Отражение Аматэрасу

Глава 1. Утро в Сэнгоку

Крис Коваленко нёс свою службу прилежно. Как истинный воин своего великого даймё, он знал цену молчания и лояльности. Поэтому, слегка отвернувшись, украдкой зевнул — чтобы немытые крестьяне, проходящие мимо, не заметили крупинки человеческой слабости у самурая, считавшегося самым преданным соратником Нобунаги, великого даймё Токугавы Иэясу.

Отзевавшись в который раз, он окинул взглядом пейзаж вокруг. Когда-то он приводил его в неописуемый восторг, но сейчас он уже не был новичком на службе, и эту красоту он видел сотню, а то и тысячу раз.

Дым от очагов висел над долиной тонкой сизой вуалью, в которой смешивался влажный дух рисовых полей и резковатый запах соевого соуса из варочных амбаров. За каменной насыпью ирригационного канала плескалась вода, лениво перекатываясь через земляные борозды. Где-то в бамбуковой роще отстукивали хёсиги — деревянные колотушки дозорного, и на их размеренный такт отвечал протяжный бас барабана на стене замка.

К воротам города тянулась утренняя вереница людского потока. Серые крестьяне в вылинявших косодэ с корзинами на коромыслах. Мальчишки, яркие, как стрекозы, несли связки сушёной морской капусты и свежей речной рыбы. Торговец сакэ в синем хитатари шёл вперевалку с бочонком на спине, и вежливо улыбался стражникам у ворот, демонстрируя свои почерневшие зубы — признак достатка и почтения традициям.

Каменная кладка стен Хамамацу-дзё — ишигаки — уходила вверх под лёгким углом, белые оштукатуренные пролёты между башнями сияли чистотой, как будто их только что промыли дождём. Над воротами — масугата с боковым поворотом, чтобы чужой отряд, даже ворвавшись, упёрся в тупик и подставился под стрелы. На угловой ягуре торчали навесы, под ними угадывались силуэты лучников; на южной башне висел выцветший мон дома — три листья мальвы на тёмном круге.

Крис стоял у створки ворот, опираясь на яри — длинное копьё с аккуратным листовидным наконечником. На нём были татами-доспехи из плетёных пластин, на голове — железный дзингаса, тень от широких полей которого падала на глаза.

Он лениво следил за тем, как течёт жизнь, и позволял миру проходить сквозь него — не столько взглядом, сколько внутренним слухом. Чужие чувства стекали тонкими струйками: спокойное, почти медитативное, розовое, как цветы сакуры, удовлетворение старого рисовода; тугая, багровая нить тревоги у молодой женщины с ребёнком на спине — скорее всего, её муж ушёл в отряд и не вернулся; густые, тягучие, словно голубая патока, мысли торговца, вчера промотавшего лишнюю монету в чайном доме. Всё это ложилось привычным узором, и Крис безошибочно отмечал, где притаилось напряжение, где таилась хрупкость, а где намечался возможный конфликт.

Как завелось в этом мире, конфликт ждать себя не заставил.

Потенциальный виновник конфликта появился из-за поворота дороги, словно вырезанный из лаковой картинки. Весь одетый в чёрный блестящий ламеллярный доспех — тосэй-гусоку, со слишком броским мон для этих мест на нагрудной пластине. На плечах лежали широкие содэ, на бёдрах покачивались кусадзури. На каске-кабуто возвышался высокий гребень. Катана в руке — на виду, а не в ножнах, и одно это уже было вызовом. Он шёл неторопливо, глядя на людей поверх маски мэмпо, как на декорации.

Алое высокомерие вместе с тёмно-серым желанием крови исходили от него зловонными волнами. Человек за доспехами искал не пути, а приключений, и чем кровавее они будут, чем больше его меч омоет чужая кровь — тем лучше. Крис таких уже видел: их было слишком много, и порой у крепостных стен не хватало кольев для их голов.

— Кто тут старший? — раздался голос из-под защитной маски мэмпо, слишком высокий для такого тела. — Расчистите проход и встретите меня подобающе: сегодня Токугава воздаст должное моим победам и дарует титул младшего даймё.

В его словах был смысл, но манера желала лучшего. Интонации, показная грубость и всё тот же высокий, ломающийся голос портили образ достойного воина на пути Бусидо. Его наглость и хамство задели не только Криса, но и всех, кто их услышал. Воины из отряда Криса пообочинились — собрались плотнее, заняли места рядом; от них исходила холодная лазурь готовности к бою. В толпе послышался смешок подростка, ближайших крестьян окутал страх быть задетыми в самурайских разборках, а ауру торговца рисом озарила тёплая вспышка возбуждения от предвкушения пролития чужой крови.

Понимая, что нужно загасить конфликт в зародыше, Крис шагнул вперёд и поклонился — не слишком низко, но достаточно, чтобы не дать повода.

— Господин самурай, у ворот действуют правила дома Токугава. Меч — в ножны. Слова воина должны быть как музыка — рождённые для сердца, а не для клинка. Таков порядок, установленный нашим господином Иэясу, которому мы служим.

Крис с тоской отметил, как внутри чужака всё заклокотало, его аура начала пульсировать алым бешенством. Слова вместо того, чтобы успокоить его, лишь сильнее вывели из себя. Конфликту быть — решил Коваленко, он уже не сомневался, что перед ним очередной воин с мальчишкой внутри. Крис поправил и без того идеально закреплённую маску на своём лице.

— Ты, — в голосе чужака появились нотки бешенства, переходящие в истерику, — пыль у дороги. Не тебе говорить со мной о порядке. Я уже прошёл испытание Кагэхимэ, осталось одно дело — и Токугава подаст знамя… — он сделал шаг вперёд, впритык. — Прочь.

Крис не отступил. Он чуть повернул копьё, древко плотнее легло под ладонь. И — спокойным, почти ленивым тоном, как человек, который знает цену словам:

— Тогда тем более не нарушай ритуал у ворот. И… — он задержал взгляд на эмблеме на груди, — мон твоего дома сшит свежей ниткой. Искусный мастер, но стежки видны.

Крис был не уверен понял ли чужак смысл его слов, его явного оскорбления, вряд ли решил он. Скорее всего тот отреагировал на тон настоятельного требования оставаться преданным ритуалу. В любом случае чужак отскочил на два шага, становясь в верхнюю стойку.

— Пёс! — катана сверкнула, ослепив металлическим блеском. — Я покажу тебе, что значит перечить мне!

Крис успел левой рукой сделать жест своим воинам, показывая, что вмешиваться не нужно. Всё вокруг сжалось до катаны чужака и его дыхания.

Чужак напал. Крис ушёл корпусом и вложил копьё в линию, наконечник лизнул воздух у противника под мышкой. Тот парировал, и острие катаны скользнуло по древку, выбив из ладоней дрожь.

У ворот закричали женщины. Мальчишка с морской капустой выронил связку, и на камни рассыпалась зелёная лента. На стене загремели шаги, лучники заняли позиции в проёмах.

Крис не любил драться. Он любил выигрывать ещё до удара. Его учили, что слово острее клинка, но сейчас это не помогало. Противник жаждал схватки и не слышал голоса разума.

Чужак замер на миг, а затем снова атаковал из верхней стойки — Дзёдан-но-камаэ. Крис перехватил его на финт, подставил древко и врезал нижней частью наконечника в запястье. Противник отступил на шаг, и снова возникла короткая пауза в бою.

— Ты нарушил кодекс, — сказал Крис ровно. — Вооружённый мечом у ворот осквернил дом господина Токугавы словом. Придёшь на суд к сёгуну — или поступишь по чести сам.

Крис держал копьё низко, острие направлено прямо в грудь чужака. Лезвие мерцало в утреннем свете, как сосулька. Вся его поза была проста — шаг назад, выпад, шаг в сторону, сброс. Он словно растворился в стойке, став продолжением древка и железа.

Чужак, напротив, шёл, как буря, держа катану над головой. В его движении не было ни капли тишины — всё кричало: «ударю, разрублю, сломаю». Красное бешенство пульсировало вокруг него, ломая ритм, будто барабан, сбившийся в боевом марше.

И вот первое столкновение после паузы.

Крис сделал быстрый выпад в грудь. Острие рванулось вперёд, как стрела. Катана мелькнула сбоку, с визгом отбивая удар, но мечнику пришлось отступить, и гулкая тяжесть его шагов отразилась в земле. Толпа охнула, кто-то выронил корзину, рыба шлёпнулась в пыль.

Второй обмен.

Мечник резко нырнул под древко, словно волк, метнувшийся в горло. Его катана просвистела, сбивая копьё, металл ударился о дерево, древко дрогнуло в руках Криса. Но тот не отпрянул. Он провернул копьё, как весло в быстрой воде, и прижал клинок к земле. На миг всё замерло. Чужак напрягся, и ярость его вспыхнула так близко, что аура едва не обожгла лицо.

Они сошлись в третий раз.

Мечник рванул вперёд, в тесноту, где копью нет места. Но Крис уже ждал этого. Он резко ушёл вбок, древко скользнуло по ладони и, как змеиный укус, вонзилось остриём в щель между содэ и нагрудной пластиной. Звон металла прозвучал глухо, но в ауре чужака что-то оборвалось — алая пульсация рухнула, словно ткань, разорванная пополам.

И всё же с Крисом тоже что-то было неладно. Он сделал ещё шаг, будто не веря, что поражён, но копьё соскользнуло вниз, ударилось о камень и замерло. Люди у ворот безмолвствовали. Слышно было только, как по лезвию катаны медленно стекала капля крови.

Лишь теперь пришло осознание — он успел уйти лишь на половину шага. Этого оказалось мало. Ярость противника придала удару силу, и горячая полоска боли вспыхнула в боку, качнув мир.

Он видел, как камни мостовой приблизились крупными пятнами. Крис заметил, как алая капля скатилась с ребра наконечника, расплылась на белом следе голубиного помёта и потянула за собой тонкий язык, похожий на кандзи, написанный водой. Он слышал, как на стене кто-то резко выдохнул и свистнул, как взводились тетивы. Тени от карнизов в проёмах ягур заколебались.

Первую стрелу, выпущенную со стен в чужака, Крис не заметил — только услышал глухой звук, словно удар по тяжёлому барабану. Вторая вошла меж пластин на плече нападавшего, третья — под ключицу. Самурай ещё сделал шаг, странно мягкий, будто во сне, и рухнул. В лицо Криса брызнуло тёплое, его обдало солоноватой кровью врага. Вблизи шнуры доспеха противника казались шероховатыми, на одном висел крошечный обрывок красной ткани. На маске мэмпо заплясали тени. Стрелы продолжали падать, одна за другой, вбивая его в землю, словно гвозди в крышку.

Самурай упал рядом, лицом к небу, утыканный стрелами, словно игольница. Изо рта вырвался пар — не от холода, а от горячего воздуха, стремившегося наружу. В толпе кто-то взвыл. Ребёнок сжался в комок у ног матери. Барабан на стене ударил трижды, коротко, будто отсекая. Дозорный забил хёсиги чаще.

Звуки стали мягче. Вода в канаве загудела низко и густо, как флейта. Вдалеке каркнула ворона, и её голос распался на шаги. Небо на миг померкло, словно по рисовой бумаге провели кистью, размазывая тушь. Белые стены ворот растворились, будто соль в супе.

Крис подумал, что нужно вдохнуть — просто вдохнуть ещё раз, — но грудь не послушалась. Темнота не набросилась, а сомкнулась вокруг него аккуратно, заботливо, как ставни. И внешний мир — барабан, крики, плеск — тихо стих.

Стало темно и тихо. Секунда, другая, третья… И вдруг приятный женский голос сообщил:

— Игра окончена. Вы мертвы. Ваша следующая смена — послезавтра, в то же время. Вам засчитано плюс триста баллов роллплея.

Крис устало приподнял запотевший шлем виртуальной реальности, возвращаясь в свою действительность.

Неон звенел в потолочном блоке, как злой комар, в стене урчал старый кондиционер. Он лежал на спине на узкой койке, фиксирующие ленты на запястьях и висках уже успели отщёлкнуться. Визор, сдвинутый вверх, ослеплял краем белого прямоугольника. На панели у ног мигало системное уведомление:

«ЭПОХА НАБУНАГИ. Вы пали в бою.

Потеря прогресса: отсутствует.

Перманентная потеря лута: катана „Дыхание осени“, пластины „Туман над равниной“.

Нарушение протокола у ворот: зафиксировано.

Передано в Суд дома Токугавы.»

Он не сразу снял шлем. Сначала прислушался — не ушами, а тем внутренним чувством, которым слушают гул судна под водой. Эмоция, оставленная нападавшим, всё ещё висела в воздухе тонкой, колкой нитью. Она тянулась через интерфейсы, как запах, что застревает в ткани. Высокомерие обвалилось, оставив глухую, тяжёлую пустоту. И под ней, глубоко, колыхалось что-то тёмное, вязкое. Не машинное. Живое.

На экране всплыло второе уведомление — не игровое, серое, без эмблем:

«Нарушение поведенческого протокола игроком № X-421.

Запрос ревизии модулем модерации: подтверждён.

Инициатор: NPC 5 уровня Гаврила Саливан.»

— Гаврила Саливан — это я, — насмешливо заметил Крис, снимая шлем и садясь, несмотря на сопротивление тела, которое ещё миг назад было уверено, что мертво.

Крис снял шлем и, тяжело выдохнув, провёл ладонью по лицу. Он работал здесь уже год в «Эпохе Набунаги», самой популярной игре Восток-сити. Курировала её корпорация «Восток Энтертейнмент». Их бизнес был прост и безжалостен. Монетизация дропа и лута. Крис в этой системе был всего лишь инструментом, финальным стражем на пути к титулу младшего даймё, последним испытанием для сильнейших игроков.

Его дар делал его особенно ценным. Эмпатия Криса пробивала даже интерфейсы и кабели, она работала острее, чем в реальности. Он чувствовал игрока глубже любого скрипта и мог одним словом или взглядом спровоцировать агрессию. Когда в противнике вспыхивали ярость, алчность или страх, алгоритмы корпорации сразу фиксировали это и превращали в цифровую валюту, в ещё один повод для доната.

На Земле он оказался сравнительно недавно, после долгих скитаний. Сначала они с Катей бежали с Ганимеда и скрывались на Проксиме-5. Там они жили под постоянным ощущением прицела и каждый день ждали, что правительство или пси-охотники «мерцающих» выйдут на их след. Потом был Рубикон с его пыльными доками и чужими рынками. Потом Марндо-2, где ночи пахли горелым камнем и железом. В конце концов они решили, что лучше раствориться в гигантских городах Земли. Там можно потеряться в толпе так, как не позволят никакие окраины Общефедеративной Республики.

Сначала Крис устроился штатным NPC-крестьянином. Он продавал игрокам рис и показывал дорогу до ближайшей деревни. Работа была простая, всего несколько реплик, кивок и дежурная улыбка. Но даже тогда его дар срабатывал. Игроки задерживались у него дольше, чем у других, сами не понимая почему. Через год он уже стал ключевым NPC финальной линии квестов. Его имя обсуждали на форумах, стримеры спорили о его стойках и репликах, новички боялись встречи, а ветераны ждали её, как посвящения.

Для Криса эта работа была и отдушиной, и наказанием одновременно. Она позволяла не только хорошо зарабатывать, но и бежать из серой реальности гигантского города, растянувшегося почти на тысячу километров вокруг бывшего Владивостока. Теперь один из пяти гига-городов Земли, он жил в своём ритме, таком чуждом для Криса. Потому, когда он оказывался в уютном и спокойном мире Японии эпохи сражающихся провинций, он словно возвращался в свою тихую гавань. Но всё же в этом было и наказание. Благодаря своему дару он ещё долго чувствовал эмоции игроков, которые по его воле умирали на тех же камнях у ворот. Вот и сегодня, снимая шлем, он ясно ощущал чужую ауру в комнате, которую снимал. Где-то в глубине продолжала гудеть та самая красная ярость. Живое чувство. Слишком живое для игры.

Глава 2. Два Востока

Глава 2. Два Востока

Крис откинул шлем в сторону и сел. Затем, кряхтя, встал и подошёл к окну. За окном призывно мерцали огни гигантского города, шпили домов терялись за облаками. Где-то внизу, в кишащем коридоре, споткнулся и выругался сосед. Восток-сити шумел своей вечной многослойной какофонией звуков и запахов.

Жужжали дроны-журавли, везущие контейнеры с лапшой и медикаментами. Глухо пробивалась динамичная мелодия реклам с неоновых пагод. Свистели узкие шахты гравелифтов, по которым кабины летели вверх и вниз, как жемчужины на нитях. Из вентиляционной шахты тянуло жареной сайрой и кислым сакэ.

В этом шуме было множество эмоций — раздражение, усталость, тупая радость после дешёвого спирта. Но тонкая нить, оставленная там, в игре, не рвалась. Она тянулась сюда, будто кто-то оставался рядом с ним, чужая тень в тесной комнате.

«И так каждый раз», — подумал Крис, опуская штору и оставляя внешний мир за её тканью.

Когда-то здесь был Владивосток. Но старый мир закончился вместе с климатическим кризисом. Воды поднялись, побережья исчезли, и миллионы беженцев из Японии и Кореи переселились на север. Там, где раньше были сопки и ржавая бухта Золотой Рог, вырос гига-город. Его звали Восток-сити. Русские улицы растворились в неоновой паутине из еродзи, корейских закусочных и лав-отелей. В этом смешении культур не осталось прежнего «где своё, где чужое». Город стал монстром, двухголовым и двуязычным, где японский и русский соседствовали на одних и тех же вывесках.

Крис любил и ненавидел его одновременно. Толпа могла скрыть любого беглеца, и всё же здесь каждый день давал повод бояться.

Он натянул простую одежду — футболку, узкую мотоциклетную куртку и короткие джинсы до колен. На ноги — классические японские сандалии с плотными ремешками. Всё по последней манере Восток-сити, где улица диктовала стиль, а стиль менял лицо быстрее, чем сами люди.

Можно было заказать еду домой. Но Крис давно понял, что выход в толпу — его способ избавиться от чужой ауры. Эхо эмоций, принесённое из игры, цеплялось за сознание, будто липкая паутина. В первый раз он думал, что сходит с ума. Он слышал чужую ярость и чужой страх как свои собственные. Тогда его трясло, он не спал двое суток. Теперь это стало рутиной. Нужно было пройтись, вдохнуть шум улицы, раствориться в нём, и чужие эмоции медленно рассасывались.

Гравелифт мягко опустил его вниз.

Двери открылись, и Крис вышел в Восток-сити.

Город встретил его светом и гулом. Сотни вывесок горели над головами. Одни на русском — «Сакура-Суши», «Почта Евразии», «КиберДзен». Другие на иероглифах, пёстрых как маски фестиваля. Аниме-персонажи подмигивали с экранов. Красотки в меховых шапках и в бикини предлагали скидки на кредиты. Голографические драконы вились вокруг рекламных башен.

В лицо дуло горячее дыхание толпы. Подростки в ярких плащах-кимоно, офисные клерки в серых костюмах, гейши-андроиды раздавали листовки. Уличные музыканты стучали по бочкам в ритме к-попа.

Это был более-менее цивильный район. Здесь жили те, у кого ещё были деньги на свет и жильё. Но и тут хватало теней. У стены сидели двое бомжей с электронными чашами для пожертвований. Их глаза светились синим, выдавая старые импланты. На углу курили что-то явно запрещённое трое великовозрастных подростков в масках лисят-китсунэ. Их смех звенел фальшиво. А чуть дальше старушка в кимоно продавала сушёную рыбу, и её голос перекрывал даже неоновые басы.

Крис шагал по этому хаосу и с облегчением чувствовал, как шум города понемногу вытесняет чужую ауру. Чужие эмоции без источника растворялись в шторме настоящих человеческих чувств вокруг.

Он шёл всё дальше по шумным улицам, пока запах жареной рыбы и пряного соуса не сменился знакомым ароматом бульона. Его любимая раменная находилась в глубине квартала — крошечное помещение на первом этаже старого дома, облепленного неоном. Над дверью висела вывеска с полустёртым иероглифом, поверх которой кто-то небрежно пририсовал кириллицей: «РАМЕН №7».

Внутри всё было иначе, чем снаружи. Никаких голограмм, никакой толпы. Только приглушённый свет, пар, пахнущий имбирём и свининой, и десяток столиков. За стойкой дремал старый японец с электронным глазом. Тот, даже когда хозяин спал, следил за залом — и этот безмолвный взгляд всегда вызывал у Криса лёгкую неприязнь. Но местный рамен того стоил.

Коваленко был тут уже сотни раз и точно знал, чего хотел. Он заказал привычный тонику — густой бульон с ломтями свинины и соевым яйцом. К миске можно было добавить «по вкусу»: порошковую горечь из сухих трав, острый соус из морских водорослей, солёные побеги бамбука. Крис тщательно приправил бульон, размешал палочками, вдохнул запах и почувствовал, как напряжение отступает.

Он побрёл к своему угловому столику и с тихим вздохом удовольствия опустился на сиденье. Взгляд по привычке зацепился за центральный элемент раменной — большой парящий шар, голографический экран-транслятор. Каждый посетитель видел в нём своё: кто-то боевые матчи, кто-то аниме-концерты. Крис включил новости.

Перед ним ожила картинка — беспокойные плантации Сибири, толпа рабочих, столкновения с корпоративной охраной.

Крис откинулся на спинку и невольно погрузился в воспоминания о том, как мир дошёл до всего этого. Энергетический кризис 2198 года… Двести лет назад человечество вложило последние ресурсы в колониальные экспедиции. Туннельный двигатель открыл путь к звёздам, и миллионы колонистов покинули Землю. Но сама планета осталась почти опустошённой. Ресурсов на всех не хватало, и вскоре вспыхнула война государств. Когда пламя утихло, уцелевшие державы — США, Россия, Китай, Япония и Германия — создали Общефедеративную Республику.

Отличная идея, как обычно, пришла в голову лидерам слишком поздно и стоила человечеству непомерно дорого. Экология изменилась, моря поглотили побережья, Япония ушла под воду, а миллионы переселенцев нашли приют во Владивостоке. На руинах старого города вырос новый гигант — Восток-сити.

Так же рождались и другие мегаполисы — Мегабург — выросший на месте Екатеринбурга, стальной хребет Урала, сердце промышленности, Нью-Анжелес — на остатках Калифорнии и Невады, чистое сияние голограмм над затопленными кварталами, на руинах Мюнхена поднялась стерильная «Новая Европа», где порядок держался на плечах остатках древних европейских держав, ну и, наконец, Великий Шанхай — бескрайний остров из стали, окружённый океаном и хаосом.

Но главным источником напряжения оставалась Сибирь. Когда-то пустынные пространства превратились в главные пашни планеты. Там выращивали всё, от зерна и сои до синтетических культур для биотоплива. Миллионы рабочих жили в бараках среди полей, корпорации контролировали каждое семя и каждую каплю воды. Взбунтоваться означало остаться без пайка, но люди уставали от бесконечной работы ради чужой прибыли и поэтому волнения вспыхивали снова и снова.

Крис смотрел на трансляцию и чувствовал, как новости ложатся на него тяжёлым грузом. Волнения в Сибири, бунты рабочих, вечные споры корпораций и правительства — всё это было эхом старой войны, из-за которой мир стал таким, каким он был теперь.

Он медленно размешал лапшу и втянул первую порцию, чувствуя, как горячий бульон возвращает его в настоящее. Может быть, шум улиц и вкус рамена были единственным настоящим в этом хрупком, переломанном мире.

Крис доел лапшу и отставил миску. Старик-японец приоткрыл один глаз, что-то буркнул и даже чуть кивнул. Крис ответил вежливым словом и лёгким поклоном, как было принято. Ничего лишнего. Здесь всегда царила та самая простая, обыденная вежливость, которая заменяла дружбу и слова.

Сытому город открывался с другой стороны. Шум улиц уже не казался враждебным. Люди вокруг были не просто тенью толпы, а живыми существами. Подростки, спорящие из-за музыки, парочки под светящимися навесами, продавцы, зазывающие к своим лавкам. Каждый спешил по своим делам, каждый вёл свою собственную жизнь.

Над высотками сияли пагоды из неона, и над ними, в вышине, блуждали огни беспилотников. Город был похож на бесконечный калейдоскоп, а он шёл сквозь него словно тень. В этом шуме он оставался чужим, человеком без корней, не принадлежащим ни к языку, ни к культуре, ни к этому монстру под названием Восток-сити.

Дорога домой заняла не больше двадцати минут. Крис поднялся в свою квартиру, тихо щёлкнул замок и вошёл внутрь.

Жильё состояло всего из одной комнаты и маленького санузла. В комнате царил сдержанный порядок. С одной стороны — небольшой кухонный комплекс, шкаф, плита, микроволновка и электрочайник. С другой — кровать у стены, в углу возле окна стол, на котором стоял ноутбук и где он ел. На полу лежал маленький коврик, почти стёртый, но всё ещё тёплый.

Комната словно замерла в том дне, когда Катя уехала. С тех пор в ней не изменилось ничего. Всё выглядело так, будто жизнь остановилась.

Мысли о ней приходили сами. Амбициозная, талантливая, она бросила всё ради него. Вместо того чтобы строить карьеру и завоёвывать мир, пряталась вместе с ним в трущобах, скрывалась от всего света. Она была его якорем в этом мире, учила жить, наполняла дни смыслом. А теперь её не было.

Катя закончила лётные курсы уже под другим именем и вошла в состав экипажа космического корабля. Она числилась младшим офицером, мичманом, где-то там, далеко. Возвращение было обещано через два месяца, но для Криса это казалось вечностью.

Он сидел на краю кровати, глядя на пустой стол у окна, и чувствовал, как одиночество медленно расползается по комнате, будто холодный туман. Крис знал только одно лекарство от этого чувства. Он включил свой запястный девайс и отправил запрос через служебный личный кабинет «Восток Энтертейнмент» на допуск к сверхурочной смене. Через какое-то время пришло одобрение. Тогда он лёг в постель, нацепил все датчики и натянул шлем.

После минуты темноты и дезориентации перед глазами снова проявились знакомые ворота. Только теперь день уже клонился к полудню. Жаркое солнце висело над крышами, разливая белый свет по каменной дороге, слепя своим свербящим светом. Воздух словно дрожал от давящей жары. Вдоль улицы тянулись бесконечные вереницы прохожих — крестьяне с корзинами, торговцы с повозками, дети, играющие в тени редких деревьев. Пыль поднималась от шагов, прилипая к лицу и рукам.

Крис стоял на своём привычном месте, делая вид, что для него всё в порядке вещей. Сегодня соискателей было мало, потому время тянулось мучительно медленно. Минуты расползались, превращаясь в вязкие часы. В полдень даже мухи двигались лениво, кружили медленно, словно тоже засыпали под давящим солнцем. Воздух был горячим и пустым, каждое дыхание отдавало пылью и камнем.

Он знал, что до вечера вряд ли кто-то появится. Скука тянулась тяжёлой верёвкой, цепляла мысли и душила их, превращая службу в пытку. Крис ловил себя на том, что считает шаги прохожих или следит за тем, как тень от ворот медленно ползёт по земле.

И вот ближе к закату, в пыльной дымке, когда жара начала спадать и вытянутые тени легли вдоль улицы, у ворот появился новый соискатель. Всё началось как обычно: почтительное приветствие, дежурный ответ Криса, соблюдение роли. Затем настал черёд испытания. Крис сосредоточился, позволяя внутреннему зрению скользнуть по чужим эмоциям, вызывая привычную волну раздражения или страха. Но вместо этого он наткнулся на пустоту.

Эмоции были, но безжизненные, как маски. Радость казалась деревянной, злость — картонной, страх — без запаха. Всё было ненастоящим. Крис нахмурился, попробовал ещё раз, но барьер оставался непробиваемым.

Лёд пробежал по спине, когда он понял: перед ним не простой человек. Это могли быть правительственные ищейки или охотник на мерцающих. Мысли вспыхнули холодным предчувствием. Крис перестал играть роль безразличного привратника и инстинктивно сделал шаг назад.

И в этот миг чужак заговорил. Голос звучал спокойно, без вражды, но каждое слово несло тяжесть, от которой у Криса по коже побежали мурашки.

— Как же долго мы вас искали, Коваленко.

Глава 3. Под шёпот реки

У Криса пересохло во рту. Он медленно провёл языком по губам — те стали шершавыми, как наждачная бумага, а язык будто прилип к нёбу. Попробовал сглотнуть — но слюны не было, словно она испарилась. Одна только мысль о том, что его нашли, парализовала его. В этом мире он был Саливаном, Гаврилой Саливаном или просто Гавр13082420. А фамилия Коваленко принадлежала прошлому — тому миру, от которого он бежал и куда возвращаться уже не хотел.

«И что же делать?» — думал Крис, пытаясь не впасть в панику.

Снять шлем и оборвать связь? Убежать, пока есть шанс? А может вначале надо рискнуть и напасть первым, чтобы чужак исчез в полыхающих пикселях, как сотни до него?

Он всё ещё колебался в принятии решения и в тысячный раз, с тяжёлым, почти физическим сожалением, подумал о том, как мучительно не хватает ему Кати. Будь она рядом — её решимость и умение мгновенно находить выход из самых безвыходных ситуаций, без сомнения, указали бы ему верную дорогу. Но её здесь не было, и потому вся тяжесть выбора, вся ответственность за шаг, который он должен был сделать, ложилась исключительно на него. И времени для раздумий оставалось катастрофически мало.

Крис обвёл взглядом пространство вокруг себя. Полуденное солнце, которое ещё мгновение назад разливалось по камням ослепительным, почти болезненным сиянием, внезапно утратило яркость, словно его диск заволокла невидимая вуаль. Краски мира поблекли, истончились, как старые фрески, выцветшие под дождём и пылью. Тени, ещё короткие и чёткие, вытянулись, расползлись по мостовой вязкими пятнами. И люди, которые до этого неслись в своём обыденном течении — торговцы с повозками, крестьяне с корзинами, дети, игравшие в дорожной пыли, — теперь словно застыли в ожидании. Их сотни глаз смотрели на него и на чужака, и это немое внимание давило на плечи сильнее любого оружия.

Множество эмоций сливались в одно — любопытство с горьковатой примесью страха, тягучее ожидание, тревожный холод неизвестности. И Крис, привыкший различать индивидуальные оттенки чувств, вдруг ощутил, что они теряют границы и переплетаются, рождая единый фон — странное, бледно-синее марево, в котором не было ни радости, ни злости, ни надежды, только тревога и напряжение. А может, это и не их эмоции вовсе, а отражение его собственных. Голова у Криса шла кругом от всего этого, но тянуть было уже нельзя — затянувшаяся пауза становилась слишком подозрительной.

Ему с трудом удалось сглотнуть, и он выпалил хриплым, ломким голосом:

— Ты вообще кто?..

Поняв, что со стороны это звучит совсем недостойно достопочтенного главы стражи у ворот, он поспешно выпрямился, стараясь скрыть дрожь. Уже громче добавил, придавая словам оттенок ритуальной формулы, как того требовали обычаи:

— Почтенный господин, назови своё имя, дабы знать, с кем имею честь стоять лицом к лицу.

Чужак слегка склонил голову вперёд. Сквозь маску мэмпо, скрывающую его черты, прорезался тихий голос, обращённый только к Крису:

— Я друг. Мне нужно переговорить с тобой с глазу на глаз. Срочно, иначе может стать слишком поздно.

Слова звучали глухо, в них таилась тревога. Но вряд ли правительственные агенты или охотники тайной организации «мерцающих», обладающих пси-способностями и чьи планы он разрушил на Ганимеде, стали бы говорить с ним столь мягко. Эта мысль немного успокоила Криса, хотя сомнение всё ещё душило его, будто тянуло волю вниз непосильным грузом, привязанным к ногам. В груди тревога сжимала сердце тисками, а в голове метались десятки решений, и ни одно не казалось верным. Но оставаться здесь, под сотней чужих глаз, было ещё опаснее.

В этот миг чужак распрямился, и его голос переменился. Он зазвучал громко и торжественно, как слова, произнесённые перед алтарём:

— Я — Моримото-но Такахиро, из рода Моримото, вассал с земель Сува, воин меча и клятвы. Так звать меня. Теперь господин ты знаешь с кем имеешь честь стоять лицом к лицу.

Толпа, ещё мгновение назад жившая своими делами, словно затихла в едином дыхании. Торговцы опустили корзины, дети перестали смеяться и бегать, старики замерли, не моргая. Сотни глаз обратились к воротам. Слова чужака упали в этот полуденный зной, как камень в воду, и круги от него пошли по людским сердцам.

Кто-то склонил голову, будто признавая важность момента, другие сложили руки, будто невольно повторяя жесты древнего обряда. Взоры стали тяжёлыми, торжественными. Казалось, каждый ощущал, что стал свидетелем не простой стычки у ворот, а сцены из старого моногатари — древнего сказания, ожившего прямо перед ними.

Шорохи стихли. Даже ветер, ещё мгновение назад гнавший пыль по улице, будто задержал дыхание. Атмосфера наэлектризовалась, и казалось, что само время замерло, затаившись, чтобы увидеть, чем обернётся эта встреча.

— В чертог градский ныне тебе входа нет, — произнёс он уже увереннее, голосом, соответствующим торжественности момента. — Но по обычаю странник не лишён права услышать последнюю мудрость. Ступай за мной.

Толпа ответила гулом, в котором смешались изумление и неверие. Впервые за многие десятки попыток разных соискателей привратник сам увёл пришедшего прочь от ворот. Свидетели чувствовали, что становятся частью редкого и знаменательного действа

Они двинулись вдоль реки, чья вода текла мутно-зелёным потоком, словно таила в себе тень глубин и память древних ливней. На поверхности лениво кружились обломанные веточки, прилипала золотистая пыльца, и течение уносило их прочь, будто мысли, от которых невозможно избавиться. Крики и гул площади постепенно отступали, тонули позади, пока перед глазами не раскрылся изгиб берега. Там поднимался холм, заросший жёсткой травой, что колыхалась под дыханием ветра, словно копья невидимого войска. Чуть поодаль темнел лесок — скромный, но плотный, будто заслон, готовый укрыть от всякого взгляда.

Крис ускорил шаг, ведя чужака за собой, в глубину, туда, где ветви смыкались над их головами зелёным сводом. Здесь исчезали очертания крепости, скрывались мост и ворота, и мир сжимался до тени, земли и тихого шелеста листвы.

Тишина леса была особенной, иная, чем за стенами города. Влажная земля дышала терпким запахом, а из растрескавшейся коры сосен тянуло смолой. Ветер скользил сквозь листву, разбрасывая по ней серебристые блики, и казалось, будто невидимые духи играли светом. Крис вдохнул полной грудью — и впервые за день прохлада коснулась его кожи, снимая пелену напряжения.

Чужак заговорил первым. В его голосе звучало лёгкое, почти детское восхищение, будто сам воздух этого места пробудил в нём забытые чувства:

— Как разработчики смогли воссоздать такую детальную Японию? — голос чужака зазвучал неожиданно по-деловому. — Природа ещё ладно, но культура, манера говорить, одежда, архитектура, даже повадки… Всё выглядит чересчур реалистично. Просто шедевр.

Крис скривился от резкого перехода на современный тон. Снял маску, криво улыбнулся и устало сказал:

— Не уверен, что здесь даже половина соответствует реальной истории. Это фансервис. Так люди хотят видеть ту эпоху. А какой она была на самом деле — вряд ли кто-то скажет. Всё это «бусидо» придумали спустя три века, чтобы выстроить национальную идентичность. С действительностью оно имело мало общего.

Он поднял лицо навстречу ветру, позволяя прохладе коснуться щёк, и спросил снова, уже твёрже:

— Но ведь не ради обсуждения игры ты меня искал. Так кто ты черт возьми такой и чего ты от меня хочешь?

Незнакомец молча снял маску, открыв миру лицо — чистое, будто выточенное рукой мастера. Черты его были столь тонки и уравновешенны, что взгляд скользил по ним без опоры, не решаясь определить: юноша это или девушка. В этой двойственности таилась притягательность и тревога, как в ликах древних идолов, что иногда мелькали в программах местного головидения.

Он опустился на валун не по-обывательски, а с той неспешной выверенностью, что выдают в человеке привычку к ритуалу. Подогнув ноги, выпрямив спину, он сел по-японски — и даже грубый камень, казалось, обратился в татами. Катану чужак не бросил рядом, а бережно возложил на колени, клинком вверх, повернув рукоять слегка в сторону Криса. Жест, в котором соединялись доверие и настороженность, оружие открыто, но не обнажено, угроза видна, но не высказана.

Руки спокойно легли на эфес и ножны. Фигура воина в этой позе выглядела и собранной, и расслабленной — как у того, кто знает цену каждому движению и смысл каждой позы. Даже в неподвижности он излучал достоинство и скрытую силу, красоту древнюю, пугающе уверенную.

Крис с уважением отметил позу незнакомца — так не садятся новички. Требовалось пройти немало мануалов и перелистать десятки форумов, чтобы освоить этот выверенный, ритуальный способ сидеть, как подобает истинному самураю.

— Меня зовут Круз, — произнёс он негромко, сдержанно, даже с лёгкой ленцой в голосе. — Если так тебе будет проще.

Он провёл ладонью по шершавой поверхности валуна, будто собираясь с мыслями, и, на секунду задержав взгляд на реке, снова посмотрел прямо в глаза Крису.

— Знаешь, мне здесь нравится. Повезло, что я давно играю в эту вселенную. И именно она дала мне шанс выйти на тебя. — Он чуть улыбнулся и сделал паузу, выдерживая тишину. — Уверен, ты знаешь, сколько форумов и пабликов ломают копья, обсуждая самого сильного NPC в квестах западных владений дома Токугава. Все уверены — он будто читает мысли. Словно струны на инструменте, берёт нужный тон и ведёт за собой.

Улыбка вновь скользнула по его губам. Он поправил наплечник доспеха, который блеснул на солнце, и, оставаясь всё так же идеально собранным, продолжил уже серьёзнее:

— Знаю, ты ждёшь ответов. Если вкратце… есть такие же, как ты. Пси-активные. Когда-то правительство собирало нас, ставило эксперименты, пыталось подчинить. Кое-кому удалось бежать и собрать вокруг себя таких же. Мы прятались, выживали, иногда платили за это слишком дорогую цену. Но в конце концов смогли раствориться среди людей, стать частью общества — пусть оно даже не подозревает, что мы существуем.

Круз умолк, поднял голову к небу. Там, высоко в прозрачной вышине, плавно резал круги ястреб. Его крылья, широкие и пружинистые, блестели в солнечном свете, то раскрываясь веером, то складываясь в острые лезвия. Птица высматривала цель, будто всё вокруг замерло в ожидании её стремительного рывка.

И вот — резкий взмах, и ястреб камнем пошёл вниз, сложив крылья. Он ударил когтями в распластавшуюся в воздухе куропатку. Перья брызнули, воздух прорезал отчаянный писк. Куропатка, сбитая с траектории, едва успела заметить, как хищник молнией метнулся за ней, исчезая вместе с добычей за верхушками сосен.

Круз вздохнул, словно вернувшись в этот мир вместе с затихающим шумом листвы. Его голос вновь зазвучал спокойно, почти холодно:

— Так вышло, что у нас есть свои люди в разных правительственных службах. И через них мы узнали: на Ганимеде объявился сильный пси-активный. Ты. У федералов было досье — подробное, с описанием твоего дара и того, как ты его используешь. Но то ли у тебя были хорошие покровители в ОКР, то ли федералы отработали из рук вон плохо… фактически тебя никто не искал. Поимитировали поиски — и бросили.

Он сделал короткую паузу и посмотрел Крису прямо в глаза:

— Мы же искали больше двух лет. Это было нелегко, но мы знали: ты — один из нас. А мы умеем искать признаки пси-активных. Ты слишком перестарался в роли привратника дома Токугава. Вот мы и нашли тебя.

Он поднял глаза, в них горел мягкий, но цепкий свет:

— Если честно, это была чистейшая авантюра, — признался Круз, его голос звучал легко, почти насмешливо. — Я сильно рисковал. Не было ни малейшей уверенности, что страж у ворот — именно ты. Я просто пошёл ва-банк. Назвал твою настоящую фамилию… и ты клюнул. Повёлся, как наивное дитя.

Круз позволил себе улыбнуться — не зло, а скорее по-дружески, будто подтрунивая над собеседником за неуклюжесть.

Крису стало не по себе. Он слишком давно не оказывался в положении, где не мог видеть истинную ауру того, кто сидел напротив. Слепота в этой тонкой сфере ощущалась мучительно — словно лишили слуха или зрения. Рядом сидел человек, чья сущность оставалась закрытой, и именно это делало его ещё опаснее.

Он отвёл взгляд. Сердце неприятно кольнуло от осознания того, что он и вправду среагировал слишком резко, слишком эмоционально. Одного слова оказалось достаточно, чтобы легенда «Гавр13082420», выстраиваемая месяцами, рухнула в один миг.

«Глупец… — мысленно ругал он себя. — Сколько раз твердил себе: держи себя в руках, никому не доверяй, не поддавайся на провокации. И вот — одной фразой тебя вскрыли».

Пальцы сами собой сжались в кулак так крепко, что ногти впились в ладонь. Крис даже не сразу заметил, как дыхание стало неровным, рваным — то слишком глубоким, то обрывающимся на полуслове. Он заставил себя выпрямить спину, вдохнуть медленно, будто возвращая себе контроль над телом. Но в груди всё равно что-то жгло, обжигало изнутри — смесь злости на самого себя и тревожного предчувствия.

Круз не торопился. Он позволил Крису перевести дыхание, собраться, и лишь потом заговорил снова — спокойно, но с твёрдой нотой в голосе:

— Но раз нашёл тебя я — найдут и другие. Те, кого ты вытащил на свет на Ганимеде. Они опасны для таких, как мы. Мы не можем стоять в стороне и смотреть, как зреет их заговор, как они ставят эксперименты над нашими братьями, пси-активными. Как с тем несчастным с Проксимы-5…

Крис нахмурился. Одно лишь воспоминание о том деле заставило его пальцы предательски дрогнуть, будто в них вернулась ледяная боль. Он резко выдохнул, коротко, будто отрезал:

— Я зову их Мерцающими. Потому что от них вовсе не исходит ауры. Но сквозь их блок иногда прорываются эмоции. Плохие. Гнилые. Это чудовищные люди.

Самурай неторопливо поднялся с камня. Пластины доспеха загремели тихим аккордом. Он поправил их лёгким, почти ритуальным жестом и убрал катану в ножны.

Крис больше не стал откладывать вопрос, который мучил его уже какое-то время:

— Но где гарантия, что это не ловушка? Что ты не из ОКР… или сам один из этих мерцающих?

Круз едва заметно усмехнулся уголком губ.

— Слишком уж замысловатая ловушка, — ответил он спокойно, почти насмешливо. — Поверь, будь я федералом или тем, кого ты называешь мерцающими, ты уже лежал бы связанным где-нибудь в сыром подвале, далеко от этого прекрасного места. У них нет привычки вести долгие разговоры под шорох листвы и крики ястребов.

Крис машинально кивнул. Лишь сделав этот жест, он осознал, что тем самым будто признал правоту собеседника. Манёвра для спора не осталось.

— Хорошо, — выдохнул он. — И всё-таки… чего вы хотите от меня?

Круз шагнул ближе, нарушая все правила приличия самураев. Теперь они стояли почти лицом к лицу, и воздух между ними словно загустел, пропитанный невысказанным напряжением.

— Только ты встречался с ними, с этими… мерцающими, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Значит, только ты можешь помочь нам их найти и уничтожить.

Глава 4. Городские маски

Время в игре текло чуть быстрее, чем в реальности — один час здесь равнялся семидесяти пяти минутам за пределами шлема. Пока они разговаривали, солнце, ещё недавно стоявшее в зените, уже коснулось далёких гор, заливая долину густым золотом. Длинные тени легли на стены замка, и даже крики торговцев у ворот стали звучать мягче, будто укутанные предвестием ночи.

Круз поднялся с камня, поправил доспехи и посмотрел на Криса почти по-братски:

— На тебя скоро выйдут. Мы успели первыми, но это ненадолго. Живи, как жил. Не высовывайся. Больше не ведись на провокации. И главное — помни: твой дар слишком заметен. Минимизируй его использование.

Он помолчал, словно подбирая слова, и добавил:

— Остальное обсудим позже.

С этими словами Круз шагнул в тень от рощи. Лучи скользнули по его плечам, и фигура будто растворилась в золотистом мареве заката. Через миг его уже не было, словно он был не человеком, а древним духом — ками, блуждающим по земле в облике воина.

Крис остался один. Ещё минут пять он сидел неподвижно, приходя в себя после пережитого, затем встал, отряхнулся, поправил доспехи и неспешно побрёл обратно к своему вечному посту. Вернувшись к воротам, он опёрся на копьё, занял привычную стойку. Снаружи всё выглядело так же: толпа крестьян, запах соевого соуса, шум воды в канале. Но для него всё изменилось. Мир утратил прежнюю магию. То, что ещё вчера было тихим убежищем, теперь казалось театральной декорацией. Каждое движение прохожих — пустым жестом, каждая реплика — скриптом.

Внутри всё сжималось. Он думал о том, как жизнь вновь перевернулась. Только он нашёл себе болотце покоя, только начал верить, что может спрятаться от всего этого мира — и снова кто-то выдернул его за шиворот, втягивая в новый круг проблем.

С такими мыслями он не заметил, как перед глазами потемнело, и прямо в воздухе засветились видные только ему буквы:

«Смена окончена. Отключение…»

Крис снял влажный от пота шлем. Комната встретила его привычной тишиной, нарушаемой лишь хриплым урчанием старого кондиционера. Он лёг на кровать, уставившись в потолок, но сон не приходил: мысли рвали его на части, как острые осколки стекла.

Он думал о Кате. О том, что она, не колеблясь, нашла бы решение там, где он бесконечно кружил в сомнениях. Её решимость, её уверенность могли бы стать его спасением — но её рядом не было, и потому вся тяжесть выбора ложилась только на него.

Он перевернулся на бок, потом снова на спину. Закрыл глаза — и тут же распахнул их, будто в темноте кто-то незримо склонился над ним. Наконец, не выдержав, он потянулся к планшету.

Экран вспыхнул мягким светом, вырывая комнату из полумрака. Крис открыл папку с видеозаписями. Файлов там было немного, но все — с Катей. Они хранили их прошлое, ту жизнь, которая казалась почти сном.

Сначала — Проксима-5. Водопады, низвергающиеся с чёрных базальтовых скал в белую дымку пара. Катя смеётся, подставляя лицо ледяным брызгам, что блестят на её волосах, как россыпь драгоценных камней. Её глаза — яркие, как звёзды, — отражают солнце чужой планеты.

Другая запись — Мегабург, бывший Екатеринбург. Огромные залы музея, полные индустриального света и гулкого эха шагов. Катя держит его за руку, и они смеются над экспонатами: половина посвящена войне за ресурсы, другая — утопиям, которым не суждено было сбыться.

И, наконец, Новый Эрмитаж. Крис задержался на этой записи дольше всего. В залах царила тихая, торжественная тишина, пахло камнем и воском. Катя шла чуть впереди, её волосы искрились в свете ламп, и она останавливалась перед каждой картиной, чтобы обсудить её с ним.

Крис смотрел на полотна не глазами искусствоведа, а как человек, ищущий ответы в чужих откровениях.

«Возвращение блудного сына» Рембрандта — тёплые руки отца, обнимающие рухнувшего к его ногам сына. В этой сцене Крис чувствовал острую боль по утраченному дому.

«Мадонна Литта» Леонардо — мягкий профиль матери и младенца, чистая нежность, к которой так и не смогла дотянуться война.

«Рыцарь в доспехах» — суровый, неумолимый, но с глазами, полными усталости; той самой усталости, которую Крис узнавал всякий раз в собственном отражении.

«Чёрный квадрат» Малевича — безмолвие и пустота, странным образом ближе всего ему самому.

Он смотрел эти записи долго, пока экран не потускнел и планшет не начал разряжаться. Глаза устали, веки тяжело опустились, и сон подкрался незаметно — тяжёлый и беспокойный.

Ночь не принесла облегчения. Он спал без снов, несколько раз вскакивал в поту, не понимая, что именно его разбудило. Короткие походы в санузел, глотки прохладной воды из кулера — и снова провал в зыбкое забытьё.

Утро пришло не солнечным светом, а неоновым рябым сиянием, пробивавшимся сквозь жалюзи. Восток-сити не знал рассветов — здесь небо всегда оставалось затянуто дымкой реклам, голографических облаков и бесконечных проекций. День отличался от ночи лишь интенсивностью электрического свечения.

Крис проснулся тяжело, будто его выдернули из вязкой глубины. Тело налилось свинцом, а мысли были окутаны густым туманом. Он умылся холодной водой, долго держал ладони под струёй, стараясь смыть остатки ночи, затем надел чистую футболку, узкую куртку и джинсы. Всё это выглядело как обычная рутина, но в её привычных жестах проскальзывало новое ощущение: мир снова трещал по швам, и прежнее равновесие рушилось.

Гравелифт мягко донёс его до нижнего уровня, и Крис шагнул в утренний поток мегаполиса. Город дышал тысячами глоток: на экранах мигали девушки в мехах и кимоно, обещавшие скидки на кредиты; голографические драконы вились вокруг башен; дроны жужжали, как назойливые насекомые, перевозя лапшу, медикаменты и контрабанду. Запахи менялись каждые несколько десятков шагов: жареная рыба, кислое сакэ, пластик перегретых рекламных коробов. Люди сновали повсюду, словно эритроциты в крови чудовищного организма, и Крис снова почувствовал — он лишь одна из молекул в этом потоке.

Мысли о его чуждости этому миру нахлынули с новой силой. Там, на Ганимеде, он был фермером и жил среди настоящего леса, дышал влажной зеленью, видел звёзды без фильтров куполов. На Фавро учился в уютных стенах университета на сценариста голофильмов, и будущее тогда имело ясный смысл. А сейчас… кто он? Очередной обыватель, раб оков цивилизации, кредита и работы, превращённый в винтик машиной, которая называла себя свободным обществом. Ему ближе казались суровые порядки эпохи воюющих провинций, где у людей оставалось больше свободы, чем в этом современном мире с его «либеральными законами», превращающими человека в узаконенного раба. Этот шум, эти запахи, бьющие из всех щелей, вызывали у него постоянную головную боль. Но разве у него был выбор?

С такими мыслями он дошёл сперва до ближайшей станции метро, а затем три часа с двумя пересадками добирался до офиса «Восток Энтертейнмент».

Офис находился в башне, где всё сияло стеклом и металлом. Белые коридоры отдавали холодной стерильностью, как коридоры больницы. Координатор встретил его у терминала — худощавый японец в идеально сидящем костюме, лицо которого будто было отлито из фарфора. Он пролистал досье, пробежал глазами показатели и сдержанно кивнул.

Координатор поднял взгляд от планшета и впервые за всё время улыбнулся — тонко, сдержанно, так, как улыбаются не людям, а результатам графика.

— Как вы себя чувствуете, господин Коваленко? — спросил он, словно между делом, но взгляд его был внимателен, как у врача, проверяющего пульс. — Мы ценим ваше служение. Внутренняя аналитика показывает высокую вовлечённость игроков на линии с вашим участием. Средний показатель удержания — выше на двадцать процентов, чем у аналогичных NPC. Ваши реплики и манера ведения диалога формируют эмоциональный отклик. А это — главное.

Он сделал паузу, перелистнул экран и продолжил уже более торжественно:

— «Восток Энтертейнмент» — это не просто корпорация. Мы — большая семья. Каждый, кто служит здесь, служит общему дому, а значит, и будущему. Ваш труд — не только игра. Это вклад в гармонию, в порядок. Так говорил ещё наш основатель: «Вложенное сердце возвращается сторицей». И вы, господин Коваленко, один из тех, кто делает эту традицию живой.

Крис молча кивнул, чувствуя, как каждое слово пролетает мимо него и падает в пустоту. «Семья», «гармония», «служение дому» — за гладкими фразами он слышал лишь шелест отчётных таблиц и холодный звон монет. Они называли это преданностью, а он знал: всё сводилось к числам, к процентам удержания и донатам. Его ценили не за то, кто он, а за то, сколько чужих игроков он сумел довести до ярости или слёз.

Координатор ещё что-то говорил про перспективы, о том, что преданность компании вознаграждается, что верность открывает карьерные пути. Но в этих фразах Крис слышал только отголоски чужой выгоды. Для него это была не «семья», а хорошо смазанный механизм, где каждый винтик обязан блестеть — пока не износится и не будет заменён.

Он снова кивнул — механически, без слов, но и от такой его реакции координатор явно остался доволен.

«Вот тебе и NPC в реальном мире, — подумал Крис, выходя из кабинета, — настолько фальшивый, что его самого удалили бы в игре».

Он вышел из башни и свернул в знакомый переулок. Запах имбиря и кипящего бульона окатил его ещё до того, как он толкнул дверь. «Рамен №7» — его единственная настоящая привычка.

Обратно путь казался ещё длиннее. Метро Восток-сити жило своей отдельной жизнью: стеклянные тоннели, по которым проносились составы, подсвеченные холодным светом; запах металла и озона, густой, как дым. Толпы сновали туда и обратно, сливаясь в одно бесконечное движение. Люди смотрели сквозь друг друга, каждый спрятан в свою скорлупу — в наушники, в интерфейс браслета, в мерцающий экран на ладони.

Крис сидел на жёстком сиденье вагона и наблюдал, как в тёмных окнах проносится отражение: десятки лиц, чужих и одинаковых. Его собственное — такое же, усталое и бесцветное. Метро было похоже на кровеносную систему чудовища, и он сам — не более чем клетка в этом потоке.

Три пересадки, гул лифтов и эскалаторов, жаркий воздух перегретых переходов — и вот он снова вышел на поверхность. Район встретил его знакомым шумом и запахом. Здесь не было блеска башен, только тесные кварталы, облепленные рекламой, неоновые вывески, голограммы закусочных и лавки с дешёвыми товарами. Улица дышала смесью соевого соуса, дешёвой рыбы и бензина от старых генераторов.

Крис свернул в знакомый переулок. За скрипучей дверью «Рамен №7» всё оставалось неизменным. Полумрак, пар, деревянные столы с облупившейся краской. За стойкой дремал старик с электронным глазом.

Он заказал привычный тонику. Когда миска оказалась перед ним, с густым бульоном и ломтями свинины, он впервые за день почувствовал настоящее облегчение. Горячий пар окутал лицо, запах имбиря и бамбука пробрал до самой груди. С каждым глотком бульона тело становилось мягче, голова прояснялась. Здесь не нужно было играть роль, ни перед координатором, ни перед толпой. Здесь достаточно было просто есть.

Старик за стойкой открыл один глаз, встретил его взгляд и коротко кивнул. Крис ответил таким же кивком — их обычный немой ритуал.

Поев, он отправился домой. Дверь закрылась за его спиной, и город остался снаружи. Внутри было пусто и тихо, но впервые за день Крис почувствовал лёгкое подобие радости.

Он почти со спешкой натянул шлем, закрепил датчики и позволил системе обнять его. Реальность с её метро, толпами, корпоративными речами и бесконечным шумом растворялась, уступая место другому миру — с воротами, каменной дорогой, ритуалами и ясностью.

И пусть это была всего лишь игра, декорации, которые корпорация называла «контентом», но здесь ему было проще. Здесь он знал своё место.

Глава 5. Хозяин и сокол

Утро в игре началось, как всегда, с гулкого удара барабана на стене. Солнце только поднялось, но его жар уже тяжело ложился на плечи. Второй час смены тянулся лениво, словно сам воздух вяз в золотистом мареве.

Крис стоял у ворот, опираясь на копьё. Доспехи, казавшиеся в первый день гордой бронёй, теперь были скорее испытанием. Ламеллярные пластины грели, как печь, ткань хитатари под ними пропитывалась потом. Лицо под шлемом зудело, и казалось, что каждое дыхание приносит в лёгкие только пыль и жар.

Толпа крестьян текла привычной рекой, и в их эмоциях не было ничего нового: сонная усталость, мелкие страхи, едкая зависть. Всё тянулось однообразно, пока к воротам не подошёл всадник в лёгких доспехах с белым стягом. Его конь был в пене, а сам он спешился так стремительно, будто огонь горел у него за спиной.

— Служитель ворот, — громко возгласил он, сверкнув глазами из-под шлема, — тебя призывает сам господин Токугава Иэясу. Немедля.

У Криса пересохло во рту. За всё время службы он ещё ни разу не ступал внутрь замка, не говоря уже о встрече с самим даймё.

Столько раз он с завистью провожал тех, кто уходил туда после успешного прохождения квеста. Но сейчас путь к донжону Хамамацу-дзё лишился в его глазах прежнего очарования. Когда-то он любовался этим местом издалека, сквозь приоткрытые ворота, запоминал каждую деталь — блеск белых стен, игру теней на каменной кладке, размеренный шелест сосен в садах. Всё это казалось живым, чарующим, как оживший свиток. Теперь же в его взгляде не осталось и следа прежнего восторга.

Каменные склоны ишигаки тянулись вверх вязко, будто из тёмного воска; белые надстройки не сияли, а резали глаза своей холодной правильностью. Дорога, изгибающаяся зигзагом к воротам, казалась не оборонительным замыслом, а ненужной театральной уловкой. Даже лучники на перекрытиях стояли не гордыми стражами покоя, а гротескными гомункулами.

Крис ловил себя на мысли: всё это — не жизнь, а картонная маска. Кто-то сорвал с неё волшебное покрывало, и теперь он видел только каркас, только тяжёлый механизм игры. Сосны в садах больше не дарили прохлады — они тянулись скрюченными когтями. Пруды с карпами кои не манили блеском чешуи — вода казалась густой и липкой, как масло.

Он шёл, и раздражение только крепло. Казалось, сама реальность давила, подталкивала к мысли: «Ты чужак, и тебе здесь не место».

Но всё изменилось в тот миг, когда он переступил порог крепости.

Внутри, за воротами, словно ожила другая Япония. Здесь пахло древесиной и свежей росписью, татами хранили тепло солнца, прошедшего сквозь решётки. Перегородки-фусума, расписанные журавлями и соснами, сияли лёгкостью кисти. Воздух был прохладным, полным запаха лака и рисовой бумаги. Всё, что снаружи казалось фальшью, здесь обретало глубину и дыхание.

Крис остановился, позволяя глазам впитать детали. Здесь уже не было картонной маски — здесь игра вновь оборачивалась сказкой, столь живой, что сердце болезненно сжалось от её красоты.

Он прошёл по длинной галерее. Полы из тёмного дерева глухо отзывались на его шаги, отдаваясь в груди тяжёлым эхом. Свет, пробивавшийся сквозь решётки сёдзи, ложился полосами, будто отсекал пространство на миры — светлый и тёмный. За каждой створкой скрывалась жизнь, но её дыхание ощущалось тонко, как присутствие духов-ками: шёпот прислуги, скрип лаковницы, едва уловимый аромат зелёного чая.

Раздвижные перегородки-фусума были расписаны журавлями и соснами. Когда он шёл мимо, ему чудилось, будто птицы смотрят на него с настороженной внимательностью, а ветви сосен изгибаются так, чтобы преградить путь.

Чем дальше они продвигались, тем сильнее Крис чувствовал перемену. Снаружи всё было липкой и тяжёлой фальшью, но внутри крепости мир будто снова обретал магию. Здесь каждая деталь имела вес: узор на циновке, изгиб меча у пояса стражника, складка на одежде слуги. Всё дышало смыслом.

Его провели через несколько дворов. В одном колыхались бамбуковые рощицы, и ветер играл в них так, будто перебирал струны кото. В другом журчал пруд с золотыми кои, отражавшими белые стены донжона. Но самое сильное впечатление ждало впереди.

Раздвижная стена раскрылась, и Крис оказался в саду.

Там, среди сосен, у гладкой воды стоял мужчина в тёмно-синем хитатари. На его руке сидел сокол в колпаке, расшитом золотой нитью. Птица едва слышно постукивала клювом по кожаной перчатке, крылья её были сложены, но в каждом движении чувствовалась сила, готовая сорваться в небо.

Это был даймё Токугава Иэясу.

Невысокий мужчина лет сорока с лишним, с широким, полным лицом и тяжёлыми веками. Лоб у него был выбрит начисто, волосы собраны в аккуратный узел — воинская причёска хотой. Под просторным хитатари угадывалась плотная фигура; тяжёлый живот не умалял его достоинства, а напротив, придавал вид степенного хозяина, привыкшего больше выжидать и считать, чем бросаться в безрассудные схватки. Толстые губы и округлые щеки могли бы придать ему простоватый вид крестьянина, если бы не глаза. Глаза были цепкими, внимательными, такими, что от них хотелось отвести взгляд: они подмечали каждую мелочь и хранили молчаливую решимость.

В облике Иэясу не было показной грозности. Он казался спокойным, даже чуть ленивым — но именно эта леность была пугающей: за ней таилась сила человека, который бьёт не первым, а последним, и всегда наверняка.

Он провёл ладонью по перьям сокола, и птица затихла, будто почувствовала невидимую нить, связывающую её с хозяином. Только после этого даймё повернулся к Крису.

— Подойди, — сказал он негромко. Голос его не требовал крика: он был таким же, как его взгляд — спокойным и тяжёлым, не знающим возражений.

Крис сделал шаг вперёд, чувствуя, как колени сами хотят подломиться. Он склонился в поклоне и понял: впервые он стоит не перед декорацией игры, а перед фигурой, от которой веяло чем-то большим.

Человек перед ним не играл роль — он был настоящим лидером, олицетворением самого понятия Власти.

По обе стороны от Иэясу стояли люди различные советники, воины, слуги. Их эмоции, привычно доступные его внутреннему слуху, расплескались перед ним, как палитра красок.

От старого монаха в охристом хитатари тянулась мягкая, золотистая линия почтения, но в глубине её дрожал серый оттенок страха — он боялся не исполнить приказ. Молодой самурай слева, с рукой на эфесе катаны, источал резкую синюю решимость и щепотку тайного восторга: ему льстило стоять так близко к господину. У придворного писца пульсировала бледно-зелёная зависть — к тому, кто сейчас удостаивался внимания Иэясу.

Крис отстранился от привычного потока чужих эмоций и остановил внимание на одном — алой ауре власти, исходящей от господина.

Тот ещё некоторое время помолчал, гладя сокола по груди. Птица трепетала, словно чувствовала напряжение, висевшее в воздухе. Наконец даймё заговорил:

— В мире, где кровь течёт рекой, победу приносит не всегда меч. Иногда достаточно символа. Символа, что рождает страх и благоговение. Таким символом в нашем мире является Зеркало Аматэрасу.

Он повернулся к Крису. Его взгляд был тяжёлым, придавляя своим весом Криса к земле, заставляя его кланиться все ниже и ниже.

— Говорят, зеркало вновь явилось в нашем мире. Древний храм на южных холмах, разрушенный войнами, в последние дни светился ночами. Люди слышали колокол, хотя там нет колокола. Это знамение.

Крис осторожно поднял глаза.

— Господин… и вы хотите, чтобы я…

— Ты принесёшь его, — оборвал Иэясу, и голос его не был громким, но резал, как сталь. — Ты и тот, кого я назначил тебе спутником.

Он кивнул в сторону тени у стены. Крис вздрогнул. Он так привык доверять своему дару, что глаза сразу хотели отвернуться — ведь они показывали то, чего не было для чувства. И лишь тогда он понял: это Круз. Всё это время он стоял здесь, незамеченный, словно сам воздух.

У Криса в груди неприятно похолодело. Мир вдруг снова стал чужим: привычный ориентир исчезал, и он остался наедине с пустотой, которую нельзя было прочесть.

Иэясу положил ладонь на плечо сокола, и тот притих. А затем даймё заговорил — и слова его звучали так, будто разрезали эту тишину.

— Это наш друг Моримото-но Такахиро, — тихо представил Такугава Круза. — Ты пойдешь с ним.

Иэясу сделал несколько шагов и увёл Криса в комнату отдыха. Низкий столик, дымящийся чайник, росписи охоты на фусума — всё дышало упорядоченной гармонией. Даймё сел и пригласил его взглядом.

Он налил себе чаю. Движения его были неторопливы, словно выверенные до последней черты, и в них не было ни спешки, ни лишнего жеста. Каждое касание чайника, каждое поднятие крышки выглядело как ход в долгой партии.

Иэясу медленно налил вторую чашку и придвинул её к Крису. Тот принял её обеими руками, как учили, и сделал глоток. Горечь зелёного чая обожгла язык. Он почувствовал, что это не просто напиток — это испытание, скрытое в ритуале. Даймё наблюдал внимательно, но не за самим питьём — за тем, с каким почтением Крис держит сосуд.

— Власть, — сказал он негромко, — держится не на клинке. Она держится на ритуале. На символах. На том, что люди принимают как неизменное.

Он снова коснулся чашки и только тогда продолжил:

— Зеркало — не просто вещь. Оно дыхание самой богини. Аматэрасу оставила его, чтобы правитель помнил: власть исходит не от меча, а от Неба. С ним я смогу противостоять тому, кто жаждет подчинить себе всю Японию. Ода Нобунага не ведает ни меры, ни почтения. Но даже он склонит голову, когда увидит в моих руках волю богини.

Крис слушал, и в его голове шумело. Слова звучали как квест, но за ними чувствовалось нечто большее — древняя сила, которая не укладывалась в рамки игры.

— Почему я? — тихо спросил он.

Иэясу посмотрел прямо в глаза:

— Потому что ты страж. Ты уже доказал, что умеешь стоять на пороге и различать тех, кто достоин, и тех, кто лишь надевает маску. Зеркало не позволит прикоснуться к себе тому, кто не имеет сердца. Ты пройдёшь.

Он коснулся сокола:

— Эта птица летает, потому что её крылья сильны. Но держит её не сила, а узда — тонкая нить доверия. Так и власть. Её не держит меч, её держит символ. Ты принесёшь его мне. Это будет твоя честь.

Голос замолк. За перегородкой зашумел ветер в соснах.

Токугава помолчал и, чуть склонив голову, добавил с едва заметной улыбкой:

— А ещё… мне любопытно, справишься ли ты. Может статься, это будет занятнее любой битвы.

Крис склонился в поклоне ещё ниже и почти шёпотом произнёс:

— Слушаюсь, господин.

В этот миг он ясно ощутил: за его спиной захлопнулась дверь. Пути назад не было.

Традиция требовала завершить встречу достойным образом. Иэясу поднялся, сделал шаг в сторону сада и жестом отпустил Криса. Сокол встрепенулся у него на руке, и этот знак показался Крису почти насмешкой: он сам был таким же соколом в чьих-то руках — наивно верившим, что свободен.

Выйдя в сад, Крис ощутил, насколько здесь воздух был свежим: прохладным после затхлости залов, пахнущим хвоей, водой и камнем. У западной стены его ждал Круз. Он стоял неподвижно, но в отличие от прежних встреч, в этот раз вокруг него колыхалась едва уловимая аура — не эмоция, а тепловая рябь в летнем мареве.

Круз молча кивнул, и этого оказалось достаточно. Они двинулись вместе по каменному коридору донжона к боковой башне. Ступени скрипели, стены отзывались гулким эхом. Крис чувствовал: он идёт не к союзнику, а к собственной судьбе.

У входа в башню Круз впервые улыбнулся — сухо, чуть насмешливо.

— Ну что, понравился тебе такой кульбит истории?

Крис нахмурился. У него не было ни малейшего желания шутить:

— Что происходит? — резко спросил он, не скрывая раздражения.

Круз пожал плечами, глядя прямо в глаза:

— Мы с братьями посовещались. Лучший способ вытащить мерцающих из тени — это наживка.

Сердце у Криса неприятно ёкнуло. Он спросил почти шёпотом:

— И наживка… это я?

Круз улыбнулся чуть шире, и в его глазах блеснуло холодное веселье.

— Да, Крис. Наживка — это ты.

Слова прозвучали легко, почти шутливо. Но Крис почувствовал, как внутри сжалось что-то холодное, будто он действительно уже висел на крючке — и оставалось лишь ждать, кто клюнет первым.

Глава 6. В начале пути

Вернулся он уже со скромным свёртком за плечами и коротким мечом у пояса, когда солнце уже стояло в зените. Бросив на Криса короткий взгляд, он сухо произнёс:

— Выступаем.

Крис думал было возразить, что полдень — не лучшее время для начала пути, пройти им удастся немного, и жара, от которой доспехи липнут к телу, сделает каждый шаг мучительным. Но, вспомнив, что это воля господина, он промолчал. Не гоже самураю оспаривать приказ.

Они покинули крепость боковой тропой, и спустя час путь повёл их вниз, в сторону равнины. Замок Хамамацу-дзё таял за спиной, постепенно превращаясь в белое пятно на фоне голубого неба. Крис шёл, но через каждые сто–двести шагов всё же оборачивался — словно пытался разглядеть ворота, которые столько времени служили ему якорем стабильности и в этом, и в реальном мире.

Ну а когда башни скрылись из виду, Крис не выдержал:

— Что это вообще было? — спросил он, шагнув ближе к Крузу. — Как ты умудрился провернуть всё это с господином Иэясу?

Круз усмехнулся, даже не оборачиваясь:

— Думаешь, всё дело в Иэясу? Нет, Крис. Это «Восток Энтертейнмент». В структуре компании у нас есть свои люди. Они продавили экспериментальный квест — впервые с участием NPC вроде тебя. Ты ведь очень популярен среди игроков. И кому-то в верхах захотелось посмотреть, как «любимец толпы» справится с настоящим испытанием. Если всё пройдёт гладко — этот квест станет рутинным, для получения статуса младшего даймё. Будут запускать его сотни раз.

Он бросил на Криса короткий взгляд, в котором мелькнуло весёлое недоумение:

— О да, ты и впрямь слишком мало знаешь о подноготной игры. Тоже мне знаток.

Крис нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

— Каждую крупную фракцию в игре курирует одна из корпораций в реальном мире. Они зарабатывают на донатах, продаже оружия и брони. Конкурируют между собой, бьются за игроков чуть ли не насмерть, — пояснил Круз. — Создают новые квесты, новые сценарии, подогревают интерес. Вот и сейчас: чтобы мы с тобой двинулись дальше, мне пришлось приобрести новый клинок. Не абы какой — а «брата» меча Кусанаги-но цуруги, одного из священных регалий императора. Без него квест технически не завершится.

— И сколько это стоит? — мрачно уточнил Крис.

Круз рассмеялся:

— Хватит, чтобы Братство всерьёз напряглось. Но мы заплатим. Иначе не войдём в игру. Сейчас всё внимание игрового сообщества на нас. Смотри, не стесняйся использовать дар — глядишь, и мерцающие сами начнут шнырять вокруг. А мы уже через свои каналы выловим их. Придётся, конечно, нарушить пару законов о персональных данных… но кто в нашем деле заботится о таких мелочах?

Он, заливаясь весёлым смехом, зашагал вперёд по дороге.

А вокруг царило японское лето. Вдоль пути колыхались рисовые поля, и каждая капля воды в залитых террасах отражала солнце, словно осколки небесного зеркала. Вдали тянулись горы, утопающие в дымке; их тени ложились мягкими складками, будто сама земля укрывалась шёлком. В траве стрекотали сверчки, а в кронах сосен переговаривались воробьи. Иногда дорога выводила к деревням, и они проходили мимо домов с низкими крышами и соломенными навесами. Там билась своя особая жизнь — с запахом дыма, варёного риса и соевого соуса.

Крис остановился на мгновение, вбирая всё это. Природа казалась слишком живой — так живой, что забывалось, что всё это лишь набор текстур и нейронных сигналов.

Круз же продолжал:

— Зеркало Аматэрасу — это не просто артефакт лора. В реальности оно входит в Три священные регалии Японии. Это зеркало, меч и яшма. Сегодня их показывают в храмах, хотя многие считают, что настоящие реликвии давно покоятся на дне моря. В святилищах же хранятся лишь дубликаты. А подлинные регалии… — он понизил голос, — пропали, и их след теряется ещё в XII веке, после знаменитой морской битвы.

Крис вскинул голову.

— И что, по легенде мы ищем настоящее зеркало, а не копию?

Круз кивнул.

— Такова задумка. Не дубликат из Исэ Дзингу, а именно тот, что, возможно, исчез в пучине моря. Вот такая завязка.

Он замолчал, и их шаги на тропе смешались с пением цикад.

Дорога вниз вывела их к побережью. Здесь начинался Токайдо — широкая, накатанная тропа, соединявшая запад и восток страны. По ней двигались люди. Купцы в коротких хакама, обвешанные сундуками. Крестьяне с вязанками рисовой соломы. Послы в сопровождении слуг и стражи. Кто-то вёл навьюченных лошадей, кто-то тянул повозки с шёлком и соевыми бочками.

Толпа жила своей жизнью. Крис, привычно ловя чужие эмоции, слышал их, словно музыку. Звонкая радость удачной сделки. Горькая досада проигравшего в кости. Усталость путника и тоска по жене. Всё было живым, насыщенным, резким — и среди этого потока не оставалось места пустоте.

— Смотри, Крис, — сказал Круз, когда мимо проехал богатый купец на носилках. — Вот настоящее сердце Японии. Не замки и не артефакты. А дорога, по которой движется всё — от золота до зерна, от мечей до парчи.

Крис молча кивнул. Он думал о том, что дорога действительно жила, наполненная своей странной походной жизнью. В ней было что-то особенное — красота, надежды и чаяния путников, и именно это составляло её очарование. В какой момент она превратилась в ту самую дорогу, по которой он теперь идёт в свою любимую раменную? Когда потеряла своё естество и стала бездушным месивом неоновых вывесок, рекламы и магазинов?

Солнце клонилось к западу. Сначала воздух стал мягче, потом в небе проступили розовые полосы, и вдоль пути зажглись первые фонари. Цикады смолкли, их сменили вечерние лягушки. Пахло морской солью и свежей травой.

К вечеру они добрались до чайного дома — низкой постройки под соломенной крышей. Внутри тянуло дымом и варёным рисом, стены почернели от копоти. Старуха-хозяйка встретила их молча. Она налила чаю, показала на угол, где можно разложить постели.

Крис впервые за день позволил себе расслабиться. Он взглянул на Круза — и замер.

Аура. Она появилась. Вокруг Круза, словно из-под земли, поднималось свечение. Не яркая вспышка, а мягкое золотистое сияние, похожее на нимб или щит. Крис не мог понять — то ли Круз перестал прятаться, то ли его Дар наконец нашёл брешь в невидимой броне.

Но сияние оставалось. И это было странно. Все ауры имели цвет, а эта — сизовато-прозрачная, и лишь по краям обведена ровной золотой каймой.

Крис прищурился. Может, это и есть защита? У всех ли в Братстве такая?

Он хотел спросить, но передумал. Ещё не время. Возможно, именно это станет его козырем в будущем.

Круз тоже молчал. В чайном доме стояла тишина, только в углу стрекотали сверчки, а воздух был наполнен запахом горячего чая.

Крис впервые за долгое время ощутил не тревогу, а слабый проблеск радости. Мир становился хоть чуть, но понятнее — пусть и не в его пользу. Он вертел чашку в руках, не сводя взгляда с золотистой ауры Круза. Та оставалась неподвижной, без переливов, словно проведённая золотым карандашом, невидимая для других.

Допив чай, Круз поставил чашку на пол и, посмотрев прямо в глаза, сказал серьёзно:

— К тебе скоро придут. Не в игре. В реальности. Перевезут в безопасное место. Мы хоть и хотим выманить мерцающих, но подставлять тебя под угрозу в наши планы не входит.

Сердце у Криса неприятно сжалось.

— Кто придёт? Зачем?

Круз чуть улыбнулся — устало, но даже усталость на его лице казалась впечатляющей.

— Кто-нибудь из Братства. Скоро узнаешь.

Крис хотел что-то сказать, но слова застряли. Внутри всё клокотало — страх, злость, недоверие. Золотая аура вокруг Круза светилась ровно, но сизый туман внутри неё густел, и скоро можно будет начать считывать его эмоции.

Старуха-хозяйка принесла им рис и рыбу в мисках. Она посмотрела на Криса долгим взглядом, потом молча отвернулась и удалилась. Они быстро поели, отложили посуду и улеглись на циновках.

Не прошло и нескольких секунд, как перед глазами Криса вспыхнула надпись:

«Сеанс окончен».

Крис открыл глаза. Сознание медленно возвращалось вместе с пониманием, что он находится не в чайном домике под соломенной крышей, а в своей комнате. Всё тело ломило. Хоть прогулка и была виртуальной, мозг упорно твердил, что он прошёл десятки километров пешком. Суставы ныли, мышцы сводило, будто они действительно несли его по раскалённой дороге Токайдо.

Он сел на кровати и подождал, пока тело перестанет «верить» в боль. Постепенно дрожь ушла, тяжесть растворилась. Крис поднялся и поплёлся на кухню.

Холодильник встретил пустотой. Последнюю банку энергетика он допил вчера.

— Прекрасно, — пробормотал он. — Придётся идти в магазин.

Он только собрался надеть куртку, как в дверь постучали.

Звук ударил в сердце паникой. Крис вспомнил слова Круза: «К тебе скоро придут. Перевезут в безопасное место».

Он застыл. Потом — рефлекторно — попытался ощутить того, кто стоял снаружи. И понял: он ведь не почувствовал стучащего заранее. Только теперь проступила аура — золотистая кайма, внутри которой колыхался густой сизый туман нетерпения. Угрозы не было. Только нетерпение.

«Золотая кайма вокруг прозрачной ауры… неужто сам Круз?» — мелькнуло у него в голове.

Он медленно, стараясь не издавать ни звука, подошёл к двери и взглянул в экран домофона. На изображении стоял невысокий полноватый мужчина. Внешность его была ничем не примечательна: круглая голова с большим носом и залысиной, толстая ветровка, шорты и высокие ботфорты — стандартная портовая классика, устаревший стиль рабочего.

Лицо светилось фальшивыми эмоциями, но за ними Крис ясно видел одно — нетерпение.

Мысль о том, что этот серый во всех смыслах мужчина и есть Круз, вызвала у него улыбку. Напряжение чуть спало.

«Теперь понятно, почему Круз выбрал такой красивый аватар, — с усмешкой подумал Крис. — Видимо, закрывает какие-то внутренние комплексы».

Он открыл дверь.

— Круз? — осторожно спросил он.

Незнакомец улыбнулся, будто это было самое забавное недоразумение.

— Я Круз? Нееет, братец. Я — Фил. Но я от Круза.

Голос его звучал насмешливо, но при этом добродушно. От незнакомца тянуло лёгким запахом дешёвого табака и моторного масла, будто он только что вылез из-под гравилета. В его манере говорить чувствовалась уличная развязность, лёгкая дерзость, свойственная тем, кто вырос в гетто. Особенно выдавали его глаза. Они светились холодом, хотя на лице играла весёлая и добродушная улыбка.

— Собирайся. Мы уезжаем. На недельку, может чуть больше. Возьми самое необходимое: пару трусов, носки, пару футболок.

Крис кивнул и быстро собрал вещи. Бросил в рюкзак свитер, смену белья, шорты и футболку. Добавил зубную щётку и тюбик пасты. Провёл рукой по подбородку, убедился, что мазь против щетины ещё держит, — бриться не стал. На дно рюкзака положил планшет.

— Готов, — сказал он.

Фил смерил его взглядом и кивнул.

— Шлем не забудь. У нас есть свои, но лучше бери свой. Надёжнее.

Крис снял со стойки VR-шлем, аккуратно уложил его в рюкзак и застегнул молнию. Он всё ещё не понимал, куда и зачем его везут. Слова Круза звенели в голове, как эхо: «Спрятать тебя в безопасное место».

Но тут же возникал другой голос, более тихий и холодный: а что, если это ловушка? Что, если он идёт не к спасению, а прямо в лапы врага — и сам, добровольно, отдаёт себя на волю неизвестных?

Они вышли в коридор. Крис машинально проверил замок, щёлкнул ключом. Сквозь приоткрытую щель ещё раз глянул на комнату, которая целый год служила ему пристанищем. Скучный серый куб с облезлыми стенами, старым кондиционером и пустым холодильником. Но именно здесь он ел, спал, жил с Катей. Здесь пытался поверить, что жизнь может быть тихой и понятной.

И вдруг его пронзило чувство — он больше никогда сюда не вернётся.

Комната выглядела чужой, безликой — словно уже ждала другого жильца. Всё, что связывало его с этим местом, исчезало вместе с ним.

Крис тихо втянул воздух, захлопнул дверь и повернул ключ до конца. Щелчок металла отрезал прошлое.

Фил нетерпеливо постукивал ботфортом по полу.

— Ну что, пошли, братец, — сказал он весело.

Крис молча кивнул и шагнул вперёд, чувствуя, что дверь за его спиной окончательно отрезала его от надежды на тихую жизнь.

Глава 7. И на земле, и на небе

Когда они вышли из подъезда, Крис автоматически повернул голову к парковке, ожидая, что Фил поведёт его туда и они сядут в чёрный, полностью тонированный гравилет — как в сотнях боевиков, которые он любил смотреть в детстве. Но Фил лишь усмехнулся, будто прочитал его мысли:

— Гравилеты? Забудь, — произнёс он вполголоса, затем, кивнув в сторону вывески, указывающей на ближайшую станцию метро, добавил: — Лучше транспорта, чем метро, на Востоке нет.

Быстрым шагом они прошли квартал, отделявший их от ближайшей станции, двигаясь по привычным для Криса маршрутам. Он был уверен, что скучать по этим шумным улицам не будет. Разве что иногда — с лёгкой ностальгией — вспомнит ставшую для него родной раменную.

Пятнадцать минут спустя, слегка запыхавшиеся, они уже заходили внутрь огромного гравилифта. Резкий поток воздуха обдул их со всех сторон, и через мгновение они стояли в сердце подземной артерии. Толпа бурлила, двигаясь плотной стеной вперёд, торопясь успеть на следующий поезд. Навстречу двигалась такая же плотная река людей, стремящихся к гравилифту. Крис по привычке попытался заглушить свой дар, но даже сквозь его блок просачивались десятки аур, вспыхивая вокруг буйством красок — от радости школьницы, впервые поехавшей без родителей, до злобы офисного клерка, проигравшего зарплату на ставках.

Составы прибывали и отбывали с частотой в две минуты, так что стоило им пробиться к перрону, как на станцию с оглушительным рёвом ворвался очередной электропоезд, обдувая ожидающих его людей прохладной волной воздуха от магнитных катушек. Крис с Филом дождались, когда рядом с ними остановился состав, и двери вагона разошлись в стороны, пропуская их вместе с остальной толпой пассажиров. Сидячих мест не было. Крис под давлением толпы уже было пошёл в глубь вагона, но Фил удержал его за локоть и жестом показал встать рядом с ним у входа.

Сразу как закрылись двери, поезд плавно тронулся. Первые две станции состав ехал по темному туннелю, но на пути к третьей он начал двигаться под уклоном вверх и скоро он вырвался на открытое пространство, двигаясь на воздушной подушке по монорельсу.

Движение вверх продолжалось, и состав всё выше и выше поднимался, двигаясь уже выше некоторых крыш, находясь на высоте 12 или 13 этажа небоскрёбов. Иногда поезд рассекал и сами небоскрёбы, когда состав на монорельсе въезжал на бешеной скорости прямо в здание, пронзая его насквозь. Огни этажей мелькали с обеих сторон, как звёзды, вызывая у Криса головокружение как в первый раз.

Они проехали ещё две станции. Вагон раскачивался на поворотах, колёса магнитных тележек издавали низкий гул, и весь пол дрожал, будто внутри самого живого организма. Крис несколько раз пытался что-то спросить у Фила, но шум был таким, что слова тонули в гуле двигателей и в гомоне толпы. Разве что видел, как Фил усмехается краем губ, будто догадываясь о том, что он хотел сказать.

На пятой станции поезд нырнул прямо в здание. Монорельс входил в середину небоскрёба и рассекал его насквозь. Крису на миг показалось, что состав летит в бетонную стену, но в последний момент туннель раскрылся, и огни этажей блеснули с обеих сторон. Сквозь панорамные окна мелькали офисы, рестораны, залы ожидания, словно они оказались внутри гигантского муравейника, который жил своей жизнью. Люди за прозрачными перегородками даже не оборачивались на состав, словно огромная стрела из металла и стекла, пронзающая их здание, была для них привычной рутиной.

Когда состав остановился, створки разошлись в стороны. Люди хлынули в коридоры небоскрёба, и в тот миг, когда двери уже начинали смыкаться, Фил резко дёрнул Криса за руку.

— Пошли! — коротко бросил он.

Они выскочили из вагона, скользя по платформе на воздушной подушке. Мимо в тот же момент со свистом и грохотом промчался встречный состав, и Фил, не сбавляя шага, подтолкнул Криса к его дверям. За секунду до того, как створки сомкнулись, они влетели внутрь, смешавшись с потоком пассажиров.

Поезд рванул вперёд. Крис ещё не успел отдышаться, как всё повторилось. На следующей станции — снова рывок, снова прыжок в другой вагон, снова теснота, крики и запахи толпы.

Они повторили этот манёвр ещё пять раз. Сердце у Криса колотилось, словно он бежал по лестнице без остановки. На одном из перескоков он не выдержал и, хватая ртом воздух, спросил Фила:

— За нами следят?

Фил повернулся к нему и улыбнулся своей фирменной, лёгкой и чуть насмешливой улыбкой.

— Наивный. Если бы следили — мы бы уже бежали со всех ног. И если правда то, что говорят о твоих друзьях, мы могли бы быть уже мертвы. По крайней мере я. Я-то им не нужен.

Они ехали так ещё два часа, пока город за стеклом не стал меняться. Толпа редела, рекламные панели мелькали реже, всё чаще попадались пустые платформы. Наконец состав остановился на станции «Первомайская». Фил первым шагнул к выходу, Крис последовал за ним.

Они сошли на платформу и, двигаясь по указателям, спустились вниз по гравилифту. Воздух становился свежее, и запахи перегретого металла и пота сменились прохладой улицы. У дороги под бетонным навесом стоял припаркованный служебный пикап на воздушной подушке — серый, ничем не примечательный, словно созданный для того, чтобы его не замечали.

Фил хлопнул ладонью по капоту.

— Вот и наш транспорт.

Крис сел на пассажирское место и опустил голову к стеклу. После бесконечных пересадок шум города казался приглушённым, и только теперь он понял, насколько устал. Машина мягко приподнялась на воздушной подушке и скользнула вперёд, оставляя позади станцию и два часа напряжённого пути.

Город развернулся перед Крисом, будто распахнул свои ворота. Центр города, так называемый Владик-сити тянулся ввысь стеклянными башнями, сверкавшими всеми оттенками закатного света. Верхние этажи небоскрёбов сияли золотом и пурпуром, а внизу улицы тонули в полумраке, где неоновые вывески уже зажигались алыми и бирюзовыми огнями.

Проспекты были широки, но почти пусты. Лишь редкие служебные автомобили скользили по серым полосам, издавая ровное гудение. Основная же жизнь кипела выше — над головами шёл плотный поток гравилетов. Их фары тянулись светящимися нитями, переплетаясь в сияющий узор, словно звёздное небо спустилось в город.

Крис наблюдал за пешеходами, заполнявшими тротуары и площади. Поток людей двигался ритмично, словно дыхание мегаполиса. Из аур вспыхивали обрывки эмоций — суета торговца, напряжённая собранность курьера, мимолётное счастье девушки с букетом, тревога отца, тащившего ребёнка за руку. Всё это сливалось в один гигантский хор города, многоголосый и живой.

Фил вел пикап уверенно, петляя между кварталами, ныряя то в узкие переулки, то выскакивая на просторные проспекты. От стен небоскрёбов отражались огни, и казалось, что они едут не по городу, а внутри огромного светового колодца.

Крис поймал себя на мысли, что Владик-сити одновременно ошеломляет и давит. Красота была слишком яркой, слишком шумной, переполненной жизнью.

Фил, не отрывая взгляда от дороги, вдруг сказал:

— Ну что, нравится центр? Владик-сити — красавец. Только жаль, жизнь тут не для таких, как мы. Как говаривала моя мама, царство ей небесное, не по нашу рожу вышивка.

Он обернулся, и впервые его аура и мимика совпали. Крис ощутил подлинные эмоции, без искажений:

— Ты знаешь, что такое вышивка? — спросил Фил.

Крис лишь отрицательно покачал головой. Фил вздохнул, в его голосе прозвучала тихая тоска:

— Вот и я не знаю. Но явно что-то важное.

Крис снова промолчал. Он сосредоточился на том, что теперь мог ясно различать эмоции Фила. Пусть они и преломлялись через золотую кайму, но это были уже не сизые туманные намёки, а живые, ощутимые эманации.

Фил, похоже, решил, что сказанного достаточно. Он снова откинулся на сиденье и сфокусировался на управлении.

Через какое-то время он свернул направо, и пикап мягко покатился вдоль пустого проспекта. Но не успели они проехать и сотню метров, как впереди замигали синие огни. Патрульный гравилет висел у обочины, и из него вышел полицейский в тёмной форме. Он поднял руку, указывая им свернуть к краю дороги.

Крис сразу ощутил, как от офицера исходила смесь напряжённости и плохо скрываемого страха. Они были слишком яркими. Полицейский, если это был он, был почти в ужасе, он явно опасался именно их. Не просто чего-то, а конкретно их. Крис скосил взгляд на Фила. Тот незаметным жестом показал, что тоже всё понял. Значит, Крис не ошибся в своих выводах — все в Братстве пси-активные.

— Будь готов, — негромко сказал Фил, не отрывая рук от руля.

Крис напряг свой дар. Сначала в его восприятии вспыхнула чужая тревога, потом ещё несколько голосов эмоций — трое прятались в ближайшем проулке. Вязкая решимость, сдерживаемая злость, капля нетерпения. Но за всем этим он ощутил другое — что-то пульсирующее.

Волна паники пробежала по его позвоночнику, спина мгновенно стала влажной. Тёмная аура пробивалась сквозь фальшивую маску эмоций, билась, словно сердцебиение. Сгусток тьмы плыл где-то неподалёку.

— Мерцающий… как минимум один, — едва слышно прошептал Крис.

Фил усмехнулся, как будто услышал простую шутку. Он добродушно улыбнулся полицейскому, делая вид, что аккуратно сворачивает к обочине. Машина плавно замедлилась… но в последний миг Фил вдавил педаль в пол.

Пикап взревел и рванул вперёд, обдав патрульного потоком воздуха. Тот дёрнулся, тянулся к рации, а в проулке уже шевельнулись тени.

— Далеко на этой колымаге мы не уйдём, — крикнул Фил, перекрывая вой мотора. — Надо добраться до открытого места и ждать подмогу!

Крис вцепился в поручень, сердце колотилось в такт рывкам пикапа. Теперь сомнений не оставалось — за ними охотились.

Пикап нёсся по городу, визжа подвеской на поворотах. Фил вжимал педаль до упора, машина петляла по проспектам, срываясь то в один переулок, то в другой. Красные огни светофоров пролетали мимо, словно глаза, глядящие на их безрассудство с укором. За окнами мелькали удивлённые и испуганные лица прохожих. Крис ловил их эмоции урывками, как вспышки прожекторов. Сначала тревога матери, оттаскивающей ребёнка от края тротуара. Потом раздражение курьера, которого пикап едва не снёс на очередном вираже.

Фил держал руль уверенно, будто заправский гонщик, но на висках его выступил пот. Он резко рванул машину влево, и пикап выскочил на широкую улицу. Впереди выросло массивное здание с рядами пандусов и яркими огнями навигации.

— Круто. Парковка, как раз вовремя. Держись, — процедил Фил.

Пикап взревел, вскарабкался по наклонной платформе и ворвался внутрь. Металлическое эхо подхватило каждый звук, усилив визг тормозов и удары колёс о стыки. Первые десять этажей были забиты машинами на воздушной подушке. Ряды серебристых корпусов, отливавших под люминесцентным светом, уходили вдаль, растворяясь в сером бетоне. А выше начинались секции для гравилетов.

Фил, не сбавляя скорости на поворотах пандуса, буквально влетел на шестнадцатый этаж. Парковка гравилетов была заполнена чуть больше чем наполовину. Машины стояли ровными рядами у стен, будто их хозяева давно забыли о них.

— Отлично, — бросил он и вывернул руль. Пикап занесло, он встал боком, скрипя покрышками по металлу.

— Прыгай!

Фил выскочил из кабины первым. Крис, спотыкаясь, выбрался следом. Фил на ходу уже наметил жертву — старый, неприметный гравилет с облупившейся краской и трещиной на обшивке.

Он достал из кармана небольшое устройство, которое блеснуло в свете ламп. Поднёс к панели — и раздался щелчок, будто замок сам узнал нового хозяина.

— Мастер-ключ, — пояснил он с довольной ухмылкой. — Игрушка дорогущая, но стоит каждого кредита.

Они забрались внутрь кабины. Двери захлопнулись с глухим металлическим звуком. Фил привычным движением запустил систему, и двигатель откликнулся тяжёлым, дребезжащим звуком. Несколько секунд корпус дрожал, потом стабилизаторы перешли на штатный режим, и вибрация практически прекратилась. Гравилет послушно приподнялся, плавно опершись на воздушную подушку, и скользнул вперёд, направляясь к гравиколодцу — огромному вертикальному шахтному тоннелю, уходящему вверх через все этажи здания.

Сердце Криса болезненно сжалось, когда гравилет на скорости ворвался в зияющую шахту. Стены колодца уходили вверх на десятки метров, утыканные огнями навигации. Всё это напоминало стеклянное горло, по которому их вытягивала невидимая сила. Фил не жалел чужую машину и, вдавив педаль до упора, повёл гравилет почти отвесно вверх, выжимая из старого двигателя предельную скорость. Металл дрожал, панели скрипели, и Крису чудилось, что вот-вот корпус не выдержит этого напряжения и рассыплется прямо в воздухе.

Через секунду они вырвались наружу. Холодный ветер ударил в окна, солнце блеснуло на стекле соседних башен. В небе струился плотный поток гравилетов, и их машина слилась с ним, став всего лишь одной из сотен светящихся точек.

— Ну вот, вроде оторвались, — сказал Фил, расслабленно откинувшись назад.

И в этот миг Крис ощутил её. Тёмная аура пробилась сквозь гул чужих эмоций, словно чёрное пятно в буйстве ярких красок. Пульсация шла ровными толчками, похожими на удары сердца, но это сердце было холодным и чужим. Крис хотел повернуться к Филу, но не успел. Он даже вдохнуть не успел, когда это произошло.

Пси-удар накрыл их разом. Волна страха, боли и ужаса сомкнулась на сознании, ломая его, как тонкое стекло. У Криса мир осыпался в туманную серую пелену. Он зажмурился, стиснул зубы, вырываясь из плена ужаса и безумия… и тут же услышал рядом глухой звук. Фил обмяк, осел в кресле, его аура погасла, словно оборванная нить.

Гравилет дёрнулся, ушёл в крен. Где-то пискнула автоматика и перехватила управление, врубив аварийную программу посадки. Машину резко повело вниз.

Крис вцепился в руль, но пальцы дрожали, мысли вязли, а голова наливалась свинцом. Система вела корабль куда лучше, чем он смог бы сейчас. Механически он бросил взгляд в окно: рядом с их гравилетом в аварийном режиме опускалось ещё десяток машин. Мерцающие пошли ва-банк.

От этой мысли его вывернуло. Пустой желудок всё же нашёл, что отдать. Он распахнул окно, и горькая жидкость вырвалась наружу, расплескавшись в воздухе и мгновенно растворяясь в потоке ветра. Земля стремительно приближалась, и вместе с ней возвращалась ясность в голове… и паника.

Глава 8. Тень во мне

Автоматика старого гравилета подвела, и вместо мягкой посадки машину затрясло, после чего она с грохотом врезалась в землю. Удар был настолько сильным, что Крис почувствовал, будто его самого впечатали в бетон. Мир качнулся, и он, едва придя в себя после пси-удара, повалился вперёд, чуть не ударившись лицом о приборную панель.

Салон наполнился запахом горелого пластика и писком аварийной сирены, автоматически направившей сигнал бедствия всем ближайшим городским службам — от МЧС до скорой помощи. Крис закашлялся от дыма, заполнившего салон, и от этого в голове зазвенело ещё сильнее.

Кое-как расстегнув ремни, Крис вывалился наружу, цепляясь за борт, чтобы не рухнуть сразу. Ноги не держали, и каждый шаг отдавался дрожью в коленях. Воздух был густой, забитый сухой пылью, от которой першило в горле, и только когда он опустился на колени, тело предательски взбунтовалось. Его снова вырвало — горькая, жёлчная жидкость расплескалась на сером асфальте. Он провёл рукавом по губам, тяжело дыша, и лишь потом медленно поднял голову, пытаясь сфокусировать взгляд на том, что его окружало.

Они оказались на пустыре между высотками. Когда-то здесь, похоже, располагалась спортивная площадка: ржавая сетка всё ещё торчала из земли, обломанные стойки для баскетбольных щитов тянулись к небу, треснувшее покрытие местами заросло сорняками. Теперь же это место стало прибежищем для местной молодёжи.

Толпа парней и девчонок в нарядных смокингах и блестящих платьях столпилась вокруг, ошарашенно глядя на гравилет, едва не сложивший крылья посреди их вечеринки. В их одежде было что-то театральное, нарочито чужое. Они выглядели так, словно сошли со страниц «Великого Гэтсби» — прожигатели жизни, новые «джазовые мажоры» андеграундной моды. Золотые бабочки, лакированные туфли, сигареты в длинных мундштуках. Музыка ещё доносилась из переносных колонок, но уже сбивалась в какофонию.

Ребята, пятясь, разбегались в стороны. Кто-то нервно смеялся, кто-то включил запись на браслете-камере, но большинство смотрели на Криса с испугом.

А вокруг всё бурлило вихрями. Десятки гравилетов синхронно садились на автоматике, их воздушные подушки поднимали облака пыли и обрывки мусора, и в сгущающихся сумерках это походило на безумный танец снежинок, падающих с неба в хаотичном ритме. Пыль клубилась плотными завесами, клочья пакетов и обрывки бумаги носились по воздуху, цеплялись за фонари и снова срывались вниз. Всё это превращало площадку в карнавальный кошмар, где шум и свет переплетались с хаосом.

Крис, пошатываясь, поднялся на ноги. Мир плыл, в висках стучало тяжёлое эхо. Сознание возвращалось мучительно медленно, сквозь боль и гул в голове. Его снова вывернуло, но теперь уже всухую — одни спазмы, без рвоты.

«Мерцающий», — пронеслась мысль в затуманенной голове.

Крис сначала в полсилы, а потом на пределе возможностей начал сканировать небо. Сквозь какофонию звуков и вихрь эмоций пробивалась знакомая пульсация тьмы. Аура мерцающего. Она была где-то рядом, совсем близко.

Крис повернулся к Филу. Его аура едва различалась — уже без золотой каймы, просто серый туман вокруг. Она была слабой, но главное — он был жив. И это был обычный обморок, а не кома. Значит, либо сил у мерцающего было недостаточно, либо собственный Дар Фила частично заблокировал пси-удар.

«Минут пять — и он придёт в себя», — подумал Крис, поднимаясь на подкашивающиеся ноги.

Секунду Крис стоял, сжав кулаки до боли. Мысль о том, чтобы бросить всё и бежать, рассекла его сознание, как молния. Он даже сделал два шага прочь от гравилета, чувствуя, как страх и инстинкт тянут его дальше, подальше от этого хаоса.

Но остановился.

Боль пронзила его острее прежнего. И вместе с ней вспыхнули воспоминания.

Ира — смеющаяся, засовывающая в пикап свой огромный рюкзак, где вперемешку лежали сканеры почвы и гель для волос. Миша и Ханс — рыжие, веснушчатые, спорящие за панкейки в «Сидоре» и придумывающие, как подшутить над одноклассниками. Катя — на берегу реки, в ветровке, с той самой тёплой улыбкой, что всегда заставляла мир становиться тише.

Тогда, на Ганимеде, он не бежал. Когда почувствовал злобу в амбаре и рванул вперёд, чтобы хоть что-то успеть. И сейчас — тоже не имеет права. Сколько можно отступать? Может, пора прекратить убегать?

Крис глубоко вдохнул, ощущая вкус пыли на языке. Воздух был горьким, как дешёвый пепел. Он развернулся и, шатаясь, побрёл обратно к гравилету.

Вокруг бушевал хаос — гул двигателей, вихри воздуха, визг тормозов посадочных систем. Пыль летела в глаза, липла к губам. И сквозь эту пелену он пытался высмотреть один-единственный гравилет. Тот, где прятался мерцающий.

Крис прищурился, стирая с лица грязь и липкий пот, и заставил себя поднять голову к небу. Там, выше, над крышами высоток, зависла пробка из гравилетов. Десятки, сотни машин скопились в воздухе, остановившись в растерянности. Те, кто не попал под пси-удар, теперь висели неподвижно, опасаясь сделать лишний шаг вперёд. Их пилоты замерли, не понимая, что происходит.

Гравилеты висели, как огненные светляки, раскиданные по небу. Красные и белые огни мигали в хаосе, отражались в стёклах небоскрёбов, превращая вечер в раскалённое марево.

Крис смотрел и чувствовал. Мерцающий был там. Среди сотен машин, среди мигающих огней — где-то наверху пульсировала тьма.

Но зрение подводило. В этом ослепительном хаосе глаза были бесполезны, и он закрыл их, пытаясь увидеть происходящее Даром. Сверху на него обрушивался вихрь эмоций — паника, испуг, смущение. Всё это лезло в голову, мешало сосредоточиться. Он различал лишь следствия суматохи, но сама причина ускользала, будто пряталась за пеленой чужих страхов.

Он сканировал, перескакивая от одного источника к другому. Всё тщетно. Волна паники накатывала всё сильнее, и Крис чувствовал, как начинает поддаваться ей. Дышать становилось тяжелее, грудь сжимало, сердце колотилось, как бешеное. Всё походило на страшный сон, где время растягивается, а ты не в силах сделать ни шага. Он стиснул зубы.

«Успокойся», — приказал он себе жёстко, как сержант новобранцу. «Дыши. Не смотри на гравилеты. Фокусируйся на пульсации мерцающего».

Помогло не сразу, но дыхание стало чуть ровнее. Ещё несколько вдохов и выдохов — и план дальнейших шагов сам сложился в голове. Он попытался отстраниться от сотен источников красок, будто переключил зрение на чёрно-белый фильтр. Яркие вспышки начали тускнеть, превращаясь в разные оттенки серого. И среди них проступил один — иссиня-чёрный, густой и пульсирующий, как чёрное сердце.

Мерцающий.

И тут всё остальное исчезло, поблекло. Осталась только чёрная точка наверху. Она росла, заполняя для Криса всё вокруг тьмой. Эта тьма исходила из центра, из источника всех его бед. Она была причиной того, что ему пришлось бросить дом и семью. Из-за неё Катя теперь где-то далеко, на краю вселенной.

В груди поднялось чувство, которое он слишком долго гнал прочь. Гнев. Горячая, липкая волна злости, поднимавшаяся из самого нутра. Злости на него — на того, кто заставил его бежать, кто лишил его права на нормальную жизнь.

Крис открыл глаза. Перед внутренним взором тьма начала обретать очертания. И в ней мелькнуло лицо. Чужое, но живое. Не безликая пустота, не бесформенная тень, а человек. Тоже испуганный. Но поверх этого страха проступала надменная усмешка. Злорадство. Насмешка, бьющая прямо в сердце.

Крис вздрогнул. И сразу же понял — это то, что держало его все эти годы. То, что не давало вздохнуть полной грудью.

«Хватит».

Злость стала оружием. Она рванулась наружу — неосознанная, сырая, но всесильная. Волна ненависти сорвалась с него, как крик.

Он увидел, как аура Мерцающего дрогнула. Сначала — удивление. Потом растерянность. Паника. И, наконец, провал. Аура тьмы схлопнулась, оборвалась, исчезла, а вместе с ней Мерцающий.

Его руки дрожали. Будто это не он, а они совершили нечто чуждое, непостижимое

— Что я наделал?.. — успел он прошептать, опускаясь на колени.

Взгляд его затуманился. Мир потёк серым дымом. Сознание оборвалось…

…И он оказался в лесу.

Воздух был свежим, пах елью и сырой землёй. Сумерки ложились мягкой дымкой, вода в реке блестела в лунном свете. Крис знал это место слишком хорошо. Лес у их дома на Ганимеде.

Вдоль берега тянулась тропинка, по которой они с Катей гуляли почти каждый вечер. И сейчас всё повторялось. Катя шла рядом, чуть впереди, смеясь чему-то тихому и неуловимому. А сзади слышались шаги.

Он оглянулся — там шли Ира и Меган. Его младшая сестрёнка и младшая сестра Кати. Их лица были озарены светом, будто вечернее небо само отражалось в их улыбках.

— Этого не может быть, — устало прошептал он, мечтая, чтобы всё происходило наяву.

Словно по команде он двинулся следом за Катей. Всё казалось правильным, родным, но что-то было не так. Он попытался — по привычке — почувствовать её ауру, но не смог. Тишина. Ни цвета, ни тепла, ни волн. Он напрягся — и ничего. Пустота. Ни у неё, ни у Иры, ни у Меган.

— Катя… — позвал он тихо. — Всё ли у тебя хорошо?

Она молча пожала плечами.

— Ты вернулась? — спросил он торопливо, чувствуя, как в груди растёт тревога. — Ты больше не уедешь?

Катя повернулась. Луна осветила её лицо. Она улыбнулась — так тепло, так по-настоящему, что у него защипало глаза. Но не сказав ни слова, снова отвернулась и ускорила шаг.

Крис растерянно замедлил ход. Обернулся к Ире и Меган. Они шли параллельно, но словно не замечали его. Их лица были бледными, глаза устремлены вперёд, и в этих глазах отражались только страх и печаль. Он открыл рот, чтобы спросить хоть что-то, но они прошли мимо, не взглянув на него, и скрылись в тумане.

Он снова бросился вперёд.

— Катя! — выкрикнул он, хватая её за плечо.

В тот миг мир содрогнулся от боли. Та самая вспышка, что он помнил тогда, на Ганимеде. Боль Люка — чужая, располосованная, почти крик. Крис, задыхаясь, сорвался с места и побежал. Он должен успеть. Хоть в этот раз.

Амбар вырос из тумана внезапно, словно сам притянул его. Дверь отлетела с треском — и он снова оказался внутри. Висевшие тела. Оборванные жизни. Люк с распоротым животом. Родители Кати, обмякшие, поднятые над землёй. Весь ужас прошлого ожил перед его глазами.

И Тень.

Она стояла у окна, как и тогда, чёрный силуэт среди серых стен.

Крис рванулся, не думая, не чувствуя страха. В этом сне он не боялся. Он догнал её, схватил за плечо и развернул к себе лицом.

И застыл.

На него смотрело его собственное лицо. Только глаза были пустыми. Холодными, как вечный лёд.

Тень заговорила его голосом. Но звучал он иначе — глухо и зловеще:

— Ну и чем ты лучше нас, Крис?

Коваленко в ужасе отшатнулся, отпуская своего двойника, но тот не думал убегать, наоборот, сделал шаг вперёд:

— Ты разве не понял? Ты один из нас, Крис! — зашипел он, почти касаясь его лица.

Крис упал на колени, слёзы покатились по щекам. Но Тень не остановилась. Она склонилась над ним и вдруг закричала его голосом — но голосом Фила:

— Крис!

Крик обрушился на него, повалил на спину. Он больно ударился, и мир закружился, распадаясь на части. Карусель хаоса срывала его в пропасть, и он зажмурился, чтобы не вырвало снова.

Когда он открыл глаза, над ним склонился Фил, бешено трясущий его и бьющий по щекам.

— Очнулся? Ну, слава богу, братец, — выдохнул тот. — Ещё бы чуть-чуть — и я бы решил, что ты уже всё.

Крис лежал всё там же, на пустыре. Над головой кружили гравилеты, вихри пыли и мусора хлестали по лицу. Сон ушёл, оставив внутри пустоту и дрожь.

Глава 9. Подземный храм

Скоро послышался вой сирен, и красно-синие всполохи заметались по стенам высоток, отражаясь в стёклах и в мокром асфальте — улица превратилась в подобие ночного клуба. Вскоре стали различимы и сами гравилеты полиции, скорой и МЧС: один за другим они зависали над пустырём, кружась перед посадкой. Их воздушные подушки подняли новые клубы пыли, и казалось, что весь квартал тонет в сером тумане.

— Быстрее! — рявкнул Фил, подхватывая Криса под локоть. — Самое время свалить!

Ноги у Криса почти не слушались, но он шагал, спотыкаясь, позволяя тащить себя прочь от разбитого гравилета. В ушах всё ещё звенело от пси-удара, и непонятно было — от чего сильнее: от удара по нему Мерцающего или от его собственного ответного удара. Как бы то ни было, Криса била мелкая дрожь, и ноги подкашивались.

Они нырнули в узкий проулок. Слева гудела трансформаторная будка, искры брызгали на стены, справа — чёрные мусорные контейнеры, пропитанные запахом гнили и кислого сакэ. Фил двигался быстро, уверенно, словно заранее знал эти улочки, как свои пять пальцев. Крис едва поспевал, но мысли его были далеко.

Он ничего этого не замечал. Перед глазами вспыхивали образы из сна: лес на Ганимеде, амбар, висящие тела… и Тень. Тень, что обернулась его собственным лицом.

«Я — один из них…» — слова жгли, будто кислотой.

Он почти не различал ничего вокруг — только мелькание теней, отблески красных ламп на мокром бетоне. Толпа подростков в масках-лисах шарахнулась в сторону, их смех мгновенно оборвался, но Крис проскочил мимо, не запомнив ни одного лица, будто они были фантомами. Фил что-то выкрикнул, но слова растворились в вое сирен.

Ещё один поворот — и за спиной уже тянулся низкий рёв моторов. Гравилеты полиции зависали над дворами, прожектора разрезали тьму, выхватывали облупленные стены, серые оконные проёмы, скрученные кабели. Луч ударил Крису в лицо, ослепил, и на миг ему почудилось, что сейчас засвистят пули или раздастся окрик, требующий немедленно остановиться и сдаться. Но свет скользнул дальше, приняв его за очередного испуганного прохожего.

— Сюда! — Фил толкнул его к тёмному ангару, чьи двери только что распахнул настежь ударом ноги. Внутри тускло поблёскивали два гравилета — один со вскрытой обшивкой и вынутыми деталями, другой ещё целый, с мигающей зелёной индикацией, обещающей спасение.

— Быстро внутрь! — рявкнул Фил.

Они расселись по местам. Фил щёлкнул по прибору уверенным, почти ленивым движением, и бортовая система пискнула — будто признала нового хозяина. Корпус загудел, дрожь пробежала по полу, и гравилет начал тяжело, но неумолимо отрываться от земли.

Крис, задыхаясь, рухнул в кресло, чувствуя, как ремни впиваются в плечи, словно цепи. Он даже не смотрел, куда их несёт. Огни взлетающего города расплывались в его затуманенном сознании, неоновые полосы дорог растягивались в бессмысленные линии. Всё внутри было занято одним образом — лицом Тени. Его собственным лицом, только чужим.

«Я один из них…» — пронеслось в голове.

Гравилет взревел, рванул вверх, пряча их в бурлящем небе Восток-сити. Старые стабилизаторы дрожали, вибрация шла по корпусу, а Крис смотрел в пустоту — не видя ни улиц, ни башен. И внутри него бился только один вопрос:

«Имел ли я право?..»

Он снова видел ауру того Мерцающего — и то, как она схлопнулась, оборвалась, словно кто-то перекусил невидимую жилу. За этим не могло стоять ничего иного, кроме смерти. Крис был уверен — он убил. Человек был жив, а теперь его больше нет.

«Это была самозащита, — пытался внушить он себе, сдерживая рвотные позывы. — Он первый ударил. Я лишь ответил».

Мысль на миг показалась спасительной, но тут же рассыпалась под тяжестью другой:

«Сколько злодеяний оправдывали этим словом — самозащита? Сколько войн начинали ради неё?..»

Крис закрыл глаза. В груди было тяжело, будто сердце тянул вниз камень.

«Я убил его», — билась беспощадная мысль. — «Я убийца…»

Его трясло от этого. Но ещё сильнее мучило другое — как он это сделал? Никогда прежде он не пробовал направлять Дар на уничтожение. Всегда только читать, чувствовать, иногда слегка толкнуть чужую эмоцию, вызвать раздражение или замешательство. Но то, что случилось тогда… это был пси-удар. Настоящий — и намного сильнее тех, что наносили по нему сами Мерцающие.

Может, они так не умели? А может, просто у них не стояла такой задачи? Им нужно было взять в плен или вывести из игры на время — но не убить. Они умели контролировать силу удара. А он — нет.

Он был неконтролируемым оружием убийства. Опасен для себя, для других и… для Кати?

«А если можно иначе? — внезапно мелькнуло. — Если я способен не убивать… а дарить? Направить не страх, не боль — а радость. Счастье. Сделать человека счастливее. Пусть даже лишь на миг».

Мысль вспыхнула ярко, как искра, — и тут же погасла, оставив его в ещё большем унынии. Может, так и можно. Но пока он видел только смерть. И то, что он сделал, не имело оправдания.

Фил вёл молча, не задавая вопросов. Лишь когда серые кварталы сменились тёмными пустошами и заводскими корпусами, он сбросил скорость и направил гравилет вниз. Под брюхом мелькнули ржавые ангары, затянутые плющом. Машина опустилась на площадку, где асфальт давно растрескался, и замерла.

— Дальше пешком, — сказал Фил, выключая двигатели. — Тебе нужно пройти один квартал и найти ресторанчик китайской кухни. Называется «Храм Джет Ли».

Он хлопнул Криса по плечу и добавил с привычной насмешливой лёгкостью:

— Там спросишь у продавца Шо-у-линь.

Крис нахмурился.

— Кто это?

Фил ухмыльнулся, и в его глазах сверкнуло то самое озорство, которое всегда предвещало неприятности:

— Увидишь.

И, не дожидаясь ответа, он подтолкнул Криса к выходу. Стоило тому сделать всего несколько шагов от гравилета, как машина взревела, взмыла вверх и, дрожа на старых стабилизаторах, исчезла за крышами небоскрёбов.

Улица спала. Лишь редкие шаги да гул трафика над головой нарушали её покой. Крис заметил ресторанчик сразу — красная вывеска с выцветшими буквами на русском, по бокам два круглых бумажных фонаря, подсвеченные тёплым светом. Над дверью тихо шелестела гирлянда пластиковых дракончиков.

Он толкнул створку и вошёл.

Зал оказался тесным — метров шесть на шесть, с пятью пустующими столиками по центру. Здесь властвовала тишина и запах лапши, который пытался перебить едва уловимый аромат благовоний. Справа, за стойкой, сидела старуха. Морщинистое раскосое лицо контрастировало с проницательным взглядом узких глаз.

Крис сразу заметил ауру. Слабая, почти прозрачная, с золотой каймой по краям. Внутри лениво клубился оранжевый туман скуки.

— Шаулинь… — тихо произнёс он.

Старуха чуть склонила голову, будто удивляясь, что именно такой невзрачный парень, как Крис, произнёс эти слова. Несколько секунд она смотрела на него, потом губы дрогнули в тени насмешки, и дребезжащий, старческий голос произнес:

— Ша-О-линь, — поправила она на корявом русском. — Идём за мной.

Она поднялась неторопливо, шаг за шагом, и провела его за дверь за стойкой.

Кухня встретила жаром и запахом горелого масла. На стуле у плиты дремал мужчина в белом халате; его аура, мутная серо-голубая, насквозь была пропитана скукой. Он даже не открыл глаза, когда они прошли мимо.

Старуха толкнула дверь в подсобку. Вдоль стен — ящики с лапшой, бочонки с соевым соусом. Она ухватилась за ручку массивного шкафа и с усилием сдвинула его в сторону. За ним открылась узкая лестница вниз.

— Шагай, — бросила она.

Крис послушно двинулся следом.

Подвал оказался вовсе не тесным — огромный зал, залитый холодным светом. На стенах десятки экранов. Камеры наблюдения, голографические трансляции, новости, прямые репортажи. Везде одно и то же — тот самый пустырь, гравилеты, хаос эвакуации после пси-атаки.

В центре стоял длинный стол, заваленный планшетами и проекционными картами. За ним сидел юноша — высокий блондин, худой, сутулый. Пальцы быстро скользили по экрану.

Заметив Криса, он вскочил и протянул руку.

— Олаф Соренсен, — сказал он с лёгкой улыбкой. Голос звучал по-мальчишески, но взгляд был взрослым и усталым.

Крис машинально пожал руку — и в тот же миг ощутил ауру. От юноши исходила мягкая, розовая радость, лёгкая, как ожидание праздника. И поверх неё — золотая кайма. Ровная, гладкая, словно щит.

«Вот оно, — мелькнуло в голове. — У всех в Братстве одно и то же. Золотая окантовка. Их способ прятать чувства от чужого глаза».

Олаф, словно не замечая его внутренних колебаний, улыбнулся чуть шире и кивнул:

— Добро пожаловать, Крис. Мы давно тебя ждали.

Крис ответил улыбкой, но внутри всё бушевало:

«Я вижу сквозь их щиты? Значит, мой Дар усилился? Или они слабее Круза?»

Сил на переживания у него не осталось. Он с радостью рухнул бы в ближайшее кресло, но терпеливо ждал, пока Олаф сам не предложит. Тот ещё немного повертел планшет в руках, будто боролся с сомнениями, потом наконец отложил его на стол.

— Я видел, что случилось, — сказал он. — Камеры всё зафиксировали. Но честно… я так и не понял, что именно произошло.

Он хотел было продолжить, но сдержался, покачал головой.

— Оставим до времени. Дождёмся Круза — тогда и поговорим.

Он поднялся и показал на боковую дверь:

— Идём.

Коридор вывел их к ряду узких проёмов. За одной дверью открылась комнатка четыре на четыре метра. Белые стены, железная кровать, столик с пластиковым покрытием, одинокий стул. В углу — крошечный шкаф.

— Пока поживёшь здесь, — сказал Олаф. — Не гостиница, но безопасно. Мы все так живём. Моя комната — третья слева от входа.

Крис кивнул. Комната показалась тесной, но после всего пережитого выглядела почти как подарок богов.

— Как обживёшься — выходи перекусить, — заметил Олаф, а потом заговорщицки добавил: — Иначе Най-най, бабушка, что привела тебя сюда, мне жизни не даст, если ты не поешь. И тебе, кстати, тоже сладко не покажется.

Он рассмеялся своей шутке, понятной лишь ему одному, и вышел, оставив Криса наедине с самим собой — к облегчению последнего.

Он бросил рюкзак в угол, снял куртку, провёл ладонью по холодной поверхности стола. «Чистая келья послушника», — подумал он, а потом, внутренне усмехнувшись, пробормотал вслух:

— Или члена Братства.

Постель манила, но отдых должен был подождать. Нужно было хотя бы немного понять, что здесь происходит. Бросив извиняющийся взгляд на кровать, он вышел в след за Олафом.

В общем зале пахло горячим бульоном. Олаф сидел за длинным столом и протягивал ему миску.

— Держи.

Пар поднимался белыми клубами, тянуло имбирём и соевым соусом. Крис не удержался — схватил палочки и с жадностью набросился на рамен. Горячий бульон обжигал язык, свинина таяла во рту, лапша казалась вкуснее всего, что он ел за последние месяцы. На мгновение он даже забыл обо всём.

И тут — словно игла кольнула в сердце.

В поле его дара проступила аура. Знакомая, уверенная, с золотой окантовкой и плотным сиянием внутри. Аура Круза.

Крис замер, держа палочки на полпути.

Дверь распахнулась. По лестнице легко, почти невесомо, сбежала девушка.

Она остановилась на пороге — и у Криса перехватило дыхание. В её облике было всё: та самая гармония черт, что сразу подчиняла взгляд. Высокая, стройная, гибкая. Тёмные волосы спадали мягкими волнами. Лицо — чистое, выразительное, с высокими скулами, густыми бровями, сияющими глазами. Она выглядела так, словно сошла с экрана старого кино.

И самое странное — от неё исходила аура Круза.

— О, Крис, ты всё-таки добрался до нас, — произнесла девушка звонким голосом, но с интонациями Круза.

Глава 10. Завтрак перед дорогой

Крис проснулся от запаха дыма и свежесваренного риса. За стеной уже шумели цикады, солнце вставало медленно, разливаясь золотым светом по краям циновки. Он потянулся, чувствуя, как затекли плечи, и медленно сел.

Но мыслями он был всё ещё там — в подвале, где меньше часа назад узнал, что за аватаром бесстрашного воина скрывалась изящная, но не менее сильная девушка. Теперь они снова были в мире игры, и всё же где-то рядом, в соседних комнатах, оставались их тела. А здесь они жили другой жизнью.

Он вспомнил тот момент, когда Круз спустилась вниз. Она, смеясь от всей души, села за стол и пригласила остальных одним изящным движением руки. И тогда — словно из-под земли — рядом с Крисом оказался Фил, усевшийся по его правую руку. Крис не почувствовал его сразу, и эта деталь навела его на мысль, что возможно, он способен улавливать членов Братства лишь тогда, когда полностью сосредоточен. Стоит отвлечься — и Дар слепнет, не пробивая их золотой щит.

Напротив сел повар, всё ещё сонный, с припухшими глазами. Его явно разбудил шум компании, чему он всячески выказывал свое недовольство. Круз жестом указала на него:

— Витя Пак. Наш мастер по лапше и, иногда, когда не спит, тоже член Братства. Правда, брат из него так себе, зато лапшу готовит шикарную, — смеясь сказала она.

Затем Круз перевела взгляд на Криса.

— Фил уже рассказал свою версию. Деталями она ничуть не богаче, чем у репортёров, — начала она, а потом, явно передразнивая блатную манеру говорить Фила, добавила: — Мол, летели, всё было «норм», и тут бац — он очнулся у гравилета, на каком-то пустыре, а рядом ты лежишь на земле весь в слезах.

Крис вспыхнул от этих слов, чувствуя, как по щекам поднимается жар. Неловкость стала почти осязаемой, словно чужие глаза прожигали его насквозь. Но Круз и не думала останавливаться. Мягко-насмешливым тоном она продолжала давить.

— Нам ведь очень интересно услышать твою историю, Крис. Особенно то, что могло довести тебя до слёз.

Крис боялся этого вопроса. Он не хотел даже вспоминать те события — одно воспоминание о них отзывалось почти физической болью. Но все смотрели на него, негласно требуя, чтобы он рассказал свою версию. Надо было что-то сказать. Воздух застревал в горле вместе со звуком, но он заставил себя говорить спокойным, ровным голосом, хотя внутри всё дрожало.

Он начал описывать случившееся шаг за шагом, тщательно, словно от этого зависела его жизнь. Рассказал, как в небе ощутил присутствие Мерцающего. Как тут же пси-удар накрыл их обоих тяжёлой волной, будто кто-то вырвал почву из-под ног. Сказал, как гравилеты один за другим уходили в аварийную посадку, когда пилоты теряли сознание от массового пси-удара. Потом — как он вытащил Фила из дымящегося корпуса и… замолчал, не решаясь продолжать.

На миг воцарилась тишина. Крис опустил глаза, будто искал слова на поверхности стола. Он не хотел говорить о том, что было дальше, не хотел касаться того, чего сам до конца не понимал. Поэтому выдохнул коротко:

— После этого я потерял сознание.

Он поднял взгляд на Фила и, сжав губы, добавил с натянутой усмешкой:

— В себя я пришёл уже от твоих шлепков. Может, слёзы и были — но только потому, что твои так называемые шлепки больше напоминали удары боксёра. Я до сих пор не уверен, хотел ли ты привести меня в чувство или просто добить.

Фил расхохотался в полный голос. Витя подхватил, и их смех гулко прокатился по залу, отражаясь от стен. Олаф лишь вежливо улыбнулся, но черты лица выдали скрытое неодобрение. Несдержанность этих двоих явно приходилась ему не по душе.

Круз не засмеялась. Она лишь коротко кивнула, давая понять, что принимает ответ Криса. Но взгляд говорил обратное — к этой истории она ещё вернётся. Может, не сейчас, но обязательно вернётся.

Лёгкий хлопок изящной ладошки по столу — и смех Фила с Витей оборвался мгновенно, будто его выключили одним нажатием кнопки. Кто за этим столом главный, не вызывало ни малейших сомнений.

После наступившей тишины Круз заговорила, будто размышляла вслух:

— Интересно… даже жутковато. Они умеют наносить массовый пси-удар. Сильное оружие.

Подхватил Олаф:

— С расстояния вырубить пару сотен человек… и даже такого бойца, как Фил, пробить его блок…

— Ага, я там чуть не кончился, — закивал Фил. — Но в следующий раз я так просто не дамся. Я теперь пуганный.

Круз улыбнулась краешком губ:

— Пуганный, не пуганный, но лучше быть всегда готовым. После драки кулаками не машут.

Затем её васильковые глаза снова вернулись к Крису:

— Видимо, очень ты им нужен, раз они пошли на такой риск. Теперь сюда вскоре прибудут все силы ОКР, и начнётся настоящая суматоха. Так что, Крис, тебе отсюда ни ногой, пока всё не уляжется.

Она откинулась на спинку кресла:

— Главное в другом. Мы больше не знаем, где искать Мерцающих. Следы оборвались. Скорее всего, они залягут на дно и будут ждать твоей ошибки. Будут ждать, пока ты сам выдашь своё местоположение.

Губы Круз растянулись в недоброй усмешке:

— Нам придётся дать им такую возможность. Так что, Крис… идём. Продолжим наше путешествие. И я надеюсь, в этот раз мы их уже не упустим.

И вот не прошло и пяти минут, как он уже сидел на циновке, приводя себя в порядок. Его слегка смущало, что приходится одеваться почти нагим — лишь в фундоси, узкой японской повязке на бёдрах — и всё это на глазах у Круз. Вчера вечером, в этой же реальности, он спокойно раздевался рядом с ней, будучи уверенным, что перед ним мужчина, и тогда это не вызывало ни малейшего дискомфорта. Но теперь всё изменилось.

Круз уже была одета и ждала его, сидя за низким столиком, где дымился чай и аккуратно стояли деревянные коробочки с едой. В них ровными рядами лежали суши и роллы с лососем.

— Ну надо же, — усмехнулась она, поддевая палочками один из роллов. — Неужели самураи в пути завтракали суши и роллами?

Крис хотел промолчать, но привычка всё объяснять пересилила.

— Конечно нет. Настоящий завтрак японского крестьянина был куда скромнее: мисо-суп, варёный рис, немного солёных овощей, иногда рыба — чаще всего скумбрия или сардина, запечённая на углях. Просто и сытно. И самураи в дороге ели то же самое. Никаких изысков.

Он закинул в рот ролл «Калифорния» и, жуя, продолжил:

— Игрокам же нужна экзотика. «Роллы с лососем» звучат атмосферно, создают картинку «японского завтрака». А «рис с рыбой» — это слишком банально и пресно.

Крис поднял палочками кусочек лосося и задумчиво повертел его в воздухе.

— Тем более это анахронизм. Лосось в суши появился только во второй половине двадцатого века, под влиянием Запада. До этого чаще использовали угря, да и сами суши были скорее деликатесом, чем обычной едой.

Круз слушала молча, но в уголках её губ затаилась насмешливая улыбка.

— Я уж молчу про «историчность», — не унимался Крис. — В ту эпоху Нобунага и Токугава соперничали как равные даймё, а не так, как здесь, где Нобунага выставлен чуть ли не императором, а Токугава — его вассалом. Но, видимо, так игрокам проще, чем разбираться в хитросплетениях эпохи Сенгоку.

Он осёкся и сделал глоток чая. Круз выдержала паузу, а потом рассмеялась:

— Крис, а тебе самому от себя не душно? — спросила она, прищурившись. — Нельзя же быть таким занудой.

Крис смущённо замолчал, отодвинул миску с роллами — есть больше не хотелось.

Девушка в облике воина наклонилась вперёд и спросила:

— Лучше расскажи, как тебе живётся в таком двойном состоянии — быть и человеком двадцать пятого века, и NPC игры. Вас же там как-то корректируют, поведение меняют и всё такое.

Коваленко кивнул. Эта тема и его самого тревожила.

— Ну, во-первых, я в бегах. А в бегах, знаешь ли, не так просто найти приличную работу. В порту меня не взяли, сказали слишком хлипкий. Оставалось только подписаться на службу в корпорацию. А без вышки дорога только одна — в NPC.

Круз долила им чаю. В комнате на миг воцарилась тишина, слышно было лишь, как они оба шумно отпивают горячий напиток.

— А дальше ты знаешь, — продолжил Крис, грустно улыбаясь. — Благодаря Дару я начал расти. Из обычного крестьянина с рыбной корзиной дорос до главы стражи у ворот. Но ты права: эта технология коррекции поведения поначалу убивала меня. Теперь уже привык…

Он чуть наклонился, словно стараясь сквозь мужественные черты аватара Круза уловить её настоящие.

— Пойми, как это работает, — сказал Крис с чувством. — Эти шлемы напрямую воздействуют на нервную систему. И находясь здесь в роли NPC, ты начинаешь видеть жизнь глазами своей роли. Я ведь у Токугавы действительно почти боготворил его, был полон лояльности и веры. В таком извращённом понимании бусидо. А когда ты крестьянин — ты любишь своего хозяина, почитаешь старосту. Ты вроде бы всё ещё ты, но тебя переполняют навязанные эмоции. И даже я, даже с моим Даром, чувствую их и поддаюсь этому влиянию.

Он поднял глаза. Сквозь золотую кайму блока он вдруг явственно увидел ауру Круз — тёплую, полную сочувствия и сопереживания. Крис всмотрелся в её лицо — удивительно гармоничное, одновременно мягкое и мужественное — и на миг ему почудилось, что перед ним не аватар, а та самая девушка, что улыбалась ему в подвале.

Её аура больше не казалась мутным сизым облаком. Теперь он видел её ясно, так же отчётливо, как и у других. И будь это первое знакомство, у него даже не возникло бы сомнений в том, что Круз — девушка.

От той теплоты, что исходила от неё, стало легко. Он был готов рассказать всё, что чувствовал, потому что видел — она не врёт. Она действительно понимала его.

— Но с другой стороны… не знаю, как объяснить, — начал он спустя паузу. — Этот мир, картонный, нарисованный, для меня живее и честнее, чем тот, что за шлемом. Тут игроки и NPC ходят в аватарах, но там, в реальности, люди носят куда более толстые маски. Здесь всё открыто: долг — есть долг, друг — друг, враг — враг. Без полутонов. А там… там все заперты в оковах быта, кредитов и обязательств. Все бегут куда-то, лишь бы прожить ещё один день, закрыть ипотеку и кредит за новый запястный девайс. Наверное, я бы лучше жил в этой эпохе.

— Понимаю, о чём ты, — тихо ответила Круз. И Крис видел — она действительно понимает. — Но это эрзац. В настоящей эпохе Сенгоку люди были такие же как и в нашей реальности, природа людей не меняются от века к веку, меняются только декорации.

Крис промолчал. Отпил горячего чаю. Спорить с очевидным было бессмысленно.

— А ведь ты не всё рассказал про события с Мерцающим? — вдруг спросила Круз.

Крис вздрогнул, будто его застукали за чем-то постыдным.

— Я… — голос предательски дрогнул, он поспешно сглотнул. — Я не хотел говорить об этом.

Круз не сводила с него глаз. В них не было осуждения, лишь внимательность и мягкая настойчивость. Она слегка наклонила голову, будто подталкивая его: продолжай.

Крис выдохнул и заговорил, сам не замечая, как слова рвутся наружу:

— Я испугался… страшно испугался. Не Мерцающего — себя. Того, что сделал. — Он вжал пальцы в колени, будто пытался удержаться на месте. — Я не знал, что способен ударить так. Всю жизнь думал, что мой Дар — только чувствовать, читать, чуть толкнуть чужие эмоции. А оказалось… я могу убить.

Он опустил глаза, голос стал ниже, глуше:

— Когда наш гравилет рухнул, и я вытащил Фила из дыма… я был готов бежать. Хотелось только бежать. Но куда? Некуда. Я устал… устал вечно спасаться бегством. Это квартира и эта «Эпоха Нобунаги» — последнее, что у меня осталось. Меня лишили семьи, братьев, сестёр. Будущего. Я ведь подавал неплохие надежды в университете, сценаристом хотел быть… — он глухо усмехнулся. — А теперь опять: бросай всё и беги. Начинай заново. Снова.

Он вздрогнул, сжал пальцы в кулак:

— И тут меня накрыла злость. Такая, что я даже не понял, как это произошло. Я… как будто вырос из самого себя, дотянулся до его нутра, до самого сердца — и сжал. Это было как хруст. Щёлк — и нет его.

Крис замолчал, дыхание стало рваным.

— Перед самым концом я увидел его глазами. Увидел его страх. Он был просто человеком, напуганным до смерти. А я… я убил его.

Крис замолчал, но тишина лишь сильнее давила на него, и слова сами продолжили рваться наружу, превращаясь почти в исповедь:

— Я пытаюсь убедить себя, что это была самозащита. Что он ударил первым. Что я лишь ответил. Что всё это ради какой-то благой цели… — его кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Но сколько злодеяний оправдывали этими словами? Благими намерениями вымощена дорога в ад…

Он поднял глаза на Круз. В них блестела боль и растерянность.

— Я боюсь себя. Боюсь, что в один миг сорвусь — и тогда неважно, враг передо мной или друг. Я стал опасен для всех… для самых близких тоже.

Круз всё это время молчала. Но её взгляд не дрогнул, он оставался твёрдым и спокойным, словно её присутствие само по себе было щитом.

За неё говорила её аура. Она откликалась на каждое его слово, колыхалась в унисон его боли, наполнялась его горечью. В этом отклике не было ни осуждения, ни страха — только тихое понимание. Никто и никогда не принимал Криса так. Никто и никогда не понимал его так глубоко…

Когда Крис окончательно выговорился, она медленно выпрямилась и сказала тихо, но уверенно:

— У тебя не было выбора. Если не защитишь себя — никто не защитит. И слушай внимательно, Крис: бояться себя — значит позволять врагу победить заранее.

Она положила ладонь на его руку. Её пальцы были тёплыми, живыми.

— Контролю я тебя научу. Но перестать бояться себя — можешь только ты.

Крис аккуратно убрал руку от руки Круз. Ему стало легче, наконецто за столько месяцев был рядом ктото кто его понимал и поддерживал.

Он медленно поставил чашку на низкий столик. Пальцы ещё ощущали её тепло, будто не хотели отпускать. И, воспользовавшись редкой откровенностью момента, Крис решился наконец озвучить то, что гложил его уже давно:

— Ну а ты… почему выбрала такой аватар?

Круз улыбнулась, поднялась и встала так, будто нарочно позволяя рассмотреть себя в полный рост. Потом её улыбка стала мягче, а голос — тише и грустнее:

— Знаешь, тут вроде как XVI век. Но и в двадцать пятом мужчиной быть легче, чем девушкой.

Она на миг замолчала, а затем уже строгим, уверенным тоном добавила:

— Нам пора выступать.

У Криса был ещё один вопрос, который он должен был спросить:

— Постой, ответь, а в чём твой Дар? Тоже чувствовать эмоции?

Круз улыбнулась, отвечая:

— Мой? А разве ты еще не понял? Мой Дар — понимать…

Глава 11. Долина причудливых теней

Завтрак подошёл к концу, и, поклонившись радушной хозяйке, они отправились в путь. Деревня осталась позади, скрывшись за дымными крышами и запахом варёного риса. Узкая тропинка повела их по краю посёлка и вывела к деревянному мостику, перекинутому через прозрачный поток. Вода журчала звонко, отражая утреннее солнце, а на другой стороне уже начинался тракт, рассекавший ровные, будто нарисованные тушью, полосы рисовых полей.

Поля тянулись длинными рядами, влажные, с тонкими зелёными побегами, и всё это море жизни жалось к подножью тёмных гор. Но вскоре зелень кончилась. Земля под ногами стала каменистой, воздух тяжелел. Тракт извивался меж скал и вывел путников в долину Тэнрю.

Долина встретила их гулом, который пробирал до костей: река внизу клокотала и билась о каменные глыбы так, будто тысяча барабанщиков выбивали боевой ритм. Эхо разносилось по ущелью, будто сама земля гремела маршем. Склоны нависали мрачно и круто, из туманных низин зияли пропасти, а тропа то срывалась вниз, то вновь упиралась в узкие уступы, словно испытывая смельчаков на прочность.

Ветер нёс запах хвои, сырости и далёкого дыма. Где-то в глубине леса перекликались вороны. Над головой, в редких просветах листвы, небо сияло бледно-голубым и казалось не настоящим, а нарисованным тонкой кистью по рисовой бумаге.

Они шагали всё дальше, и каждый шаг отзывался хрустом камней под ногами. Река шумела громче, словно приближалась. И вдруг дорога вывела их к одинокому итин-суги — древнему дорожному столбу. Он стоял почерневший, обросший мхом, как немой страж времени.

У подножия открывалась сцена бедствия. Повозки были опрокинуты, тела самураев валялись на дороге, словно тряпичные куклы. Паланкин лежал разбитый, его створки изрублены, ткань разодрана. Изнутри доносились крики о помощи — тонкие, пронзительные, полные ужаса. Девичий голос то звенел отчаянным воплем, то срывался в истеричный визг.

Вокруг паланкина метались люди в пёстрых одеждах и разрозненных доспехах. Их движения были резкими, хищными, словно у стай ворон, слетевшихся на падаль. Они добивали тех, кто ещё шевелился, и воздух густел от звуков — лязга железа, сиплых хрипов умирающих, пронзительных воплей боли. Казалось, сам мир затаил дыхание: всё вокруг замерло, уступив место лишь крикам отчаяния и торжествующим возгласам убийц.

Круз нахмурилась. Её взгляд сузился, но голос прозвучал едва слышно, почти шёпотом:

— Это квест? Какая-то игровая миссия?

Крис медленно покачал головой.

— Нет. Это дикие ронины — акуто. По сути, ПВП-шники, игроки-охотники. Они идут за лутом, за трофеями… и им всё равно, кто перед ними — NPC или человек.

В этот миг один из разбойников заметил их. Его крик прозвучал визгливо, радостно, будто зверь почуял добычу:

— Вот и ещё дроп сам к нам пришел! Вперед, братцы!

Гулкий вой подхватили другие. Несколько фигур отделились от толпы и двинулись навстречу, сталь их клинков сверкнула в сером свете, как молнии перед бурей.

Круз и Крис встали плечом к плечу, принимая боевые стойки. В этот миг откуда-то поднялся ветер с реки, бил им в лица, трепал одежды, словно сам дух долины подталкивал к схватке. Круз плавно повела мечом из стороны в сторону, будто приглашая врагов ступить ближе. Её движения были неторопливыми и отточенными, в них чувствовалась уверенность.

Крис, немного подумав, вложил меч обратно в ножны и поднял копьё, встав в низкую стойку. Он рассудил, что их сочетание — клинок и копьё — даст больше шансов выдержать натиск.

«Если только ронины не возьмутся за луки…» — пронеслась предательская мысль в его голове.

Крис резко отогнал её, словно назойливую муху. Их стойки давали им надежду. И сейчас этой надежды должно было хватить.

Разбойники рванули гурьбой, и Круз шагнула им навстречу. Её движения были выверенными, словно заранее отрепетированными. Она плавно сменила стойку — со средней на нижнюю, корпус лёгким наклоном вперёд, меч прижат к бедру.

Нападавшие сократили расстояние до трёх шагов. И тогда Круз совершила молниеносный рывок вперёд. Один удар — и первый рухнул, даже не успев вскрикнуть.

Она замерла, неподвижная, как статуя, всё в той же стойке. Второй с криком бросился на неё — клинок блеснул, и враг повалился, ударившись шлемом о камни.

Снова стойка. Снова рывок. Ещё один крик, ещё одна капля чужой крови на землю.

Стойка. Удар.

Стойка. Удар.

Её бой был не схваткой, а танцем — строгим, величественным, как древний ритуал. Казалось, она слышала музыку, доступную лишь ей одной. Каждое движение ложилось в такт невидимому ритму.

Крис стоял как заворожённый, больше всего поражала его не техника. Через Дар он видел сияние Круз. Её аура сверкала золотым светом — не яростью, не жаждой крови, а чистым желанием защитить. В ней жила радость — лёгкая, светлая, радость помощи не словом, а делом.

Крис поймал себя на мысли: «Вот каким должен быть настоящий самурай».

Последний разбойник понял, что перед ним не добыча, а смерть. Он дёрнулся назад, но Круз едва повела плечом — и клинок описал дугу. Враг осел, словно марионетка с перерезанной нитью.

Тишина вернулась на тракт. Лишь река Тэнрю гремела внизу, смывая кровь.

Крис вырвался из оцепенения и бросился к паланкину. Деревянные створки были изрублены, покрывало — заляпано грязью. Он ухватил его за край и резко откинул.

Внутри сидела девушка. Лицо бледное, но не испуганное — гордое и собранное. Чёрные волосы убраны в сложную причёску, золотые шпильки мягко поблёскивали в прядях. На ней было яркое кимоно, вышитое журавлями и облаками. Она напоминала живую картину, ожившую на фоне руин и крови.

Её глаза — тёмные, глубокие — смотрели прямо на Криса. Не на воина, не на случайного спасителя. Смотрели так, словно именно его она ждала.

На миг всё вокруг потускнело. После суматохи боя Крис рискнул сосредоточиться на своих чувствах — и зря. Дар открыл ему правду. Под оболочкой прекрасной девы скрывалась совсем иная аура: не женская, а грубая, мужская. Возбуждённая событиями, боями, жадной заботой о доспехах, артефактах и трофеях.

Очередной обман реальности обрушился на него, как ушат холодной воды. Внутри поднялось чувство гадливости. Крис резко отступил от паланкина, сделал два шага назад и повернулся спиной — словно отталкивая увиденное прочь от себя.

Пока Крис боролся с собой, Круз будто и не замечая отличия подошла к девушке и спросила:

— Кто ты, о госпожа, и как ты здесь оказалась?

Девушка сложила ладони в изящном поклоне и произнесла:

— Моё имя — Акико Минамото.

Голос звучал мягко, но твёрдо. В нём жила привычка приказывать и быть услышанной.

— Я тут по заданию, — сказала она. — Я должна была пересечь дорогу из Сакаи в Нагасаки вместе с караваном.

Она выпрямилась, словно пытаясь вернуть себе достоинство, утонувшее в крови на тракте.

— Я давно играю, — продолжила Акико, чуть тише. — С самого запуска проекта. Мой класс — целитель. Я не воин. Всё, что умею, — лечить, поднимать дух, давать силу другим. Недавно взялась за специальный квест на повышение — третий уровень профессии. По нему мне нужно набрать опыт в разных квестах, я как раз направлялась в Нагасаки, там есть квест на артефакт у местного мага Онмёдзи. Но…

Она замялась, стиснула пальцы в кулак.

— Но на нас напали. Видимо, кто-то проговорился, что по тракту движется персонаж с редкими артефактами. Для акуто мы были лёгкой добычей. Я ведь не могу держать меч. У меня нет боевых умений… только бинты, молитвы и травы.

Её глаза блеснули — то ли злостью, то ли горечью.

— Для них я была сундуком на ногах. И караван, и мои спутники… всё превратилось в мясо ради пары трофеев.

Крис заставил себя не обращать внимания на рассогласование между аурой и обликомАкико. Он уже видел подобное раньше. В мире игры менять пол аватара считалось дурным тоном, почти нарушением негласного закона. Но ренегаты вроде Круз… и теперь Акико всё же были. И каждый раз это оставляло в душе Криса неприятный осадок.

Круз, будто угадав его мысли, лукаво подмигнула и, как ни в чём не бывало, заговорила:

— Мы тоже здесь не случайно. — Она скользнула взглядом по Акико и продолжила чуть тише, но твёрдо. — Сам Токугава отправил нас в особое путешествие. Эксклюзивное. Мы ищем не что-нибудь, а Зеркало Аматэрасу.

Крис кивнул, подхватывая её слова:

— Это наш квест. И дорога приведёт нас туда, где оно скрыто.

Глаза Акико зажглись, словно звёзды в ночной воде. Она шагнула ближе, в её голосе звенело живое волнение:

— Зеркало Аматэрасу… Я слышала легенды о нём, но не думала, что кто-то и вправду отправится на его поиски. Позвольте мне идти с вами. В таких делах лишние руки и знания целителя никогда не бывают лишними

Крис вслушивался в её ауру — ровный, спокойный поток, скорее мужской, чем женский. Несостыковка уже не так терзала его, уходя куда-то на задний план, видимо сглаженная нейронными манипуляциями шлема.

Круз посмотрела на него внимательно, будто угадывая его мысли, и едва заметно кивнула:

— Пусть идёт, хороший целитель в нашем путешествии точно пригодится.

Так Акико вошла в их команду. В бою она была никудышным воином, но умела то, чего не умели они — накладывать повязки, снимать усталость, одним своим словом поднимать дух так, что даже самые измотанные находили силы продолжать путь.

Тракт, по которому они шли, постепенно сужался и скоро сменился тропой, всё круче вьющуюся вверх, огибая склон за склоном. Камни осыпались из-под ног, а внизу, в пропастях, рвалась река, белая от пены. Но вот тропа снова расправилась, вышла на ровный отрезок и повела их вниз, в сердце лесной долины, где пахло сырой землёй и старой хвоей.

К закату они добрались до деревни лесорубов. Она цеплялась за склон, точно гнездо ласточек, упрямо держась за каждую пядь земли. Соломенные крыши тускло мерцали в косых лучах, стены из тёмных досок казались суровыми и молчаливыми, а возле каждого дома громоздились свежие брёвна — пахнущие смолой, тяжёлые, ещё живые. Воздух был насыщен терпким запахом хвои, и каждый удар топора отдавался по горам гулким эхом, словно сама долина повторяла за человеком его труд.

Крис вслушивался в ауры деревни. В каждой звучала усталость — гулкая, вязкая, как звон топора по сырому бревну. Боль в поясницах, натруженные руки, пальцы, вечно в занозах. Но поверх всего этого — ровное, тихое спокойствие, похожее на гладь реки в безветренный день. Простая гордость, что труд их кормит клан, и этим они сильнее бедности и долга.

Круз нахмурилась, наблюдая за лесорубами. Её голос прозвучал негромко, почти задумчиво:

— Зачем они здесь? Игроки редко заходят в такие места… плодить столько живых NPC — слишком расточительно.

Крис пожал плечами, на мгновение задержав взгляд на детях, что бегали между штабелями брёвен.

— Они не просто NPC, — ответил он устало. — Это должники. В реальности они набрали кредитов у корпораций и не смогли расплатиться. Если сумма превышает определённый лимит, их ловят и перевозят в специальные лагеря — так называемые «зоны милости». Это, конечно, не тюрьмы и не концлагеря, но удовольствия мало. Там они сутками не снимают шлемы, пока не выплатят долги.

Он помолчал, прислушиваясь к ещё одной ауре — молодой женщины, что несла воду от колодца. Там был страх, тонкий и цепкий, но поверх него жила решимость, словно она верила: ещё немного, и они выберутся.

— Только вот, — продолжил Крис тихо, — расплачиваются они годами. Иногда — всю жизнь. Всё, что добывают, уходит корпорациям, а потом перекочёвывает на игровую биржу: игроки покупают ресурсы для развития, кланы — для строительства и войн. Корпорации же зарабатывают кучу денег, буквально доставая их не из воздуха, а если точнее — из пикселей.

Круз взглянула на него исподлобья, её губы чуть дрогнули.

— Значит, этот сказочный мир не такой уж и сказочный, да? — произнесла она задумчиво.

У колодца они задержались. Акико наклонилась, чтобы пополнить свой запас воды. Пока она занималась этим, к копью Криса робко протянул руку деревенский мальчишка — худой, в залатанном кимоно, с ладонями, изрезанными занозами.

У Криса защемило сердце и запершило в носу, когда он почувствовал его ауру. Она светилась восторгом, чистым, как утренняя роса на рисовых побегах. Но главное — перед ним стоял не кусок кода, не строка программы и не взрослый игрок в облике ребёнка. Это был настоящий мальчик.

Живой, с ярким, по-детски доверчивым восприятием мира. Кто загнал его в этот мир NPC, кто лишил его детства, заставил жить в имитации вместо того, чтобы ходить в школу, как все остальные дети? Неужто и он был должником? Ответа на этот вопрос, как и на тысячу других, что рождались вместе с ним, не находилось, и от этого становилось неправильно, горько — до самого сердца.

К ним подошёл староста — седой, с лицом, изборождённым морщинами, словно вся долгая жизнь легла на нём сетью шрамов времени. Простое кимоно висело на плечах тяжёлым полотном. Он низко поклонился, почти касаясь землёй, и пригласил их в хижину на краю деревни, у самого подножья горы.

Ночь опустилась мягко и неумолимо. Внутри хижины стены из грубых досок пахли сосновой смолой и дымом, каждый вдох напоминал о жизни лесорубов. На полу лежали старые татами, потемневшие и стертые временем. Маленькое окошко выходило на склон, и в его квадрате серебрились ветви деревьев, будто сама луна расчесывала их холодным светом.

Крис долго не мог отвести взгляд. Лунный блеск на вершинах сосен казался чуждым, но притягивал, как недосягаемая дорога.

Тишина была не пустотой и не гнётом — она текла ровно и глубоко, словно дыхание спящего мира.

Скоро принесли ужин — скромный даже по меркам бедных деревень — рис да несколько кусочков овощей и каких-то корешков.

Акико тихо хмыкнула, вынула из своей сумы небольшой свёрток и щепотку за щепоткой бросила порошок в каждую чашку.

— Так будет вкуснее, — мягко пояснила она. — А главное, придаст нам сил на завтра.

И правда, еда вернула им силы и принесла чувство сытости, а вместе с ним — и спокойное, тихое настроение.

Перекусив, они приготовились ко сну. Огни в хижине гасли один за другим, словно звёзды, уступающие место рассвету.

Крис растянулся на старом татами, чувствуя под спиной сухую шероховатость соломы. За окном гудел ветер, но тишина оставалась хрупкой и ровной, словно сам мир не желал нарушить её покой.

Раздвижные двери — сёдзи — мягко скользнули в сторону, и в хижину проникла тонкая полоса лунного света. В проёме показался староста. Его согбенный силуэт казался частью этой ночи — хрупким, как сухая ветвь, что гнётся под тяжестью прожитых лет. Он низко поклонился, и голос его задрожал, словно ветер в тростнике:

— Добрые самураи… — в глазах блеснула влага. — Прошу вас… помогите. На нашу деревню нависло великое зло.

Глава 12. Маска, что смотрит в глубь

Крис заёрзал на своём месте. Хижина лесоруба словно сжалась вокруг него, и всё в ней стало резче, острее. Запах смолы и дыма ударил в нос, потемневшие балки жалобно заскрипели, будто и они слушали слова старосты. Сквозь щели сёдзи прошёл холодный сквозняк, принесший с собой терпкий аромат сосен. По крыше гулко застучали первые капли дождя.

Староста медленно опустился на колени. Его лоб почти касался пола, дыхание выходило сипло, как у человека, несущего тяжёлую ношу. И в этой неподвижной позе, сгорбленный и дрожащий, он заговорил низким, таинственным голосом.

— Мор, — сказал он глухо, не поднимая глаз. — Уже третий месяц. Рис течёт жёлтой водой. Стебли чернеют, будто кто-то вырвал из них душу. Мы сеем, но земля не принимает. И ещё — град. Каждую ночь.

В хижине повисла тишина. Даже огонь в очаге будто затаился.

Снаружи дождь оборвался, и в ту же секунду по крыше глухо застучали градины. Казалось, сама ночь подыгрывает словам старосты.

— А недели две назад двое наших… Дзюро и Сабуро, — старик сложил ладони крестом, пальцы дрожали. — Пошли они на перевал за свежими стволами. Там туман, камни, как головы великанов, и тропа, что только местные знают. Идти почти полдня. Опытные мужики, не первый раз ходили туда — и всё равно сбились. Сколько раз бывали, а тут словно лес сам их запутал. Плутали до позднего вечера, а перед самым закатом, когда сумерки накрыли всё плотным покрывалом, вышли они на полянку. И там, посреди, увидели призрака. Дзюро не будь дураком — побежал прочь, говорит, ноги сами несли, будто крылья выросли. А Сабуро остался… любопытство сгубило.

Староста перевёл дыхание. В голосе его дрогнула усталость.

— Когда Дзюро прибежал в деревню, мы сперва не поверили. Думали — брехня, за ним такое водилось, языком мелет, будто помелом. Бестолочь. Но когда к утру пришёл Сабуро — бледный, словно рисовая бумага, да ещё с умопомрачением… разум у него будто треснул. С тех пор смеётся сам с собой, а как увидит луну — воет и плачет от страха. Вот тогда-то мы и поверили.

Староста приподнял голову, всмотрелся в лица слушателей, потом снова низко склонился.

— Собрал я тогда дюжину крепких мужиков, схватил Дзюро за грудки — и пошли мы к той полянке. Вышли… пусто. Да не совсем. Там, где со слов Дзюро стоял призрак, земля мертва. Аккурат кусок, как раз на место человеческих ног. Трава сухая, словно прошлогодний хворост, почерневшая, будто от лютой стужи. Вокруг весна цветёт, а там — будто время остановилось.

Он поднял голову, взглянул на Круза, на Криса, на Акико — взглядом человека, давно отчаявшегося.

— И стало ясно нам, что мор этот — проделки призрака, злого духа. Ходили мы туда всей общиной, — продолжил староста уже совсем тоскливым голосом. — Мужики с муэками, с копьями для волков. Женщины с молитвами. Но пятно так и не заросло травой. Всё мертво. Ни молитва, ни мотыга не берут его. Как и мор.

— А почему не к своему господину обращаешься за помощью? Это ведь его земля. И по бусидо его обязанность — свои деревни оберегать.

Староста побледнел, поклонился ещё ниже — догэдза, лбом в пол, ладони вытянуты вперёд.

— Ходил, как же не пойти… Меня связали в амбаре, высекли палками — татэбусэ. Сказали, мол, лжёшь, старый, это ты так удумал барщину скосить. Я вернулся и три дня молчал — голос пропал, так кричал, пока били. Земля семя так и не приняла… а меня лишь снова высекли, вот весь итог моих хождений.

Он задрожал, голос его сорвался в мольбу:

— Прошу, умоляю, доблестные самураи… Не лишайте деревню надежды. Спасите нас от зла. С вашими талантами всё у вас получится.

Круз переглянулась с Крисом и Акико. Её голос прозвучал ровно, сухо и холодно:

— Нам-то какое дело? Если даже вашему господину всё равно.

Староста прижался лбом к татами, задержал дыхание. Потом, будто боясь, что его остановят, медленно вынул из складок пояса плоский свёрток в промасленной бумаге.

— Умоляю! — почти выкрикнул он. — Именем детей заклинаю вас. Детки наши ни в чём не виноваты. Спасите! Соглашайтесь, добрые самураи.

Он дрогнул, помолчал секунду, а затем добавил, почти шёпотом:

— А в награду отдам самое главное сокровище нашей деревни. Маску они-кабуто. Возьмите её себе, если хотите. Лишь бы земля вновь ожила. Спасёте нас — и я дам вам карту. Дорогу к тайнику. Его знаю только я, никто больше. Соглашайтесь… господа мои.

Круз выпрямилась.

— Маска они-кабуто? — спросила, и голос её стал тише. — Что это?

Староста поднял голову, посмотрел по сторонам, не подслушивают ли их, и тихо, вкрадчиво зашептал:

— Маска они-кабуто… — староста произнёс слова так, будто боялся самого названия. — Великий артефакт. Шлем с лицом демона. Рога — как у разъярённого быка. Железо — красное с чёрным, с усами из шёлка. В ней живут предки, и того воина, которому посчастливится её носить, страх не берёт на поле боя. Будто сотни душ воинов-предков вселяются в него тогда.

Он понизил голос, и в его глазах блеснуло пламя. Аура запульсировала сразу несколькими эмоциями — верой, страхом и желанием убедить слушающих.

— А ещё… кто смотрит сквозь неё, видит нутро человека. Не слова его слышит — «я хороший», «я верный», — а то, что есть на самом деле. Друг ли, враг ли — всё открывается. Не каждому по силам смотреть через неё на близких. Многие сходили с ума, увидев, как их близкие на самом деле к ним относятся. Но тот, у кого честь превыше всего, у кого есть воля и крепкий дух, тот становится поистине прозорлив и мудр. На пути чести нет для самурая артефакта ценнее.

— Откуда у вас такая драгоценность, старик? - продолжала расспрашивать Круз.

Тот замялся, взгляд его скользнул куда-то в сторону, а затем он приосанившись ответил:

— От нашего предка… — произнёс он, и голос его стал тише. — От самого Минамото-но Тамэтомо.

Губы дрогнули — то ли от гордости, то ли от чего-то другого.

— Великий был лучник, воин эпохи Хэйан. Лук его гнулся, словно сама гора, и стрела летела, будто небесный гром. Враги отсекли ему руку, чтобы сломить, — но даже с одной рукой он натягивал тетиву и бил без промаха.

Староста перевёл дыхание, глаза его затуманились.

— Как-то между своими великими делами он оказался в этих прекрасных краях. Пришёл после битв, слегка перевести дух в нашей деревне, и тут он встретил девушку. Говорят, волосы её были чёрны, как смоль, а голос — как журчание родника в тишине, фигура тонка, как тростник, и грациозна, как цапля. Тамэтомо остановился у нас ненадолго, но сердце его осталось с ней навсегда. На свадьбе гуляла вся деревня, и не было прекрасней для этих краёв дней. А когда она понесла от него, счастливее человека не было. Но скоро прискакали гонцы от его господина — новый вызов ждал его, новые подвиги. Но сердце не хотело бросать свою молодую жену. В знак того, что он скоро вернётся, а может, предчувствуя скорую гибель, он оставил свой шлем — маску они-кабуто — жене, повелев отдать её общему ребёнку, если он не вернётся. «Пусть дух предков оберегает кровь мою и твою», — так, говорят, сказал он. Храните маску — как память, как защиту.

Староста склонил голову, и голос его упал до шёпота:

— А сам ушёл по зову своего даймё. И пал в бою. С тех пор маска хранится в нашей деревне, переходя от рода к роду, как печать судьбы.

Крис ощутил, как аура старосты дрогнула, стала лиловой — смесь страха и фальши. Он лгал. Но лгал в рамках роли, в которую уже сам поверил. VR-шлемы, давившие на виски своих владельцев, наполняли их чуждыми эмоциями, соответствующими роли. И если NPC должен был играть старосту, который врёт, значит, это делала за него система нейроадаптивной манипуляции.

И сейчас эта ложь была искусственной, требуемой ролью. Она легла между ними тонкой плёнкой. Крис увидел её так же ясно, как видят в воде лёгкую рябь от брошенной семечки. Этот человек действительно хотел убедить их, что великий воин оставил деревне наследство. Хотел убедить их — и самого себя. Может, так ему легче было жить перед лицом голодного года.

— Ещё один артефакт, — выдохнул Акико, и его аура вспыхнула восторгом — горячим, жадноватым, как у ребёнка в лавке сладостей. — Да это же премиальный квест. Если мы возьмём его, запись прохождения пойдёт на все платформы. Это поднимет нам уровень и престиж. Люди будут знать наши имена, на форумах будут разбирать каждый наш ход.

Круз перевела взгляд на него, чуть сузила глаза — задумалась, взвесила, кивнула самой себе:

— Целительница права, — сказала она тихо. — Мы примем этот квест.

Она повернулась к старосте:

— Утром пусть выживший, Дзюро, отведёт нас к мёртвой поляне. И к тайнику.

Старик кланялся уже стоя — неловко, по-мальчишески, словно боялся, что их решение рассыплется, если он задержится. Он почти выбежал, унося с собой синюю ауру торжества и облегчения.

Они остались одни и сразу собрались ложиться спать. Засыпая Крис смотрел как в воздухе растворился дым очага,а за стенами стих шум града, и осталась только река — далёкий, ровный гул.

Через мгновение он распахнул глаза уже в реальности. Сняв с головы шлем, первым, что Крис увидел, был квадрат потолочной панели — нависавший белёсым холодом. Он лежал, считая удары сердца, стараясь убедить тело, что теперь оно не в эпохе Сенгоку, а в XXV веке.

«Зачем?» — спросил он у потолка, у себя, у пустой комнаты. — «Зачем нам этот квест? Зачем я здесь? Что мы вообще делаем?»

Ответа не было. Он пролежал положенные пять минут, а затем, кряхтя, поднялся и пошёл в общую залу. Там мерцали экраны, переливались контурами карты, в воздухе скользили узкие ленты новостей. За столом сидела Круз, напротив неё — строгий и сосредоточенный Олаф.

Круз подняла глаза и улыбнулась так, что неон вокруг будто потеплел. Эта улыбка шла глубже, чем просто с лица — её аура растекалась по комнате, наполняя пространство теплом и уютом. Рядом с ней Крису было удивительно легко — так бывает только тогда, когда возвращаешься домой после долгого отсутствия.

— Садись, — сказала она и кивком показала на стул слева от себя.

Крис покорно сел. Стул стоял так близко, что их плечи соприкоснулись. И Круз, о чудо, даже не думала отстраняться — напротив, казалось, слегка, самую малость прижалась сама. Ему вдруг стало тепло. Слишком тепло. Почти жарко. Так она влияла на него.

— Этот квест нам нужен, — мягко сказала Круз, словно ничего особенного и не происходило. — Он привлечёт внимание всего игрового сообщества, миллионы людей по всей Земле. Они будут смотреть, как мы его проходим, обсуждать, спорить, чуть ли не под лупой изучать каждый наш шаг. И если нам повезёт — Мерцающие тоже будут смотреть. Чёрт, нам должно повезти. Ловушка должна сработать. Главное — не прозевать момент…

— Не прозеваем, Круз, обещаю, не в этот раз, — заверил её Олаф. Но смотрел он не на неё, а на Криса — неодобряюще, почти ревниво.

Скоро к ним подошёл Витя и молча поставил на стол два контейнера, пышущие жаром. От них шёл густой пар и сильный запах острого супа из корейской капусты. На дне плавали водоросли и что-то мясное.

Ели они молча. В конце Круз легко — по-дружески — обняла его одной рукой, чуть дольше, чем того требовали обычные приятельские объятия. Это прикосновение отозвалось у Криса жаром где-то под рёбрами.

— А теперь, баиньки, — сказала она. — Утром начинаем охоту на призрака.

Мимо прошёл Олаф, что-то зло бурчащий себе под нос. Крис не разобрал, что именно он сказал, но вряд ли это было пожелание спокойной ночи.

Оставшись один, он не стал задерживаться в зале и вернулся в свою келью. Постель манила его, и не заставляя себя ждать, он разделся и лёг. Стоило закрыть глаза — и он тут же провалился в сон.

Глава 13. Застывший круг, манящий покоем

И снова Ганимедский лес. И снова ночь.

Кроны деревьев бесшумно качались под порывами тёплого ночного ветра. Аромат свежей зелени пьянил, запах влажной земли манил предвкушением тёплых вод озера.

Бесшумно мимо прошла — почти проплыла — Катя, игриво, едва ощутимо задев Криса плечом. Вокруг был полумрак, почти темень: они вошли под плотную сень деревьев, и свет луны и ярких звёзд здесь почти угас. Но и этого света Крису хватило, чтобы заметить — Катя обернулась. В темноте короткой вспышкой блеснули её глаза, дразня и приглашая следовать за ней.

Силуэт Кати двинулся по знакомой тропинке. Узкая лента пути вилась между корней и камней, вела их к озеру — к месту, где они прятались от всего мира, чтобы побыть вдвоём.

Скоро показалось озеро. Гладь воды, освещённая лунным светом, возникла сразу — так густо стояли стволы деревьев.

Почти у самой кромки воды она остановилась.

Катя подняла лицо.

Он наклонился.

Губы почти встретились — и в этот миг он увидел, как меняется рисунок её бровей, как иначе светятся глаза.

На него смотрела Круз…

Крис, весь в поту, вскочил со своей постели. Сердце билось как сумасшедшее, и ещё долго он лежал, тяжело дыша, пытаясь привести мысли в покой и дожидаясь, когда в коридоре послышатся шаги — знак того, что утро наступило и можно вернуться в игру.

А перед глазами всё стояло дразнящее лицо Круз, её красивые алые губы…

Не выдержав напора собственных мыслей, Крис включил VR-шлем и вернулся в мир, который был для него таким спокойным и знакомым.

Утро в мире эпохи Сенгоку ещё не наступило. Рядом тихо, в своём мужском аватаре, спала Круз; чуть в стороне, соблюдая этикет, спала Акико. Мужчина в женском образе, девушка — в мужском. Почему-то в голове мелькнуло любимое похабное древнее стихотворение покойного отца — про дядей и тётей.

Воспоминание о доме на Ганимеде немного привело его в порядок. Крис некоторое время посидел, всё ещё уставившись в тёмное небо в окне, а затем провёл ладонью по лицу, будто стирая ненужные мысли. Катя и Круз — какие только образы не покажет подсознание мозга, уставшего от долгого стресса.

За тонкими стенами хижины начинал сереть рассвет. Сначала робко проступили силуэты, а затем, будто кто-то переключил режим, наступило очередное пасмурное утро. Крис поднялся, поправил одежду, проверил оружие — привычка, почти ритуал. Копьё отозвалось знакомым весом, успокаивающим, как уверенное рукопожатие.

Снаружи деревня уже жила.

Лесорубы выходили из домов по одному, без суеты. Кто-то нёс связку верёвок, кто-то — топор, обёрнутый тряпицей. Женщина у колодца медленно вращала ворот, вода поднималась с глухим плеском. Дети ещё спали — только один мальчишка, тот самый, со вчерашнего вечера, сидел на крыльце и сосредоточенно строгал палку, высунув язык от усердия.

Казалось бы, никому не было дела до пришлых гостей. Деревня жила так, словно их здесь и не было вовсе. Крису стало не по себе от этого искусственного безразличия: в настоящей деревне вокруг уже толпились бы зеваки и любопытствующие — какое диво, в такую глушь забрели чужие люди, тем более самураи. А тут — такое равнодушие.

Больше всего Криса беспокоили их такие же серые, рутинные ауры — до невозможности фальшивые. Видимо, у разработчиков корпорации руки не дошли до детальной проработки мотиваций каких-то NPC из отдалённой горной деревушки.

Он так и сидел, пока с весёлым хохотом из хижины буквально не вывалились Круз и Акико. Акико что-то щебетала смешное, Круз хохотала в ответ, но, увидев Криса, лёгкая, почти незаметная волна беспокойства пробежала по её лицу — пробежала и исчезла, так же как голубоватый проблеск тревоги в её ауре.

Убедившись, что Акико отвлеклась на прохожего, Круз шепнула ему на ухо:

— Не слишком ли много времени ты проводишь в игре? Бьюсь об заклад, ты почти не спал.

Крис вяло улыбнулся и ответил немного грустным голосом:

— Не мог уснуть. Так меня увлекла мысль об этом квесте, — слукавил он.

Круз на секунду бросила на него недоверчивый взгляд и тут же отвернулась, шуткой, начав очередную волну безудержного смеха у Акико.

Крис понимал её беспокойство. Игровая зависимость была болезнью их века. Слишком много людей бежало из тесных городов, из скучной, закабалённой жизни — в просторы различных миров, таких как этот. Бывали случаи, когда люди забывали есть и пить и умирали прямо в VR-шлемах. Из-за частых смертей в игре «Мир Дикого Запада» правительство лет двадцать назад обязало игровые корпорации ограничивать игровые сессии восемью часами с обязательным четырёхчасовым перерывом. Но умельцы быстро нашли обходной путь и для этого.

Так что на бумаге ограничение применялось, а по факту лишь малая толика игроков действительно его соблюдала. Корпорации, да и правительство, знали об этих ухищрениях, но им было выгодно, чтобы люди проводили в игре всё больше и больше времени. Поэтому в реальном мире росло число тех, кого стали называть «потеряшками» — живущих настоящую жизнь в игре, а в реальности лишь отбывающих роль.

Крис понимал, что и сам опасно приблизился к черте, за которой геймер становится «потеряшкой». Но он был уверен, что эту границу ещё способен удержать.

В этот момент к ним быстрым, чуть шаркающим шагом подошёл староста. Сегодня он выглядел меньше, чем ночью — сгорбленный, в выцветшем кимоно, с потухшими глазами человека, который слишком долго просил и слишком редко получал ответ.

— Господа… — начал он, низко кланяясь. — Какие будут приказания?

Круз ответила не сразу. Она стояла, глядя на край деревни, туда, где начиналась тропа, уходящая в лес. Утренний свет ложился на её доспехи мягко, не блестя — будто и он понимал, что сейчас не время для яркости.

— Пусть Дзюро проводит нас, — сказала она спокойно. — К тому месту.

Староста кивнул слишком поспешно, будто боялся, что она передумает, и тут же жестом подозвал стоящего в отдалении мужчину.

К ним молча подошёл худой, жилистый мужчина с заострившимися чертами лица. Его глаза слегка косили, но в остальном он производил впечатление уверенного в себе человека. За поясом у него торчала короткая муэка, через плечо была перекинута потемневшая от времени и влаги петля заплечного мешка.

— Пойдём, — сказал он глухо и, не дожидаясь ответа, повернулся к ним спиной и тронулся в путь, направляясь к границе деревни.

Поведение Дзюро нарушало принятый в этом мире этикет, что вызвало в Крисе новую волну любопытства. Он смотрел вслед охотнику и удивлялся серой пустоте его ауры. Простые чувства одолевали Дзюро — ему было лень и хотелось спать, крайне неочевидная реакция для человека, повидавшего такие страхи, о которых поведал им старейшина.

Тропа сперва шла вдоль рисовых террас. Молодые побеги тихо шелестели на ветру, как бумага, и в этом звуке было что-то хрупкое, уязвимое. Потом дорога свернула влево и полезла вверх, в хвойный подлесок. Ветки сосен царапали доспехи, шнуровку, рукава — настойчиво, как старые кошки. Воздух стал плотнее, холоднее; снизу, из ущелья, доносился глухой мерный гул реки.

Крис и Дзюро шли молча. А вот Круз и Акико щебетали без умолку. Сначала они обсуждали деревню, хоть немного соблюдая игровые условности, а потом Акико начала рассказывать о своих самых ярких походах за трофеями — так называемых рейдах. Некоторые истории были курьёзными, но в основном это была сплошная череда бахвальства и хвастовства со стороны Акико.

Круз очень тонко управляла беседой, всё больше и больше выясняя у Акико детали о ней и её реальной жизни. Вскоре они уже знали, что её настоящее имя — Фредерик Маслов, или просто Федя, что ему тридцать семь лет, по профессии он дата-сайентист и, что самое удивительное, живёт с Крисом в одном городе — в районе Новобелгравия.

Услышав последнее, Круз даже присвистнула и тут же шутливо обозвала его мажором, с этого момента обращаясь к Акико только так.

Например, Дзюро повёл их тропинкой, которая в какой-то момент пересекала шумный и бурный горный ручей. Моста не было — лишь каменный брод. Круз легко проскочила его, следуя за Дзюро. Перейдя на ту сторону, она шутливо спросила у Акико:

— О наш мажористый лекарь, может, вас нужно на спине перетащить?

Акико в ответ заливисто рассмеялась — будто зазвенели серебряные колокольчики, — отрицательно помахала головой и в три лёгких прыжка пересекла брод. Почти пересекла. На третьем шаге её тонкая ножка соскользнула со скользкого камня, и она с облаком брызг села прямо в воду.

Вот тут Федя-Акико проявил себя во всей красе. Такого отборного мата сразу на трёх языках Крис не слышал даже в исполнении портовых грузчиков.

У Криса уже начинала кружиться голова от этой мешанины образов, имён и аур. Круз — красивый мужчина-самурай — ощущалась аурой девушкой, кем она и была в реальности. Акико — тоненькая и хрупкая девушка-целительница — излучала ауру взрослого, циничного мужчины. В голове роились местоимения: «он или она», «она или он».

Устав от этого внутреннего хаоса, Крис решил принять всё так, как есть на самом деле. С этого момента Акико — это Федя, и он мужчина. А Круз… а Круз — это она.

Тропа вывела их к каменному карману — узкому, словно в скале остался след от удара гигантской ладони. Пройдя сквозь него, они вышли на небольшую поляну. С одной стороны возвышались скалы, с другой стоял густой лес высоких деревьев.

Почти ровно посреди поляны темнел круг мёртвой земли. Ровный, выжженный, будто его вычертили раскалённой чашей. Вокруг трава росла густо и жадно, пахло хвоей и жизнью. Но внутри — лишь чёрно-серая мёртвая почва, будто обожжённая кислотой или ядом.

Всё вокруг жило и цвело. Солнце, пробившись сквозь пасмурное небо, осветило поляну, но даже его лучи словно старались обойти это мёртвое пятно стороной.

— Здесь, — сказал Дзюро.

Крис приблизился, опустился на корточки и тупым концом копья коснулся земли. Она была сухой, но не рыхлой. Скорее — плотной, жёсткой, как металл.

— Очень интересно, — произнёс Федя, потянулся к своему мешку и достал оттуда горсть какого-то порошка. — Толчёный японский колокольчик — кикё. Повышает рост всего вокруг. Очень редкий, зараза…

Он поднёс ладонь с порошком к губам, неслышно прошептал какие-то слова — губы его двигались быстро и сосредоточенно. Крис Даром почувствовал, как Федю одолевает азарт и спортивный интерес.

— Айй-я! — вскрикнул Федя под конец и, сделав круговое движение рукой, высыпал порошок на пятно.

И ничего не произошло. Земля осталась такой же серой и мёртвой. Ни зелёных ростков травы, ни насекомых, ни луча солнца. Серое мёртвое пятно.

— Да ладно… быть не может, — удивлённо протянул Федя, растерянно моргая.

Он быстро провёл ладонью по рукаву, будто разминая руки, и достал из мешка ещё одну щепотку.

— Подождите… возможно, концентрация…

Он ещё раз повторил ритуал — только теперь вместо шёпота слова произносил громче, с нажимом. Смысла Крис не понял — то ли латынь, то ли греческий.

Федя махнул рукой — в этот раз уже просто, без всяких театральных жестов. Порошок лёг поверх первого слоя тонкой сизой пылью.

Воздух дрогнул там, где Федя промахнулся и не попал порошком на тёмную проплешину —бурно начала расти трава, из земли повылезали жуки, больших, чем обычно, размеров. Запах зелени ударил в нос — резкий, сладкий, почти опьяняющий. Жизнь там разрасталась жадно и стремительно.

А на самом мёртвом пятне снова — ничего.

Федя медленно выдохнул и опустился прямо на землю, не заботясь о чистоте одежды. Пыль от порошка ещё висела в воздухе, но мёртвый круг словно не замечал ни заклинаний, ни амбиций. Он провёл ладонью по серой почве, затем резко отдёрнул пальцы, будто коснулся холодной плиты.

— Место мёртвое. Не проклятое. Не заражённое. Не «запечатанное», — устало сказал он. — Не в смысле «плохо растёт». В смысле — мёртвое. Тут нет отклика. Ни стихии, ни остаточного фона. Как будто эту часть мира… вырезали.

— Или просто твои друзья-мажоры разработчики забыли доложить текстур, — насмешливо произнесла Круз, подходя прямо к кругу.

Федя лишь устало хмыкнул.

Наступила тяжёлая тишина. Даже лес вокруг словно притих, будто ждал, кто первым нарушит это молчание. Дзюро стоял в стороне, глядя куда-то мимо них, словно вся поляна его не касалась. Его аура оставалась серой и ровной, без малейшей вспышки страха или любопытства. Не человек — функция.

Как всегда, решение первой приняла Круз. Спокойно, без суеты, она взяла у Криса копьё. Движения её были простыми и будничными, но этого оказалось достаточно, чтобы добавить всем решимости.

Копьё, послушное её воле, взвилось вверх, и остриё с размаху коснулось земли.

Сначала удар был лёгким. Металл глухо вошёл в верхний слой. Почва поддалась неохотно, словно плотная глина. Круз усилила нажим. Раз. Другой.

С каждым ударом звук становился всё более чётким, будто копьё, удар за ударом, пробивало броню пятна, и мёртвая почва нехотя сдавалась воле и натиску Круз.

Круз ударила сильнее. Земля начала поддаваться легче, словно после первых сантиметров сопротивление ослабло. Грунт становился рыхлым, влажным. Комья отлетали в стороны. Федя уже не сидел — он стоял на коленях, подался вперёд, глаза его горели, аура начала наливаться густым бурым оттенком — алчность, интерес, охота.

И вдруг — звон.

Чёткий, металлический. Не глухой, а чистый, как удар по колоколу, спрятанному под землёй.

Круз медленно выпрямилась и посмотрела на Криса. В её взгляде не было ни удивления, ни восторга, просто вера, что так и должно было быть.

Она коротко кивнула ему, указывая на яму. Слов не надо было, Крис понял команду — «Достань».

Он опустился на колени и начал разгребать землю голыми руками, забыв о кинжале, висевшем на поясе. Почва была влажной и холодной, липла к пальцам. Под слоем грязи постепенно проступил край металла. Тяжёлый. Гладкий. Он расчистил больше — показалась крышка, украшенная тусклыми вставками камней. Красные, зелёные, мутные от времени, но всё ещё живые в глубине.

Это был ларец. Небольшой, но тяжёлый, всем своим весом говоривший о том, что скрывает он что-то важное и ценное.

Федя тихо взвизгнул — звук вышел почти неприлично высоким в тишине замершего леса. Его аура вспыхнула ярче, источая чистую алчность. А Дзюро не шелохнулся, всё так же стоя безразличным в стороне, его ни на йоту не изменилась, все таже серость.

«Такая же мёртвая, как и пятно», — пронеслось у него в голове.

Крис поднял его из ямки и положил на траву рядом с собой. Рукавом кимоно протерев крышку ларца, он отстегнул защёлки, державшие её. Металл отозвался скрипучим, ржавым щелчком. Крышка поддалась не сразу, словно сопротивляясь бесцеремонному вторжению. Он приподнял её медленно; со свистом из неё вышел воздух — тяжёлый, старый, пахнущий железом и чем-то ещё, чем-то, что не имело названия. Внутри было что-то, укрытое шёлковой материей.

— Да уж, сценаристы не жалели драматизма, — послышался насмешливый комментарий Круз, но Крис не обратил на её слова внимания. Он весь был поглощён тем, что находилось под шёлковым покровом.

Благоговейно откинув его, он увидел лежащую внутри маску. Не простую металлическую поделку, а творение, вызывающее у человека трепет и страх.

Маска была красно-чёрной, с тонкой паутиной патины. Обрамляющие её рога благородно выгибались вверх. Звериный оскал вызывал двоякие чувства — страх и уважение. По краям маски тускло поблёскивали шёлковые кисти, потемневшие, но целые.

Секунду никто не двигался.

И Крис почувствовал — впервые с момента выхода на поляну — присутствие. Не из-под земли. Не из воздуха. Не изнутри ларца.

Крис прислушался Даром. Аура Дзюро резко изменилась, наполнилась какофонией цветов, чужих цветов. По сути, это был уже другой человек.

— Мерзкие… жадные людишки…

Голос раздался не из леса и не из-под земли. Он вышел из Дзюро. Громогласный, хриплый, чужой… Женский.

Черты его лица поплыли. Кожа словно стала прозрачной. Из груди охотника начал проступать белёсый образ — сначала как дым, потом как очертание. Женщина.

Словно изнутри его тела кто-то выталкивал вторую сущность.

Фигура окончательно вышла наружу — высокая, полупрозрачная, с длинными распущенными волосами, что колыхались без ветра. Дзюро в тот же миг повалился на землю, как тряпичная кукла.

Крис Даром почувствовал — тело пусто. Ни отклика, ни искры. Не оглушён. Не одержим. Дзюро был просто мёртв.

— Вы опять пришли за моим, — продолжал голос. Теперь он звучал женственно, но в нём сквозила ярость. — За тем, что он оставил мне. За памятью. За любовью. Последнее, что осталось мне от моего Тамэтомо!

Призрак завис над землёй, её ноги не касались травы. Белёсое лицо исказилось.

— Как только пал мой господин… как только кровь его впитала чужая земля… староста и его люди пришли ко мне. Хотели забрать маску. «Деревне нужнее», — говорили они. Нужнее!

Её глаза вспыхнули мёртвым светом.

— Они гнали меня к реке. Я спрятала её. Я спрятала его дар. Но не успела уйти далеко.

Фигура резко вытянулась, как от боли.

— Он ударил меня копьём. Староста. Дед того, кто сейчас просил у вас помощи. Он сбросил меня со скал. Моё тело разбилось о камни. Лисицы растащили кости. Вода унесла волосы.

Вокруг стало холодно. Солнце словно поблекло.

— С тех пор я здесь. Я храню его память. Я стерегу маску.

Голос стал ниже, почти шипящим.

— Годами они искали её. Годами рыли землю. Тех, кто находил след, я убивала. Но люди не унимаются. Они всегда возвращаются.

Её взгляд впился в Криса.

— И теперь… вы.

Аура призрака вспыхнула серебристо-белым и тут же окрасилась в болезненный синий.

— Я устала. Я поняла, что покой мой — в их смерти. Я придумала план, как изжить всю деревню. Для этого мне понадобилось вселиться в этого глупого охотника. Я изживу деревню мором — всех: взрослых, детей, даже скот. Пусть память о маске исчезнет навсегда.

Круз негромко усмехнулась:

— Вот сценаристы, конечно, загнули…

Но меч уже был у неё в руке. Сталь сверкнула коротким отблеском. Другой рукой она бросила Крису его копьё.

— Держи строй, но не нарывайся.

Призрак метнулся вперёд — не шагом, а будто молнией.

Крис ударил первым. Остриё прошло сквозь тело женщины, как сквозь холодный туман. Ни сопротивления, ни раны. Только всплеск холода, пробежавший по древку.

— Бесполезно! — крикнул Федя. — Это онрё! Её возьмёт только серебро и заговор из лотоса!

Круз уже двигалась. Её меч описал короткую дугу. Серебряная кромка задела призрачную фигуру — и воздух вспыхнул. Раздался пронзительный крик.

На месте удара появилась рваная светлая трещина.

— Серебро, — коротко бросила Круз.

Призрак взвился, её волосы растянулись, как водоросли в бурной воде. Вокруг них начал сгущаться холод.

Федя, бормоча что-то на латыни, метнул в фигуру горсть трав. Порошок вспыхнул зелёным светом и осел на её груди, как ожог.

Крис снова ударил — не в тело, а в то место, где серебряная рана уже мерцала. Копьё не ранило, но сбивало форму, не давало ей собраться.

Круз шагнула в ближний бой. Два быстрых, точных удара. Серебряная кромка рассекла призрачную грудь крест-накрест.

Крик стал почти человеческим.

— Тамэтомо… — выдохнула она.

Фигура начала распадаться. Сначала руки. Потом лицо. Волосы растворялись, как дым.

— Тамэтомо… — послышался шёпот, как шелест ожившего вдруг леса.

Воздух потеплел. Птицы закричали где-то в глубине леса, словно мир осторожно возвращался.

Круз опустила меч.

— Ну вот.

Федя вытер лоб, его аура медленно гасла.

Крис повернулся к ларцу.

Маска лежала там же. Спокойная. Безмолвная.

«Она показывает людей такими, какие они есть на самом деле», — пришла ему мысль.

«А ну-ка?..»

Он взял её в руки и, не колеблясь, прижал к лицу.

Сквозь прорези для глаз мир изменился. Он стал чёрно-белым — с бесконечными оттенками серого. Деревья, небо, трава — всё лишилось цвета. Только градации света и тени. Будто кто-то выключил саму идею красок.

Крис перевёл взгляд на Федю.

И замер.

Федя, в отличие от остального мира, был полон цвета. Его фигура сияла живыми слоями ауры, но это было не всё. Вокруг него висели цифры. Строки. Полупрозрачные окна интерфейса.

Справа — игровая панель характеристик: сила, выносливость, интеллект, класс, ветки навыков.

Слева — список активных квестов. Их было много. Очень много. Федя не соврал — он действительно охотился за опытом, как за добычей.

А сверху…

Сверху над его головой висело ещё одно окно.

Персональные данные.

Имя. Фамилия. Возраст. Адрес проживания. Идентификатор игрока. Номер счёта, с которого производятся внутриигровые покупки.

— Ого… прикольно… — невольно вырвалось у Криса.

— Дай взглянуть! — нетерпеливо потянулся к маске Федя.

Но Крис отстранился и повернул лицо в сторону Круз. И снова — интерфейс. Характеристики справа. Список квестов слева — всего две строки.

А вот сверху…

Он успел увидеть лишь первые символы.

И в этот момент мир резко потемнел. Не как в игре. Не как при смене сцены. Грубо. Что-то рвануло маску с его лица.

Свет реальности ударил в глаза.

Над ним нависал Олаф и выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

Глава 14. Буквы в багровом поле

Красное, как море крови, поле тюльпанов тянулось до горизонта ровной, багровой простынёй. На десятки километров не было видно ни леса, ни гор — только бескрайнее поле ярко-красных тюльпанов с редкими фиолетовыми островками сакуры, с которых, как в замедленной съёмке, осыпались лепестки, создавая вокруг них эффект розового ореола.

Тишину, казалось бы, вечную, нарушал лишь мерный звук копыт, да и он будто сдавался, становясь всё тише и тише. Лошади шли шагом, и от этого шага голова Криса в такт качалась, как маятник, уводя его в дремоту, погружая в трясину тупого состояния — то ли сна, то ли бодрствования, когда голова тяжела и глаза слипаются сами.

Глазам хотелось спать, да и смотреть на это буйство алого цвета было больно. А тюльпаны — да что тюльпаны. Плотно растущие, высокие, ярко-красные. Ветер гладил их макушки, и они кивали, довольные его вниманием.

Эту гипнотическую атмосферу прервал резкий крик сокола. Крис стряхнул дремоту и посмотрел туда, откуда раздался звук. Сверху кружился одинокий сокол, смутно знакомый. Он парил, раскинув чёрные крылья на молочном небе, будто заприметил их.

Словно почувствовав, что привлёк внимание Криса, сокол в последний раз сделал круг над их головами, на прощание крикнул — и скрылся, удаляясь чёрной точкой. Крис проводил его взглядом и поймал себя на том, что за столько дней впервые вспомнил о своём господине и об их цели. Вспомнил слова, которые произнёс тот на прощание.

«Слова господина…» — он поморщился от самой формулировки. Условности игры снова пытались поглотить его, заставить отвлечься от всего, что с ним произошло за последние дни.

«Это всё игра. Это декорации. Это скрипт», — в который раз напомнил он себе.

«Не думай лишнего. Не отвлекайся. Не расслабляйся», — повторил он свою мантру.

Но мысль уже ушла, и голова снова стала тяжёлой. Крис чувствовал себя вялым, а мир вокруг опять потерял для него интерес — словно яркая реальность игры внезапно поблекла, стала серой, бессмысленной и пустой.

Это чувство безразличия сопровождало его последние пару дней, полностью заполнив изнутри. Ему не нужно было даже задумываться о причинах — он точно знал её. Разочарование опустошило его, сделав всё вокруг неважным и вторичным.

Разочарование от потери чего-то, что ещё недавно было в его руках. Осознание того, что его буквально обворовали, не оставляло его ни на секунду.

Видимо, его сознание, устав от этого чувства, увело его вглубь вялой пустоты, обволокло защитным слоем безразличия.

Безразличия от потери артефакта, что был у него в руках, от потери маски. Пусть это был всего лишь набор игровых пикселей, но раз за разом он думал: а что бы он увидел, посмотрев через неё на Круз?

В нем уже не было ярости. Даже злости не осталось — только ровная, бездонная пустота, будто кто-то выскоблил из него часть живого и залил туда серую глину. И если бы не ритм лошади, не холодный воздух и не редкие красные цветы, он бы вообще не чувствовал себя существующим.

Круз ехала рядом — мужской аватар, сдержанная спина, спокойные плечи. Смотрела вперёд и время от времени говорила что-то ровное, практическое — сколько осталось до цели, где можно остановиться, как будут обходить лощину.

— День, — сказала она, будто сообщала о погоде. — Максимум полтора.

Крис улыбнулся — автоматической, правильной улыбкой самурая, которому нечего бояться.

— Скорее бы, — ответил он.

И услышал собственный голос будто со стороны. Внутри было пусто. Всё — фальш. Даже эта улыбка. Даже это «скорее бы». Даже то, что он называл собой.

Он попытался вспомнить, когда именно пустота стала плотной и окончательной, — и память послушно отступила назад, в ту точку, где игра оборвалась чужой рукой.

Когда его бестактно и грубо вырвали из игры, он не почувствовал ни злости, ни разочарования — только тревогу. Видимо, были какие-то действительно важные причины прервать игровую сессию.

Олаф, выдернувший его из игры, излучал сквозь золотую кайму ауры страх и даже лёгкую панику. Эти чувства усилили и без того зарождающуюся тревожность Криса.

— Ты нам нужен, — голос соратника Круз слегка дрожал. — Срочно!

Крис ещё не успел толком осознать, что он уже не в игре, как Олаф потащил его за собой в какой-то кабинет. Достаточно бесцеремонно он усадил его в кресло, и вот перед ним закрутился калейдоскоп персональных голокарточек.

Одна за другой. Лица. Профили. Краткие строки. Метки доступа. Полосы статуса.

— Смотри внимательно, — сказал Олаф, запинаясь. — У нас беда. Нужна твоя помощь. Ты кого-нибудь из них знаешь?

Золотая кромка вокруг ауры Олафа уже не была для Криса преградой — сквозь неё он различал эмоции чётко, пусть и с золотистыми вкраплениями. Страх. Напряжение. Паника.

Крис не понимал, как это связано с личными картами незнакомых ему людей. Он глядел на лица, мелькающие на головизоре, и не понимал, зачем ему эти лица. Десятки. Сотни. Кто-то в форме, кто-то в гражданском. Кто-то молодой, кто-то старый. И вдруг — сначала одно лицо, затем второе. Он узнал их.

Леонид Петерс и Наталья Френкель. Полицейские, спасшие его от Мерцающих на Ганимеде.

— Этих знаю, — сказал он без тени сомнения. — Вот. И вот.

Олаф даже не удивился. Не вздрогнул. Не спросил «откуда». Он просто кивнул — слишком спокойно. Слишком спокойно для человека, который и так должен был знать про Леонида и Наташу.

Но аура Олафа вспыхнула радостью — будто он получил именно то, чего хотел. Он не знал про них? Как это возможно? Круз ведь говорила, что им всё известно про историю на Ганимеде. И зачем было ради этого выдёргивать его из игры так срочно?

— Хорошо, — произнёс Олаф. — Значит, Раневский.

Крис хотел уточнить, о каком Раневском идёт речь, но не успел — Олаф, словно ошпаренный, выбежал из комнаты, оставив его одного недоумённо смотреть на лицо Леонида на экране.

Подождав пару минут для приличия, Крис вышел в пустующую залу. На экранах шёл новостной канал. Эксперты увлечённо обсуждали кризис на очередной периферийной планете. Затем началась следующая дискуссия — некий светоч психиатрии совместно с начальником службы спасения обсуждали выброс психотропных газов, которые, видимо, и стали причиной групповой потери сознания три дня назад.

Крис, слушая умные разговоры экспертов, не заметил, как рядом с ним появилась миска с дымящимся малатангом и чайник с чаем.

Эксперты перешли к обсуждению возможных причин утечки, а Крис с удовольствием ел суп. Он успел всё съесть и допить полный чайник чая, когда они сошлись во мнении, что это, вероятно, был случайный выброс газа под названием метаскозил и что полиция разыскивает компанию, занимавшуюся перевозкой контейнера с этим веществом по той трассе в то время.

К этому времени пришла и Круз. Она вошла в общую залу тихо, как всегда. Посмотрела на экран, затем на Криса. Улыбнулась — вежливо, мягко, словно ничего особенного не происходит, обдав его успокаивающей теплотой своей ауры. Послушала пару минут новости и вышла, не произнеся ни слова.

Крис решил, что это приглашение вернуться в игру. Но он ошибался — ни сейчас, ни в ближайшие сутки они в игру не вернулись.

Когда он вернулся в свою комнату, VR-шлема там не оказалось. Он обыскал всё — полку, ящик, нишу, даже под кровать заглянул, — но шлема нигде не было. Он выскочил из комнаты и помчался в общую залу. Там сидел Олаф.

— Где мой шлем? — спросил Крис, стараясь говорить максимально спокойно.

Олаф отвёл взгляд — на долю секунды, но этого хватило.

— Это по поручению Круз, — сказал он. — Она беспокоится о твоём здоровье. Ты слишком много времени проводишь в игре.

Его аура зеленела ложью.

— По поручению Круз, — повторил Крис и с обидой добавил: — А у меня разрешения спросить не судьба?

— Тебе нужно выспаться, — ответил Олаф, будто не слышал вопроса. — Будь в своей комнате, пока тебя не позовут.

И ушёл.

Глядя ему в спину, Крис почувствовал себя неуютно, будто гигантские руки сжимали его в тисках. Ему стало тесно. Постояв минут пять в пустом зале, он вернулся к себе в комнату, понимая, что с лёгкой руки члена команды он вдруг стал… кем? Пленником?

И начались часы ожидания — тоскливые, вязкие, как грязь под ногтями. Он то лежал, то сидел, то ходил по комнате. Время не двигалось. Реальность была пустой и слишком громкой — кондиционер хрипел, свет панели не менялся, воздух пах пластиком. А ему чертовски хотелось вернуться в полную жизнь мира игры — туда, где он был по-настоящему жив, нужен и где всё вокруг имело смысл.

Да и маска… он должен её изучить. Ему не терпелось снова примерить её, посмотреть через неё на мир.

Но время шло, а за ним не приходили. Через четыре часа тихо постучали в дверь. Сердце Криса радостно забилось — но это был лишь повар, который принёс ему миску борща со сметаной. Молча поставил её на прикроватную тумбочку и так же, не проронив ни слова, удалился.

Шлем вернули только через девятнадцать часов тридцать шесть минут. В комнату зашёл Олаф, молча протянул шлем и вышел.

Круз изменила точку появления в игре — вместо полянки, где они нашли маску, Крис оказался в том же гостевом домике в деревне.

Снова утренний дым. Снова скрип дерева. Но с ними не было Феди. И — главное — не было маски.

Появившись в игре, Крис первым делом открыл инвентарь, проверил суму — маски нигде не было.

Недолго думая, он открыл интерфейс журнала посещений и действительно увидел: шесть часов назад кто-то заходил в игру под его учётной записью.

Крис почти физически почувствовал отсутствие артефакта. Но больше всего досаду вызывало то, что кто-то залез в его персонажа — словно надругался над чем-то сокровенным, ходил в его теле, надевал его одежду. Трогал его вещи…

— Где маска? — спросил он, едва сдерживаясь, чтобы не наброситься на Круз.

Круз даже не моргнула. Сказала буднично, словно речь шла о мешке риса:

— Нам она не нужна. Я подарила её Феде. Он — охотник за трофеями. Взамен он купил нам новых лошадей.

Крис посмотрел на лошадей. Они были хорошие. Слишком хорошие для такого обмена.

Золотая кромка вокруг ауры Круз держалась, как щит. Но сквозь неё — тонко, едва заметно — сочилась зеленая рябь лжи.

Ложь была в каждом слове.

Он не понял, зачем она лжёт. Он не понял, куда делась маска. Но по факту маски у него не было, и именно тогда — да, именно тогда — внутри и возникла пустота.

Перед уходом из деревни к нему подбежал мальчик — тот самый, что вчера сосредоточенно строгал палку, высунув язык. Сейчас он был запыхавшийся, глаза блестели, как у человека, который делает что-то важное и значимое.

Он застенчиво протянул Крису свирель — видимо, именно её он так усердно вырезал.

Свирель была простой, выточенной из светлого куска бамбука. Небольшая, чуть толще пальца, с ровно прожжёнными отверстиями для нот, аккуратно зашлифованными по краям. Дерево ещё пахло свежей стружкой и дымком от обжига. По корпусу шли тонкие вырезанные узоры — волны и переплетающиеся линии, наивные, но старательные. Инструмент выглядел не игрушкой, а настоящей вещью.

И Крис вдруг замер — не потому, что мальчик что-то сказал, и даже не потому, что свирель была красивой или аккуратной, а потому что она была… слишком знакомой. Не просто «похожа». Не «напоминает». А — один в один, до последнего изгиба, до последнего прожжённого отверстия.

Такие они строгали на Ганимеде. Он, брат Петя, сестра Ира… и Катя. Долгие вечера под небом из двух лун, когда свет медленно тускнел, а воздух наполнялся запахом нагретой земли и живых растений. Они сидели прямо на полу или на тёплых камнях у лесной кромки, у каждого в руках нож, обломок бамбука или лёгкого местного тростника, и с упорством, доступным только детям, выводили свои первые инструменты. Руки были в стружке, одежда — в мелкой пыли, пальцы — в царапинах и мелких порезах, от которых они только смеялись, демонстрируя друг другу кровь, будто боевые шрамы.

И память, как это бывает, не просто вернулась — она развернулась целым полотном.

Поляна в лесу. Та самая, где под ногами пружинил мягкий мох, а сквозь прозрачный купол было видно далёкое сияние лун, медленно плывущих над искусственным горизонтом. Он сидит, склонившись над свирелью, сосредоточенный до смешного серьёзный, старательно выводит последнюю букву на её гладком боку, щурясь от напряжения и едва дыша, чтобы линия не дрогнула. Катя рядом — колени подтянуты к груди, подбородок покоится на ладонях. Она говорит о дальних перелётах, о том, как станет космолётчиком, будет открывать новые планеты, давать имена звёздам, которых ещё никто не называл. И говорит так уверенно, с такой внутренней убеждённостью, будто уже видит эти системы на карте, будто знает их траектории и гравитацию, будто её место там — среди холодных орбит и светящихся точек на чёрном фоне космоса.

Он слушает вполуха, делая вид, что для него важнее аккуратность линий на теле свирели, чем её слова, — будто именно ровность букв сейчас решает его судьбу. И вдруг она, не предупреждая, выхватывает инструмент из его рук. Он вскидывается, почти обиженно, готовый возмутиться, но она уже смеётся — легко, звонко, — переворачивает свирель и подносит ближе к его глазам.

А там, у отверстий, аккуратными, чуть неровными буквами вырезано:

«КГ + КК = любовь».

Катя Гарфилд.

Крис Коваленко.

Он вспыхивает мгновенно — раз, и уже пунцовый до самых ушей. Хочет что-то сказать, оправдаться, отмахнуться, сделать вид, что это просто детская шутка, но слова застревают в горле, будто кто-то сжал его изнутри. А она смотрит на него так внимательно, так неожиданно серьёзно, что смех постепенно гаснет, растворяется, и остаётся только её взгляд — прямой, ясный, без тени игры.

Она подошла ближе, обняла его, обвив руками, и прижалась лицом к его плечу. И он сначала не понял, что происходит, лишь почувствовал тепло её дыхания сквозь ткань рубашки, а потом — и влагу её слёз.

— Если ты меня отпустишь, конечно… — прошептала она едва слышно, так тихо, что эти слова словно растворились в воздухе и всё же остались внутри него навсегда.

И теперь, стоя посреди игровой деревни, годы спустя, с чужой свирелью в руках, Крис почувствовал, как то же самое тепло медленно поднимается где-то глубоко в груди, расползается под рёбрами, заполняя пустоту, которая ещё недавно казалась окончательной и непробиваемой.

Он автоматически, почти машинально, не отдавая себе отчёта, провёл пальцем по тому месту, где на его детской свирели когда-то была вырезана надпись. Просто жест — привычка, память мышц.

И вдруг почувствовал под подушечкой пальца резьбу, складывающуюся в надпись: «Будь готов. КГ».

Сердце у него дёрнулось. Катя? Тут?

Он судорожно начал искать взглядом мальчика, но того и след простыл — лишь отголоски ауры, другой, но до боли знакомой.

Крис хотел окликнуть его. Хотел догнать, найти, но всё исчезло, а Круз уже звала его быстрее покинуть деревню, которая, как всегда, приняла их уход равнодушно, будто они были всего лишь тенями.

Он очнулся от воспоминаний. Поле снова лежало впереди — ровное, багровое, без конца и края. Красные тюльпаны кивали ветру, словно ничего не изменилось. Сокол снова чертил круги в небе, но теперь бесшумно.

— День, — повторила Круз рядом. — Остался день.

— Да, — сказал Крис. — Остался.

Он снова улыбнулся — правильной улыбкой.

Крис ещё раз потянулся рукой за пазуху, где хранил свирель, пальцами провёл по заветным двум буквам, боясь, что это только привиделось ему. Но буквы упорно не собирались исчезать. А значит, где-то тут была его Катя — и пустота внутри отступила.

Глава 15. Голос у каменных ступеней

Поле постепенно менялось. Багровая гладь тюльпанов редела, будто устав от собственного цвета. Земля под копытами становилась всё жёстче, каменистее, звонче. Сначала среди травы начали попадаться мелкие камни, затем целые россыпи щебня, а потом и сама дорога незаметно пошла в подъём — не резко, а плавно, как будто кто-то медленно приподнимал край мира.

Тропинка сузилась и начала виться, огибая выступы склона. Она то прижималась к каменной стене, то открывалась на ветер, и тогда под ногами разверзалось алое поле, уже далёкое, словно увиденное сквозь стекло.

Тюльпаны исчезли окончательно. Их место заняла сухая, колючая трава, редкие кусты и серые плиты скалы, выступающие из земли.

Впереди проступили очертания одинокой горы — невысокой, стоящей обособленно и сильно выделяющейся на фоне остального ландшафта.

— Видишь? — сказала Круз, кивнув вперёд.

На вершине скалы темнела тонкая линия. Сначала Крис принял её за деревья, но по мере приближения линия обрела форму — строгую, геометричную, слишком правильную для природы. Это были крыши.

Чем ближе они подходили, тем яснее проступал храм.

Он стоял на возвышении, словно продолжение самой скалы. Не крепость и не замок — вытянутое деревянное строение, строгой, почти аскетичной формы. Крыша его была высокой, с приподнятыми и чуть изогнутыми краями, будто крылья птицы, застывшей перед взлётом. Тёмные балки поддерживали широкие свесы, под которыми уже сгущалась вечерняя тень.

Перед храмом тянулись каменные ступени. Их было много. Они поднимались почти отвесно, будто проверяя каждого, кто решится взойти. По обе стороны стояли каменные фонари — древние, мшистые, с выщербленными иероглифами, едва различимыми под слоем времени.

Подход к лестнице перекрывали ворота тории — простые и строгие, выкрашенные в тёмный, выцветший красный цвет. Их перекладина чётко выделялась на фоне неба, отделяя мир снизу от мира наверху.

За воротами начиналась крутая каменная лестница, ступени которой были выдолблены прямо в скале. Они казались неровными, местами стертыми, но ни одна не была разрушена. Будто время здесь не разрушало — а лишь наблюдало.

Круз остановила лошадь прямо перед воротами тории. Спешилась легко, без лишних движений, и, оставив поводья свободно лежать на камне, подошла ближе к перекладине. Она рассматривала ворота и храм за ними с неподдельным интересом — не как воин, оценивающий укрепления, а как человек, впервые оказавшийся перед чем-то важным.

Крис не двигался.

Он смотрел на храм и вдруг с удивлением понял, что не чувствует никакого азарта, не было ни предвкушения испытаний, ни даже привычного напряжения перед квестом.

Всё, что его сейчас беспокоило, — это Катя.

Она была где-то рядом. Он знал это. Чувствовал — не разумом, а чем-то глубже. Но где?

— Ты изменился, — сказала Круз.

Голос её был спокойным, ровным. Таким говорят врачи, когда констатируют диагноз, уже не требующий уточнений.

Крис резко повернулся к ней. Неужели она что-то заметила?

— Ты о чём?

Круз пожала плечами. Подошла к седельным сумам, развязала ремни и достала горсть сушёных фруктов. Несколько кусочков высыпала на ладонь Криса, остальные отправила себе в рот.

Она жевала медленно, не отрывая взгляда от храма. Пару минут молчала под его настороженным взглядом.

Потом заговорила.

— С того момента, как мы впервые встретились здесь, ты изменился. И даже не раз — несколько раз. Сначала ты был потерян. Почти растворился в игре. «Потеряшка» чистой воды. Потом в тебе откуда-то появились силы драться в реальном мире. Не просто играть — а бороться. А теперь…

Она повернулась к нему.

— Теперь ты как будто не здесь. Будто тебе уже всё равно. Крис, что с тобой происходит?

Он вяло улыбнулся. Если посмотреть на ситуацию со стороны — Круз права. Крис действительно тогда почти потерялся в игровом мире, поддавшись тонким, незаметным манипуляциям VR-системы, и уже безоговорочно верил в слова своего господина — Токугава Иэясу.

Он не замечал аур реальных людей, когда стоял в дозоре, полностью растворённый в условностях сценария. Принимал их за фон, за декорации, за помехи, вошёл в роль так сильно, что границы между игрой и действительностью начали стираться — сначала едва заметно, а потом пугающе быстро.

Он перестал сомневаться. Перестал проверять. Перестал задаваться вопросом, где заканчивается игровая мотивация его персонажа — и начинается он сам.

Потом был неожиданный визит Фила. Погоня по городу. Штаб-квартира команды Круз. Всё это выдернуло его из сна, напомнило, что он — не просто персонаж.

Что он особенный.

А потом — Катя.

Мысль о ней отозвалась тоской — яркой, почти болезненной, сильнее, чем когда-либо прежде. Как же ему её не хватает.

Он знал — она рядом. Чувствовал это так же отчётливо, как холод ветра на коже. Если бы он захотел, если бы позволил себе — он мог бы попытаться увидеть её ауру. Мог бы.

Но он не делал этого, потому что боялся. Боялся не пустоты — боялся, что его попытку заметят. Или хуже — что он сам ничего не увидит.

Видимо, Круз приняла его молчание и сдержанную улыбку за несогласие, потому что заговорила снова — уже медленнее, подбирая слова.

— Поверь, это так. Мне со стороны виднее.

Она подошла ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки.

— Тебя что-то тревожит? Что не так? Это из-за неё? Из-за маски?

Крис невольно напрягся при слове «неё». На долю секунды ему показалось, что Круз говорит о Кате. Что она знает. Что всё уже раскрыто.

Но затем она уточнила — маска.

Он мысленно выдохнул.

И по тому, как взгляд Круз едва заметно задержался на его лице, он понял — реакция не прошла мимо неё. Даром она владела не хуже его.

— Я права, — спокойно сказала она, кладя ладонь ему на плечо. — Всё дело в маске. Ты до сих пор переживаешь, что я отдала этот набор пикселей Феде.

Она произнесла это слово — «пикселей» — с лёгкой усмешкой.

— Пойми, она ничего не стоит. Наша цель — Мерцающие. Не это. Не игровые артефакты. Они не реальны. Это всего лишь иллюзии, навязанные тебе архитекторами мира.

Её пальцы чуть сильнее сжали ткань его одежды.

— И даже зеркало нам не нужно. Главное — привлечь внимание Мерцающих, выманить их. Скажу тебе больше: наши информаторы уже подтвердили, что нами заинтересовались те, кто нужен. Значит, мы на правильном пути.

Она говорила тихо, почти шёпотом. Голос её был ровным, обволакивающим, вкрадчивым.

Каждое слово словно опускалось на сознание мягкой тканью, гасило острые углы мыслей, сглаживало сомнения. Тембр постепенно становился теплее, мягче — будто исчезал металлический оттенок мужского аватара, и сквозь него проступал настоящий голос.

Знакомый.

Почти родной.

Крис почувствовал, как напряжение в плечах ослабевает. Как мысли замедляются. Как становится легче согласиться, что лучше не спорить и поверить.

Он кивнул. Она права. Человек с голосом Кати не может лгать. Не может желать ему зла.

«Кати… точно Кати. Это был её голос. Только как?» — мысли вяло бились в его голове, как выброшенные на берег рыбы. Они ещё пытались сопротивляться, но сил уже почти не оставалось. Тёплая расслабленность медленно затягивала сознание, сглаживала края сомнений.

Круз приобняла его за плечи — по-дружески, мягко, почти заботливо.

— Слушай, нам остался небольшой марш-бросок. Идём в храм, делаем то, что должны, забираем зеркало и ждём. Я думаю, они придут. Скоро будут здесь. Ты держись меня, Крис. Верь мне — и мы сделаем это. Помни, наши враги — Мерцающие, а не эти Токугавы и Миномото.

Голос её звучал спокойно, уверенно. Слишком уверенно.

Крис стоял в её объятиях, смущённо кивая, едва скрывая, что ему приятно это тепло. Приятно ощущение близости. Приятно не думать.

И всё же мысль не отпускала.

Это было тепло Круз. Или всё-таки Кати?

Они двинулись молча.

Лестница начиналась сразу за воротами тории — узкая, крутая, выдолбленная прямо в скале. Каменные ступени были разной высоты, местами стерты до гладкости, словно их веками касались одни и те же шаги.

С каждым шагом ветер становился сильнее. Он бил снизу, из долины, приносил запах сухой травы и камня. Где-то позади осталось алое поле — теперь оно казалось чужим, далёким, как сон.

Лестница не шла прямо. Она вилась вдоль скалы, огибая её выступы, уходя то в узкий каменный коридор, то снова выводя на открытый уступ. В какой-то момент храм исчез из поля зрения — его крыши скрылись за каменной стеной. Остались только ступени и тяжёлое дыхание.

Подъём стал круче.

Камень под ногами был холодным. Каждый шаг отдавался глухим эхом.

И вдруг лестница закончилась.

Последняя ступень.

Они вышли на широкую площадку — и храм открылся перед ними целиком.

Теперь он казался больше, чем снизу. Намного больше.

Главное здание стояло на массивной каменной платформе. Деревянные колонны, выточенные из цельных стволов, поднимались высоко вверх, поддерживая широкую кровлю. Крыша — покрытая тёмной черепицей, с изогнутыми карнизами и массивными перекладинами тидзиги, — венчала строение тяжёлым, но изящным силуэтом.

Под свесами висели плетёные верёвки симэнава с бумажными зигзагами сидэ — знаки святости и границы между мирами. Они тихо шелестели на ветру.

Дерево было старым, но не гнилым. Потемневшим от времени, но крепким. В его волокнах читались годы — дождь, солнце, зима. Но ни трещин, ни следов разрушения.

Храм не казался заброшенным.

Он казался вечным.

Перед входом располагался широкий деревянный настил — сцена, где, возможно, когда-то проводились ритуалы кагура. По краям стояли бронзовые чаши для огня. Сейчас они были пусты.

Круз остановилась.

— Ну вот, — тихо сказала она.

Крис ничего не ответил.

Они поднялись на настил. Двери — раздвижные, из светлого дерева с тонкой решёткой — были приоткрыты.

Внутри царила полутьма. Круз, не замедляя шаг, уверено сдвинула двери в бок и они вошли.

Зал оказался гораздо просторнее, чем храм казался снаружи. Высокий потолок поддерживали ряды массивных колонн. Воздух был прохладным, неподвижным. Пахло деревом, рисовой бумагой и чем-то едва уловимым — как если бы здесь давно горел благовонный дым.

В центре зала стоял низкий лакированный помост.

На нём — ларец.

Небольшой, но изящный. Чёрный лак, инкрустированный тонкими золотыми линиями. Крышку украшал символ солнца — круг с расходящимися лучами.

Крис подошёл первым. Его сердце начало биться быстрее, отдаваясь в висках. Помявшись мгновение, он протянул руку и попытался открыть ларец. Но у крышки, видимо, были свои планы на этот счёт — она не сдвинулась ни на миллиметр.

Крис решил сменить тактику — провёл руками по шву ларца в поисках замка, защёлки или скрытого механизма, но без толку — ларец был запечатан какой-то непонятной силой.

Он усилил нажим. Опять ничего.

И в этот момент из тени у дальней колонны раздался негромкий звук шагов. Крис испуганно обернулся, будто его поймали на воровстве.

Из полутьмы вышел человек.

Старик — но не дряхлый. Его волосы были собраны в аккуратный узел, перевязанный тёмной лентой. Одет он был в традиционные одеяния синтоистского священнослужителя — светлый хитатарэ с широкими рукавами и поверх него тёмный хаори. На поясе — простой тканевый пояс оби. В руках — длинный деревянный скипетр гохэй с белыми бумажными полосами.

Лицо его было спокойным, на нем не было следов, которые обычно оставляет возраст, опыт и жизненные переживания.

Он остановился в нескольких шагах от них.

— Зеркало не открывается силой, — произнёс он ровным, чистым голосом. — И не открывается только волею желающего.

Его взгляд остановился на Крисе.

— Зеркало Аматэрасу принадлежит не тому, кто пришёл за ним. А тому, кто готов увидеть себя.

В зале стало ещё тише.

— Чтобы прикоснуться к нему, — продолжил настоятель, — нужно доказать, что твоё сознание гибко, душа открыта миру, а сердце честно перед самим собой.

Он медленно поднял гохэй.

— Три испытания отделяют тебя от отражения. И каждое — не о силе. А о тебе самом.

Его взгляд стал чуть строже.

— Готов ли ты увидеть правду, даже если она разрушит тебя?

Крис почувствовал, как где-то глубоко внутри снова поднимается возбуждение охоты:

— Еще бы, — хрипло прозвучали его слова.

Глава 16. Что начинается в пути…

В зале повисла тягучая тишина, густая, словно воздух здесь был плотнее, чем снаружи. Казалось, скажи слово — и оно повиснет тут, погрязнув в вязкости воздуха, и будет звучать вечно.

Настоятель, видимо решив, что торжественность ситуации достигла нужной степени, продолжил:

— Тогда приступим, искатель!

Слова его отразились тысячами отголосков эха. Видимо, довольный произведённым эффектом, он едва заметно дёрнул уголками губ в мимолётной улыбке, а затем сделал шаг в сторону, становясь к ним вполоборота и лицом к ларцу. Лёгкое мановение гохэем — и ларец исчез, а деревянные панели под ними разошлись с глухим, почти благоговейным звуком, открывая круглую каменную площадку, врезанную в основание храма. Камень был тёмный, отполированный временем, с вырезанными на нём линиями, образующими сложный узор, напоминающий солнечный диск.

В центре лежали три белых круглых камня с чёрными иероглифами. Каждый нёс свой смысл. Ближайший к Крису означал слово «тайё», что, как услужливо подсказал шлем, переводилось как «солнце». Камень в центре носил иероглиф «цуки», или «луна». Последний, правый, дальний от Криса камень был помечен знаком вопроса.

Настоятель вручил Крису пачку деревянных табличек и тем же тихим, но торжественным голосом произнёс:

— Первое испытание — не на доблесть воинскую, не на силу самурайскую и не на скорость телесную, а на силу, гибкость и быстроту внутреннюю, душевную — на силу твоего кокоро. А теперь взгляни на таблички в твоих руках. Сколько их?

— Шесть, — облизнув пересохшие губы, ответил Крис.

— Правильно. А на них иероглифы, по одному на каждой. А что они значат? — продолжал настоятель.

Таблички лежали перед ним, светясь каким-то мягким голубым светом.

— «Огонь», «вода», «тень», «ветер», «гора», «память», — ответил он, перебирая их одну за другой.

— Верно. А теперь слушай внимательно — солнце даёт свет, а луна отражает его. Вместе они дарят сияние, что открывает истинное лицо предметов. Но они же создают обратное — то, что делает мир разнообразнее и ярче, как бы это ни было парадоксально. Выбери табличку, обозначающую это явление, без которого мир не был бы столь прекрасным.

Сзади хмыкнула Круз, но вслух ничего не сказала — она встала чуть позади, не вмешиваясь.

Ну а Крису уже было не до неё. Загадка полностью поглотила его внимание. Он сделал два шага и стал прямо у площадки.

Присев, он разложил таблички перед собой у границы каменного круга. Слова «огонь», «вода», «тень», «ветер», «гора», «память» зажили в его голове собственной жизнью.

Крис почувствовал, как внутри просыпается знакомое ощущение охоты. Не азарт — а сосредоточенность. Мир сузился до нескольких камней и линий.

«Солнце и луна создают свет. Точнее, солнце светит, луна отражает», — судорожно думал Крис. — «А что противоположно свету и при этом делает мир разнообразнее? Чушь какая-то…»

Сердце его забилось сильнее, дыхание начало сбиваться. Мысли метались сами по себе, не позволяя за них зацепиться. Как в школе на экзамене.

Крис рос довольно застенчивым мальчиком. В младшей школе он прилежно учил все предметы, но стеснялся и не тянул руку, когда учительница спрашивала, кто готов ответить. А если она вызывала его к доске, он начинал мяться, путаться и, хотя знал ответ, вдруг всё забывал. Красный от стыда, заикаясь от волнения, он обычно что-то мямлил и частенько получал двойки, за что самая бойкая и боевая девочка в классе, Катя Гарфилд, прозвала его «тютей».

Он замкнулся в себе, стараясь всегда быть в тени, в стороне от всеобщего внимания, и хорошо, что это вовремя заметил его старший брат Костя. Заметил именно брат, который был вечно озабочен тем, что в своём юном возрасте должен нести ответственность за семью после смерти матери, а не их отец, ушедший в работу и в алкоголь, мало интересовавшийся, как живут его дети. Костя тогда решил заняться проблемой Криса как очередной сложностью на ферме — как неработающим дроном или вредителями на поле — и одним днём сухо велел ему быть готовым — вечером они пойдут охотиться на Г-енотов.

Об охоте на Г-енотов десятилетний Крис мечтал с детсадовских лет. Эти древесные грызуны, чем-то напоминавшие земных зверьков, прекрасно прижились в лесах Ганимеда. Для фермерских ребят охота на них была обычным развлечением. Но Крису из-за учёбы и множества домашних дел на ферме поучаствовать не удавалось.

Тем же вечером, на закате, Крис и Костя углубились в лес. Костя объяснил, что в охоте главное — выдержка и терпение. Сохранить ясность головы в самый ответственный момент — самое сложное. Но если научишься этому — охота станет плёвым делом, да и не только охота, — добавил он.

Так он и выразился — «плёвым», это сейчас Крис понимал, что казавшийся тогда ужасно взрослым Костя был всего на четыре года старше — четырнадцатилетний пацан, взваливший на себя непосильную ношу.

Первого Г-енота они увидели почти сразу. Костя велел Крису прицелиться и выстрелить. Крис с радостью вскинул игломёт, навёлся на зверька, судорожно нажал на спуск — и промахнулся почти на метр.

Костя на удивление не ругался. Он, словно ожидая такого исхода, спокойным голосом, почти шёпотом, объяснил:

— Не торопись. В следующий раз перед выстрелом сделай пять глубоких вдохов, а на шестом выдохе стреляй. Обязательно считай — «раз, два и так далее».

Вскоре они заметили ещё одного. Г-енотов в лесу было множество. Фермерам они почти не мешали, даже уничтожали вредителей, поэтому взрослые их не трогали. Только дети иногда баловались охотой — и то строго на взрослых особей.

Крис замер, прижал приклад игломёта к плечу, удерживая зверька в прицеле. Солнце заходило, но большая луна уже светила, и в лесу стоял сумрак, достаточный для охоты.

— Дыши. Считай, — шептал ему в ухо Костя. — А знаешь, почему мы выходим на закате? Из-за тени! Г-еноты только проснулись. Они плохо видят при солнечном свете. Тени тут много — она слепит их.

А затем чуть строже добавил:

— Помни — в нашем деле тень — помощник, если знать где. А теперь стреляй.

И Крис выстрелил.

И попал.

«Тень! Точно!» — Крис не верил, что ответ настолько очевиден. «Именно наличие теней, полутонов делает картину живой. Делает мир разнообразным».

Он поднялся, держа табличку с иероглифом «тень».

— Это тень. Мой ответ — тень.

Настоятель молча протянул ему кисть, и Крис, как мог, нанёс на камень иероглиф.

По каменной поверхности пробежала тонкая линия света — не прямая, а ломаная, мягкая. Она прошла от солнца к тени, от тени — к луне, и площадка медленно ушла под землю.

Свет на мгновение погас, затем вернулся. Площадка вновь стояла на месте — уже пустая.

Настоятель кивнул.

— «Отсутствие света рождает тень, а тень формирует глубину света». Ответ верный. Твой разум гибок и быстр, искатель.

Крис облегчённо выдохнул. Он почувствовал странную лёгкость — словно часть тумана в голове рассеялась.

Но настоятель не дал ему долго расслабляться:

— Приступи ко второму испытанию…

На мгновение свет в зале погас. В темноте где-то высоко под потолком тихо скрипнули балки, будто заработал какой-то скрытый механизм, а затем свет вернулся.

Не рассеянный свет из раздвижных дверей, а узкие, почти осязаемые лучи, падающие строго сверху — как если бы в потолке вдруг открылись невидимые отверстия. Они били в центр площадки, и на тёмном камне теперь стояли четыре статуэтки — высотой почти в полметра, вырезанные из чёрного эбена и установленные на гладкой, холодно-зелёной нефритовой платформе.

Эбен был отполирован до мягкого блеска, и под падающим светом фигуры казались не вырезанными, а выращенными из самой тьмы. Нефрит под ними светился изнутри, создавая ощущение, будто внутри него медленно движется густой зелёный газ.

Первая статуэтка — самурай. Доспехи эпохи Сэнгоку, пластинчатые наплечники, аккуратно вырезанные шнуры, катана, удерживаемая обеими руками, лезвие направлено вниз — не в нападении, а в готовности. У ног — вырезанный в камне иероглиф «бу», что означало «воин».

Вторая статуэтка изображала мужчину в лёгком кимоно, складки которого переданы так тонко, что казалось, ткань колышется от дыхания. В одной руке — ветка цветущей сливы, в другой — сложенное письмо. На полу перед ним — иероглиф «кой», означавший «возлюбленный».

Третья статуэтка, судя по иероглифу «отто», изображала мужа. Мужчина выделялся прямой осанкой и спокойным взглядом; в руках он держал свёрнутый свиток — вероятно, как символ рода.

Последняя статуэтка изображала учёного, сидящего над развёрнутым свитком с кистью в руках. Казалось, ещё мгновение — и он точными, выверенными мазками выведет каллиграфический иероглиф, как настоящий мастер сёдо.

И у всех — его лицо.

Не грубая копия, не маска. Черты были переданы с пугающей точностью: изгиб бровей, складка у губ, лёгкая асимметрия подбородка. Даже взгляд — тот самый, который он видел в зеркале каждое утро.

Настоятель сделал шаг вперёд.

— Тот, кто желает обладать зеркалом великой богини, — произнёс он, — должен быть честен. И прежде всего — честен перед собой. Каждый из нас носит множество личин. Но истина — одна. Кто ты? Определи себя. Пусть на площадке останется только твоя настоящая сущность.

Свет усилился.

Четыре Криса смотрели на него.

Он медленно выдохнул.

Воин? Он сражался. И в игре, и вне её. Он бился с Мерцающими — да, может, не ради славы, а ради выживания, но бился же. Он знал, что такое страх и что значит идти вперёд, когда внутри все сжалось от ужаса. Ему вспомнился дождь из гравилётов, который ему пришлось пережить. Он бился. Значит ли это, что он воин?

Возлюбленный? Он был им — с Катей, в полумраке лесов Ганимеда, в те короткие месяцы, когда казалось, что будущее можно строить руками. Он знал, что такое прикосновение, после которого мир перестаёт быть враждебным.

Муж? Пусть ненадолго, но он жил как семьянин. Дом на ферме, общие завтраки, разговоры о планах, о детях, о будущем, которое тогда ещё не казалось хрупким. А ещё тот короткий отрезок, который они прожили в маленькой квартире с Катей здесь, в Восток-Сити. Значит ли это, что он муж?

Или всё-таки он учёный — мудрец? Студент факультета журналистики на Фавро. Он писал тексты, спорил с преподавателями, верил, что слово может менять реальность. Пока его не отозвал Костя — с сухим сообщением о смерти отца. Похороны. Долги. Разорённая ферма. Академический отпуск, который должен был быть временным. «В следующем году восстановлюсь», — сказал он себе. Прошёл год. Потом ещё один. Но всё же до сих пор в нём теплилась мечта, что когда-то он сможет восстановиться, стать журналистом, а может, даже напишет книгу — о себе, о мире, каким он его видит.

Последний раз он задавал себе этот вопрос тогда, на Ганимеде, почти перед самыми трагическими событиями. Он сидел дома с Ирусей. Они пили чай с конфетами, которые она привезла из города. Ируся смеялась, рассказывала, как близнецы Миша и Ханс дразнили старого учителя физики Христофора Дмитриевича. А потом вдруг стала серьёзной. Сказала, что она и Меган поступают на юридический факультет на Фавро. Что теперь у неё будет мало времени, чтобы навещать братьев: дополнительные уроки, языки, право заберут всё её свободное время.

И после паузы спросила:

— А ты сам-то когда восстановишься?

Он тогда ничего не ответил.

Позже, гуляя с Катей, он был задумчив. Мысли о будущем не давали покоя. Она почувствовала это сразу — пара аккуратных вопросов, и он уже говорил, не останавливаясь, о страхе, о ферме, о долге, о несбывшемся.

Катя выслушала. Помолчала. Потом улыбнулась — легко, почти дерзко.

— А разве есть в этом какой-то смысл? — спросила она. — Ты тот, кто ты есть. Если хочешь стать журналистом — не смотри по сторонам, бери и делай. Кто сказал, что ты должен быть «или — или»? Почему не «и — и»? Профессия не равно ты.

Она поцеловала его тогда в щёку и шепнула:

— Ты можешь выбрать то, что тебе по нраву. Или всё сразу. Или вообще что-то третье.

Свет в храме стал ослепительно ярким.

Почему он должен выбирать?

Почему он обязан отсечь часть себя?

Воин — да. Любовник — да. Муж — да. Учёный — да.

Но ни одно из этого не исчерпывает его.

Крис сделал шаг вперёд.

Потом ещё один.

Он поднял первую статуэтку — самурая — и без колебаний бросил в сторону. Эбен коснулся пола — и разлетелся тысячами огненных осколков, которые не упали, а растворились в воздухе.

Вторую. Третью. Четвёртую.

Каждая рассыпалась вспышкой света.

Площадка опустела.

Крис повернулся к настоятелю.

— Я — всё это, — произнёс он ровно. — И ничто из этого. Я не обязан выбирать. Главное — что я это я.

Тишина.

Настоятель долго смотрел на него. Потом медленно кивнул.

— Верно. Человек многогранен. И лишь слабый прячет часть себя. Ты можешь быть всем — если это твой выбор.

Свет снова померк.

Когда он вернулся, нефритовая платформа исчезла. В зале стояли только трое: Крис, Круз и настоятель.

— Финальное испытание ждёт, — сказал старик. — Но, возможно, искатель пожелает отдохнуть?

Крис кивнул.

Он устал. Ему нужно было время — переварить, уложить внутри всё, что поднялось.

— Мы продолжим, — резко сказала Круз.

— Нет. Мне нужно отдохнуть… — почти умоляюще произнёс Крис, поворачиваясь к ней лицом, и тут же удивлённо заморгал: Круз куда-то исчезла, и рядом с ним стояла Катя — в том самом платье, в котором он видел её тогда, на Ганимеде.

— Потерпи, Крис. Мы почти у цели. Нельзя останавливаться сейчас, — голос Кати дрожал, но всё же обволакивал его спокойствием, придавая силы.

Тепло радости заполнило его сознание, и он почувствовал, как сомнение начинает растворяться.

— Давайте дальше, — услышал Крис свой голос, будто издалека.

Глава 17. И кончается в пути

Настоятель, выдержав небольшую паузу, театрально хлопнул в ладоши — и свет снова погас.

— Перебарщивают, конечно, сценаристы с пафосом, — послышался голос Кати.

В темноте раздался голос настоятеля. Крис так и не понял, то ли тот делано, то ли действительно не заметил саркастического высказывания Кати, но, как бы то ни было, настоятель, словно ничего не произошло, продолжил:

— Третье испытание, — произнёс он негромко, но голос его разошёлся миллионами отголосков эха по залу, — самое сложное. Можно быть честным перед собой, но легко ли быть честным и перед всем миром? Не таить тайн, быть открытым миру своим кокоро. Сложнее всего открыть миру свои истинные стремления, а ещё сложнее — видеть мир таким, какой он есть. Последнее испытание, о искатель, должно явить миру твою настоящую сущность, то, что мотивирует тебя быть тем, кто ты есть на самом деле. А теперь ответь, что ведёт тебя на твоём пути?

Голос его замолк. Послышался хлопок в ладоши — и темноту рассёк узкий луч света, осветивший фигуру в тёмном монашеском одеянии. Тяжёлые складки кэссы и широких рукавов сливались с тенью, а голову скрывал плотный дзукин — тканевый покров, из-под которого невозможно было различить лица.

—Может, долг? Перед твоим родом? Твоим господином, как велит бусидо? — донёсся откуда-то справа голос настоятеля.

Одеяние едва заметно шевельнулось. Дзукин медленно опустился, и Крис замер, узнав в сидящем своего господина — даймё Токугава Иэясу.

Фигура выпрямилась, поправила кимоно и села увереннее — так, как подобает великому даймё перед своим самураем.

Уверенная линия губ слегка дрогнула в улыбке — той редкой, сдержанной улыбке, которой господин удостаивает лучшего воина.

— Служитель ворот, — прозвучал его голос властно, проникая в самую глубину души Криса, — вот мы и встретились. Я горд тем, что мой слуга дошёл до конца. Верю, что ты сделаешь правильный выбор и вручишь мне зеркало богини Аматэрасу. Оно понадобится нам очень скоро — клан Такэда готовится к выходу против нас. Враги уже собирают силы.

— Достаточно! — глухо прозвучал голос настоятеля под аккомпанемент звонкого хлопка. И тут же свет в очередной раз померк.

Темнота полностью поглотила всё, что было в зале. Даже свет, проникающий из-за раздвижной двери, померк. Лишь голос настоятеля указывал на то, что они всё ещё находятся в реальном мире:

— Или, быть может, для тебя важнее товарищество по оружию? Тот, кто делит с тобой поле боя, кому ты доверяешь свою спину. Разве не так рождается связь, что крепче стали? — вкрадчивый голос настоятеля постепенно приобрёл более жёсткие нотки. — Разве воин идёт в бой один? Его плечо касается плеча другого. Доверие, скреплённое кровью, — разве не это твой путь?

Хлопок в ладоши — и свет осветил вторую фигуру, также укрытую кэссой и с дзукином на голове. Фигура гордо поднялась, стряхнула монашеское одеяние и отбросила в сторону дзукин. В позе воина — гордого и непокорного — перед ним стоял аватар Круз: высокий, прекрасный, как образ, как идеал воина, идущего по пути бусидо.

— Ого, как загнули… — восхищённо произнесла сзади Катя.

«Да, действительно, круто», — подумал Крис. «Вот куда она подевалась».

— Это была честь сражаться рядом с тобой, — произнёс он голосом мужского аватара. — Ты прикрывал меня, я — тебя. Мы делили риск, спали, укрываясь одним одеялом, делили последнюю миску риса. Разве это не путь? Разве не в этом смысл? Боевое товарищество — это истинный путь! С настоящим братом по оружию и ронином стать — за честь…

Настоятель не стал дослушивать. Хлопнул в ладоши — и сцена с темнотой повторилась.

— А может быть, ты ищешь путь «дзин» — доброты и милосердия? Силу, что удерживает руку от излишнего удара? Воин, который видит боль врага, остаётся человеком. Может, твоё кокоро полно тепла, благородства, великодушия, желания защищать слабых? Ведь воистину — сила без милосердия — это дикость, а милосердие без силы — слабость!

Очередной хлопок — и свет упал на третью фигуру.

Мантия зашевелилась, словно ткань растворялась в воздухе. Силуэт стал уменьшаться, сжимаясь в объёме, и через мгновение перед ним стоял мальчик из деревни — тот самый, что подарил ему ту самую свирель с заветными буквами.

— Крис, очнись! «Ты должен увидеть всё как есть», —громко сказал он. — И быть готовым. Помни: будь готов!

Настоятель в темноте изумлённо хмыкнул и яростно захлопал в ладоши. Свет пропал, и голос мальчика замер в тишине.

Но слова эти ударили Криса в самое сердце: «Будь готов». Где он это слышал?

Свет вновь озарил все три фигуры, замершие в той самой позе, в которой их настиг хлопок настоятеля. Они стояли неподвижные, как статуи, и такие же молчаливые, будто кто-то лишил их дара речи.

— Каждый из них, — медленно, растягивая слова, продолжил настоятель, будто стараясь скрыть дрожь в голосе, — сыграл свою роль в твоей истории. Каждый дорог тебе. Но ты должен выбрать, что для тебя важно. Что определяет твой путь — долг, дружба или доброта?

Крис озадаченно нахмурился. От напряжения он начал тереть виски, перебирая в голове эти три настолько разные сущности.

Ведь долг важен… но долг перед кем? Перед NPC? Перед сценарной линией? Или перед теми, кто настоящий?

Дружба… а были ли у него настоящие друзья? Кроме Кати — разве кто-то был?

А доброта… Он ещё раз взглянул на молчаливо смотрящего на него мальчика, с глазами, полными мольбы и… заботы? А может, даже любви?

Крис озадаченно покачал головой, будто пытаясь прогнать навязчивые мысли, отвлекающие его от главного выбора, что поставил перед ним настоятель.

Но «будь готов» от мальчика никак не хотел уходить из его головы. Такие знакомые слова — они бередили душу. Он слышал их. Но от кого? Когда?

От мальчика в деревне? Откуда-то из глубины вернулось воспоминание: это слова из надписи на свирели. «Будь готов. КГ», — гласила она.

КГ — Катя Гарфилд. Да, эти слова были связаны с ней. Но раньше. Намного раньше.

И вдруг из глубин памяти, из чертогов, всплыло воспоминание, которое он так долго пытался забыть.

Тот душный полдень в их квартирке в Восток-Сити. Он тогда только выслужился до стража южных ворот, был полон истинной веры неофита и готов был сутками играть, чтобы получить ещё большее признание своего господина. Он дотошно допрашивал каждого прибывшего игрока, одного за другим, выводя их из себя и провоцируя на бой. Вот и тогда, вроде бы, он уже довёл какого-то новенького до яростного иступления, настолько, что тот почти вытащил свою катану из ножен, когда Катя потрясла его за плечо и попросила выйти на минуточку из игры.

Крис помнил, как тогда с раздражением снял шлем, ворча всякие недобрые слова, но, увидев её рядом — в походной лётной форме и с левитирующим чемоданом рядом, — поперхнулся на полуслове.

Она грустно и немного устало улыбнулась:

— Мне пора. Мой рейс до космопорта через два часа, я должна успеть на экспресс.

Он молчал, уставившись на её чемодан. Он так давно этого боялся — боялся, что в один прекрасный день она его покинет. И вот сейчас этот день настал.

— Я буду тебе писать до Проксимы-9, а потом одиннадцать месяцев буду вне зоны, — мягко, будто пытаясь донести до него, как до ребёнка, смысл своих слов, сказала Катя. — Я буду в неизведанном космосе.

Она стояла перед ним, а Криса почему-то в это время беспокоило, что происходит там, в мире Сэнгоку — таком понятном мире, где его роль была ясна и важна.

Катя смотрела на него тогда таким молящим взглядом, но внутри у него почему-то всё было словно пусто. Только одна мысль билась в голове: быстрее бы вернуться в игру, а то пока он тут, его аватар там, в игре, беззащитен.

— Представляешь, я буду там, где всегда мечтала. Сколько мы на Ганимеде говорили об этом — и вот… — улыбаясь и пытаясь поймать его взгляд, немного виноватым голосом проговорила Катя. Но, увидев отсутствие реакции Криса, постояла мгновение и, взяв чемодан за ручку, пошла к двери.

— Я тебе обязательно напишу. И ты мне пиши, пожалуйста, — сказала она, надевая обувь у входной двери.

Крис что-то пробурчал в ответ, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

Катя кивнула каким-то своим мыслям и взялась за ручку двери. Потом резко развернулась, подбежала к Крису и крепко обняла.

— Я люблю тебя, Крис. Что бы ни было — помни об этом, — зашептала она ему в ухо. — И помни: будь готов. Что бы ни было — будь готов.

С последними словами она так же резко развернулась и, хлопнув дверью, растворилась в Восток-Сити — и в его памяти.

Крис тогда едва успел вернуться в игру — до того момента, как тот новичок не проткнул своей катаной тело его зависшего аватара.

«Какой же я был тогда дураком», — пронеслась мысль, вызывая почти физическую боль у Криса.

«Быть готовым», — тогда сказала Катя. «Будь готов», — гласила надпись на свирели с её инициалами.

Пальцы Криса невольно скользнули к свирели под одеждой. Он нащупал такие родные буквы — вырезанные в бамбуке «КГ». Катя где-то рядом. Она пытается до него достучаться, вдруг понял он.

Тогда в деревне от мальчика исходила не просто знакомая аура — это была аура Кати. Как он мог этого не понять? Как мог не узнать ауру самого родного человека на свете?

Аура…

Он замер.

Когда он в последний раз использовал свой Дар?

Мир вокруг словно вздохнул вместе с ним, когда он позволил себе вспомнить, как видеть иначе. Цвета дрогнули. Пространство стало глубже. За плотной картиной реальности проступили тонкие линии, переливы, потоки.

Аура вокруг настоятеля была синевато-серая — спокойное сияние актёра, исполняющего свою роль.

Вокруг господина аура была холодных оттенков, излучая нетерпение: он явно куда-то спешил, и эта затянувшаяся сцена его тяготила.

Вокруг аватара Круз — пустота. Это была не Круз, а скрипт, бот. Настоящая Круз стояла сзади.

А вот мальчик… Да, мальчик излучал ауру Кати — тёплые волны заботы и голубые оттенки беспокойства о нём, о Крисе. Она любила его. Так же, как и тогда.

Но тут же что-то ещё, знакомое, привлекло его внимание. Он почувствовал ещё одну ауру — исходящую от человека, стоящего сзади.

Золотистая пелена больше не была преградой для Криса. Он почувствовал темноту — голодную, алчную и пульсирующую. Темноту, знакомую ему по Мерцающим.

Крис от ужаса осознания даже подпрыгнул. Обернувшись, он увидел Круз — друга, соратника… или врага?

— Ну что ты замер, дурачок, давай отвечай. Настоятель ждёт, — мягко произнесла она голосом Кати.

Паника охватила его. Там, в реальном мире, Крис рефлекторно дёрнулся, пытаясь сорвать шлем, но руки не слушались. Их что-то удерживало. Что-то больно сжимало его запястья.

В реальном мире они были связаны — понял он с ужасом.

Паника полностью охватила его, заполняя разум, лишая возможности логически мыслить. Он бросился к мальчику:

— Катя… ты где? Я всё вспомнил.

Мальчик безмолвно смотрел на него, но Крис видел, как его аура начала светиться радостью, как розовеет аура Кати.

И в этот момент сзади мягко послышался голос Кати — мягкий, женский, обволакивающий:

— Я тут, Крис. Здесь твоя Катя. Иди ко мне.

Он повернулся. Круз стояла, улыбаясь. Глаза Криса подводили: лицо мужского аватара Круз было будто в тумане. Сквозь него он видел черты лица Кати — но не того озабоченного и усталого, которое видел в последний раз в квартире в Восток-Сити, а того молодого, с Ганимеда.

Он бы поверил, что это Катя, если бы не видел ауры. Ауры Круз. Ауры Мерцающей.

А ведь там, в реальном мире, она не соврала, когда сказала, что её Дар — убеждение. Она могла манипулировать, влюблять в себя всех вокруг. Олаф и другие верили ей и любили до фанатизма, а она управляла ими, как марионетками. Как и им. Лишила Дара, убедила, что они ищут Мерцающих, а на самом деле она и была Мерцающей.

— Я вижу тебя, — тихо сказал он. — Вижу твою ауру, Круз. Ты Мерцающая. Твой Дар на меня больше не действует. Я теперь всё вижу ясно.

На мгновение выражение лица Круз стало удивлённым и озабоченным, а затем её губы разошлись в улыбке.

— Даже так? — сказала она, доставая меч из ножен. — Настолько силён? Я впечатлена. Браво!

Круз не стала ждать. Она молча, почти лениво шагнула навстречу — одно простое, выверенное движение — и мимо лица Криса мелькнула катана.

Крис едва ушёл в сторону, пытаясь парировать копьём. Сталь встретила древко точно под углом. Удар чуть не выбил копьё из его рук.

Миг соприкосновения — и они одновременно сделали шаг назад, замерев в стойках.

Холодное лицо Круз вновь озарилось тёплой улыбкой.

— Неплохо. Ты действительно нам подходишь, Крис. Считай, что ты успешно сдал экзамен. Я даже немного горжусь твоими успехами, — голос её уже был её собственный, не Кати.

Она опустила лезвие вниз, сделала два шага вправо, потом три влево, не отводя от него взгляда.

Крис попытался перехватить инициативу. Финт в плечо, резкий увод вниз, подсечка древком — старый приём.

Круз не повелась.

Она сделала два коротких шага к нему, сокращая дистанцию, где орудовать копьём было неудобно. Катана скользнула вдоль древка, выбивая из ладоней дрожь. Второй удар — снизу вверх. Крис едва успел отвести корпус. Лезвие прошило воздух там, где мгновение назад было его горло.

И снова — миг касания. И снова они разошлись в разные стороны, готовясь к новой атаке.

Он был уверен, что она читает его. Она была намного опытнее его в бою, намного сильнее, а значит, обычным путём ему её не осилить — надо было как-то вывести её из равновесия.

— Тогда… на гравилёте это была ты?

Круз удивлённо чуть наклонила голову, а затем расхохоталась.

— Я? Нет, конечно, — её действительно веселило предположение Криса. — Бедный Ганс до сих пор в больничке. Знаешь, как тяжело удерживать Олафа, чтобы он тебе горло не перерезал за своего братца, пока ты тут?

Теперь она сделала три шага влево, а затем один вправо.

— А если серьёзно, это был мастерский удар, — Круз потешно сделала книксен своим мужским аватаром. — Все были восхищены. Один пси-удар — и столько народу положил. Твой Дар нам очень пригодится. Пойми…

Эхо от её последних слов ещё не затихло, а Крис уже сделал выпад в грудь — быстрый, как стрела.

Круз ушла в сторону ещё до того, как он закончил движение. Катана ударила по древку с такой силой, что ладони обожгло болью. Копьё дрогнуло. Почти вылетело. Он отступил, а она — нет.

Круз рванула вперёд, в тесноту, где копью не хватало пространства. Всё произошло за один вдох. Металл скользнул по его плечу. Боль вспыхнула горячей полосой. Он едва успел провернуть древко, отводя следующий удар. Катана прошла в миллиметре от его шеи. Он почувствовал ветер стали.

Ещё обмен.

Ещё.

Круз, видимо, решила не тратить время на разговоры — она вела бой жёстко и точно. Она угадывала каждый его выпад. Каждую попытку изменить ритм. Каждую ложную стойку.

Крис уже не бился — он выживал. Круз двигалась так, будто перед ним было целое войско: удары сыпались со всех сторон с пугающей скоростью.

Он попытался уйти вбок, разорвать дистанцию, но она перехватила его ногу, сбив баланс. Удар рукоятью в грудь — и воздух выбило из лёгких.

Крис рухнул на колено. Катана зависла у его горла. Тонкая линия блестящей смерти.

— Всё? — тихо спросила она, дыша ровно, будто и не было этих бешеных ударов.

И в её ауре не было ярости. Только интерес и любопытство.

— Пойми, ты один из нас, — сказала она, слегка отводя лезвие от его горла. — Мы — новая эволюционная ступень. Наступает наше время, и мы должны быть сплочены, как когда-то кроманьонцы против неандертальцев.

Крис закрыл глаза, не в силах смотреть на лезвие у своего лица. Круз победила. Он безоружен. И сейчас умрёт.

Или не безоружен…

Он уже делал это раз. Значит, сможет ещё.

Он мысленно потянулся к самому центру её ауры.

И ударил.

Своей болью. Страхом. Обидой. Тоской по Кате.

Круз вскрикнула. Её аура будто взорвалась — и затем исчезла. Её аватар рухнул, словно подкошенный.

Крис знал, что там, в реальном мире, она мертва.

Знал наверняка.

Крис, не теряя времени, бросился к мальчику. С того будто сняли ограничения на голос.

— Мы близко, — прошептала Катя его голосом. — Ты только держись. Мы скоро придём…

И в этот момент всё погасло. Наступила тьма. Абсолютная. А затем — сухая надпись — «Перезагрузка». А затем…

***

Крис Коваленко нёс свою службу прилежно. Как истинный воин своего великого даймё, он знал цену молчания и лояльности. Поэтому, слегка отвернувшись, украдкой зевнул — чтобы немытые крестьяне, проходящие мимо, не заметили крупинки человеческой слабости у самурая, считавшегося самым преданным соратником Нобунаги, великого даймё Токугавы Иэясу.

Отзевавшись в который раз, он окинул взглядом пейзаж вокруг. Когда-то он приводил его в неописуемый восторг, но сейчас он уже не был новичком на службе и эту красоту видел сотню, а то и тысячу раз.

Эпилог

Катя откинула в сторону ненужный уже VR-шлем.

— Меня выкинуло, — обессиленно констатировала она очевидное.

Мэт, отвечавший в их отряде за технику, подал голос из своего угла:

— Ага. Они ребутнули сервак, потому всех и кикнуло. И, по ходу, к сети его подключать не собираются.

Подошедшая к Кате Наташа осуждающе посмотрела на Мэта, будто говоря, что эти слова сейчас не к месту. Потом села на кушетку рядом с Катей и приобняла её в жесте поддержки.

— Мы теперь знаем, где они держат Криса. Больше они от нас не уйдут. Да и он молодец — создал им суматоху, — успокаивающе сказала она Кате.

Катя лишь молча кивала. Ей было тяжело от мысли, что она допустила эту ситуацию.

Наташа встала.

— Нам надо доложить Леониду. Идём.