, и полное отсутствие какой бы то ни было боли во всем теле. А также отсутствие каких бы то ни было воспоминаний о том, что же всё-таки случилось вчера. Ну ладно, до вчерашнего мы ещё доберёмся, а вот где я…

— Где я?

— Это всё, что Вас интересует?

Он рывком сел на постели (больница?), с опасением прислушиваясь к своим ощущениям. Ничего не болело. Вот теперь можем и оглядеться.

Вот только оглядывать, собственно, было нечего. Он видел узкую кровать больничного типа и себя на ней. Вокруг полумраком двигались какие-то смутные тени, даже и не тени вовсе, а лишь ощущение теней. Движение было безостановочным и вызывало лёгкое головокружение. Поэтому он сосредоточился рассматриванием того угла, откуда раздавался голос, хотя рассмотреть что-то конкретное и там не было возможности. Просто темнота немного как бы расходилась, слегка обрисовывая контуры тела, расслабленно сидящего (в кресле? на стуле?). Казалось, некий источник света, совсем слабый — свеча? — находился позади собеседника, лишая возможности видеть его лицо.

— Нет… Меня интересует многое другое, — голова была ясной и совершенно пустой. Он с отрешенным каким-то удивлением вдруг понял, что на самом деле его не интересует уже ничего. То есть совсем. И чтобы как-то скрыть неловкость от этого открытия, он спросил первое, что пришло на ум:

— Что это движется всё время вокруг меня?

— Это? — было похоже, что невидимый собеседник его пожал плечами. — Это жизнь.

Я помахал на прощанье неспешно двинувшемуся задним ходом комбайну душевного китайца Ли. Тот заметил, и принялся по обыкновению быстро-быстро кланяться. Бросил он это дело, только когда левая гусеница заехала в кювет, и двигатель натужно заревел. Так-то, не зевай.

Задумчиво сбросив порядочную шапку пухлого первого снега в бурую жижу колеи, я некоторое время наблюдал за тем, как она поглощает трогательную чистоту, больно образ впечатлял своей жизненной простотой. Что там, в глубине, происходит со злосчастной снежинкой? Тает сразу, или ещё долго ожидает своего конца в камне грязного вечного льда с единственной надеждой — оттаять в необычайно жарком июле, потянуться ручьём в речку Кабанью, чтобы потом… Какие злоключения могут потом поджидать счастливую снежинку, кроме полноводного, но всё больше загаживаемого Байкала, я додумывать не стал. Просто повернулся носом в глубину леса и, втянув голову в плечи, нырнул в мокрые объятия облепленных снегом кустов.

Идти тут было недолго, если не врала карта, однако близость к этому месту сводила меня с ума. Нервная дрожь уже билась где-то в глубине сознания, не давая толком собраться с мыслями. Что я хочу там увидеть? Бурелом ржавой арматуры, подсвеченной дежурными лампами, или наоборот, кипение работы, безустанно, день за днём, месяц за месяцем воплощающей чьи-то далёкие и оттого малопонятные планы?

Не вязались мои мечты об этом месте с машинерией обыкновенной стройки. Хотелось думать о таинственном храме, под сенью которого зреет тайное знание, постичь и воспользоваться которым предстоит только самым-самым… ишь чего возомнил. Любитель романтических спецэффектов. На просторах Сибири нонче такого не бывает.

Поднявшись на небольшой пригорок, я продрался, наконец, сквозь гущу вцепившихся друг в дружку ветвей. Снег, прошитый иссиня-чёрными рёбрами чего-то исполинского, едва прорисовывающегося моему взгляду отсюда, с двухсотметровой высоты.

Было тихо.

Страшно.

Горько.

Стоило пройти весь этот путь на десятках колёсных, крылатых и гусеничных механизмов. Пройти сотню тысяч шагов на своих двоих.

Чтобы увидеть. И повернуть назад. Нельзя мне здесь оставаться. Если кто увидит — конец всему. Да. Повернуть тотчас назад.

Разговор длился, казалось, целую вечность. Однако до сих пор он так и не мог с полной ясностью уяснить, что же от него, собственно, хотят. По-прежнему чувствуя себя игрушкой в непонятно чьих руках, не имея возможности перейти к честному и открытому разговору, не желая делать тот выбор, к которому его ненавязчиво — пока ненавязчиво! — но однако же, вполне определенно толкали, он сознавал одно: назад возвращаться нельзя. Назад дороги просто не было. Неизвестно каким — десятым? двадцатым? — чувством он понимал, что сейчас его будущность, целостность его как личности, да и просто жизнь, как бы банально это не выглядело — зависела от по-детски упрямого, ничем не оправданного, ни на чем не основанного глупого решения. Как бы ни было горько потом от упущенных возможностей. Как бы ни было страшно сейчас, оттого, что вот-вот невидимый собеседник утратит и так еле сдерживаемое терпение. Какие бы не мучили сомнения в правильности выбора потом — сейчас этого выбора у него просто не было. Назад возвращаться нельзя. Иначе — конец всему.

«Иначе — конец всему… иначе — конец всему…» Когда он поймал себя на этой мысли, тупо бившейся в мозгу в поисках выхода, в помещении что-то неуловимо изменилось. Он сосредоточился, пытаясь понять, что же именно. И вскоре определил, что неспешное, безостановочное движение вокруг, к которому он, оказывается, уже успел привыкнуть, вдруг закончилось.

— Жизнь остановилась, — хмыкнул он, внезапно развеселясь. Как же вы мне все надоели.

И вдруг жгучее, неуместное вроде бы желание — судьба всё же решается, а тут глупости на уме! — охватило его со страшной силой, скрутило на жалком ложе, ставшем ему тюрьмой, так, что сжатые челюсти свело судорогой, не давая вырваться мучительному стону. Го-о-осподи… оказаться бы сейчас далеко от всего этого, от всех этих чертовых непонятностей, от дурацких, лишенных всякого смысла игр, от всего этого мира с его нелепыми законами — где-нибудь в Сибири, в тайге, одному.

Брести по снегу неизвестно куда.

Не вспоминая.

Не думая.

Ни о чем не жалея.

И пускай оно всё катится к чёрту. Я выхожу из игры.

Посреди необъятного леса мерцал едва различимый огонёк костра.

Качались тяжко нагруженные лапы древних кедров, свистел в сучьях рассерженный ветер, стенали, скрипели звенья разорванной навеки цепи жизненного цикла. Мы отныне одни в своей борьбе. Никакие силы природы не способны бороться с предсказанной мне судьбой.

Горел костёр, согревая мои окоченевшие ладони. Сверкали в чёрных небесах гаснущие на лету искры. Гнетущая стремнина безостановочно несущихся мыслей рвалась у меня под черепом, не позволяя отдохнуть, смириться, успокоенно принять собственную горестную судьбу… Зачем я тут?!

Гневливо ревел в горниле вселенского пламени сонм смертных душ, раз и навсегда сверивших свои короткие часы с моим мерным метрономом. Механизм тот вечен, всеведущ, неоспорим, бесчувственен и полон безысходного сумасшествия.

Ты уверился в собственной значимости? Ты уверился в собственных силах?

Если нет… то зачем?

Зачем бороться, страдать, закладывать самоё себя в зачёт невыполнимого…

Я не знаю. Как не знаю, способен ли я вообще на нечто, хоть досужим умыслом сравнимое с предложенной мне задачей?

Я не знаю.

Ибо знаю лишь одно — это не игра. И я — не игрок. Я боец.

Боец, которому дано в руки оружие, недоступное более никому. Знание будущего.

А на сердце осталась туманом глухая тоска,

Только время поможет потерю и боль пережить.

Не узнать никому, как я мёртвую нёс на руках,

Потому, что об этом я песню не смею сложить.

Тэм Гринхил

Только оказалось оно всё гораздо проще. От него просто отступились. Сбросили со счетов. Оставили наедине с собой — и делай всё, что хочешь, брат. Ты теперь вне игры. Ведь ты этого хотел?! Так получи.

Понимание этого простого и очевидного факта пришло к нему не сразу. Вначале он все ждал, что невидимый его собеседник — или, быть может, его заместитель, или кто там у них ещё по вопросам ломки человеческой личности? — хоть кто-то придет к нему опять, чтобы разъяснить что-то, или направить куда-то, или просто дать какие-то указания…

Но время шло, а его никто не тревожил. Никто и ничто. Ни постороннее вмешательство извне, ни физиологические отправления. Он остался наедине с собой — впервые за все годы своей жизни. Как часто мы восклицаем — оставьте меня в покое!.. Ну вот его и оставили. На тебе покой. И что же ты с ним будешь делать?!

Он потерял счет времени. Да и было ли оно здесь, время? Где "здесь", он старался не думать. Здесь и всё. Без времени. Наедине с собой. Он усмехнулся — не один, значит, всё-таки.

…Пару раз появлялась робкая мыслишка — почему не согласился, идиот… Был бы сейчас в европах, пил бы "Дом периньон" на Елисейских полях… в пальтишке от Диора… жизнь, да. Одноклеточных.

Ну почему, почему мне это не походит?! Почему это подходит миллионам и является пределом их мечтаний, а мне — нет?! Ну что же я за урод такой? И что от меня хотели, вынуждая соглашаться на такое вот? И почему сейчас оставили в покое, когда поняли, что я всеми кишками своими этого не хочу? И что ждут от меня теперь? И кто ждет?! И ждёт ли вообще?

Вопросов было море. Ответа не было ни одного. И посоветоваться было не с кем. Равно как и распить водочки, чтобы плюнуть и забыть всю эту тягомотину.

Оставалось одно.

Как ни крути.

Зима стремительно брала своё. Серебряные ручейки позёмки метались меж оголившихся ветвей, их закручивал в двухметровые бродячие вихри порывистый ветер, нехотя отпуская тончайшую снежную пыль оседать у меня на плечах. Так, несмотря на пронзительно-синее небо, напрочь лишённое малейших следов облачности, я постепенно становился похож на снеговика — плотные белые комья бахромой свисали с воротника, при малейшем движении в окружающей меня тишине разносилось глухое постукивание.

Было невероятно тоскливо шагать под эти непривычно бестолковые звуки посреди чёрно-белой тайги. Словно совсем никого вокруг. Спящая земля стремительно покрывается непроницаемой бронёй, отгораживаясь от своего будущего. Когда ещё случится чудо, разверзнутся окаменелые недра, невесть сколько таившие в своих глубинах великую тайну будущей жизни… даже не думай об этом. Эта земля обречена на смерть, пусть в самой этой смерти сто раз заключён секрет выживания.

Я резко остановился, краем глаза заметив движущуюся тень. Осторожно повернув голову, я сумел разглядеть среди частокола стволов два поблескивающих зрачка. Волк. Один? Да, слава богу, один. Расслабившись, я, уже не таясь, повернулся навстречу серому.

— Ну, что ты тут бродишь…

Волчара по обыкновению поджал хвост и настороженно отошёл на пару шагов.

— Эй, тебе говорю!

Мне и правда был интересен этот старый зверь. Что-то у нас с ним было общего… от волка веяло одиночеством и такой лютой безысходностью, что даже компания ненавистного любому живому существу двуногого казалась ему, верно, не слишком плохим вариантом.

— Ну ладно. Пошли тогда со мной.

…В той круговерти непонятного, что закружила, завьюжила, сбивая с ног, единственной возможностью показался уход в прошлое, в воспоминания; и память услужливо обрушила на него круговерть же событий, запорошенных временем. Вспомнился случай из далекого детства — так!, шалость, блажь; много лет спустя он вызывал легкую, ностальгическую усмешку по тем дальним, светлым, святым временам…

…Снегу в ту зиму навалило видимо-невидимо. С другом-одногодкой Васькой — кажется, его так звали… да, точно, Васькой! — они с завистью смотрели на мальчишек чуть постарше, отважно, с диким гиканьем прыгавших в сугроб с крыши сарая. А их с Васькой не брали в столь рискованную афёру по причине малолетства, что обижало до слез и грозных обещаний неизвестно кому: а вот вырасту, тогда!..

И как-то в один из зимних вечеров, когда всех детей загнали по домам, он под каким-то благовидным предлогом выбрался на улицу и опрометью бросился к сараю, стараясь не думать, гоня от себя страх, сладостно и томительно наполнявший его ушедшую в пятки душу…

Я так ясно помню тот вечер, помню, как стоял на самом краю крыши, обрывающейся в темноту, как ругал себя злыми словами для придания храбрости, среди которых "сопляк" и "трус" были самыми невинными; как обливался потом от липкого, мерзкого страха, вдруг сковавшего руки и ноги, и, казалось, не дающего даже вздохнуть. И так же хорошо помню, как страх ушел, моментально, как будто его и не было никогда; и тогда я шагнул в темную пустоту спокойно, даже не зажмурив глаза…

…Он усмехнулся вдруг, осознав, что разговаривает сам с собой. Что ж, этого и следовало ожидать. Оказавшись наедине с собой — неплохо побеседовать с умным человеком! Он невесело хмыкнул. Вот так и сходят с ума, брат. Ты что-нибудь понимаешь? — вот и я ничего. А понять нужно. Иначе нас отсюда не выпустят. Обязательно нужно понять.

Вот только бы знать — что?

В голове было так отчаянно пусто, что звон стоял. Это всё дорога… когда долго куда-то идёшь, сначала глаз радуют новые впечатления, широкие горизонты, пейзажи. Куда всё это девается потом? Почему, сколько ты ни видишь с полдороги красот, чудес, какие ни встречаешь на пути препятствия — словно по пустыне бредёшь. Монотонное тягостное варево заполняет мозг, переваривая до состояния полупрозрачной кашицы любой образ, любую мысль… За таким настроением главное — не забыть.

— Пушок! А, Пушок! Фь-ють!

Волчара мой приблудный ни на какого «Пушка» похож не был, но откликаться научился быстро. Вот и сейчас, подняв с лап вытянутою свою морду, он внимательно посмотрел в мою сторону.

— Что, ты-то хоть знаешь, куда это мы идём?

Волк чуть слышно клацнул зубами и снова уставился на бегущие воды речушки.

Не знает. Может, затем и пристал ко мне, думает, выведу куда-нибудь из этого гиблого места?

Весь чёрный юмор ситуации заключался в том, что я сам с удовольствием забыл бы, куда меня несёт непреодолимая сила Пути. Да, взял бы, и забыл. Куда пойти-податься?! Эй, люди!!!

Никого. И если встречу я на своём пути какого незнакомого человека… наверное, просто постараюсь незаметно убраться с дороги. Ничего хорошего от такого знакомства… ни тебе, ни кому другому. Да, волк?

Я не спеша поднялся на ноги, отряхнул налипший снег. Вот река, для неё вокруг ещё вовсю царит лето. Быстрая, бесчувственная, ей плевать на снег и стылое солнце. Мне — не плевать, продолжаю твердить: я успею. Дойду. Доберусь.

«Значит, обречены мы на вечную борьбу, черт вас подери?! Да кто же это выдумал? — Как же вы мне все надоели…»

Он в бешенстве вскочил с кровати, и, не раздумывая, всей силой своей вломился в темноту, окружающую его со всех сторон. Она с тихим звуком лопнула, пропуская — и по глазам, заставив меня зажмуриться, хлестнул ослепительный свет.

Это было неожиданно, непредсказуемо, и оттого ещё более невыносимо. Его безжалостно скрутило; он на мгновение ещё успел удивиться — так больно, до слёз из глаз, до остановки дыхания — и от света?!.. Дальше все тонуло в ослепительном мраке непереносимой, нечеловеческой боли…

На краткие мгновения сознание обрывками возвращалось к нему, вот только определить он уже не мог — да и не пытался, впрочем — чьё это сознание: его ли? Да и навряд ли он помнил, кто таков есть… Всполохами между скручивающей, выворачивающей наизнанку болью всплывали какие-то лица, какие-то события; и тысяча голосов, неизвестно кому принадлежавших, вопили, во сто крат усиливая и без того невыносимые мучения: Ты должен понять! Понять! ПОНЯТЬ!!!

…Он не знал, сколько это продолжалось; полностью раздавленный болью, не осознающий себя ни человеком, ни вообще чем-либо — разве частью этой боли, всепоглощающей, хотя имеющей некий смысл в существующем миропорядке. Он даже не заметил момента её прекращения. Только лишь ощутив вдруг, что снова может дышать, он закричал, раздирая лёгкие — победно, радостно, торжествующе…

…Мария, услышав, наконец, крик, устало закрыла глаза. Глядя с нежностью на измученное, осунувшееся, но такое дорогое для него лицо, и испытывая странную, ноющую боль в сердце, Иосиф, принимая на руки запеленатое дитя, тихо промолвил:

— Поспи, дорогая. Впереди много тревог…

С сомнением оглядевшись, я натянул на голову белый капюшон маскхалата. Не ахти какой камуфляж, но уж чем богаты.

Дорога вилась двумя чёрными отутюженными колеями меж щётки деревьев, стлалась позёмкой в придорожных канавах, петляла на бесконечной заснеженной равнине, заметая свои собственные следы. О том, что тут кто-то бывает, говорил только факт её присутствия в этой глуши. Даже древние остовы развалившихся заводских корпусов утонули в снегу. Остались только чёрные деревья и эта дорога.

Я прополз ещё пару метров, свистнул подотставшего волчару. Что, боишься?

В пронзительных серо-жёлтых радужках отражалась такая буря, что я невольно пожалел несчастное животное. Протянутая рука вне меховой перчатки заныла от боли, но я терпеливо прикоснулся в оскаленной морде. Так надо, малыш, так надо.

Даже это противоестественное для дикого зверя прикосновение было хорошим лекарством, Пушок немного успокоился.

— Вот так, хорошо…

Мне хотелось плакать, но я сдерживался. На таком морозе это последнее дело. Будем стойкими. Я и он.

Собственно, лежать в глубоком снегу оставалось недолго — старые часы на руке исправно тикали, отнимая у нас последние секунды жизни. Увы и ах, для истории нам обоим теперь осталось только грамотно умереть.

Рокот двигателя ожил где-то на востоке, постепенно набирая силу, обретая раскатистое эхо и различимую скорость. Хорошая машина, «Хаммер» или какая-нибудь другая холёная лошадка из хозяйских конюшен. И непременно — с серебристым фирменным логотипом «Сейко» на капоте. Именно она мне нужна.

Юркой змеёй мы нырнули вниз, к дороге. Не отвлекаться, не задерживаться ни на секунду, не думать. Седая шкура стрелой рванулась вперёд, всё ускоряя прыжки.

Шум приближающейся машины не смог заглушить глухой удар плоти о железо. Завизжали тормоза. Скрипнув зубами, я высвободил в себе ненависть. Пусть она мне поможет. Сейчас.

…Сколько они уже бредут вот так, без дорог, не зная направления, не зная — зачем? Он потерял счет дням — да его это и не тревожило.

А кругом расстилалась безрадостная, однообразная, палимая солнцем — пустыня. Белёсое небо, добела выжженный безжалостным светилом песок, белые одежды бредущих за ним людей - и ждущих, ждущих, ждущих от него откровений…

Он не знал, откуда взялись эти люди и отчего пошли за ним; сколько он себя помнил — одиночество было для него лучшим другом. Одиночество укутывало его непроницаемым плащом, навсегда поселив тоску в глубине глаз. Одиночество помогало оставаться наедине с собой даже среди толпы людей. Его оставляли равнодушным их мелочные обиды и склоки, их нелепые притязания и раболепное поклонение ему; но лишь мимо боли их — телесной, душевной ли — он не мог пройти безучастно. Было ли причиной тому туманное воспоминание о невыносимом страдании, некогда пережитом — когда? где? — он не знал; но вид боли чужой ноюще отдавался в его душе — так, что перехватывало дыхание. И он помогал им — желая помочь всем сердцем — испытывая минутное облегчение, видя радость в глазах исцелённых.

И люди, идущие за ним, поминутно ждали его помощи, которую он раздавал так щедро — потому что ему давалось это безо всяких усилий, только лишь движением сердца — как? почему? отчего? — не это заботило его. Нечто более важное, глобальное; мучивший его извечный вопрос, ответа на который он не находил ни на земле, ни там, в небесах. В небесах, которые он с безмолвным отчаянием вопрошал раз за разом, безо всякой надежды на ответ: почему я, Господи?! Почему — я?..

Равнодушные небеса опрокидывались в него немым презрением, и с холодной, отчетливой, не оставляющей и тени сомнений ясностью он в очередной раз понимал: никто, кроме него.

Никто.

Нутряной рокот «Ровера» отдавался километрами пути. Летучая жидкость смешивалась с грязным воздухом меж качающихся в такт цилиндров. Гневная искра прошивала сердце машины, пробуждая безумную, ищущую выхода энергию. Как хорошо быть механизмом, бездумно и безучастно оставляющим позади сопки, остовы деревьев, могилы…

Да, механизму всё равно, кто пересёкся с его стремительным движением всего несколько мгновений назад. Две оборванные жизни: неизвестного бродяги без документов и его шалого друга-волка. Кто такие, лежать, где лежите! Я буду хранить спокойствие ваших могил, зачем лишняя суета в этом весьма неспешном деле. Да, чем я хуже бездушного куска металла, цена которого порой — больше жизни. Я тоже могу всё забыть.

В зеркале заднего вида бегал острый и внимательный взгляд. О, ему не доставало солидности и преисполненности величия. Ну, что ж, театральная степенность патриархальных идиллий сейчас не в моде. Лицо не слишком простоватое, но и без записного эстетизма, бесцветные глаза клерка, широковатые скулы — в Европе с такими не пробиться, здесь — самый раз.

Пусть так думают обо мне, незнакомом. Пусть дадут мне дорогу. И тогда цепочка трупов позади меня станет дорогой в пылающий ад Вечности. Только избранным дано видеть чужую безысходность, только одному дано лицезреть собственную. Я готов пройти этот путь. Бесконечная дорога будет продолжена и после моей смерти, после второй смерти, после третьей… или закончится бетонным забором, скрежетом металла, брызгами мяса, крови и мозгов. Во мне уже осталось так мало человеческого, что я…

Мы играем в игры долгими годами

Чуткими, как иглы, тонкими словами,

Вплоть до совершенства постигнув это искусство

Тонкого блаженства в сочетании со вкусом.

Слово змейкой вьётся в кружева, в кружева,

Смысл, какой захочешь, можно в них завернуть,

Неземной мозаикой развесить слова,

Обмануть полмира, а самой улизнуть.

Ольга Тишина

Если выйдешь из начала

Совместно с Эллен Д'альмар

Если выйдешь из начала, станет время изменений.

Самой чистоты кристалла хватит, чтоб родиться тени.

Первый шаг сминает травы, и тогда роса от боли

Станет каплями отравы.

Веня Дркин, «Соком горького аира»

Праздные сочинения Марии-плакальщицы, во месяце шестом. Враги на крыше

Поселение было захолустное до невозможности. Люду до него не было дела вовсе — называть ещё, выдумывать. Если спросить кого дорогу, так скажет мил человек: да это которая Хамка-на-Девять? Эк тебя, любезный. Так вон по той дороге направо, пока не упрёсся. А как некуда идти больше, так значица и пришёл.

Да и всего поселения-то — обшарпанный дровяной склад да дыра в полу, из которой мрачные личности сутками таскали невнятно-поди-драгоценный свой минерал желтоватого отлива. Личности были неразговорчивы, минерал тоже было не вполне понятно на что годен. А то знай себе, таскают. Вечерами как нажрутся — песни поют, тоскливо делают на душе. Толку — чуть. Серость одна да скука.

А и Митрофан Лысая Шапка попал сюда по протекции. Братцев свёкор воротил чем-то там в заводоуправлении, вот и сподобил боженька помочь парню. А тож, чего он без дела мается, груши околачивает? Пусть займётся, проявит. Всего правда и делов — сидеть под нежарким солнышком да лютый народ от хамки отваживать. Кому и счастье в том — задницу не протереть, посезонку свою забрать и айда кутить в городище. Митрофан же потому и Лысая Шапка, что неймётся. Пытался мабудь понять чего в тяжких делах мрачных личностей, и то — огорчение одно да расстройство. Чего они там в дыре делают, да в чём их результат заключается?

Непонятно нифига. Даже лазать к ним в дыру пробовал втихаря. Так пусто там. Одни стропила пылятся, звёзды вон в дыру просвечивают. Чего, куда. Тьфу. Бросил Митрофан это дело. И вот вам, уж восемь дён сидит, развалившись на шезлонге, читает полочную книжку. Рукой мух помахивает, одной лишь левой толчковой ногой изображая всенощное бдение. Мол, эта, зол человек али зверь какой, коли ты тута по глупости своей будешь промышлять, имей в виду мою скуку, оборву уши к чёртовой матери.

Книжка же попалась презабавная, не скажешь, что валялась здесь в каптёрке, почитай, от сотворения мира. Или, по крайней мере, от сотворения дыры. Называлась книжка «Диспепсия на лету», имя же автора категорически нельзя было разобрать, что-то собачье… да и ну, ладно. Митрофан привычно заржал, перелистывая страницу. Мрачные личности привычно втянули головы в плечи и снова метнулись в дыру.

Хоть бы какая сволочь потусторонняя пробежала. Митрофан оторвался от книги, заразительно эдак зевнул, почесал в затылке. Три дни как ни одной живой души. Да и то — какая из того зеленомордого живая душа вдребезги-пополам? Сам не знал, чего тут потерял. Заблудился, поди, болезный. Так потерянный и ушёл.

— Добрый молодец? А, добрый молодец?

— А? Кто здесь? — али в голове проблематика отдалась, со скуки-то? Откуда голоса слышатся?

— Да ты голову-то задери, не поленись, любезный.

И то правда. Ехидный голос обрёл хозяина. Точнее — хозяйку. На краю водостока восседала птица-баловница. Сисястая грудь сквозь перья проглядывает, да два умных глаза надо всем организмом. Ну, здравствуйте, гости.

…Сколько же тыщ дён промелькнуло, аки сон туманный! В пении, в разгуле бесшабашном, средь подружек сладкоголосых да кущ райских. Ах, деньки мои развесёлые, да ночки лунные, где вы, где?..

Охватило беспокойствие смутное, грусть-тоска незвано нагрянула, затуманила очи искристые.

Обеспокоилась, гулевана.

Поняла.

Пришла пора.

У Птиц-голосиц как оно происходит-то обыченно? Да так вот и происходит: нежданно-негаданно. Веселишься, гуляешь на всю ивановскую, да от души, не сдерживаясь никакими нормами-моралями непонятными, чтоб гул по всей земле-матушке! А потом, вдруг, негаданно-нежданно — стоп.

Пора пришла.

Пришла пора откладывать Яйцо.

Токмо вот не всё так просто, с Яйцом-то этим… выстрадать его надо, выпестовать! Пробовали ужо хитровыделанные некоторые закон обойти. Да обломались в одночасье. Сгинули напрочь, даже памяти после себя не оставили, и поделом! Тут всё по правилам надобно, не нами придуманным, по уставу вековечному. Иначе прервется род Птиц-баловниц, слух услаждающих, райское блаженство воспевающих… Сколько нас осталось-то?.. Вот именно.

А требуется всего — найти дурака распоследнего, да к уму-разуму его вернуть, да так его закрутить-завлечь, чтобы помогать захотел против волюшки своей тугодумной, да ни за что ни про что, а от доброты своей неразумной, бескраянной!

Да чтоб не понял ничегошеньки.

Про Яйцо-то.

Трудная задача.

…Полземли облетела, обвысмотрела! Трудно ноне с дураками-то. Беспросветно. Всяк дурак пыжится, бугром себя мнит на ровном месте. В чудеса вера утеряна. А убедишь — так сразу просит дворец и водки ящик. Тьфу! Совсем измельчал дурак.

Вовсе в отчаяние ввелась было. И тут — вот оно, счастье нечаянное, уж и не жданное! Сидит в шезлонге, рукой мух помахивает — книжку якобы читает… Ии-и-их, родненький! Сейчас я тебя так заверчу-закручу, никакой книжке не сподобиться!

Сердце-то как колотится, окаянное! Успокойся, нашли, нашли его, родимого!

— Здеся я! За тобой прислана.

Тревожные размышления Марии-искусницы, во месяце том же. Отсель, и до самого неба

— Куда, бишь, это ты меня посылать вздумала? Да не думай, пойти туда всяк дурак поспешать не станет, а уж я, разумен не по годам, и подавно. Только погодь, вона на полях запишу, чтобы не забыть. Не кажный день в нашем хмуром уголке столь богато заворачивают!

Птаха, даром что невелика телом, продолжала яростно и витиевато вещать. Вот ведь сил откудова столько набралось в комке-то перьев! Битых четыре часа Митрофан терзал слух воплями да змеиным шипением. Впрочем, чего греха таить, довести Лысая Шапка мог любого. С эдакой скуки-то!

— Ладно, погодь. Мне в ентом захолустье, и правда, ловить особо нечего. Да не смотри ты волком, дело говорю! Предположим, отправлюсь я в путь, так ты что же, вернёшься потом девицей-небылицей, нате вам, мил-милёночек, вот она вся я, ваша навеки! А коли не по нраву ты мне?! Ты-то вона меня во всей красе наблюдаешь, молодец хоть куда! А девки у последней године вовсе не родятся, корявые все, как смертный грех! А? Что скажешь?

— Сам дурак, ухарь неотёсанный! О кои-то веки такие хамы да неучи набежали-та? Ох, бабоньки-и… — запричитала птичка. Впрочем, чой-та она так хитро поглядывает? Задумала, чирикалка, что-то, ой задумала. Кабы Митрофанушка наш не попался на хитрость плутовки, по простоте-то душевной…

— А впрочем, что с тобой лясы точить. Бабы, известно, дуры, чего уж о птицах рядить. Эй, рябенька, цыпа-цыпа!.. — и пальцами быстро-быстро так замельтешил, словно просыпая пригоршню крошек. Птица-баловница мигом умолкла, как приклеенная вытаращившись вниз со своего насеста. То ли обалдела от такой наглости, то ли и правда повелась на куриный свой манер. — Ты это… Ты вали отседова, подобру-поздорову, мы люди тихие, сами не местные. Отстали мы от по-оезда-а… тьфу ты. Об чём это я, бишь? Вопчем, нету у меня резона по твоей надобности, распрекрасная, куда-то швалындаться.

Лысая Шапка поднялся на ноги, выпятил грудь. Дескать, и нечего тут рассусоливать, мужицкое слово — вернее верного. Постоял так минуту, потом ещё пару минут для верности. Молчит птица, таращится.

— Эй, да ты не заснула там чай, болезная?

— А?! Что?!

— О, тьфу на тебя, встрепенулась. Я говорю, проваливай!

Поквохтала птица, попричитала немного, вздохнула, да и махнула крылом.

— Фиг бы с тобой, дурачок. Оставлю тебе вот… артефакт, — протянула пернатая, аки страус какой, даром что летающая, синюю свою пупырчатыю лапу. А в ней — али не гвоздь? Ещё и чешуйками покрыт, кривой какой, заржавелый.

— На что мне эта ржа подретузная?

— Сам ты, — обиделась птица, — ржа. То коготь дракона, музейный екземпляр. Коли покладёшь его заместо себя на подушку — так на утро второму тебе по двору гулять, безропотно исполняя твои каждодневные обязанности. Так что. Дурак своё счастье нипочём в руках не удержит. Помяни моё слово, Митрофан Лысая Шапка.

На том и улетела. Только чтой-то у неё глаз хитрющий мигает. Встретятся они ещё, ой, чует моё сердце, встретятся!

Да что же это творится-вытворяется, людыньки добрые, на светушке белом?! Передел такой кто допускает? Да дурака такого, аки Митрофан ентот, тьфу, днём с огнем отыскать попробуй! И угораздило меня, сердешную, на недотёска ентого нарваться! Половину перьев от нервенности порастеряла, голос охрип от уговоров бесполезенных! Да ещё артефакт ему, пню трухлявому, отдала! Как бы беды не наделал, по скудости-то умственной… Да что ж и оставалось-то, коли на уговоры, тугодум редкостный, не поддавался?! Уж так уговаривала, так напевала, другой бы сразу побёг, едва заслышав посулы мои обещальные! А ентот!.. Да пропади он пропадом, пень-чурбан стоеросовый, захолустный! Да чтоб я с ним ещё раз запела-зауговаривала?! Да Яйцом клянусь!..

Стоп.

Яйцо!!!

Вот головушку-то задурил, окаянный! Аж позабыла вроде, зачем искала дурня-то дубинового!

Охолонила, буйны пёрышки попригладила, водицы испила ключевой, кристальной… Поуспокоилась. Думку горькую думать стала. …Это ведь какое Яйцо при дураке ентом отложить можно?! И какое чудо дивное опосля явить миру суждено?..

Тьфу, дубина заскорузлая, как приманить-то тебя, да за собой увлечь?! Околесицы наплел, пойми-разбери, чего ему надобно-ть… Опа! Девица-небылица! Как же это я сразу не поняла, не догадалась, чем дурня-то завлечь? Ведь это единое-поди, что такого заинтересовать, охомутать могёт!!!

Так-с. Заклинание быстренько надо сказывать, времечко-то уходит, родимое, утекает ветром сквозь перья радужные… Как же оно отзывается, чтоб его… деньки мои развесёлые… Вот оно! Отыскалося-вспомнилося! Будет тебе девка-припевка, дождесси!

Плюнула Птица-голосица по три раза да на четыре стороны, глазками-бусинками засверкала грозно, и принялась заклинание творить, высвистывать:

— Ой вы, Ветры, буйны-несдержанны!

Свет мой, сокол ясное солнышко!

Закружите меня до беспамяти,

Грозовою влагой наполните!

Затопите меня светом яростным,

Чтобы стала красою невиданной!

Дайте силушку мне исполинную:

Чтоб коня на скаку останавливать!

Чтобы в Избу горящую — запросто!

Дураков чтобы с ходу приманивать!

И крутить ими, как замечтается!!!

Загудело тут всё вокруг, загрохотало угрожающе, и померк свет белый, как и не было… Долго ли, коротко ли — очнулась Птица-голосица. Открыла ясны оченьки, улыбнулася солнцу лучистому, потянулася членами замлевшими и встала на белы ноженьки. Оглядела себя — довольна осталась: мясиста, сиськаста, задаста — чем не краса-девица?! Ну, держись теперь, Митрофан-дурак! Попляшешь у меня камаринского!

Перекинула гордо косу долгую с красной лентой на грудь высокую, и неспешной поступью назад, к поселению, направилась.

Сонные мысли Марии-прядильщицы, да во месяце седьмом. Буркала всенощные, ненасытные

То ли пивано с вечера не того, а то ли подушка лебяжья былую мягкость растеряла, да только не спалось Митрофану ни капли. Хоть плачь. Таращит он глаза в темноту, мнится ему то грустная песня мрачных личностей: «Доля до-олюшка-а!..» — а то и недобрый блеск вострых клыков за окном. Р-р, не замай, Митрофанушка. Что не спишь, родименький? Али хочешь к нам на ужин?

— Чур тебя!

Нехороший блеск свинтился, аж покатилась за околицей сброшенная жестянка, тарабаня глупым своим звуком по плетню. Митрофан Лысая Шапка был недобрыми словами поминаем за крепкую глотку. Но дык мало ли какая зараза зыркает, что же, оно ей спускать? А вот нет.

Вздохнул сам себе Митрофан, почесал в затылке, полез с печки. Чего неймётся? Совсем из ума выжил, и ведь молодой ишшо!

Натянул портки, рубаху подвязал верёвицей. Посбивал точилом ржавчину с ножа. Хоть и годен тот разве на рыбную ловлю, куда там — пужать, а всё оружие. Посмотрел с сомнением, потрогал пальцем, да сунул за голенище. Вот котомка, сто раз латана-перелатана, вот палка походная, с сучком — грибов ковырять боровиков. А вот и шляпа новая, хорошая, куплена о том годе на ярмарке в Макарьей Плеши. От палящего солнышка защитит, и от дождя укроет. Куда без такой в путь пускаться? Невозможная вещь.

Сухарей в дорогу, да крошек напоследок мышкам-норушкам, подпольным побирушкам набросать, пусть поегозят-попируют напоследок. Ужто им какой другой хозяин будет такой праздник кажный день устраивать? Одних только книг-мукулатуры поедено у него поедом — библиотеку сочинить можно. Да и где теперь эти книги! Забудь, сердешный. Вона, взял с собой в котомку один лишь худой томик «Наставлений рыцарю Золотой Рыбки», пожалел оставлять. Будь ты со мной, неизвестный мудрец, что строки эти давным изобразил силою могущего сваво умища!

Так. Обернулся Митрофан Лысая Шапка, поклонился напоследок скромному своему прибежищу. Недолго оно тебе послужило, пусть тени твоей, аки с пузом да с бородою, послужит.

Отвернулся Митрофан, смахнул непрошенную слезу (чего и раскручинился-то? не на казнь, чай, выступаешь!), да просыпал на неструганные доски пола растолченный, как велено, в порошочек коготь-артефакт. Сделано. А сделанного, как верно сказали цыгане на базаре, не вернёшь — не переспоришь.

Забросив котомку на плечо, уходил Митрофан Лысая Шапка из полюбившейся ему, притихшей о ночной поре Хамки-на-Девять. Уходил быстро, не оставляя следов на росящей траве, незримый и злому баньшу, схоронившемуся в чаще леса. Даже не пытаясь расслышать могучий храп, разносящийся по всей округе от натопленной печи. Пусть его. Чай, не хуже тебя справно служить будет.

Ой, как боязно-то, непривычно как в теле чужом-неловком! Ни тебе крылом взмахнуть, ни песню прощебетать. Идешь-плетешься, спотыком спотыкаешься. Птицею будучи, могла за минутку весь лес облететь, да ещё в облаках пушистых накувыркаться! А тут телепаешься, аки неторопь лесной… Ветки за голову цепляются, сарафан долгий в ногах плутает, от чего томление странное и неловкость в передвижении образуется… Ох, умаялась, душечка моя потерянная, умучилась руками взмахивать, о крыльях вспоминаючи. Отдохнуть бы, оглядеться — никуда от меня теперь этот дурачина-простофиля не уйдёт, не денется! Как есть, мой станется и исполнит положенное! Даром, что ли, мучаюсь этак-то!..

А поди ты, смотри-кось! Красота какая, оказывается, здесь, внизу! В гуще-то лесной!.. Травки колышутся, цветочки к рукам льнут, бабочки разноцветные попархивают, пчёлки пожужживают.

А ягодка-малинка… ммм… сладка-душиста! Знать, не врут песни-то: ягода-малина, в лес с утра манила… пела-напевала, а и не знала.

Ой, а как девицу-то величать будем? Вот задачка-загадочка… Опять мне головушку ломать, думку думать… И всё ведь самой решать приходится, некому помогати, некому подсказати… Ну ладно, пусть Марфуша будет! Марфуша и Митрофан, сладка парочка!

…Опять я отвлекаюся от забот насущных! Как же окрутить-охомутать ентого чурбана? Я ж ни разу в теле таком… тьфу! …в деле таком не была, не участвовала… Только песни людские слышала да сплетни товарок моих, а им веры-то нету… Эх… долюшка моя бабская… Что там в песнях-то пели, вспомнить бы… «Цветёт калина в поле у ручья?» …Далась мне эта малина… «Младший лейтенант, палец на кольце…» Или на Яйце?! Вот и у них про Яйцо… Нет, что-то я путаю всё! Какая досада безысходовая… Вот плюну, да и положусь на ум свой …хм… неженский! Пусть он меня выручает-подсказывает!

Быстрей зашагала девка Марфуша по травам сочным, нехоженым. А там и просвет забрезжил впереди, чаща лесная порасступилася, да и открыла надворье незамысловатое. Последние шаги отважна девка пробежала, от страха чуть не зажмурившись, и остановилась как вкопанная, услыхав храп мощнейший посреди белого дня. Ужас сковал белы руки-ноженьки, захолонуло сердце предчувствием недобрым. Но делать нечего, назад пути нету, да и время подгоняло: Птица-голосица, угнездившаяся в самой глубине сердечка девичьего, напоминала о задаче грандиозовой, расслабиться не позволяя. Ну что ж…

Набрала красна девица воздуху побольше, вздохнула грудью немереной, да ка-ак гаркнет на всю округу:

— Митрофан! Сокол мой ясный! Вставай! Судьбинушка твоя за тобой явилася!!! Встречать выходи!

Храп молодецкий поутих вроде, а затем звучные рулады с новой силою возобновилися. Эх, не так надо, неумеха нескладная! Их, дураков, лаской да хитростью брать надо!

Огляделась сообразительница, воду в ведре у порога заприметила. Зачерпнула ковшиком, да и зашла в избу, глаза от недомолвия прикрыв. Так, зажмуренная, и к печке подошла — на храповые выводы замысловатые. Приоткрыла один глазок, да и медленно, ласково так и вылила воду на опухшее от долгого сна дурнее лицо. И пропела голоском нежным:

— Вставай, добр молодец, суженый-ряженый! Пора пришла! Знакомиться будем!

Встряхнулся дурень, как ошпаренный, глаза распырячил и уставился на диво невиданное. Смотрит, понять никак не может: али девица перед ним, али видение какое бесовское. Да что тут думать, коли вовсе и нечем! Осклабился во всю ивановскую, лапы свои загребущи распростер, и басистым голосом, от счастия одурев вовсе, пропел:

— Дееееевкааааа……

И как тут пошло веселье развесёлое! Гоняется по всей немудреной горнице дурак ошалелый за Марфуней, лапищи растопыримши, а она от него птичкой трепетной убегает, уворачивается! Насилу вырвалась во двор, вздохнула коротко и бросилась, не оглядываясь, опять в чащу, дороги не разбираючи, оченьки не раскрываючи! Вот до чего испугалася, сердешная! А и то! Кто быть не спужалси! От картины такой невиданной: на девку — и лапы растопырючи! Знамо дело: дурак, Лысая Шапка, с него и спрос никакой! Знай себе, беги в лес, пока ноженьки белы подкосятся, да и падешь в траву-муравушку. Отдышишься, да сердце успокоится, колотиться птичкой пойманной перестанет — вот тогда и думку опять думать будешь: а где же Митрофан-то настоящий?! Куда ушёл-испарился, двойника безмозгового заместо себя оставимши?.. Эх, и зачем, горяча-головушка, коготь-артефакт ему перепоручила?! Как лучше хотела, а получилось, как оно всегда случается… Ищи теперь его, свищи, Митрофана этого…

Песни разливанные Марии-богомолицы, в месяце седьмом, да на полнолуние. Раззудись плечо

Злобные нехристевы тамтамы бубнили у Митрофанушки в оголодавшем пузе, да что поделаешь. Надобно побыстрее из этого леса выбираться, а то недобрый час вывалятся из чащи братья Зуботычины, недобрые волчки-не-смотри-что-сморчки. Хоть и велики их годы, да этим-то, поди, всё равно — духовная пища призракам даётся в любом возрасте. Ты не думай, мил человек, что сказки это для детишек. Ибо детишки те давно выросли, а бояться не зареклись. Тонким посвистом принюхивается Митрофан к духу лесному, да смоляному настою. Нет, недобро тут, ой, недобро. Потребно нам с вами, мил человек, отседова тоже мотать-вышагивать. Поскольку даже нам страшно, на голодный-то желудок.

Впрочем, хоть и темнеет ужо, и клацают под ельником зубастики, да лапы покуда коротки. Вот она, опушка, что б её уже в левое дышло, выбрались!

Оттирает лоб Митрофан, ругается сквозь зубы на глупость свою — нешто лень было упереть с конюшни ледащего? Ай, не обеднеют заводчики! Вон какие морды отрастили. Да на него никто и не подумает — вот же он, туточки, даже спать не проспался! Тьфу.

Огляделся сизый голубь да добрый молодец, ай, рассудительный. Пораскинул своими затрещинами воспитательными, вспомнил батюшку сваво нехорошим словом — плохо учил, мало порол! — а и двинулся к сельцу небольшому, что виднелось за пригорком.

Долго ли, коротко, помотал Митрофан головой, прищурился. Что-то не то в сельце творится. Что-то не то вытанцовывается.

Будто пожар у хозяев. Курится крыша вельми добротной избы, перебегают петухи пламенных языков по двускатной кровле, жалобно бьёт где-то тревожный колокол. А никого нет, никто не носится с вёдрами, не бранит раззяву-хозяина, не причитает над подпаленным ситцевым диваном — из города привезён! почитай, три дни на дровнях по зимнику волокли! — тишина какая-то.

Хотя, поди ты, бегает круг деревни мужичонка странного сословья. В шуйце его зажата кузнечного вида кувалда. Один круг, да за ним другой. И написана на физиономии мужичка мрачная небритая решимость. Порешить всех хочет, отсель видать. А чего бегать-то, раз никого нет… непонятно.

— Мил человек?!

— Чего тебе?

Снова разминулись. Ну, что ж. Митрофан никуда не торопится. Обождём.

— Вы чего тут бегаете?

— Как же мне не бегать, коли вороги кругом? Замают!

Новый круг. Вороги. Да где же они?

— Али вам помочь, дядя?

— Хрен заморский тебе дядя. Не мели языком, помоги.

Хотел мужичок было остановиться, да вдруг ойкнул и припустил пуще прежнего.

Эдак Митрофанушка стройно рассудил: али те вороги незримые призраки? А ну, стой!

Метнулся он вихрем-посвистом, засучил руками, затопал ногами, да и вроде схватил что-то за загривок. Это «что-то» пованивало и пыталось вырваться. Однако Митрофан не терялся, продолжал камаринского в том же духе. От меня не уйдёшь!

Аж вспотел малясь. Но изловил ворогов. Если какие и остались — верно, смылись от греха подальше.

— Хозяин, да стой ты, погоди! Вона они у меня, не боись. Куда супротивника падлючего девать?

Незаметно как-то ноченька-подружка покрывало своё звездное на землю накинула.

Ах, да как встрепенулась наша пташенька, как заворочалась во глубине во сердешной! Тесно ей, душно! Рвётся тоской неизбывной, исходит слезами горючими, невыплаканными: на волю-волюшку, на свободу-матушку, сильному ветру-буйну в объятия; в лунном свете искупаться, сверкания звезд напиться! Да с подружками милыми песнь волшебную, тайной неги полную, ой, затейливо вести, руладами да переливами чистыми, серебряными мир притихший восхищать!

Куда там…

Эх, сердешная! Птаха моя неугомонная… Кажну ноченьку теперь тебе эдак трепыхаться, на волюшку рваться — пока не исполнишь предназначенья своего, задуманного не сделаешь! Поспешать надо, ой как поспешать! А то, неровён час: истратишь силушку в трепыханьях бессмысленных, изойдёшь слезами да тоской неразвеянной угнетёшься — исчезнет сияние твоё волшебное, истает, испарится, как и не было… Что тогда явить миру сумеешь — для создания великой красоты рождённая?! То-то же.

…Отрыдалась Марфуня горемычная да и приуспокоилась чуток. А и чегось зазря рыдать-то, зверушек лесных распугивать?! Вон их сколько вокруг шастает да принюхивается! Да шустро так: только и мельтешатся перед глазами, как заведённые. Махонькие, да страхонькие! Ручками эдак забавно прихлопывают, да ножками нетерпеливо притопывают! Умора одна!

Изловчилась тут девица наша красна-расторопна, да и схватила крепенько шуструю зверушку-страхолюжку! А и что не схватить: хоть какая-никакая, да все ж забава — от думок тяжких, безотрадных пусть и незавидное, да отвлечение.

А зверушка, так ловко во пленение захваченная, как заверещит вдруг на весь лес, да человеческим чисто голосом — и ну причитать жалостливо, бесстыжая:

— Отпусти, тётенька, чих-торопых, что хошь тебе за это сделаю, отпусти только!!!

Оторопела Марфута от наглости от такой беспричинной, но отпускать зверя вредоносного, тишину распугавшего, не спешит. И так вертит, и эдак: рассматривает. И до чего ж зверушки в лесу ентом забавные да диковинные! Махонькая совсем — вся в кулачок девичий запросто поместилась, только мордочка сердитая в шапчонке замысловатой, с кисточкой, наружу торчит. Вот ведь диво-дивное, доселе невиданное!

А зверушка верещать мерзопакостно перестала, только пыхтит насуплено да ворчит сердито — всё вырваться пытается, ладошку Марфуткину щекочет. Наконец, затихла, успокоилась вродь как — али силушку подрастеряла в борьбе неравной, али почуяла, что от Марфуши злобства-злодейства никакого не предвидится. И вновь речь свою просительную заводит, да только не заполошенно, как давеча, а по-серьезному так, в самую душу проникательно:

— Отпусти, красна-девица! А я помогу тебе, чих-торопых, вот как быть, помогу!

— Да я и так отпущу тебя, али ты сумлеваешься?! Вот толечки порассматриваю как следует: больно уж чудна ты, зверушка немыслимая!.. А помочь мне теперича никто не сможет, окромя меня самой… Но хоть на добром слове спасибушки тебе! — и кулачок в тот же миг и разжала.

— Да не зверушка я вовсе, чих-торопых! А гномы мы, народец лесной, злонравный; как есть злонравный! Нечисть всякая лесная нас как огня боится, на дух не переносит! Не смотри, что росточком не вышли, чих-торопых, — сила в нас затаённая, волшебная. А меня Васяткой свои кличут ласково… и не вздумай "чих-торопыхом" звать: осерчаю! Как есть осерчаю!!! А то знаю вас… всяк только и норовит, чих-торопых…

— Да и не думала я, с чего ты взял-то… Охолонь, мил-дружок Васятка… ты продолжай, слушаю я — от думок отвлекаюся, про беду свою злокозненную забываю чуток…

— А про беду твою знаю: в лесу слухи быстро разносятся — чай, все свои вокруг! Эт не городище тебе, где кажный норовит друг друга сожрать, чих-торопых, и не поперхнуться! Тьфу!.. Митрофана-дурня ищешь. Да только не справится тебе одной — далеко уж утопал твой дуралей, пока ты от двойника ейного бегством спасалася… Да и пошел туда, куда добрым людям дорога-то заказана; одним словом — дурень и есть недотепанный, идиот непуганый! Как беды избежит-увернётся, даж и не знаю, чих-торопых… Да погодь слезу нагонять-то, и так в лесу сырости хватает! Сказал — помогу, и помогу, значится! Да и мил-дружком назвала — как теперь тут не помочь, не расстараться?! Но только и тебе потрудиться придётся — не смотри, что красна девица! Не так быстро дело делается, как сказка сказывается, чих-торопых, — слыхивала небось?

Частушки-побасенки Машки-замарашки, во месяце седьмом да во сплошную седмицу. Как кур в ощип

Митрофан прибывает. Он в добром расположении духа, правая щека его горит ясным пламенем, левая же подёргивается (нервенный тик).

Он заговорчески подмигивает в пространство, радостно так пританцовывает, потом вспоминает, что он здесь — главный герой, потому снова пытается приобрести приличествующий вид. Негоже после славной победы бесноваться, аки лишенцу какому.

Гусыня с целым выводком желторотиков прибывает. Она вполне упитанна, чтобы пойти в печку, но ей об этом почему-то забыли сообщить. Гусыня здоровается: га-га!

Митрофан оглядывается вокруг, он кого-то ждёт. В пределах видимости маячат да шатаются: мрачные личности, зелёные с лица (али лихоманка какая на них? отойдём подальше), ремонтируют подпорку декораций — 6 душ; околоточные, расстегнули ворота, сабли к сараю прислонили, потеют, а сымают показания с ворога, Митрофаном повязанного — 2 души, знать, остальные отправились в кабак пиво хлестать. Окромя этого наблюдается подследственный — невидимая тварь размером с кабана, возит по земле слюнявыми щеками, разит от неё кошмарно. Молчит, как партизан на допросе. На пинки ногами реагирует вяло, зрачки расширены.

Митрофан бормочет себе под нос:

— Вы по сусалам его, по сусалам!

Хозяин заимки с кувалдой прибывает. Проходя мимо мрачных личностей, навешивает одному из них подзатыльник — не отлынивай. Околоточным кивает. Эдак, со значением. А сам — поклал кувалду, да к Митрофану.

Хозяин заимки говорит Митрофану:

— Вот уж услужил ты мне, да добрый молодец Митрофанушка, не помню как по батюшке. Али, соколик, желаешь от меня чего в подарок? Соболей, шиншилов, сибирских тушканов, усть-илимских гепардов? Всё отдам, последнюю рубаху сыму за поимку ворога окаянного всем коллективом!

Митрофан пожимает плечами, не нужно ему брыльянтов да виагры самоцветной. Дорожку бы спросить…

Митрофан делает земной поклон и говорит с тем хозяину заимки.

— Благодарствую, хозяин. Однако не ко столу мне соболя. Путь дальний — чай, истреплется всё. Да и не больно-то трудов мне достало. Хочу у тебя дорожку вот выспросить, примету какую, али провожатого, может, посоветуешь. Вот он, адресок, начертан на берестине.

Хозяин заимки глаз скосил, отвечает Митрофану, а сам, мил-человек, аж засиял весь. Не то от радости, что подарки назад отдарились, не от ещё от чего. Может, тёща у него сегодня умерла, да вдруг вспомнил об ентом?

— Ведомо мне то урочище, во лесу тёменном оно скрывается, да за горами возвышенными. Только нет туда прямого пути. Был, да сплыл.

Удивляется Митрофан, чешет в репе. Это как же так? Не осень ведь, чай, дороги вроде как подсохли опосля весенней распутицы. Что ж пути-то нет?

— А ты глянь на своего полонянина! Это ж не белка, лесной зверь. Это посланец угрюмого старца Полиглота, что сидит в Пещерном замке, да и гадит оттуда людям. Это он, сволоч такой, тьфу на него, урочище запрятал, хочет, злой человек, себе его в абсолютно-неконституционное монаршенье заховать. Хочешь попасть по адресу — тереть тебе с ним по всем понятиям, мужик!

А сам ручки-то потирает пуще прежнего. Дать бы ему по ручкам, да боязно — вдруг осерчает?

— Ох, хозяин, огорчил ты меня… да что поделаешь. Гадов разных, положим, надо давить! Да и кто, если не мы?!

Хозяин заимки молчит, да кивает. Дово-о-олен!..

Гусыня с целым выводком желторотиков удаляется. Она вполне упитанна, чтобы пойти в печку, но ей об этом почему-то забыли сообщить.

Ну, удружил, называется, Васятка мил-дружок! Ещё куда бы подальше отправил! Уже больше часа, поди, куролесю! Да на ночь-то глядючи! Луна-матушка хоть и полнёхонька, а всё ж лес тебе — не равнина луговая… Деревов-то тьма-тьмуща… Хорошо, светлячков в подмогу снарядил, путь-дорожку освещать! А то б глазоньки повыколола об ёлки да палки! А глазоньки мне мои ясны ещё пригодятся — Митрофана завлекать, чтоб его, дурня немытого!..

Да где ж это место окаянное?! Али Леший меня путает, хороводит… Что-то мне Васятка про Лешего ентого говорил, запреждал о чём-то… Да уморилась я слушать побасенки его бесконечные про жисть лесную, Митрофан один в голове только и толкётся, мысли все путает, бестолочь стоеросовая…

Третий раз, чай, мимо полянки этой мухоморовой кружу! Тьфу! Я ж позабыла, аккурат на ентом месте заприметливом плюнуть надобно три раза да за левое плечо! Да притопнуть об праву ноженьку! Вот ужо память моя девичья, волос — долог, ум — короток! Да и приговорить надо чегой-то внятно-понятно… Паролю какую-то замысловатую…

— Изба-избёнка! Явись в потемках! Покажись во всей красе, обзавидуются все!!!

Вот. Явилась, как и была. В сей же миг. Зачем только прятать было?! Обшарпана, задрипана… И ноги курячьи, переминаются, почесывают одна другую — знать, мёрзко ночью-то… Обзавидуются, как же…

Стараясь сдерживать раздражение бесноватое — а и кто б не вышел из себя?! День такой нервенный весь выдался! — Марфута неслышно к двери подошла, прижав ладошки к груди трепещущей, страхом да опасениями наполненной. А на двери листочек затрёпанный виднеется, и корявыми светящимися буквицами выведено замысловато:

«ОБЪЯВЛЕНИЕ. Интересная исчо ведьма с непредсказуемыми вредными привычками и прорвой недостатков, ж/п и с/п наличествуют, познакомится с Лешим. Требования: мужчина придурошной ориентации, глаза колдовские зелёные, с большим количеством вредностей и гадостей, по гороскопу — Стервец! И чтоб златая цепь на дубе том! Оставьте свою запись».

Батюшки-светы! И эта дурня ищет!..

Не успела Марфуня ужаснуться как следует вопиющему сему факту, как в тот же миг дверь скрипучая распахнулась гостеприимно, ненавязчиво так войти приглашая. И оттуда же лесенка верёвочная к белым ноженькам скатилася. Оглянулась затравленно красна-девица на лес тёмный — где ты, мил-дружок Васенька, чих торопых, растуды тебя об телегу! — да вздохнув тяжко, принялась карабкаться по лесенке той неустойчивой прямо в распахнутую темноту избенки.

Светлячки-помощнички, сбившись в стайку для храбрости, заглянули обеспокоенно в покосившееся окошко-слепунец, разглядели — ай, приняли красну девицу с объятиями распростёртыми, усадили за стол с яствами, с пирогами и грибами, наливочкой мухоморовой, аки слеза ясной — да и унеслись восвояси докладывать гному грозному, что всё, мол, тип-топ, не сумлевайся даже.

— …а теперь ещё настоечки хряпнем с тобой, девица, да и об деле, наконец, поговорим!

— Куда ж ещё, Бабушка Яга? И так чертовщина всякая по углам мерещится…

— Кака я тебе Яга?! Сказок дурацких начиталась-наслушалась, поди-ка? Во дура девка! Нашла что читати-слушати! Да рази умный кто сказку писать будет?! Умный — он за роман сразу берётси… Ведьма я, профессия моя такая. Слышала, небось? Вредная профессия-та. Гадости да пакости разнообразныя учинять. Не всяк возьмётси — кишка тонка. Тётка Василиса меня кличут — али не помнишь? Во молодежь нонче пошла: пару кружечек настойки — и память отшибло начисто! Я вон жбан цельный зелья ентого волшебного, игристого, на луговых росах настоянного, выдула — и хоть счас камаринского плясать пойду! Чего зенки таращишь непонятливо? Али пройтись, убедилася чтоб?! — и руки в круты боки упёрла, да ногой-то притопнула: для наглядности, мабуть. А зелен огнь в глазах так и полыхает игривисто. Хороша ведьма Василиса, ой да хороша! — даром что сто лет в субботу стукнет, поди.

— Ой, тётка Василиса… мож, завтрева с утречка пройдётесь?.. А то вон светает ужо, однакось, а мы про дело моё наиважнейшее так и не поговорили, не обрешили ничегошеньки… А мне Васятка обещал, что поможете, совет явите, на ум-разум наставите… А мы всё разговоры разговариваем — и с обиды ещё за настоечкой потянулась: а и впрямь, ведь хороша, теплом по организму разливается, беды-горести затуманивает.

— Эх… дык за жисть с хорошим человеком чего б и не проговорить в ночку? А то с кем тут, в лесу-то нашем дремучем, разговоришься? Всё ж больше добры молодцы рыщут, черт сами знают, что ищут… Дык с ними потолкуешь рази за жисть?! Баньку им истопи, накорми — напои — спать уложи… Мабудь я прислуга какая; не те времена, чай! А как поговорить по-человечески — так волком смотрют: не обучены… Тьфу ты, нечисть поганая! …А про дело тут обговаривать и нечего. Вернешь мне Лешего, черти его дери, дурака дубового — дам тебе живой водицы, под-за печкой вон бутыль спрятана, тебя дожидаючи — не денется никуды, не боись!

— Тётка Василиса… Вот не пойму я никак… Да на что тебе тот Леший сдался?! Ведь только и бегает от тебя, злыдень подберёзовый! А ты твердишь: любит, мол… — глазоньки от настойки мухоморовой уже видеть отказываются, рученьки белы да ноженьки быстры и подавно уж спят крепким сном, а любопытство девичье не дремлет, ой не дремлет! В любовны дела свой нос сует: с чего бы это, ась?

Поглядела хитро ведьма Василиса, глаз зеленый прищурила, да и отвечает непонятственно:

— А вот погодь, девка, времечко придет, сама узнаешь, почем фунт лиха… А сейчас полезли-ка на печь, да спать-почивать! Утро вечера мудренее, бабки сказывають…

Медвяные страдания Маши Медведковой, во месяце седьмом о последний день да предпоследню ночь. Коловрат отвратный да перевранный

То ли солнце красное да позабыло путь-дороженьку, то ли сказочник, огниво ему в кресало, понапутал порядок-распорядочек, да только не по чину боязно стало Митрофанушке. Идёт-бредёт, очи долу, мотает головушкой ясной. То ли огненная водица поперёк масти легла, то ли чёрт какой воду мутит… не пойми, не уразумей. Шагают себе ноги, а небо ужо как темнеет…

Что ж это за оказия такая — кусты зашевелились, птицы уж больно на ворон смахивают. Жирнющщи, откормлены, голубки погостные. Трещат-барабанят сучьями осины, даром что сказки всякие про них малым детям брешут — самое то деревце, ежели напужать кого надобно, да при оказии.

Насупился Митрофанушка, потирает кулаки пудовые. Настучать хотит кому по вые. Не от злобенного характера, вы ж его знаете — мухи не обидит. Просто не по нраву ему порученьице. Каки такие Полиглоты? Слово ещё такое-разэдакое… И поди ж ты, сидит в пещере, носа не кажет, а токмо солнушко красное, ворог, скрал! Не к лицу такое старцу степенному, седовласому сидельцу. К зубастой харе поперёк себя шире. От этого и расстройство.

Совсем скукожились небеса, гляди сомкнутся над дурной головой. Али не пришёл, куда след? Пощупаем, каков здесь приход!

— Раззудись плечо, размахнись рука, держите меня десять, дурака!

Сказавши так, ухватился Митрофанушка за сосенку покрепче, и ну давай из землицы тащить, лапник-сучья обдирать, нструмент ратный варганить. Сейчас у него кто-то попрыгает. Ишь, сообразили, прятаться от него будут! А вот как он лесочек этот вымороченный да на дрова переведёт, а опосля подпалит с четырёх концов?! Что, не нравится? Ну дык выходи к едрене хене толковище вести.

Ох, не показалась идея тому хозяйству! Зашумели ветки, шарахнулись враскорячь кусты-волчьи ягоды. Даже вон поганка бледная, даром что бестолковое создание, приобрела задумчивый и горестный вид. (Да-да, не сумлевайтесь, это с той опушки есть пошла знаменитая «Сага о грибной юдоли», которую философы да схимники о самую нашу пору не разгадали во всей глубине её да подковырках философских!) Заухало вокруг, заохало, задышало. Жалостливо так. Не губи сиротинушку, ухарь!

Стал тогда Митрофан посреди трясущихся со страху кривоватых деревец, подбоченился, да как гаркнет у второй раз:

— Коли каши мало ели, коли разум не силён, выходи ко мне, хозяин, не то будешь посрамлён!

От немудрящей той рифмы пробежал было по деревьям смешок нервный. Да примолк тут же, только зыркни Митрофанушка по сторонам. О так! Поди, покритикуй поэта вот с такой дубиною заместо головы.

— Это кто же озорует, это кто же детушек моих распугал на корню?

Чу! Откуда пещерка разверзлася? Откуда дверь тесовая распахнулася? Откуда тут голос старческий, маломощный? Не наседай, Митрофана не проведёшь!

— А ну стоять-бояться! Ты что ли будешь старец Полиглот, растуды-тебя на брудершафт!

— Аз есмь, — степенно ответствует эхо, а вот и хозяин его показался, голос свой на верёвочке ведёт, чтоб не убёг, значить.

— А коли «есмь», так будешь мне пред страхом побоя лютого да в левый глаз, коли в первый раз, ответствовать. Что да как, да кто за такая неконституционная монархия, что ты окрестным землям вменить похваляешься!

— Это кто ж тебе такое рассказал, уж не племянничек ли мой Коловратушка? С молотком бегает немаленьким, хитрющ да глазаст? Ещё ручки вот так потирает, посмеивается? Ну точно, он. Ай, злодей, ай ирод окаянный… я ж его вон на этих самых руках взрастил, заместо батюшки ему, заместо матушки… эки дела делаются…

— Эй, старинушка, ты не плачь, не плачь… ты ж и сам хорош, кто ему свинью невидимую подложил для пригляду, да не одну? А? Али не думал, что тот кабанчик покусает свет-Коловратушку? А и мне ловить его пришлось, понимать надо.

— Да что б его и вправду свинья съела, — в кручине тяжкой бормотал старец Полиглот, присаживаясь на пенёк у входа в ту пещерку. — Мелет, чего ни попадя, творит невесть что — как тут не следить, как не шпиёнить? Слушай меня, братец, сюды…

И где ж это я Лешего того сыскивать буду? Чтось это за беда новая по мою головушку буйную? «Поди туда, незнамо куда…» Моду тоже взяли — сыщи того, отыщи ентого… А ты, как корова блудливая, от дому отбимшись, шляйся тут по лесу-бору туда-сюда, блюди эту… как её… Тьфу, слово-то какое придумала… «Ориентацию по солнцу держи…» О так. Вон оно, солнце, щерится сверху — чегось ему? Катись себе по небу припеваючи да жги заради веселья бедных девушек лучами нещадными. Вон как головушку припекло, чертовщина мерещится всяка разна. Или это от настоечки мухоморовой последствия вредоносные? Мабудь от неё, поганой… Эк меня развезло вчера, размухоморило. И все из-за него, дубины бесполезовой, Митрофана-дурака о седьмом колене! Ну, погодь у меня, бегунок очумелый, вот встретимся кадысь, все бока отколочу, все патлы повыдирываю! За всё ответ держать будешь!..

Ух, осерчала Марфута сверх меры всякой, солнышком разморённая, путем-дороженькой утомлённая. Ка-а-ак топнула о землю грозно ноженькой, кулачком немаленьким взмахнула для пущей острастки, да и крикнула покриком нешутейным:

— А ну выходи-появляйся, Леший, не кочевряжься! Недосуг мне за тобой по лесам да по болотам гоняться, живность лесную смешить!

Зашуршало тут по кустам, зафукало, задышало шумно. И полминутки не прошло, а появился пред грозно-насупленными марфутиными очами маленький мужичонка неприглядный. Смотрит в землю, глаз поднять не смеет, лишь ковыряет ножонкой в лапте разодранном землю — смушшаетси непритворственно.

— Ну. И долго мы с тобой в молчанку играть будем? Не на приеме царском, чай! Нечего разминаться тут передо мной! Говаривай быстро — кто таков будешь? Чай, Лешего звала!

— Дык… мы и есть он… Леший мы… Я ж за тобой, девица, от самой избушки ведьмовой вышагиваю, еле поспеваю… Мысли твои спугнуть не решалси, заговорить смущалси. Ждал, пока сама позвать изволите… Знаю, что за мной идешь — Василисушка всех за мной посылает, — и вздохнул тяжко, и привсхлипнул для пущей убежденности, кулачком грязным слезу по щеке размазывая.

— Ах ты, нечисть лесная! — аж задохнулась от возмущения девица-краса, да щеками, аки маков цвет, раскраснелася. — Я, вишь, по всему лесу блуждаю, ищу его, окаянного, а он за мной крадется, в смущалки играет! А ну, вертайсь вокруг своей оси, да шагом марш к Василисе немедлючи!

Потупился пуще прежнего Леший, завздыхал печально:

— Эх, мила девица, да мы ж сами не супротив, токма заказан путь к возлюбленной моей, к прекрасной Василисе Микулишне… Златая цепь ей нужна, а где я цепь ентую возьму? В незапамятные времена украл у меня цепь златую ту злыдень Полиглот, для тёмных дел своих непонятственных, вот и скитаюсь теперь по лесам-болотам, запаршивел весь без женской ласки-заботы, мохом порос… А без цепи не могу пред ясны очи волшебницы моей явиться. Какой же мужик без цепи золотой да по всему пузу?! Так, огрызок заскорузлый, а не мужик… Самолюбием обиженным так и страдаю с тех пор, мучаюсь безвинно… Да ты садись, девица, садись, устала, поди, полдня по лесу шастать, думку думаючи! — и тут же быстренько подозвал к себе пару пенёчков осиновых, крутившихся неподалеку, на один бережно усадил ошарашенную Марфуту. Из котомки скатёрочку вынул, цветиками-лютиками вышитую, а там и закусочка в мгновение ока сама собой поверх скатёрки шустренько образовалась.

— Наливочки вот мухоморовой не хотите ли с устатку?

— Чегось? Наливочки?!

Вот тут и разошлась Марфутка по-настоящему, норов свой крутой и показала! Схватила Лешего за шкирки рученькой недрогнувшей, поволокла волоком к озерку ближайшему — тот и пикнуть не успел, да и столкнула болезного в водицу прозрачную.

— А ну, быстро грязь вековую смывай, нечисть печальная! Дошел до чего — ухи мохом позаросли! Самолюбием он мучается, сердешный, надо же! Облик мужицкий потерял совсем! Сей же миг чтоб в себя приходил, в порядок приводил — и бегом-марш к Василисе! Ей забота и ласка твоя нужна, а не побрякушки дурацкие! Ишь, слезу давить вздумал! Стесняетси-смущаетси! А хорошая ведьма по нему страдает-мучается, настоечкой горе каждодневно заливает, вредности делать позабыла-позабросила из-за любви потерянной! Чтоб сей секунд у меня как новенький был!

Ох, утомилась, красавица, на травку прилегла, конца водных процедур дожидаючи: да и легкое ли дело с Лешими управляться, в человеческий облик приводить — натуре такой нежной да тонкоорганизованной, как Марфута наша?

Долго ли, коротко ли, глядь: совсем другая личность нарисовалася! Красавец мужчина: чист, подтянут, и отвага в глазах играет-светится. Любо-дорого поглядеть!

— Вставай, девица! Кратчайшей дорогой выведу тебя к Василисе.

Снова медвяные страдания Маши Медведковой, во месяце седьмом о последний день да предпоследнюю ночь. Коловрат-2 или Коловрат возвращается

— …дороженька та и правда не так чтобы уж проста. Но не я тому виной, вот те крест святой развесистый!

— Эк ты, дяденька, складно вещеваешь. По любым раскладам выходит, что безгрешен ты, аки голый пуп монаха Давай-выламывай. Сидишь, верно, как святым схимникам-подвижникам у дальних пещерах заположено?

Кивает Полиглот, соглашается радостно. Как же не возрадоваться столь разумным речам!

— О! — Митрофанушка ловко хлестнул себя по голенищу, смачно да с оттягом. — Так, да не так, дяденька. Кто солнце-ярило скрал? Кто зверя лесного недоброго наприваживал? Кто гулять добрым энтомологам не даёть, кто бабочек им аки крокодилов подсовывает, во вражеский твой антирес?!

Засмущался Полиглот, засучил носочком тапочка по хвое лежалой, виноват, исправлюсь.

— Ох, Митрофанушка, за кем не водится постороннего-то… кто у нас безгрешен! Пугаю же — не хрумкаю на завтрак. А зверушек развожу — так и что с того. Пусть неказистых, пусть обросли малясь. Ну, не родят тут белки-стрелки. Родят нетопыри. Ну дык жеж не баранов с курдючной овцой мне тут в глуши разводить! Эх, люди-и-и…

Сели на том, по третьей вдарили, лаптем занюхали, прослезились.

— Митрофанушка, друг мой ситный… думу я про ту дороженьку думал давным-давно. И даже отряд набрал, не богатырей, но молодцев. Тренировал по возможности, натаскивал на собачьих да кулачных боях. Смотрю на них, и всё равно боюсь отпускать — нужон им командир конкретный, чтоб авторитет имел, но и бугром меж кочек не прикидывался.

— На меня намекаете, дяденька?

Кивнул Полиглот, осклабился. Подмигнул со значением.

— Пошли, ознакомимся-передружимся.

Попетляли маненько, покружили, сыростью подышали, об корешки в полумраке ноги поободрали, да и вышли на полянку неприметную. А там — глядь! — во фрунт стоят, от мала до велика, косые сажени в плечах окольчуженных. Сверкают шашки изогнуты, шеломы оцинкованы, горшки эмалированы. Радость, а не отряд!

— Р-ра-ав-няйсь! Сми-ир-рна!!!

— Ну, что, Митрофан, возьмёшься старика на старости лет потешить подвигом ратным?

— А то! — подбоченился наш ухарь, встрепенулся кочетом. — А с Коловратушкой твоим… я потом посчитаюсь, за доброе-то услужение.

Весело бежит-катится, с кочки на кочку переваливается волшебный клубочек, на радостях даденный ведьмой Василисой в подмогу. Спешит-поторапливается вослед Марфуша красна девица, бережно спрятав на груди заветный пузырек с живой водой, а в сердце — волнения смутные: придет ли уже конец её скитаниям, встретит ли Митрофана-дурака на заимке страшенного Полиглота-убивца? А ну как настропалил уже лыжи куда ещё, дубина неразуменная?..

Ай, девоньки, тяжела она, долюшка бабская! Вона как обрадовалась Василиса, как Лешего свово потерянного увидала! Даж засияла вся, про цепь и не вспомнила. А когда ужо я Митрофана повидаю?..

И не заметила Марфинька за думами горестными, что потемнело всё вокруг настороженно, даж лягухи зеленомордые шастать под ногами перестали, позатаивались. Небеса позахлопнулись, и сумрачность угрожающая наступила. И в сумрачности той неприятственной пещерка образовалась, и рядом на камушке старичок ветхонький, головой долу поникший. И так трясется мелко-мелко… али припадочный какой?

Подошла Марфуша тихохонько и тронула старичка за плечо осторожно. Взвился, болезный, от страху — а глаза-то в слезах все! И у этого горе горючее! Да что ты с ними всеми делать будешь?!

— Дедушка… али помочь чем могу? — молвила Марфута сердобольная нерешительно.

— Ах, ты, неловкость какая! Оказия на старости лет приключилася! Слабость мою увидела-подглядела! Как и подкралась только, ума не приложу… — старичок от смущению засуетился, сюртучок залатанный теребит, глаза прячет.

— Дедушка… Да я Полиглота страшенного ищу, не подскажешь, где он обретается, окаянный?

Всполошился старикашка, залопотал, завозмущался:

— А чего ж это он страшенный тебе? Ой, людички добрые, вот оговорят, осудят за ни за что!.. Мож, он несчастный и одинокий, аки березонька во чистом поле? Мож, сам он только и думает-гадает, как землюшку светлую от злыдней освободить?

Возмутилась Марфута от слов таких неожиданных:

— Ах, поглядите-ка, добрый-разнесчастный! А пошто он цепь златую скрал у Лешего? Влюбленных разлучил? Ответствуй!

— Эх, девица молодушка, жизни ты не знаешь!!! Я ж стар совсем, сам с ворогами воевать не могу ужо по причине полного одряхления членов. Вот и набираю дружину с миру по нитке… Хитростями да обманом сперва приходится. Даром-то кто ворога воевать пойдет, с теплой печи слезет, от жинкиного бока оторвется?! Вот и крутишься… С кого цепь скрадешь, кого словом заденешь… Кто посмелей да побоевей, тот возмущаться идет, со мной, поганцем, разбираться. Тут мы его к себе, показать-рассказать, на путь борьбы наставить праведной. А трусливый да слабонервенный в болотах отсиживает, мох на ушах наращивает да самолюбием мучается обиженным… Вот такое делопроизводство, славу себе поганую добывать, горемычному… — и засопел опять подозрительно, себя жалеючи.

— Так это ты, стал быть, Полиглот и есть?

— Тот самый он, красавица… да не осуждай старого, не разобравшись… в положению мою двойственную войди. Самому уж злодейства поднадоели, аки хрен дикий горчат, звиняй за выражение нецензурованное. Да что же делать остается, сама рассуди?! Глушь тут у нас беспросветная, от тоски с ума сходишь помаленьку… С нетопырями вон токма и разговариваю… Да вот она цепь-то, забери от глаз моих.

Разжалобилась Марфинька, сердобольна душа, в сочувствие непритворное к Полиглоту впала.

— А ты б, дедушка, делом каким полезным занялся бы! Школу лесную бы открыл. Вон, поди-ка, скоро у Василисы с Лешим детушки пойдут, учил бы их уму разуму, премудростям всяко волшебным! Да и гномы без присмотру шастают, вредности да пакости всем в лесу чинят! Чем тебе не дело?

— А я давно уже о том и мечтаю-думаю, девица разумница! Знаний целый короб наприпас за жизнь долгую. Давят те сведения огромадныя, в печаль-тоску вводят! Да и мозги от них, знаешь, как перекручивает? Упаси бог! И рад бы других чудесами одарить… Но сначала надо ворогов погубить, что страшным гнётом землю нашу многострадальну гнетут. Вон Митрофан твой с дружиной моей на бой тот смертный и отправимшись намедни…. сижу и жалею, могет, не вовремя?..

Аж всполошилась вся, сердешная! За сердце схватилась — а оно стучит, колотится, на весь лес, поди, слышно.

— К-куда он отправился, дедушка Полиглот?!

— Да вон, аккурат по той дорожке и пошли! И не верю уж, что вернутся… А ты чегось всполошилась, девонька? Али во след бежать настропалилась? Токма ты и не думай даже! Негоже девке в смертный бой встревать. Погибнешь в одночасье и чирикнуть не успеешь!

…Да куды там! Унеслась уже, дороги не разбираючи, полетела. Только пятки сверкнули да бант алый в косе мигнул на прощанье из зарослей ельника сумрачного.

Булатные звоны Мариванны, во месяце восьмом. Лишний козырь в рукаве

— Ать, два, ать, два!..

Шагают Митрофановы добры молодцы, меряют землю-матушку да подковушками на сапогах, подпирают небушко светлое головушками буйными.

— Ать, два, ать, два!..

Рассупонились пояса сыромятные на грудях сильномогучих. Растрепались на ветру стяги-хоругви золотонитчатые. Любо, братушки, любо землицу топтати!

— На месте-е… стой! Ать, два.

Качнулись кожаные ножны, скрипнули боевые рукавицы сталью о сталь. Замер строй, как един из булата выкованный кулак. Знатный строй, страшный. Не замай, ворог, на таких бойцов лиходейство упромысливать. И не петюкать в строю!

Осклабились дружинники, выровняли подбородки бронебойные на Митрофана-воеводу. Хоть и не дородного происхождению, а всё уважают-приветствуют броненосцы сваво начальника. Паки стоит он того. Ой, стоит!

Размашистым шагом вышагивает Митрофан, раздумывает о чём-то, бросает вперёд насупленные взгляды. Гневом дышит его взор — кто такого сумел разозлить-раздосадовать? Али головушка у того не к свому месту приделана? Али хочется покончить с жизнею да раньше срока?

Слетели улыбки хмельные с уст того воинства — не к месту они тут. Али осерчал командир? Али считает, что к бою-сече не готовны вооруженные силы? Никак нет! Ты, воевода, не сумлевайся!

Ударили слитно булатные мечи да о дубовые щиты. Блеснули на солнце пластины доспехов. Не дрогнет войско. Да и с чего ему дрожать? Где ворог грозный, что достоин таких героев? Вон штоли копошится? Скачет о трёх ногах, зыркает, гнилоустый, на пересветов-добрынь. Верещит невесть что, стучит костями поднятых с одра остовов. Испужать желает? Ха! да то ведомо нам — пусть попробует!

Ходит Митрофан перед строем, разговаривает сам с собой, спорит.

«Борьба, что в ней? Сражаться неведомо с кем, неведомо за что. Только ли есть смысл в жизни ради борьбы? Только ли есть смысл в борьбе ради жизни? Указующие персты тычут в тебя, бередят неполученные ещё раны, лишают покоя, радостей, свободы ничего не делать. Здесь уже ты, солдат, или ещё ты, солдат?»

Ринулось вперёд бесноватое кодло, заголосило, зарычало, затопотало. Громады мышц и комки ненависти. Мелькающие тени и надвигающиеся горы. Но стоит дружина, не колыхнутся штандарты, не скрипнет кожа, не шаркнет сталь. Воевода молчит, понурив голову. Их так мало против разверзающихся хлябей гноя и праха.

Вот стоит вчерашний охотник, умелец лука и западни. Он ужо как ищет взглядом подходящую цель. Он ужо как принёс конец посмертия не одному десятку врагов.

Вот замер, сгорбившись, кузнец-молотобоец. Его сила — в дикой, нечеловеческой стойкости. И нет разницы, что сокрушать — природное упорство металла или же богопротивное беспокойство умертвий.

Вот крестьянин-жнец. Некогда всем его миром была пашня, безмятежное поле да погост позади деревни. Но и ему уже нет дороги назад — никто не знает, где поляжет верный дружинник.

Что им может помочь, кроме слепой веры в собственную юдоль? Кто им сейчас отец и бог, кроме него, воеводы? Да. Он будет их пастырем, его светлый, незамутнённый страхами разум раскроется навстречу битве. И не отступит более никогда.

— Дружина! К бою!!!

Посреди чёрного смоляного болота этого царства небытия сверкало, переливалось, танцевало радостное пламя Ярилы — солнца-борьбы-за-праведное.

Да что же это такое, люди добрые?! Да почему же этакое именно со мной и сотворяется? Сколько я уже за ним по лесам да болотам бегаю-гоняюсь, за колодой этой бесчувственной, платье всё пообтрепала, с лица сошла — а встретить не могу! Да почему же судьбинушка злая против меня так настроена — другим-то, небось, легко дается, без проблем да припеваючи. Ай, сама виновата, сердешная, захотела взлететь высоко, да перед подружками, птицами-певуницами, выхвалиться; зачем надо было искать наидурнейшего дурака, какого и во всем мире больше не бывает, не встречается? Ведь кому сказать: вместо того, чтоб со мной забавляться да минутами сладостными наслаждаться — в битву смертную ввязался, всех лиходеев захотел зараз побороть! А вот теперь, мабуть, помрёт в одночасье, ворогом нечеловеческим убиенный, что делать без него буду, горемычная? Где другого ещё такого сыщешь? Али опять времечко своё золотое распеванное тратить в поисках бесполезовых? Ай, головушка моя бедная, непутёвая, да не хочу боле никого другого сыскивать, к этому уж душой прикипела, дубине упорливой…

Как вкопанная остановилась Марфуша, бег сумасшедший прервала. Прикипела?! Как, когда успела?!

Оглянулась, аки зверь затравленный, в поисках ответа — будто кто помочь в делах таких деликатных может, окромя сердца девичьего… А сердце это глупое колотится не переставаючи, тоской да страхом мучительным исходит: Где Митрофан, что с ним, жив ли?! Али лежит посередь поля, запрокинувшись, оченьки ясные закрывши на веки вечные? Али муки мученические принимает от ран смертельных, кровушкой исходит да на помощь меня зовёт…

Только куда бежать, птицей быстрокрылой лететь на выручку? Опять сбилась с пути-дороженьки, мыслями своими безрадостными увлеклась. Одна посередь леса дремучего, и помочь-подсказать некому, друзья далече осталися. А ведь упреждал дед Полиглот, жизненной мудростию наученный, не ходи, мол, не твоё это дело. Только как же не моё, когда беду чую рядышком, беду страшную, неминучую, давит со всех сторон, ажно и не продохнуть…

Вот и лес угрюмо приумолк, замер настороженно, будто бы ждёт чего: ни листок, ветерком потревоженный, не шелохнется, ни мышь испуганно не пискнет, ни ветка под ногой али лапой не треснет. Тихо.

Мёртво.

Страшно.

И сумрак кругом зловещий. А в сумраке том следы битвы — не на жизнь, а на смерть — тут и там встречаются. Дерева с корнем повырваны, по сторонам разбросаны. Трава вся напрочь вытоптана, а куски земли вздыбленной местами обагрены засохшей кровью. Не пойми — человека али зверя какого.

Страшное затишье, недоброе. Всё живое поразбежалось-попряталось, беду учуявши. И страх, аки змея подколодная, сердце тисками всё сильнее сжимает.

Прижала Марфута в отчаянии руки к груди, на колени рухнула и взмолилась Яриле-Солнцу, свет да жизнь в мир приносящему: помоги, батюшко-свет, отведи беду лютую, дай мне взглянуть на него хоть разочек ещё, убедиться, что жив-здоров, да в глаза заглянуть, да прибаутки его пустозвоновые послушать!

И в ответ как бы в ту же секунду в вышине вспыхнул лучик солнца, разорвал вековой сумрак, возродил в душе угасшую было надежду. А вдалеке, чу! рык раздался оглушительный, разъярённый, а вслед за ним и голоса человеческие, боевые да грозные, звон оружия богатырского.

Ай, впереди она, битва-то смертная! И Митрофан там с дружиною своею! Бежать, спасать, не медлить ни минуточки!

Только бы успеть, не запоздниться!

Бредовые видения ведьмы бабы Маши, во месяце восьмом с двугривенным. Бранные выражения

Вышагнул Митрофан-витязь ошуйцу, размахнулся перуном булатным огненным, взметнулась волна плоти чуждой, мертвенной, ворожьей. Вышагнул другой раз одесницу, да и врезался в строй супротивников щитом-тарком добрым кованным. Али вы, отродья бесчестного племени, не уяснили ещё, кто здесь будет выписывать вам посулы да заверять грамоты? Не впечатлились ещё от печати гнева нашенского? Вей-беги, пока тому есть срок, опосля излишки будем грузить прямо по вагонам — лес валить в калымских землях!

Подбегает с тылу санитарная бригада — а вот у вас боец, раненый весь лежит! — хмурится Митрофан, изрекает степенно, утирая со лба ратный подвиг. Не время по медсанбатам да госпиталям вылёживать, бери шашку да рубай, а ранение пустячное да царапина своевольная, чем нам помеха в праведном бою!

Ушли санитары ни с чем, качая головами. Обещали главврачу пожаловаться.

И снова жаркий бой — кипит кровушка реками тёмными, ржавью рассыпается булат калёный, зубовной пылью разлетается зубовный скрежет. Не до сантиментов славному герою Митрофан-реке. Всё в его руце — аки голубь белый — миру мир несёт. Как не отлетит головушка — бальзам на землю-матушку. Всё пройдёт, боль забудется паче юдоли земной, а слава того поля брани не потускнеет, не умалится. Умоемся, братие, слезами из незрячих глаз. Громом громовым вдарим посолонь танец посоха молитвенного, от семи дерев, да воспоём камлание другу вековечному народному — трудовой тяге да не разлей потопом, верности-праведности да не развей смерчем ветреным, любови грешной да не разомкни уста песнею.

Песнею печали, песнею несчастия. Ушёл наш Митрофан, не вернулся. Завяз в жестокой сече, переполони ей все колена на земле нашей, смерть-касатушка. Ай, ведь и сама бежишь-боишься оттакого суженого! Почто же замаешь?!

Потупилась костлявая от слов-то таких. Чем ответить-оправдаться пред дружками-старцами. С ними обручена, не с ним. А всё одно под венец.

— Не виноватая есмь! Он сам-один пришёл!

И верно — ведать, несёт Митрофана горь-судьбина. На скорбный подвиг несёт, жизнею хочет положити, да на Юдоль-камень. Где исполнятся истинные желания сельского увальня. Где герой свой истинный свет-прекрасный путь прорубает. Сквозь гранитный пласт, да через горную выработку. Где шахтёры, только пониже. Этим — денег не имать, а Митрофану там — чёрный свет в оконце. Всякому — своё. Цель жизненная, концентрированная. Суть, один на один, как во старь водилось. Грудь на грудь, кто кого перепьёт-перекуролесит.

Выходи, недруг, что жизнь людскую не ценит, замает на сущее!!! Выходи, хуже будет!

Глянь, идёт чудушко. Змей-гордыныч, карабас-вырвиглаз, кащей, обожрался намедни овощей. Петров пост в разгаре, чо ж не нажраться.

Приковылял? Сидай, говорю, разговаривать будем!

Остановилася вражда. Разор прекратился-утих. Две горы стоят опротив друга. Не хотят, а беседуют. Потому что опосля разговора наступит нашей сказочке конец. Кто сказал? Мы с братушками. Наши полосатые сердца горят любви и дружбы. А потому, погнали, поединщики, кто за честь за совесть, а кто за подлость падучую. Будете сейчас у нас на руках бороться!

Упёрлись. Потянули! Надавили!!!

Аж вздыбилася земля-матушка, коренья у того пня дубового державши. Треск да хруст по полюшку. Велики силы, а равны. Не отступает никто, не сдаётся. Вот и ворон чёрен подлетел, перышки почистил, смотрит-примеряется. Али мертвы тут все? Али уснули просто? Не понять. Стоят два каменных истукана. Кончились силы у поединщиков. До последней капли выпил бой. Кремень да слюда, где бился нерв и мослы дрожали. Амба.

Кончатся ли силы и у леса векового за платье да косу ветками удерживать-цепляться: не пущу, сердешная, не гневайся, но не пущу! Не для твоих очей ясных зрелище такое мучительное, не для твоего сердечка нежного девичьего такая боль непереносимая. Ай же, не сдюжишь с тоской-кручинушкой, горечью захлебнёшься, слезами изойдешь, да без толку, не поднимут слезы твои горючие камень бесчувственный, на веки вечные во поле торчать обреченный. Поворотай назад, пока не поздно, ищи долю лучшую, тебя достойную, а каменюку эту безжизненную оставь ливням холодным да пурге завывающей, ихний он жених нонче, навеки повенчанный, беззубой костлявицей в каменную броню закованный…

Угрюмо шумит лес, ветками путь преграждает, корнями под ноги бросается — все силы положу, а задержу тебя, милая, птаха неразумная. Только куда там! Рвётся, упорная, от веток назойливых глаза прикрывает, да пузырёк с водою живой крепко-бережно в рученьке сжимает. Только успеть бы, не запоздниться! Отпусти, лес-батюшка, расступись, заклинаю душой девичьей, птичкой из сердца рвущейся! Ведь никто, окромя меня, спасти его не сможет, головушку бедовую!

Устал лес спорить — да и может ли красну девицу кто переспорить? — опустил лапы ельника мрачного, раздвинул дерева послушно, и открылась поле-поляна бескрайняя, кровушкой залитая.

А посередь поляны той злополучной две горы чёрно-каменных, два истукана безжизненных высятся, ужас-холод ледяной на всю округу нагоняют. Да вороны нажравшиеся лениво вокруг переваливаются, добычу дармовую потребляя беззастенчиво — кыш, непотребные! Кончилась отныне пожива ваша кровавая, не про вас она.

Бросилась Марфинька навстречу скульптурной группе, братскую любовь олицетворяющей, в объятиях крепких замершей. Да только вот лбами уперлись не по-братски вовсе, да ненависть от скульптуры той волнами черными округ исходит, аж в три погибели сгибает, чуть с ног не сбивает, душу в жгут тугой болью отчаянной скручивает.

Заминка минутная вышла — как разобрать, где наши, где вороги ненавистные, коль камень сплошной горой высится, сыростью могильной веет?

Да вот он же, Митрофан мой! Он как есть! Стать его богатырская, плеч разворот, да ногу эдак упрямо отставил… как есть, он! Даже в каменном идолище узнаю тебя, дурень ты мой несговорчивый… Не знала, не гадала, что эдак встретиться доведется нам, Митрофан. Как же это… угораздило же тебя… Серденько твое бесстрашное, небось, рвется-мечется из тюрьмы каменной, вековечной, да без толку всё! И света белого отнынь ему невзвидеть, солнышку медвяному не порадоваться, ветра вольного не вздохнуть. По полюшку не пробежаться, смеху девичьему не порадоваться. Как же так… Митрофанушко мой…

Задохнулась тоской, душу рвущей, захлебнулась бедой горестной — догнала всё-таки, окаянная, не опередила я тебя! Обхватила в отчаянии беспросветном Марфа-краса идола каменного, в тщетной надежде пытаясь услышать стук сердца живого сквозь броню непробиваемую, и не заметила, печалью тягостной обуяна, как выпал пузырек с водицею живою из ладони и треснул, о камень ударившись.

И как разлилась водица та бесценная слезой родниковой и впиталась тут же в землю истерзанную до самой до капельки…

Страшноказания Марии-прелестницы, во месяце девятом без пяти минут. Кабы я там был

Рассупонилось солнышко-красный свет, разъелдыкнулись егойные лучики по миру, заиграли росу меж еловых лап, перещекотали всю траву-мураву, да и за Митрофана принялись.

Не лежится ему, не спится. Ой, ему малым-мало спалось, о-ой… Не уморить сну богатырскому его богатырских сил, тормошит что-то, тревожит, пробуждает восстать с одра. Али не пужает кого гнев ратоборца? Али не страшит вздымающаяся в беспокойстве грудь? Эх!

Сдвинулся камень, истёк горькими слезами, распался охряной крошкой, взлетел под небеса невесомой пылью. Да и растаял под лучами восставшего солнца. Открылись очи карие, проморгались, удивились. Где? Что?

Стоит пред Митрофаном девица-краса, длинная коса. Туфелькой стеснительно камешки попинывает, сарафан нашенский ладошкой теребит. Взгляд скромный — долу. И вся из себя такая приглядна-приветлива! Кто ж будет такая?

Марья-искусница? Не скажи — от нитяной пыли весь сказочный город Иванов красноглазым ходит. Елена Прекрасная, так тоже нет, та жеж за моря улетела ещё коих лет тому назад, сказывают, к самому Чучмек-паше в гаремиё. Василиса Премудрая? Не смешите мои тапочки, Василиска хоть и шустра девка, дык толста и прыщава. Той бы рожею своей заняться, а не хфелософию штудировать.

Впрочем, что говорить, гляньте, всем парням невеста хороша стоит. И талией гибка, и взгляд хитёр, боек — умищща в ём, ну просто завались. Редкая птица, ай, редкая! Хватай-бери, Митрофанушка!

— Али я уснул, променад совершающи? Али запутал меня леший-проказник? Где я, красавица-умница?

Снова стрельнула глазищами, да и вцепилась в косу длинную, хитро заплетённую.

— Али ты не помнишь, Митрофанушка?

— Да чего же я не помню, девонька-душа?

— А как с чудищем-уюдищем силушкой боролся. Как сюда шёл, лес поганый в пыль развеваючи. Да кто послал тебя у путь дальний, у дороженьку?

Нахмурился Митрофан, глядь, при нём замерло посередь травы буркало косоглазое да косолапое — каменный змей. Али детям малым в упужание состоит? Непонятственно: трава сияет, птицы-перепёлки так и порскают, красота! Откуда такие страшилища…

Завозились мысли, видения памятные в уму побежали… Повернулся Митрофан, аки волк загнанный — вот тут стояли насмерть, вот тут в рукопашную ходили, вот здесь штандарт боевой-продырявленный трепетал на дымном ветру. Было ли, не было? Нет и следа, только истукан окаянный… да пузырёк мутноватого стекла под ногами. Подобрал, принюхался — аж покачнуло богатыря. Живая водица, волшебная слеза самого Времени-Солнцеворота. Вот что такое…

— Ай, девица, что ж ты на меня-дурака столь ценное сокровище разнотратила? Али самой век не мерян?

— Мерян-не мерян, все года при мне. Солнышко светит, радуется. Чем мне не счастье? А потрата та невелика — кто ж тебя сподобился оставить одного, неразумного? Я. Мне и ответ держать, коли не сумею помочь. Вон и землица родная воспряла, экологию-то поправивши!

Глядит Митрофан на девичью улыбку, сам улыбается. Вспомнил, дурында, вспомнил!

— Так это что ли ты птица-небылица будешь? Ай, преобразилась, не узнать! Ой, да что же ты… что же ты плачешь, дурёха, страшное-то всё уже позади будет, радоваться надобно!

— Век бы мне с тобой не расставаться, с обормотом… век бы вековать…

Обнялись оне, расцеловалися. Пир бы пировать, но и дела ещё не доделаны!

— Помнишь, про Яйцо-то? Про подарок всем на свете?

— Как не помнить! Неужто можно забыть?

— А хочешь ли на Яблоньку взглянуть волшебную, что вражина сторожил?

— Как есть, хочу, Марфунька!..

Только эхо в горах заметалось от покрика богатырского.

Только зайцы шарахнулись по кустам.

Идёт-бредёт Митрофан со своею Марфутою!!!

Ишь, топает рядом, увалень деревенский… Ветки колючие отводит заботливо, под локоток осторожно поддерживает, корни узловатые на тропке увидючи… Вот мы кавалеры, мол, знатные, не токмо мечом тяжеленным махать, но и девицу-красавицу обхождениями ублажить могём! И откелева только манерам таким обучен! В глаза заглядывает нежно; а в глазах у него!!! Ярило-Солнце волнами плещется, жаром знойным обжигаючи, ум помрачаючи. И от пекла того ланиты румянцем персиковым заливаются, а сердце колотится сумасшественно: рвётся птица на волю, угрозу неминучую чувствуя. Ой, не сгори, смотри, девонька, в пламени том огненном, свобода у тебя впереди, подружки милые да песни чарующие, с ветром вольным в объятиях!

— О чём задумалась, Марфинька, красна девица, любушка моя ненаглядная? Али солнышку ясному не рада? Али птички песнями переливчатыми не завлекают? — в глаза смотрит встревожено, да рукой сильной приобнимает. Ах, да что ж ты в полон навечный меня берешь, увалень мой деревенский, заботой да нежностью своей?! Ай, да привыкну к нежности ентой, как жить-летать тогда на свободушке? К кому головушку приклонить, птице неразумной, ласки не знающей?! Эх… Митрофанушко ты мой…

Вздыхает тяжко:

— Как же мне не задумываться, добр молодец? Вот дело важное сделаем, и улечу от тебя птицей быстрокрылой, к подружкам разлюбезным, к ветру вольному в объятия! Злыдня-разлука у нас впереди, подстерегает, паскудная, рожи зловредные корчит. Ах, Митрофан, подельник мой бедовый… Нашла тебя на свою головушку, и что делать теперь, как есть не знаючи…

Нахмурился суровенно — аж тучки на солнце набежали, и гаркнул на весь лес голосом могучим:

— А вот не отдам тебя никому теперь! Ни ворогу страшенному, ни ветру буйному! Ни разлуке мерзопакостной! От смерти костлявой меня спасла, слезами горючими лёд на сердце растопила, камень с души сняла! Моя ты теперь навек, Марфунька! Как есть моя! А на моё не замай никто! Головы не сносить в одночасье!

Рассердилась, сердешная, ножкой притопнула в негодовании:

— Эх, дурень ты был, Митрофан, дурень и останешься! С самим собой-то борьба потяжелей будет, чем с ворогами ужасными! Как мне с птицей справится, что в сердце моем угнездилася? Да что на волю рвется, к ночам лунным да звездам игольчатым… В облаках снежных покувыркаться да с подружками веселыми взапуски на закат мчаться, и распевать потом песни звонкие, чарующие — ажно мир весь затихает, слушая — да до самого до рассвета туманного? Чем птицу эту неразумную удержать сможешь?! Что взамен дашь этому?!

— Ох ты, птаха моя сердешная… Аж с лица сошла, побледнела как… Дай, обниму тебя нежно, да поцелую жарко, да губами осторожно слезинки твои хрустальные соберу… Справимся, Марфинька… Теперь ведь двое нас — а это, знаешь, сила какая могучая?!

Зарыдала красна девица горько, оттолкнула Митрофана, вырвавшись из объятий нежных, и бросилась бежать вперёд по тропе лесной, потаённой.

Измучу сердце в тоске неизбывной, изойду слезами горючими, выпью у ведьмы Василисы всю настойку травы забвения — видела давеча за печкой в бутыли зеленой! — а вырвусь из плена твоего желанного, Митрофан мой, герой отчаянный!

Бежит Марфута, отчаянием горьким охвачена — ой, не хочется ей расставаться с Митрофаном, сердцем прикипела, горемычная! — птицей летит быстрокрылой, токмо коса за спиной вьется. А ноги сами несут к месту затаённому — и откудова только знают, куда бежать надо!

Как полыхнуло что-то по глазам, слезами залитым — аж зажмурилась от боли. Глядь: а вот и она, Яблонька волшебная, сверкает, переливается цветами невиданными! И лес мрачный чуть поодаль встал — кольцом плотным, от глаз посторонних, несведущих, надежно чудо сие скрывающим. И окутывает Яблоньку туман покровом целомудренным, синим да сияющим — будто небо опустилось, чтобы поцеловать веточки трепетные, цветами украшенные, да плоды золотые, чудодейственные.

Ахнула Марфинька от красоты такой необыкновенной, а сзади эхом вторит и Митрофан подоспевший.

Камлание Марии-мироносицы, во месяце девятом. Кровью алою да на алмазный снег

Воскурись, дым-провидец, да на багров закат!..

Брызни, искра жаляща, да на хмельной рассвет!..

Сотворись-восстань дар предвечный, мирокаменный.

Поклонись, как водится, всем малым сим, что мир наш населяют: листу кружевному, мурашу работящему, капле росистой на траве, лучу игристому в небесах, птице поднебесной, зверю пушному да дятлу-стукачу, пусть угомонится.

Да будет всё тянуться, как тянулось.

Помирись, ась надобно, со всем великим, что мир наш направляет: с чащей вековечной, с землёй-матушкой, с ветром-полынником, с солнцем жарким, с облаками-тучами, реками-морями да с бессловесными лесовиками-домовыми, пусть будут добрей к людям праведным.

Да не сдвинутся горы, как стояли они при наших давних предках.

Засверкай скорлупою, подобно сказочному змею-дракону, что бережёт под землёй все сокровища мира. Налейся силой потаённою, аки тёмный лес. Вспыхни пламенем, что подобно слитому воедино жару далёких сердец. Стань холодным, равно булатный меч.

Дрогни снизу доверху дрожью страшною. Не сопротивляйся, гляди — так боится мать за малого сына, так дрожит на ветру невеста, проводившая жениха на войну, так плачет брат, потерявший брата, так трясётся рука старца, пережившего всю свою родню.

Смотри, так устроена природа, наша мать. Так повелось в этом мире — немного в нём счастия, много горя, страха и боли.

Да расти же! Расти!!! Не дело у земли корчиться, надобно подняться, как хлеб горячий на игристом яблочном соку. Мы тут, не бойся, мы поддержим, кровушки своей разгневанной не пожалеем, взрастим-подымем! Ты только гляди ввысь, кладезь мировой!

Дрогни иной раз. Чувствуй — так смеётся младенец у материнской груди, так трепещет сердце девушки, прыгающей через друг-пламень, так поёт самое нутро при взгляде на любимую, так радуется каждой новой щепе добрый сруб-теремок, так катится слеза по лицу патриарха, когда видит тот первые шаги правнука.

Смотри, так устроена природа, наша мать. Так повелось в этом мире — изобретательно и многоголосо зло, но не поспеть ему за вселенским счастием в этой гонке.

Впитай его соки, вдохни благовония, натрись маслами, приглядись повнимательней! Видишь?!! Пей, пей до донышка, мы поддержим, кровушки своей живой не пожалеем, вскормим-воспитаем! Ты только расти вширь, одно-единственно!

Долго ли, коротко ли пелись песни.

Долго ли, коротко лились мысли.

Долго ли, коротко падала наземь скорлупа.

Отворяя яйцо, выпуская красу неземную на волю.

Ах! Порхнула она прочь, без сил оставляя родителей своих беспробудных.

Не бойтесь, и к вам долетит, Счастие-которого-достанет-всему-миру.

Пусть понемножку, в меру сил, ждите. Оно доберётся до каждого.

Вы только не сдавайтесь, не опускайте рук, мигнёт и за вашим оконцем.

Мы правду говорим, мы знаем.

Ах, как хочется спать… испила кровушки родимая ноша. Не зря ведь, Яблонька? Не напрасно?

А то висят твои плоды незрелыми, тайными… нет сюда пути смертному… а коли и доберёшься — видишь, как выходит. Мы тут приляжем, ты не против?..

Вздохнула, очнувшись от задумчивости, волшебная плодоносица, обронила три яблочка, смотри, не зелёных, ярких да крутобоких!

Да взмахнула ветвями тяжёлыми, росой путников окропляя.

Один не ведает своей силы, мечём всё машет — так пусть познает полёт сердца, ума и воли.

Вторая хранит в себе жар мудрой птицы, разрываясь меж небесным и земным — так пусть ей земное станет небесным, а птица… птица поспит покудова суд да дело.

А ну-ка, разом, всем воинством на ноги поднятым, от дел-то бранных ко живому миру, кричим вместе девице с молодцем! Проснись-пробудись, за побудку не дерись!!!

Открыла Марфута ясны оченьки, ах! и замерла в восхищении неописуемом. Вроде и тот мир вокруг — а и не тот вовсе! Небо сияет цветом лазоревым, будто умытое водой родниковой, чисто-хрустальной, и ни облачка на нем, ни темнинки! Лес поодаль, что мрачным был и суровым — аки друг родной улыбается, каждой веточкой пушистой, каждым листочком кружевным шепчет что-то приветливо-ласковое. И зверушки любопытные, белочки шустрые да мышки-полевушки вокруг шастают непугливо, глазенками пытливыми так и сверкают… Что приключилося, какое чудо чудесное всё вокруг изменило так, красками яркими расцветило, радостью звонкой, певучей заполнило до краешка?!

Надо-ть у Митрофана испросить скорей, он знает, поди… Да где же он?! Куда опять подевался?

— Да вот он я, любушка моя… Проснулась чай, раскрасавица? — идёт навстречу, воду несёт осторожно в ладонях, не расплескать чтобы ни капельки.

— Вот водица ключевая прозрачная, испей, Марфинька, водица та силу земли родной имеет… освежись после сна долгого! А там и до дому собираться будем! Вот только разве яблочками на дорожку долгую подкрепимся, смотри, Яблонька будто специально нам их подарила!

— Домой, говоришь, собираться… Так ведь нет у нас дома-то, Митрофан… Оба мы сироты, без роду, без племени… — взяла красавица яблочко наливное-золотистое да в белы рученьки, а от него жаром, ух! и полыхнуло! Ай, не простое яблочко-то, волшебным деревом подарённое-желанное! Всё задуманное исполняет, коль помыслы чисты да сердце горячо!

— Митрофанушка! А давай себе дом добротный пожелаем!

— Да я нам, Марфинька, дом и сам смастерю-справлю! Аккурат на самой раскрасивой лесной опушке! Будем к ведьме Василисе и Лешему в гости ходить по субботам, наливочкой мухоморовой баловаться, на цепь лешенскую любоваться, наш подарочек. Руки-ноги есть, силой молодецкой, гляди, не обижен, умом да смекалкой, мабудь, тоже наделен! Цельный терем смастерим — светлый, просторный, да детишек мал мала меньше заведём, а деда Полиглота к ним учителем приставим, пусть уму-разуму учит, да и ему веселей на старости лет! Согласна? — а сам смотрит ласково, а в глазах веселые чертики хитринкою озорной скачут.

— Согласна, Митрофанушка! Я теперь за тобой на край света согласна!

— А как же птица-чаровница? Аль в небо больше не рвётся? К ветру буйну да подружкам песенным?

Не отвела глаз Марфута:

— Зачем же мне в небо, если я и по земле сейчас, когда ты рядом, не хожу — летаю!

И закружилась, раскинув руки, смеясь звонко-радостно, переливчато! Рассыпался смех её колокольчиком игривым да по лесу, разбудил пичуг суетливых — зазвенели, заверещали в ответ: утро, утро пришло! День новый, счастливый да радостный!

Смотрит Митрофан, налюбоваться не может красой своей ненаглядной. Царевна, как есть царевна!

Однако и в путь-дорожку собираться надо, долго ли, коротко ли — а тропа зовет!

— Так что делать будем с яблочками желанными? Какое желание загадаем, любушка моя славная?

— Загадаем любить друг друга нескончаемо — а остальное всё будет у нас, Митрофанушка!

Скушали по яблочку, смеясь да рассказывая друг дружке чудеса расчудесные, что приключилися с ними в дороге трудной — до поля пустынного, до боя последнего, смертного. Глядь: а ещё одно яблочко целёхоньким осталось. Что делать, как делить будем?

— Митрофанушка… а давай оставим это яблочко желанное, наливное, солнцем живительным напоённое — людям добрым? Авось, и дойдет кто до Яблоньки волшебной — чистым сердцем, целью благородной да любовью горячей ведомый? И будет тому награда!

— Разумница ты моя, птаха сизокрылая! А сторожить яблочко желанное — от зверя лесного да нечисти какой — змея оставим. Все семейство их злостное, чай, теперь у меня в услужении, в послушании непрекословном!

На том и порешили голубки наши. А и чего не сладить, коли любовь да согласие в сердцах живут?

Поклонились Яблоньке волшебной в пояс, да и отправились, обнявшись накоротко, своею дорогою.

Слёзы радости Марии, девки-на-сносях, во месяце девятом через краешек. Развесенний запев да под малинов цвет

Шумит зелёный бор, трясёт косматой бородой, взметает облака птиц, расплескивает стаи белок да зайцев. Шумит, радуется.

А мы пойдём.

Сверкает в солнечных лучах ручей-молодец, юлит узкой спиной, брызжет в небеса серебром капели с радужной тетивы. Блестит-сияет.

И нам пора.

Рокочет нутряным зовом бабушка-гора, перебирает свои древние богатства-воспоминания… сколько их поросло мхом да папоротником, вовек не разгадаешь, а там поди, и новые тайны набежали. Пересыпает гора камешки, вон сколько добрых людей кругом.

Никак и нас приметила.

Свищет-заливается братец ветерок, тычется в спину, распускает девкам косы, веселит сердца всему живому — и-и-и! никак не достать ему неба донышка, никак не успокоиться. Только смех вокруг, без конца и края.

Нам в помощь.

Обошли землицу-матушку, белый свет. Повидали всякого, услыхали разного, а делов понаделали — не моги сказать. Пора домой, пора. Шагают ноженьки, резво бегут.

Митрофанушка, упомни миг сей, не забудь. Когда будут думы тяжкие, вспомни ту тропиночку, что мимо счастия вела. Сидит по сей день митрофанов двойничок-подкидыш Лысая Шапка на завалинке. И жона у него добрая, и изба чинена. Коптит небо потихоньку. Хорошо ему.

Марфинька-душа, а вот ты позабудь-забрось. Душу лётную, безудержную, птицу вещую, голосистую. Той дороженькою хоженой, ой, легко ходить, да в обратный путь не воротишься. Зовут сестрицы, эй-веселей! полетать-поиграть. Ты не слушай их — что доступно без труда, не может стоить жизни человеческой. Дарована она тебе один раз, береги её.

Милуются жених с невестой, хорошо им.

Пусть идут, куда свет велит.

А и нам ужо хватит на них глядеть. Глаза бесстыжие, вон, раззявили! Неча.

Пошли, лучше, своё счастье искать-разыскивать!

Где-то оно скитается… а? Не видали?

Долго сказка сказывается…

Где вы, дни высоких деревьев?

Было страшно упасть из гнезда…

Выше теперь — туманное солнце,

Но не стало теплей, как всегда.

Где вы, большие светлые птицы?

И свобода парить — ваш обман.

Счастье — раскрасить крыльями небо

И растаять к утру, как туман.

Открывайте двери, расправляйте крылья.

Мы не смотрим в небо, вас уже забыли!

Словно и не жили, день вчерашний не был,

Вырвитесь из пыли — заселяйте небо.

Не пой песню, мама —

Сын глухой с рожденья,

Он слепой от бога,

Он родился птицей!

Утри слезу мама,

Улетать надо.

Этой ночью в небе —

Прощальное танго.

Disengage, «Танго»

Ты идёшь по городу

Совместно с Иваном Гаммелем

Начесали петухи пункера,

Распустили хаера хипаны,

Казином сдавались в плен мусора,

Шли этапом до Великой стены.

Прорастали швеллера как лоза,

С них напилась стрекоза серебра,

И исчезли этажи в миражах,

И блестят твои глаза… жить да жить!

Веня Дркин

Сила Лоренца

Все — реки как реки. Текут себе текут, восточный берег покруче, порос колючим кустарником, хмелем увит дурным, пылища; западный — песочек, болотце, камыш растёт, кувшинки качаются. Рыба плывёт, водоросль хвостами колышет. Кто куда. Какие по течению, а какие и против.

Вон рыбак выбрался поудить, мотается в плоскодонке на мелкой волне, на небо поглядывает — а какова нонче погода намечается? Так, для интересу удит, чтобы вкусно покушать ухи ближе к вечеру, опять же снасть обновить, чего ей в гараже попусту место занимать. А вон, гляди, перемёт поставлен. Солидно, со знанием. Владелец на моторе катается, и рыбу гребёт уже в целях перепродажи. Ему одному столько и вовек не съесть. А кто поумнее — так давно на поплавках мостки построил, форель, рыбу красную в бочках разводит. Солидно живёт, со знанием. Не браконьерствует понапрасну, правда и рыбка-то у него, поди, с душком.

По дну таких рек обычно рак шарится. Существо колючее и скользкое одновременно. Не ценят его окрестные людишки, за грязную натуру, за цепкую хватку, за плодовитость. Но почему-то ценят улиток да устриц, коих, гляди, тоже в садках наловчились разводить. Зачем им всем такая гадость?

И смотри же, где всякая улитка водится, там сразу домики скопились. Одноэтажные с бассейнами, двухэтажные с чёрненькими перекрещенными плашками по стенам, а где и просто — каменные без изысков, с башнями, рвами и подъёмными мостами. Ходят-бродят жители по бережку, да на тот берег таращатся. Сказывают, и там люди есть? Ликом чёрны, али жёлты, али красны. Качают головами поевшие устриц с трюфелями на завтрак, собираются в комитеты по антиресам — рассуждают о неравенстве берегов, призывают лодочников хоть немного рыбки тому берегу оставить. Впрочем, к экстремистам, предлагающим построить через реку мост, относятся без понимания.

Все — реки как реки. Жизнь бежит, вода течёт, люди кушают, а с крутого берега зыркают да норовят камешком по темечку. Только наша река — не такая. Здесь берегов нет вовсе, течение не пойми куда, пахнет здесь паутиной, запустением, а болота расстилаются от горизонта до горизонта — и даже лютой зимой продолжают гореть под водой многовековые залежи не то торфа, не то нефти.

Люди здесь тоже не как везде. Склонны вместо постройки домика на сваях подискутировать на завалинке о роли их реки в мироздании. Рыбу ловят исключительно в мутной воде, иногда — делают это весьма неплохо, но ни продавать, ни солить её не умеют, окружая себя вечным смрадом протухшего на солнышке старого улова. Над водами нашей реки витают песни о межпланетном счастье трудяги-рыбака и бочке чёрной икры — каждому. На деле же редкие здесь толстопузые рыболовы устраивают в камышах регулярные перестрелки, а икру, по слухам, всю уж враги повывезли. Видимо, к более счастливым берегам.

Философия местного жизненного уклада тоже далека от понимания. Главное правило у нас — не выделяться. Кивать, аплодировать, идти вместе. Ни в коем случае не критиковать. Быть расслабленным, не заморачиваться, пить, когда наливают, есть, когда позволят. Гадить — где придётся, коридор мыть по расписанию, сортир дольше получаса не занимать, на чужую половину плиты не соваться.

Надо всей нашей рекою протянуты трубопроводы, провода и бельевые верёвки. Наши горизонты широки и изборождены-исчерчены устаревшими указателями направления течения. Наши мысли чисты и непорочны. Наши друзья живут ещё хуже нас, а наши враги боятся нашу реку даже теперь, когда впору смеяться.

Все — реки как реки.

Близнецы

О том, что мы мало знаем о самих себе, говорит тот факт, что у человека два дыхания — ночное и дневное. Дыхания-близнецы, они так похожи и одновременно не похожи друг на друга, что нисколько не замечаем мы момента, когда одно из них сменяет другое. Днем человек дышит прокисшим молоком, криками детей на детской площадке, ветром с юга, потом красивых женщин, миллионом иных мелочей, ночью же его дыхание вбирает запах нагретой пластмассы, запах электричества и дыма без огня, запах любимых женщин и запах вечности. Одно дыхание сменяется другим в предрассветный час и час закатный — когда один из близнецов прощается с Венерой, а другой — с Марсом.

Однажды я проснусь днем, но дыхание мое будет дыханием ночи. В этот момент я лучше узнаю себя, и мой голодный биоритм изменит течение жизни на противоположное. Тогда с каждым днем я буду становиться моложе и однажды исчезну, переродившись в шорох сквозняка и лунную дорожку на воде. Мое дыхание — всё, что от меня осталось, — будет укутывать вас в волшебный сон и шептать на ухо о том, что означает багровый восход Венеры и появление Марса вместе с утренней росой. Однажды, спустя много лет, я появлюсь на карте таро, и гадалка скажет, что у вас есть два дыхания — ночное и дневное. Вы улыбнетесь.

До свидания

Вася Кураев был странным типом.

Он родился и вырос под Саратовом — в такой глуши, что его уже нельзя было увлечь ностальгическими разговорами о «родных пенатах». Его привычка напевать дурацкие песенки себе под нос изводила окружающих, однако не появился ещё человек, способный вывести из себя его самого.

Каждый раз, выходя по утрам во дворик общежития ПТУ №128, Вася Кураев посолиднее пристраивал свою вечнозелёную кепку, хмуро закуривал что-нибудь вонючее, под стать этим небесам. Но вы не найдёте другого человека, настолько же способного радоваться каждой встреченной по дороге на работу луже.

Он никогда не встревал в чужие разговоры, не кивал накрашенным офисным девицам, вышедшим похмелиться народом: ой, я так запарилась уже от этого вечного зарабатывания денег. Он смело давал в долг последнюю десятку, тут же, в свою очередь направляясь клянчить. Когда же долг с грехом пополам отдавали спустя полгода, его радости не было предела.

Вася Кураев легко соглашался сходить за третьей, хотя сам маялся желудком и твёрдо знал, что ночью будет хреново. Наутро ему становилось жаль, что у него столько друзей, в остальные же дни он просто и безыскусно удивлялся самому факту их существования.

Однажды Васе показали «йинтырнет», но он им не впечатлился, находя, что современное телевидение и так не даёт ему жить. В кино Вася тоже не ходил с тех доперестроечных времён, когда ещё существовали детские сеансы за десять копеек. На предложения «хоть девушку туда сводить» он пожимал плечами — кроме случайно подвернувшихся полумифических пэтэушниц, поблизости от его мятого дивана можно было заметить разве что осеннюю злую моль.

Вася Кураев вовсю стеснялся своего громкого смеха и прятал в тумбочке серебряный крестик, доставшийся ему от давно уж помершей бабушки.

Вася Кураев жил в гармонии со своим миром.

Завидуйте тем временам, когда он жил. Жил рядом с вами.

Рак

В ночном городе природа шепчет, а люди слушают. Каждый ночной звук: смешок, приближающийся и удаляющийся разговор, шум машины, пьяные песни, ритмичный скрип кровати за стеной — каждый искусственный звук сбивает с толку, заставляет шепотом переспрашивать. Ритм дыхания нарушается, сон подсознания сменяется сном разума, пробивается беспокойство — лишь на время, пока чужой разговор не дойдет до следующего уличного фонаря, пока машина не повернет, пока пахнущий перегаром звук не превратится в тишину пустых бутылок. Природа шепчет о невозможности остановки по требованию, о силах, способных разрезать тонкую ткань болтовни по мобильному, о скорости течения времени назад, о деньгах, не уплаченных за вежливость соседей. Природа шепчет о банальных и пошлых вещах, от которых дневное дыхание брезгливо отворачивается, а ночное приходит в восторг. Природа ночного города, асфальтовая почва для подорожника, паутины на бетонных гнездах, тополиный пух, роящийся вокруг ржавых труб. Природа, натуральным продуктом которой является не стихотворение, а матричный оператор сознания. Ультрафиолетовая инверсия ночного ego и пятиэтажная симметрия надменных взглядов — вместо изумрудных сравнений с лунной душой и трехстрочных метафор о смысле жизни.

В ночном городе люди слушают, а природа шепчет. Каждый человек в ночи: запоздалый мент, приближающиеся и удаляющиеся прохожие, таксист, фланирующий по улицам, пьяная молодежь, страстная парочка за стеной — каждый норовит встроить что-то свое в многочасовое адажио, подменить партитуру. Шепот сбивается, мягкий шорох листьев сменяется грубым позвякиванием бутылок, пробивается беспокойство — лишь на время, пока мент не проверит документы у пьяной молодежи, пока парочка не пойдет курить на кухню, пока таксист не подберет клиента. Люди возражают природе невозможностью жить дальше, говорят о силах, способных нарушить тонкую гармонию стали и пластика, мечтают повернуть время вперед и приобрести кусочек ночи по сходной цене. Люди настаивают на банальных и пошлых желаниях, от которых днем желтеют листья, а ночью облезает краска с заборов. Люди ночного города, благодатная почва для стрессов, усталость в бетонных гнездах, пух на щеках, роящийся вокруг ржавых дверей подъездов. Люди, единственным увлечением которых является не поэзия, а разговоры о политике и сексе. Серая зависть ночного ego и пятиэтажный мат из безумных ртов — вместо карандашных посланий второй сигнальной системе и трехминутных обращений к немногочисленной аудитории.

В ночном городе люди слушают, как природа им что-то шепчет. Ночному городу на это наплевать — он, кажется, болен.

Лейтмотивчик

Лучший способ проверить себя — это забраться куда-нибудь на гору. Нет, не в смысле — навострить лыжи и прямой дорогой — покорять заснеженные вершины Тянь-Шаня. Достаточно — ранним утром. Или поздним вечером. А можно и в рабочий полдень. В общем, когда взбредёт на ум, просто встать, потянуться, зевнуть отчаянно так, до треска за ушами. И отправиться.

Советую не идти слишком долго пешком, от этого устают колени и мрачнеет на душе от бесцельно прожитых лет. Нет, лучше дойдите до проспекта Мира, где на перекрёстке стоит булочная, похожая на гриб-дождевик. Туда не заходите, аромат сдобы способен сбить вас с пути, увлечь в водоворот жизненных удовольствий, а нам сейчас отвлекаться не годится. Рядом, буквально в десятке метров будет трамвайная остановка. Присядьте на скамеечку, оглянитесь по сторонам, выдохните-вдохните. Хорошо? Ладно, тогда встаём, забираемся в трамвай-десятый-номер, и едем-едем, не обращая внимания на то, как он петляет по закоулкам, тычётся безглазой мордой в фонарные столбы и облепивших их прохожих, звенит что-то сам себе.

Отсчитайте ровно тринадцать остановок, затем немедленно выходите! Пока трамвай ластится к вам, приглашая ещё покататься, не обращайте на него внимания, а лучше сориентируйтесь на местности. Видите тропинку чуть на подъёмчик? Вам туда.

Гора — не гора, а ежели там потихонечку приподняться, то можно ужо на нашу действительность смотреть иначе. Самая проверка начинается, ага? Некоторые оттуда важничать начинают, речи читать, а потом их в книжках тискать. А другие, гляди, косятся, глаз кровью наливают — и страшно им, на горе-то, а и бежать боязно — а ну как внизу и правда хуже, чем наверху? Третьи вообще чудаки попадаются — не видать им вершин, никак не остановятся, всё спешат, спешат… особенно много там бывших покупателей из булочной на углу.

Бог с ними, правда. Лучше пойдём, присядем на пенёчек-камушек. Нам с ними всеми не по пути. Нам бы тут бы посидеть бы.

Знать бы, чего хотим, давно бы ушли.

Эх, люди…

Лев

Как часто наш сон превращается в кошмарную реальность? Спортивный «Niibatsu» несется по шоссе в никуда, на боку сумка, в сумке 1 дорожная и 52 игральных карты, на голове шлем, в голове road map поступков и заготовленных спичей. Вчера была другая дорога, другая реальность, другие карты, но теперь карты спутаны и реальность превратилась в сон. Дорога оказалась не лентой Мёбиуса, а топологическим кошмаром. При подъеме в гору возникает ощущение, что катишься вниз, и наоборот, скатываясь с пригорка, мотоцикл ревет так, как будто взбирается на крутой склон. Стремительные подъемы, медленные спуски, быстрая смена дня и ночи, ночное дыхание сменяет дневное под блюз в кафе на заправочной станции, и бесконечные штрихи трассы — всё это напоминает компьютерную игру, наш сон.

Мотоцикл несется, минуя столбы, столбики, ленты жилых домов, пронзая насквозь шепчущую городскую природу, отражаясь в витринах, отражая неоновые вывески, стремительно врываясь в оранжевые тоннели, обгоняя бесчисленные машины, автобусы, трамваи. Затем внезапная остановка, сигарета, взгляд на часы. Check point. Веха, надежно запечатленная в другой реальности в фотоальбомах и на видео, обязательно с датой и пометкой «Holiday», «Marriage» или «Vacations». Здесь сообщают пароль для доступа к следующему этапу гонки.

Жить в гармонии с собой.

Быть проще.

Не суетиться.

Все временно.

Затем гонка продолжается. Дорожные знаки, километровые столбы, мосты, пыль, дождь, слепящий свет фар встречных автомобилей — все это ради финального света софитов, шампанского, восхищенных и таинственных взглядов, улыбок и пустых слов. Однажды мы доезжаем до финиша, но далеко не все попадаем на пьедестал. И лишь один из нас превращается из сумасшедшего львенка в светского льва. Удел остальных — пустая кухня и полная пепельница. А кому повезло больше — не берется сказать никто.

Голубой вагон

Некоторые ненавидят электрички, я же их просто обожаю. Синяя обшарпанная кишка втягивается под мост, и вот уже гудит дрезина-переросток меж почерневших берёзок, греется под тёплым солнышком и мычит-болбочет — разговаривает.

— Вашему вниманию предлагаются натуральные шерстяные носки производства новочеркасского кузнечного мясокомбината. Это не китайский ширпотреб, это наша, отечественная дурь, самая лучшая, до самого побережья Индийского океана…

Народ, благосклонно выслушивая первую пташку на ниве, тут же приходит в себя, заговорщицки достаёт пузыря, семачек, ливерную колбасу и заводит свой, неистовый и неповторимый: гон.

— Вчера в спидинфе читала, этим летом в районе Череповца железно приземлится летающая тарелка. Братья по разуму, доведённые до ручки собственным антинародным режимом, прилетят и нам реально помогут… Кто такие «мы»? Ну, уж не ты, очкарик вшивый!

— Ну, Анопко, видал, как врезал вчера во втором тайме?.. Да ты сам такой, иди со своим Карпиным знаешь куда! Если Рональдо отрезать ногу, да пришить её твоему Карпину, ещё неизвестно кто быстрее бегать будет!

— Блина, я уже чего только не сыпал: торф, навоз, золу мешками таскал (ну, у меня кореш в совхозе), календулу сушил, а потом чай из неё варил — от колорадского жука, потом с яичной скорлупой, её мать, полгода родных мудохал, собирал. Химию какую-то из заграна привёз, думал, может чего хорошего фрицы придумали… А хрен там, одна редька на сотках родит, чтоб её…

— Не, Мань, мобила — это круто. Я Мишке, такая, звоню прямо с утра, пока родоки не отвалили: «Ой, Ленка, а пошли после школы типа позагораем». Ну, ты сечёшь, они думают — я типа если бы мужикам звонила, то подождала бы, пока их исчезнет. А мы, между прочим (я тебе как подруге, по секрету говорю), с Мишкой уже вторую пачку презиков расчехлили. Так здорово! Он мне, правда, всё какие-то глупости предлагает, а я такого не люблю. Всё должно быть естественно, правда?

— Я уж думала, на тот свет отправлюсь, так меня прихватило. Только-то наклонилась оградку чуть поправить, так прострелит! Это всё он, старый, и с того света меня мучает.

Электричка — вечный срез вечных ценностей, концентрация бытия.

Время идёт, а электричка стоит.

В ней ничто не меняется.

Дева

Жить в гармонии или жить на войне? Видеть свет или слепнуть от едкого дыма? Задавая себе этот вопрос, Вечность думала о невозможных вещах. Она наблюдала за Смыслом Жизни, за тем как он растет, изменяется и взрослеет. Она наблюдала за тем, как он вечно прячется, надевает маски, смеётся, играет с преследователями. Вечность росла, изменялась и взрослела вместе с ним. Она была тайком влюблена в него. Ей было приятно, что он есть, что он рядом, что она может видеть его. Он принадлежал ей, и в то же время не принадлежал. Ему было всё равно, что о нем думают, как к нему относятся. Ему было всё равно, что не найдя его, люди стреляются, сходят с ума, впадают в пожизненную апатию. Ему было наплевать и на Вечность, он был абсолютно самодостаточен. Вечность же ждала наступления конца времён, как будто не знала, что уж ей-то конца времен не дождаться. Она надеялась, что именно тогда, в конце времён, Смысл Жизни поймет её, обнаружит, что не может без неё. Полюбит.

Смысл Жизни о конце времён не догадывался. Он жил самим собой, своими масками и играми. Он жил непрерывной войной с той частью своего «Я», которая готова была отдаться всем без разбора. Он жил с гармонии с той частью себя, которая считала, что Смысл Жизни существует только ради Смысла Жизни. Он часто останавливался в своем непрерывном побеге от людей и смотрел на Вечность. Он видел её с самого начала своего бессмысленного существования, но никак не мог понять: что она есть? Чем живёт? Ради чего существует? Он не понимал, почему она не преследует его, как остальные. Он не догадывался, что она не принадлежит тем остальным, а принадлежит лишь ему и себе. У неё была целая вечность, в течение которой она могла им любоваться. У него была прекрасная Вечность, которая придавала ему сил и продлевала его игру до бесконечности. До бесконечности, у которой, может быть, будет конец.

Послесловие

«Впереди лежала тысячелетняя тропа нескончаемой войны…» — зачем я написал все эти вещи?

Так много написано гениального, умного и, наконец, просто сильного о том, как люди борются, сражаются, страдают посреди войны. Честного и не очень, но слово сказанное всегда есть ложь, как утверждает правдивая молва. Только и слышишь меж слов о боли и суровости войн намеки и недомолвки — мир, как ты был далек, как недоступен, так желанен… Так почему же не написать про перемирие?

Когда все только начиналось, у меня была задумка изобразить нечто скорее сентиментальное — что-то типа «было бы время дадено», однако так уж произошло, что тема эта оказалась так глубока и интересна, что мне поневоле пришлось отринуть все пораженческие настроения и взяться за перо. Честно сказать — писалось непросто, текст этот отнюдь не лился из-под пера. Порой кой-какие сугубо психологические моменты прорезались уже при прочтении готового рассказа, приходилось возвращаться к самому началу, подолгу просто пытаться понять, что же именно у меня такое выходит.

Шло время, я то разочаровывался в «Перемирии», то вдруг начинал пытаться хоть как-то увязать меж собой ход событий во всех частях… не знаю, что собственно тут сказать. Они, право слово, и без того тесно увязаны, только, к сожалению или счастью, связь эта осталась глубоко на дне настроения, которое я старался поддерживать в себе все эти годы. Виден ли читателю этот мостик, внутренняя логика цикла? Слились ли рассказы в единую повесть? Оставляю это на ваш суд, может так случиться, что найдется нить, порой невидимая даже мне.

А как взглянешь сейчас, сверху, на все течение событий, то становится понятно одно. Все задуманное случилось. В большей или меньшей степени, но это таки произошло, и это самое главное. Когда детище в результате не дает создателю разочароваться в себе, это уже само по себе ценно, уважаемые дамы и господа. С чем я себя и поздравляю. И только одна мысль осталась за кадром, она возвращалась ко мне раз за разом, будто бы лишняя, не вписывающаяся ни в какие концепции, я отбрасывал ее, но она была неумолима.

И тогда я подумал, что раз так получается… и дописал еще одну, меленькую, незапланированную, но такую полюбившуюся мне часть. Часть, расположенную над повествованием остальных.

Часть, названную мною:

Рубеж

Часть целого

Руки напряженно нащупывали малейшую щель, ноги искали опору, тело вжималось в скалу, вливаясь всей кожей в шершавость жаркой поверхности. Подъем длился так долго, что он даже не мог сообразить, сколько же минуло времени. Мир сложился для него в вертикаль усталости и тяжкого труда. Одни мысли больше не сменялись другими, мыслям не осталось места, только одна воля, сжатые зубы и пот, заливающий глаза…

Рука поднимается, пальцы тонут в пыли, веками скапливавшейся в расселинах, зубы скрипят, а губы что-то шепчут.

Вертикальный мир, то ли падение, то ли взлет — одна только боль в мышцах — и ни то, ни другое ему не нужно, он желает только одного — ползти и стараться не вспоминать о своей цели. Не раз и не два проносились за его взмокшей спиной тени ужасов ночи, царящей в этом мире, но ни на секунду не сорвалось с такта напряженное дыхание, не дрогнула мышца, вечная работа продолжалась. Бездумная, немыслимая, надрывная борьба на пути к конечной цели.

Когда его ладонь вдруг провалилась в пустоту, он чуть не сорвался. «Так всегда», — подумал он. Да, всегда, тут же согласился сам с собой. Устроено так в мире, только придешь к какой-то гармонии, проникнешься своим существованием, настроишься на недостижимость, как вдруг судьба делает тебе сюрприз.

Пришел. Столько долгих, ужасно долгих лет посреди пустоты на вертикальной стене в обществе смертоносных теней.

Кончилось, прошло. Вертикаль эта оказалась данной не навечно.

И тогда он закричал во весь голос.

И рванулся вперед так, как никогда не бегал.

Не помнить — довольно непросто, но держать себя в кулаке, уже вспомнив… этого он не смог с собой сотворить. А ведь как нужно бы.

Она ждала его — горящие голубые глаза, соломенные волосы и бьющееся в волнении бесстрашное сердце. Подбежав, он осторожно обнял ее, словно боялся разбить свою самую большую ценность. Такая хрупкая и такая несгибаемая, самая смелая и прекрасная девушка на свете, та единственная, что была ему нужна.

«Боже, как мне передать весь восторг, все счастье…» — ему ни нужно было никаких слов слов, только это вот прикосновение.

Они внимали обострившемуся чувству, прижавшись друг к другу, ощущая лишь одно — синхронный трепет собственных душ.

— Это все-таки ты! Господи, я счастлив.

— Да, это я, милый, а ты думал, кто же?

Колыхались травы под ногами, их стегали порывы ветра, опаляло солнце, но им было не до этого, когда чувствуешь это касание телами…

Когда они сумели оторвать друг от друга горячие ладони, уже наступило утро. Рассвет заливал весь мир своим багровым морем, они вдвоем на вершине вселенной глядели вниз, в еще царивший там сумрак. Она склонила голову на его плечо и прошептала:

— Ты не боишься, что всё, что это предел, мы боролись и достигли вершины, ты же сам говорил, что мирное существование не для нас.

Он улыбнулся ей, как мог улыбаться только он.

— О нет, покуда мы вместе, мира не дождешься… Посмотри на нас — найдутся ли на всем свете люди, в большей степени готовые раздобыть неприятностей на свою голову?

Она покачала головой, тоже улыбнувшись в ответ.

— О, уж чего-чего, а этого у нас будет полно.

Ура.

— Давай пообещаем друг другу, что никогда больше не станем творить подобные глупости. И больше никогда не расстанемся.

Она вскинула лицо, глянула ему в глаза. Да, он был прав, тот эпизод все еще буравил там, внутри. «Милая…» «Дорогой мой…» И все-таки они поняли друг друга, хватило простого пожатия руки.

Некоторое время царило молчание.

Отвернувшись прочь от всего остального мира, они шли рядом, забыв обо всем, железное сознание в этот миг еще молчало, удивленно глядя на своих хозяев. Еще молчал тревожный эфир, еще не было слышно зова скорбящей в одиночестве Вселенной.

Перемирие.

Его время еще не пришло.