Осколочные

#Осколок I: Врата

Ист-Евро-Гроссер-плаза, КПП-Запад, 20.28.

— Вот выродок. Киньте тело в мусоросжигатель.

Двое «секов» (сокращённое от секьюрити) покидают КПП с телом хулигана на руках. Вообще-то, тщедушного пацана каждый верзила мог нести в одиночку, но на посте охраны так уныло, что лишняя прогулка никому не повредит. Весь день они стояли и сторожили неизвестно что, и лишь ближе к ночи нежданный визит стал, как говорили в старину, вишенкой на торте… тухлом и заплесневелом.

Мистер Мораитис щёлкает подручным отбой. Красная пелена боевого режима перед их глазами исчезает. Охранный модуль помогает вычислить угрозу заранее, считав у любого из обладающих прошивкой эмоциональный фон. При этом обладатель функций командира может высвечивать для подручных уязвимые зоны врага и активировать центры реакции в мозгу.

По большому счёту, мальчишка не был опасен, но больно мерзко жужжал о какой-то там «правде». Мистер Мораитис — законопослушный человек, и убеждён, что истина — это совокупность воспринимаемых явлений.

— Не слишком хардово с ним, босс? — флегматично замечает на суржике низов один из его штампованных бойцов. Нет, конечно, они не клоны, но метаболическая обработка делает секов очень похожими друг на друга. — Умным людям недосуг слушать всхлипы каждого фанатика, которому поперёк горла прогресс. Увольте.

Он бы мог признаться, что просто жутко устал сторожить ВотчКон и сорвал раздражительность на дерзком юнце. Однако признание в эмоциональной слабости подорвёт авторитет Мораитиса среди бойцов. Один из подручных будто читает его мысли (хотя инфопоток однонаправленный) и не без смеха говорит: — Согласись, босс: этим выскочкам в стакане не помешал бы свежий экшен! Собираются и мелют, мелют…

Стаканом называется цилиндрический колосс гостиницы-Плазы, где идёт собрание по вопросам дополненной реальности. В зеркальных окнах здания отражается темнеющее небо без звёзд и многоцветье Агломерации. — Возможно, Третий, — отвечает босс, глядя на простецкий фейс своего двуногого быка, — сам не переношу эту забагованную интеллигенцию. Но Хагенкройц платит голдкойнами. Это компенсирует неудобства. — Не стреляйте. Я просто хочу правды.

Мистер Мораитис устало поворачивается, понимая, что ему понадобится премия, чтобы окупить такие неудобства. В первую секунду ему показалось, что голос принадлежит убитому пацану. Это, конечно, бред. Перед ними стоит взрослый крепкий боец в чёрно-металлическом стелс-костюме. На маске у него очертания белого черепа. Похоже на костюм прыщавого школьника в онлайн-стрелялке. А вот ситуация вовсе не игровая: незнакомец держит нож у горла Пятого. Начальник охраны тянется к поясу. — Эй, босс! Не зацепите меня! Выстрел. Без обид, Пятый. Шантажа заложниками их фирма не допускает. — А-а! Только вот диверсант каким-то боком успевает уйти.

Неужто из Нью-Токио прислали ниндзюка? — думает глава охраны, — но говор вроде европейский… Бах! Подлец пропарывает висок Второму и отпрыгивает.

Охота на диверсанта превращается в бойню. Бах! Бах! Четвертый и Третий… убили друг друга, паля по «ниндзюку».

— Сволочь ты позорная! — кричит Мораитис.

Раньше глава охраны не замечал сочувствия к секам: они просто пешки, сторожевые псы. Близость смерти пробудила какие-то древние пласты психики. — Я хочу правды, — повторяет убийца, стоящий теперь вплотную. — А, понял. Правды в смысле данных. Информационный шпионаж, да? Ах ты, шавка токийская… или чья ещё… — Я хочу правды. Пожалуйста… — Коптера вам бескрылого, а не датабазу! Тебя найдут, шваль! Мистер Мораитис, уроженец Элладской федерации и командир охраны WatchRealCon, раскусывает аварийную капсулу. Он не думал, что дело когда-нибудь зайдёт так далеко.

Противники прогресса всегда любили кричать, тыкать в лицо плакатами, иногда портили имущество корпораций. Нет, он не кабинетная крыса и видел раньше смерть. Смерть была на войне, в Новой Османии, на Родезийском фронте, в битве Трёх корпораций, а в реальности, которую он знал сейчас, — сплошной тренировочный режим. Но что-то откололось от их идиллии.

Когда череп с ухмылкой приближается вплотную к лицу Мораитиса, яд уже проник в кровоток, и охранник уходит из жизни непобеждённым.

Перелётный крафт-бар

– Они все климат-зонды здесь пропили? Средневековые имбецилы. Бр-р-р…

– Не грусти так, Чжэнь. Первый раз не в альтреальности снег видишь. Повод для радости.

Приземлившийся теслаплан мгновенно покрывается белой посыпкой, как ноздри койн-биржевика из Нью-Токио. Долговязый обладатель романского профиля снисходительно смотрит на ковыляющего, как пингвин, напарника, вслепую дёргая кольцо на мощных дверях в покрашенной белым стене.

– Паршивые львы, паршивые, – комментирует ручки в виде африканских хищников ещё один визитёр, – тупые гривастые эксплуататоры самок. Вся символика дышит угнетением.

Сказавший это голос по тембру напоминает XY-сектор гендеров, однако принадлежит всё же феминной личности. Телесные её формы трудно разглядеть через меховой кокон стопроцентно экологичного пуховика. Впрочем, фемина и не стремится подчёркивать рудименты, называемые женственностью.

Тройка гостей преодолевает Периметр, напряжённо моргая. У отделений «Тринити Централа» свои протоколы дизайна. Балалаечная архаика, как говорят в Управлении. Искомая цель ютится между златоглавым пунктом раздачи метафизических услуг и бюрократическим отсеком. Значок «ОЧАГ» призывно оранжевеет над скошенной крышей, одним своим видом делая место чуть-чуть теплее.

Сказав это, Алекс-Батретдин Скаровски, эстет-инспектор Северного сектора Восточной Европы, волевым взмахом отпирает дощатый анахронизм, что некоторые смеют называть «дверью». Заслонка турникета опускается перед голо-паспортом, как верный и слегка зашуганный пёс. Промёрзшие пассажиры теслаплана проникают под вывеску «КРАФТ-БАР FROZEN ISLAND».

– Насколько мне известно, при династии Ильичей тут была… – говорит толстяк, роясь в планшете, – территория отбывания трудовой повинности для сторонников клирофашизма.

– Да, Чжэнь-Мафусаил, в середине минус первого века.

– Хоть одно радует: они мёрзли ещё хлеще, ведь тогда не было глобального потепления.

– Тут и сейчас, таащ инспектор, как в ГУЛа… в общем, тяжело повинность нести! – встревает в разговор, перебивая Чжэня, тёмно-русый мужчина лет сорока, протирая стойку бара, – Соловки – место суровое. Не всяк турист доберётся. Ну, заходите, к чему кипиш-то?

Стёклышки семилетней давности (просрочка, б/у) подсвечивают Ваське имена инспекторов. Сам он видится им как «Раздатчик пищевых услуг при метафизическом турцентре». Пышную даму с кислотным «ёжиком» зовут Гертруда-Белла ибн Махди. Дородным женщинам в провинции – слава и почёт. А то, что волосы кислотно-зелёные – ну так Первый век же. Только кислое выражение лица никого не красит.

– Мда-а… здесь не патч нужен, а полная дезинтеграция.

– Простите? – Василий убирает стакан из-под квасного смузи на полку.

– Прощать будет… этот ваш, из мифов древнего Израиля, – прихрюкивает Чжэнь, человек вполне белой внешности, но с именами народов, разделённых десятком секторов, – а мы – люди серьёзные. Это вот что?

– Где?

– Башка эта! Рогатая. У-у-у, фаллические символы понатык… понапих… гхм.

Если бы Белла ибн Махди чуть менее злоупотребляла автозагаром, то зарделась бы.

– Так голова оленя. Силиконовая, как положено, от «Пилигрим-тур». Не стреляли в рогача-то.

– Стреляли или нет, а это символ эксплуатации негуманоидных форм жизни. К тому же, с физиологией, предельно демонстрирующей маскулинистские штампы и неприятие полиамории. Удалить.

– Вечно ты своём, Гера, – Чжэнь вразвалочку отходит от стойки, – а вот об этом кто, кто позаботится?! Какого вируса здесь делает монумент варвару?!

Непомерно узловатый для пухлого тела палец тычет прямо в полипластовое лицо Данилыча. Так Василий и другие сотрудники крафт-бара зовут карикатурного, но по-своему милого бородача в кольчужном доспехе, шлеме-луковице и с булавой в полтора метра.

– А, дык это богатырь. Детишки селфиться рядом любят!

– Вас, видимо, забанили в облаке «Истории восточной Европы», – холодно бросает Скаровски, – всякому образованному человеку известно, что так называемые «воины» Славянской равнины в минус восьмом-десятом веках проводили настоящий геноцид миролюбивого племени Поло'ви ради ценных кристаллов бояриума, посредством которых вводили себя в состояние амока.

– Делитнуть! Делитнуть к даймонам собачьим! – довершает тираду Чжэнь-Мафусаил.

– Та-акс, та-акс… – тянет Гертруда-Белла, – а тут у нас – объективация, навскидку… м-м-м…если косу и сарафан плюсануть… тридцать-три и два по системе Байдель.

Это она про голографический стенд с девахой в классическом славянском наряде. За определённую плату слои наряда можно убирать кликом. Непотребство то ещё.

– Так сами же пять лет назад попросили! – вскипает Василий, – ради этого, сервиса, фун, фэн или как он там… даж монахов заткнуть пришлось. Облагородили бар девчонкой, в общем!

Белла ибн Махди подрагивает, как боеголовка из бульварной игры при попытке взорваться в стазис-поле.

– Тренды меняются, уважаемый, – разряжает обстановку ледяным тоном Алекс-Батретдин, – фан-фун-сервис был лет двадцать назад, уже не первый год такие вещи являются унижением достоинства второго блока гендеров.

– А вот ещё! Вот! Шовинизм! Нарушение Конвенции о Мультикультурной Этике. Смотрите, оссиальное изображение!

Василий, не поняв предпоследнее слово, устремляется взглядом ко входу в погреб.

– Простите, но это голова Адама под Распятием. Череп – неотъемлемая часть нашего этнорелигиозного символизма, или как там у вас модно говорить!

– Символизм можешь себе в дипнет запихать – кричит Чжэнь, – о китайских туристах ты подумал, а?! У них кости – табу! А бочки эти с ядом? Ты что, не в курсе, в Глобальном Ориентальном чате ваш яд за-пре-ти-ли! Теперь он заменяется особым психостимулирующим составом…

Гертруда-Белла перебивает Чжэня, тыча пальцем в Распятие.

– И рядом с этим… на кресте… как минимум модельку Лилит добавить! Или Светоносца!

– Вы реально, – Вася переводит взгляд на главного начальника, – реально всё это видите?! Захватчиков каких-то, яд вместо вина, какие-то непотребства в оленьей башке?!

– Не мы, видим Глобальная Датабаза детектирует десятки нарушений регламента. Всё моргает и воет сиреной от реакционного беспорядка!

– Так может, если мы тут такие козлы, снимете свои очочки да науш…

Василий затыкается, как вещание подбитого пулей дрона, поняв, что приблизился к уголовной статье, а также просто сморозил глупость. Ведь на назойливых визитёрах нет наушников и очков.

– Ты отстал от жизни, обитатель Со-лов-ков, – Алекс-Батретдин смакует слоги, как горькую, но приятную экзотичностью пищу, – у прогрессивного человечества повышен уровень киберинтеграции. Сигналы подаются нам через импланты прямо в мозг. И такие гаджеты скоро будут у многих туристов. Они прилетят в эту дыру, а тут – в каждом углу варнинги! Коллеги, нужно срочное переформатирование.

Среди тёплой желтизны крафт-бара «FROZEN ISLAND» повисает гнетущая тишина.

– Таащ начальник. Мне надо выпить. Для персонала ведь разрешено? Ну, там, в погребке… винцо, кагор, знаете.

– Следи за спиком, – бросает в ответ Скаровски, – а то наговоришь на форматирование мозга. Все за мной.

– Давай, убирай пока мусор! В море утопи! – цыкает напоследок толстяк.

– О, Васян, приём-приём!

– Наконец-то вниз упёрлись, Вакулыч. Ну и сволочи.

Широкое открытое лицо собеседника бармена саркастически кривится. Тот, кого Василий назвал Вакулычем, вещает на фоне жёлтых барханов и блестящих сине-белых небоскрёбов.

Горячий ветер матёрому десантнику не в новинку. Ещё до присоединения их части к Батальону Умиротворения Петро Вакулович Хоменко успел поучаствовать в заварушках на Ближнем Востоке. Сейчас ветеран боевых действий и обладатель шкафообразной фигуры в голографическом камуфляже восседает на крыше Ист-Пэласа, отмечая вопреки духовной неприязни красоту сверкающих игл минаретов.

Выжженные пустоши Новой Аравии за последние годы превратились в город-сад. Только с ядовитыми яблоками. Старорежимные гогглы переключаются на камеру дрона, парящего в зале. Пришлось позаимствовать его вместе с коптером на свалке списанных девайсов Батальона. Поскольку технику заменили из-за морального устаревания, в целом она действует, но из регистра уже исключена. Вот и получилась маскировка.

Вакулычу нет дела до того, что вещают делегаты Разрешённого Исламского Государства, Межконфессионального Пакта «Новая Эра», Седьмого Интергендериала. Всё ту же жвачку, как плохо было раньше, при «белых христианских угнетателях».

Ну, вроде Петро и его москальского друга. Их с Васей отцы воевали по разные стороны в тех местах, что зовутся нынче Славянской равниной. Теперь они оба, щуплый бармен при монастыре и громила-сержант, – парии и отбросы.

Экран высотой с небоскрёб готовится запустить стрим «УЖАСЫ МРАКОБЕСИЯ». Снизу прямо-таки доносится запах смакования. Делегаты в Ист-Пэласе вроде как ненавидят старорежимные порядки, но с удовольствием извращенцев пересматривают их, вероятно, чтобы ощутить победу над «пережитками прошлого». С таким чувством непослушные детишки глядели ужастики и «клубничку» тайком от родителя номер один и… тьху, от мамы с папой, попутает же бес!

– Дай-ка поглядеть, Вась, на твоих идиотов! Попожжа скину наших.

По стёклам бегут помехи. Петро ухмыляется, когда статный господин во френче, вертлявый толстячок и широкобедрая мадам с «ёжиком» цвета малосольного огурца исчезают во чреве барного погреба.

– Давай, братец, закрывай на засов! А потом почту смотри.

[ОБМЕН ДАННЫМИ: SERVER=SOLOV_TURCENTER | NEW_BAGHDAD_PRESENT]

Сквозь синкретические напевы нью-багдадских уличных дронов прорывается дикий хохот здоровяка со Славянской равнины.

– Ну как, Вася, не заржавел катер?

– Всё путём, друг. Кстати, кагор был под стойкой. Они его просто не видели! Эх, откупорил бы, да в одну моську только алкаши пьют. Так что в сумке лежит.

Связь без видео непривычна для их времени, но для маскировки лучше не отсвечивать в видео-каналах.

– Я уже лечу на север, – отвечает Петро, – эй, у тебя голос какой-то дрожащий. Холодрыга у вас, да?

– Ну-у, знаешь… я ж их запер там, в погребе. Вдруг помрут с голодухи. За кощунства их самому прибить хотелось, но тут прям пытка какая-то…

– Ну ты самаритянин, друже. Чё тут сказать? Посидят на репе с брюквой, ты ж в пост выдерживал. Через пару дней их спохватятся, через тройку – заберут. Тётка схуднёт заодно. Ты все панорамы бара заснял?

– А то, – отвечает несущийся свозь ледяные брызги бармен, – только тётку голую не стал, нарисуем приличную.

– Вот что значит аскет монастырский! – смеётся здоровяк, –теперь, Вася, можно твой бар голограммой сделать, и в любом здании спроецировать.

– Только будут ли, Петро Вакулыч, здания, куда нас пустят?

– Поверь старой десантуре, мест таких пока – до хрена и больше. Не все сдались всемирным пакостникам.

– Слу-ушай, Петро… когда я тебе с барного аппарата фото кидал, ты что-то в ответ прислал. Это что такое?

– Дык стрим их дружков записал. Чтоб не скучать твоим гостям в погребке-то. Там отборные проповеди батьков консервативных, речи консерваторов запрещённые и всё такое. Я их себе и союзникам потенциальным сохранил, ну пусть и этим из динамиков поиграет.

– Вот ты, Петро, точно не самаритянин. Ты знаешь, что у них прилады есть, которые моргают и пиликают, когда видят и слышат что-нибудь запрещённое?

– Ну пусть вынут наушники и очки свои снимут, если надоест.

– Наушники и очки… Хм. А, проехали. За кагором расскажу.

#Осколок II

Письмо из Глубокой сети

Вы когда-нибудь задумывались о природе человеческого сознания, дорогой читатель? В последние десятилетия бурных перемен мы так много мыслим о малом, что иногда не можем остановиться, прервать калейдоскопическую смену впечатлений.

Возможно, мой слог будет слишком тяжеловесен, я всё-таки человек уходящей эпохи. По уму, здесь следовало бы делать немалые отступления с выдержками из сакральных текстов ушедших эпох, фольклорных источников и философских трактатов... Однако подозревая доселе невиданный уровень опасности от инцидента на ВотчКоне, я вынужден задействовать всю свою лаконичность, к тому же, быстро меняющиеся обстоятельства требуют торопиться.

Дабы адаптировать послание для широких масс, мы вынуждены будем вернуться к событиям тех времён, когда самые молодые из вас только-только вставали на ноги.

С чего всё началось?

Наверное, с неизбывного желания людей жестоко шутить друг над другом. Вспомните Сеть старых поколений, до нейротехнического синтеза. Даже прежде, чем молодёжь хлынула в интернет, люди там любили выставлять ближнего на посмешище. Зарю Всемирной Паутины лично я не помню в силу возраста, но из мемопедий можно узнать, как солидные дяди коверкали грамматику языка и устраивали налёты на чужие места виртуального обитания.

Мир букв сменился миром картинок, когда приборы для связи узлов стали способны пропускать не кило-, а мегабайты, как бы фантасмагорически ни звучало это в наш первый век (на самом деле первый век был давно, но вы не поймёте). Стала популярной, например, такая шутка. Человек ищет выход из лабиринта на экране, и тут мирное изображение сменяется страшной мордой из фильмов ужасов, а колонки сотрясает вопль.

Говорят, у некоторых от такого случались проблемы с физическим здоровьем. Охотно верю. А что вы скажете, если страшная харя или, скажем, картинка 18+, или просто что-нибудь тошнотворное, появится прямо у вас перед глазами?

Восприятие мира со временем менялось. Десктоп уступил место очкам и шлемам. Интернет излился в наш мир.

И вместе с ним пришли наружу жестокие шутки. Таковой и стал вирус под названием trollmirror.

Тролль – отсылка к названию любителей едкой сатиры и травли в старой сети (в новой, как известно, малокультурных собеседников зачищают за неаккуратный чих: местами это хорошо, в других случаях отрубает полезную критику; но разговор не о том). Зеркалами же называли блестящие поверхности экранов, включая стеклопластик шлемов и очков VR. Сейчас я вижу более глубокий и провидческий смысл названия, возможно, пришедший авторам подсознательно…

Пока не грянул дождь

Овечья шерсть в ведре, заполненном кровавой водой, напоминает содержимое человеческого черепа. Воин, омывающий лицо и раны на теле, не смущается от такого зрелища: сегодня и много раз ранее он видел расколотые черепа. Расколотые его же руками.

Холодные капли стекают по рытвинам на груди. Вода смешала с целебным настоем. Через несколько шагов солнца царапины затянутся, со сквозной же пробоиной в плече придётся ходить ещё дня четыре.

В любом случае, у той троицы не было шансов. Они действовали слаженно, не ранили бы его вовсе. Но справиться с великаном – задача не из лёгких. Тем более, с Туаром, личным великаном госпожи Аэдель.

Воин проходит сквозь колоннаду, ведущую от Кольца Зрелищ к покоям госпожи. Дальше – лестница, вьющаяся причудливым червём. Она выводит к серебристым вратам, что змеятся узорами шипастых лоз. Скрещенные глефы охранников расходятся, отбрасывая блики в свете круглых масляных светильников. Для Туара этот путь открыт всегда.

Аэдель встречает его облаком ароматов – таких терпких, что глаза слезятся. Кажется, она сама – тонкий ствол, на котором без устали цветёт целый сад. Но при этом ствол сухой, подающий первые признаки смертности. Госпоже осталось лет двести, это не так много для дщери Каина.

Острые коготки, умащённые охрой, влезают в медленно сходящийся шрам возле правого соска гиганта. Отливающие красным золотом волосы щекочут выпирающие мышцы на его животе. Госпоже нравится играть с ним, как хищнице, доставлять хотя бы лёгкую, но боль.

– Не стареет ли мой мальчик? Ах, не кривись, ты ведь их разорвал, как тигр, как дикий бык…

Туар давно смирился с тем, что он – большая игрушка для женщины, которой приходится встать на цыпочки, дабы потрогать его грудь. Он слабо понимает, как можно звать великана малышом, но даже не пытается понять хитросплетения мыслей сильных мира сего.

Вообще-то, великанами их зовут не совсем справедливо. Представители народа Нефилимов всего-то на три головы ближе к небу, чем простые люди. На Западе, в селениях, не знающих оросительных каналов, золотых побрякушек и продления молодости, некоторые считают, что великан – это ходячая гора. Иногда – в прямом смысле, будто они из камня. Туару смешно.

Да, Нефилимы рождены от сынов некоего «Элу» и дочерей Земли. Но это не значит, что они сами – ходячие глыбы! Как ни причудливо звучит, но оба родителя Туара – люди обычного роста. У других великанов тоже. Отца Туар не знает, как и любой его сородич: дочери Земли убегают с младенцами в стены Еноха, когда Земля говорит, что час настал.

Его мать, бывшую служанку госпожи Аэдель, казнили. За что, воину никогда не скажут, но сам он попал во дворец. Среди жителей Еноха ходят слухи, что за предательство. Раньше об этом говорили ему в лицо, но десять оборотов вокруг Небесного Шара назад Туар изувечил самого задиристого обидчика, и с тех пор они притихли.

– Тебе не надоело крошить черепа?

Госпожа будто выхватила мысль из недр бритого великанского черепа.

– Да? Что? Я… не задумывался об этом, госпожа.

– Ммм… помнишь, как ты убил того зверя, с ногами-тумбами и носом-змеёй?

Туар кивает.

– Знаешь, что самое сложное для здоровяка вроде тебя? – голос хозяйки течёт патокой, сдобренной ядом.

Гигант застывает.

– Столкнуться с малым. В конце концов, даже лучшие оросители не выведут в Купелях столь большое создание, чтобы оно тебя одолело. У меня есть другое поручение, малыш.

– Слушаю, госпожа.

– Не так давно… наша Мать-природа будто начала сходить с ума. Наверняка это ягвисты шалят. У звездоглядов плохие предчувствия.

– Скот уходит? Овцеводы крадут стада? Хочешь, я размозжу им головы?

Туар в который раз ловит себя на мысли, что его похвальба выглядит притворно. Но общаться с хозяйкой без железа и грома в голосе – опасно. Его жизнь с рождения в руках Аэдель из рода Циллы, изобретательницы красок для лица. Все Нефилимы – существа второго сорта в Енохе, ведь их кровь – наполовину кровь овцеводов, глупого маленького народа, что поселился где-то на закате и не видит блистательных успехов державы Каина.

– О-о, нет, – ладошка бронзового цвета прикрывает зубы, сверкающие изумрудными вкраплениями, – неважно, что будет со скотом. Мы не останемся голодными, а рабы могут жрать и навоз. Тут другое. Пропала… пропала моя…

Великан первый раз в жизни видит, как на лице госпожи появляется вода. Как у распоследнего нищего с окраин Еноха!

– Моя Княгиня… девочка. Она убежала. Я не понимаю!

Задача действительно кажется невыполнимой. Туар может бить кулаками. Туар может бить ногами. Туар способен сломать хребет шипоносу кузнечным молотом или руками порвать южного змея длиной в два собственных роста. Но искать пронырливый комок шерсти, который по ночам издаёт своё «меу-меу», бегает за крысами и ластится у ног Аэдель, виляя тонким хвостом? Это работа для великана или базарного мальчишки?

– Мне нужно найти её? Но… как?!

Единственное, что оправдывает странную причуду госпожи: похоже, Княгиня, пронырливый комок чёрно-белой шерсти, – единственное существо, которое та хоть как-то, но любит. Дочери Земли от природы плодовиты. И очень любят производить потомство. Но не могут позволить себе сохранять каждое чадо, что даётся им от самцов. Туар, если верить списку жителей Еноха, был у своей матери семнадцатым, остальных куда-то унесли мудрецы. При этом славные женщины города любят растить бессловесных существ, будто заменяя ими детей.

– В тебе есть кровь Земли. Ты сумеешь её унюхать. Настрой свой разум, мальчик.

Госпожа, говоря это, едва не рыдает. Туар и вправду умеет искать живую кровь. Такое пробуждается у великанов с детства. Нефилимы чувствуют, как животные, растения, сама почва, что-то говорят своими словами. Не осмысленными, скорее некими колебаниями. Хоть Туар не мудрец, а воин и раб, но тоже владеет родовым даром.

– Взамен, – Аэдель садится на кресло и железного дерева и непростительно долго отпивает забродивший мёд, – ты получишь звание человека.

Туара словно небесным копьём в голову бьёт. Он – один из самых почтенных рабов в Енохе. Ему даже разрешили иметь одного отпрыска для ведения хозяйства в хижине. Но дать гиганту звание полноценного каинита?

Госпожа лишь посмеивается, облизывая покрашенные цветочной вытяжкой губы.

– У тебя есть десять дней, малыш. По пути я буду напоминать тебе о времени.

***

На главной улице Туар первый раз за день улыбается сам. Как можно верить звездоглядам, кликающим беду, когда Небесный Шар печёт так, что в обморок грохнуться можно? Взять бы этих большеголовых – да в сточный канал головой, ха!

Слева от великана простираются виноградники, по правую руку – коптит мастерская плавильщиков. Покрытый мраморными плитами путь ведёт к Великой площади Еноха. Здесь на каменной колоде в три великаньих роста навечно застыл сложенный из лучшего камня Праотец Народа. Гордый и сильный Каин занёс руку с серпом над скрюченным телом братца, первого овцевода. Тот не дал потомства, но следующие «братья и сестры» Праотца создали смешное племя, живущее на закатной окраине мира.

Стража денно и нощно несёт дозор у изваяния. Сейчас какое-то возбуждение распространяется по толпе, и Туар ускоряет шаг, топча мрамор окованной подошвой мягких сапог.

– Гляньте же в душу себе! Безумцы!

Чинные енохиане останавливают взоры на трясущейся фигуре. Это не старик, но выглядит он дряхло, усы и борода топорщатся подобно пустынному колючнику. Одежда человека когда-то была богатой, но сильно износилась и ныне выглядит жалко.

– Вы погрязли в скверне! Час беды грядёт!

Немного потешно, как черепаха на берегу, стражник в кованом доспехе стремится к странному человечку. Воин по росту едва достигает груди Туара, кричащий – ещё ниже.

В челюсть возмутителя спокойствия летит носок воинского сапога. Град зубов орошает белые плиты. Но безумец, называющий безумцами остальных, не умолкает.

– За грехи ваши кара! Небеса воздадут! Бей, бей меня, несчастный! Сам восплачешь!

Туар слышит незнакомое слово. Что такое грех? Кары бывают за настоящие провинности: стащил финики у хозяина, заснул во время рытья канала, смешал масла для госпожи так, что её кожа попортилась…

– Не понимаю… – шепчет он себе под нос.

Однако для толпы и его шёпот прекрасно слышен, такое уж строение горла у нефилимов. Люди оборачиваются – все, кроме четвёрки стражников, которые втаптывают в мостовую оборванца.

Туар испытывает странные чувства. В голосе госпожи он слышал страх, готов клясться жизнью. Она верит словам звездознатцев. Но воины запрещают людям говорить про опасность и карают за это кровавее, чем он бьётся в Кольце.

– Птицы летят на закат! Змеи ползут на закат! Звери идут! Там спасение! А вы сгине…

Крик превращается в бульканье. Несчастный бродяжка теперь не жилец. Его добивают дубинами и копьями. Затем один из закованных в панцирь стражей припечатывает труп плевком.

На окраину Еноха великан добирается, чувствуя во всём теле какую-то гадость. Но зато с новым знанием.

На стенах города муравьями кишат батраки. Совет светлейших согнал сюда целую армию подневольного люда из виноградников и каналов. Строительные леса на самом верху стен устремлены к центру Еноха. Будто они хотят возвести купол над столицей земли Нод.

***

В дне пути от Еноха город скрывается из виду. По крайней мере, когда идёшь великаньей походкой.

Туар жжёт костёр в холодной пустынной ночи, нарвав самых крупных стеблей колючника. Звенящую тишину прерывает хлопанье крыльев. Зубоклюв, странное существо, похожее на нетопыря и змейку одновременно, летит к нему.

В свёртке, что принес летучий гонец, Туар обнаруживает прядь волос. Золотистых, как волны ячменного поля. Он знает их обладательницу. Маленькая Милайя, четыре оборота вокруг Шара от роду. Та, кого он назвал бы дочерью, если бы зачал на ложе, а не отдал чашу с семенем придворным опылителям. Рядом – небольшой клочок дублёной кожи с изящными буковками. Изящными, как та, кто нанесла их.

«Торопись, малыш. Я буду напоминать тебе каждый день, что промедление – не для нас»

Сейчас Туар очень хочет, чтобы на небе был кто-то вроде того странного «отца» Элу, которому возносят хвалу люди на закате. В Енохе говорят, что овцепасы считают его добрым, но придворные мудрецы рисуют божество запада ревнивым и мстительным. Говорят, слуги Элу молятся ему, возводя глаза к небу.

Но перед Туаром свод, ночью подобный озеру с накрошенными в него алмазами, молчит.

На четвёртый день пустыня сменяется степью, а затем переходит в поросшие лесом предгорья. Здесь время от времени бывает облачно. Вдалеке виднеются сочные луга. Искать одно-единственное существо, меньше нефилимского кулака размером, в целом мире – что может быть безумнее? Но кусок платьица Милайи и бронзовое колечко из уха (знак рабьего отпрыска) лежат в его суме, принесённые зубоклювами. Так что – надо идти.

Небо не помогает ему, но связь с Землей, к счастью, не ослабла. Туар время от времени ложится на тёплую почву, закрывает глаза, впивается в сырую толщу могучими пальцами. Слабый отблеск пробегает в его голове. Мимолётное видение, будто очень тусклые следы четырёх коротких пальцев ведут на закат, то и дело теряясь в широких рытвинах от бычьих и кабаньих копыт. И он шагает, дальше и дальше.

***

– Что тебе надо от нас, путник?

У едва тлеющего костра жуют вяленое мясо исхудавшие люди – по всей видимости, муж, жена и трое детишек. Двое мальчишек, а кто замотан в мягкую овчину – пока не понятно. Туар удивлён, что незнакомцы не бегут от него. Разве на закате не считают великанов чудовищами?

– Простите, добрые люди. Если нужно, я поймаю вам быка… в обмен на совет.

Жители запада, похоже, не сильно доверяют ему, но животное Туар всё же ловит. И глава семейства овцепасов соглашается на сделку.

Он, правда, ничего не знает о чёрно-белом зверьке, но почти дословно повторяет страшные речи оборванца с площади. «Звери, птицы и гады идут на закат, готовится страшное».

– Нас всё равно убьют, – пугающе спокойно тянет в полумрак женщина, укачивая младенца, – но Отец накажет их.

Туар взволнованно откидывает бычью голень, который уплекает, взяв за оконечность кости.

– Кто убьёт?

– Дети Каина, ведь он сам – первый убийца из живущих. Его слуги уже здесь. Твои братья здесь. Воины Еноха обогнали нас.

Великан-раб слышал, что чем западнее, тем меньше блеска, богатства, знаний. Мол, там живут одни дикари, пасущие стада и молящиеся племенному божку. Но мир действительно поменялся. Раньше он без колебаний убил бы за оскорбление Праотца.

С каждым мигом Туар понимает, что становится всё дальше от земли Нод. Не только телом, а ещё… тем, что там, внутри, в голове, или в крови… Ох, если бы он мог придумать слово для этой штуки!

***

На пятый день Туар первый раз убивает человека вне стен столицы. Точнее, шестерых.

Каиниты возвели башенку на удобном пути. Пробираться болотами было долго. Но это стало лишь побочной причиной великаньей злости. Днём зубоклюв принёс ему палец. Маленький, белый, в отличие от бронзовеющих тел взрослых мужчин и женщин Еноха. Туар не читая бросил послание Аэдель в догорающий костёр. Для верности – потушил его тем, во что превратилась в его теле выпитая вода.

Смешные каиниты называют жителей заката слабыми. Может, оно и так. Но их шеи хрустели в ладонях Туара, как пожухлый тростник. Он даже немного огорчается, что воинов не было больше. Однако останавливает себя. Как называется чувство, когда не хочется бить врага, нефилим не знает. Даже вот этих, с башни, не говоря уж о противниках в Кольце, которые ничем и вовсе не провинились.

На опушке великан оглядывается и приникает к земле. Каиниты истребили крупную живность, и поэтому вынюхать след чёрно-белого зверька стало легче. У Туара остаётся половина отпущенных дней. Что будет дальше? Ведь нужно ещё вернуться назад.

Совершенно измотанный, великан засыпает прямо в лесу.

***

Его будит что-то странное, будто ветерок облизал пятку. Туар размыкает тяжёлые веки.

Это подарок Неба. Или Земли? Нефилим окончательно запутался.

Но, так или иначе, у его ноги трётся чёрно-белый комочек шерсти. Янтарные глаза поблёскивают в темноте. Вокруг изящного носа топорщатся тоненькие прозрачные травинки. Невозможно не узнать редчайшее на всей земле создание. В пустынях и лесах есть тигры, львы, рыси… но их уменьшенное подобие он видел только при дворе госпожи Аэдель, наследницы великой Циллы, что изобрела красители для лица. Почему она так ценит Княгиню? Из-за редкости. И это животное не вывели придворные мудрецы, потому когда оно пропало, Аэдель так опечалилась.

– Ну-ка иди сюда…

Однако зверёк ловко ускользает от нацеленных на него ручищ. Нет, Туар часто дрался и с ловками противниками, но такой сноровки не было ни у кого из двуногих. Он чувствует себя неповоротливым кабаном, носясь за чёрно-белым комочком по лесной поляне. Зверёк убегает в заросли папоротника. И возвращается не один.

Спутник чёрно-белой беглянки похож на неё. Он такой же крошечный. Только шире на вид, а шерсть у него чёрная с рыжиной, как затухающий костёр. Два комочка трутся мордочками. Они издают не привычное «миу-миу», а что-то вроде «фрр, фрр». Похожим образом ведут себя людские мужчины и женщины перед тем, как лечь на одно ложе.

– О, Княгиня. Так это твой Князь.

Великан улыбается. Огненно-чёрный Князь выступает вперёд. Туар хочет расхохотаться, как бывает от ведёрка перебродивших ягод. Мужчины защищают своих жён, это понятно. Но что ему сделает эта букашка?

– Дай-ка сюда свою подругу… она нужна Аэд… госпоже Аэдель. Нужна этой гадине паршивой, но что поделать – приказ.

Четвероногий защитник будто понимает человечий язык. На его мордочке проступает чёткое «нет».

Туар знает, что звери боятся тех, кто крупнее их. Потому удар когтями становится для нефилима неожиданностью. Естественно, противник не сдирает ему и верхний слой кожи. Великан пытается прихлопнуть зверька, как муху, но бьёт себя же по плечу. Наверное, при этом он выглядит слабым на голову.

Этот бой сам по себе похож на вымысел безумца. Сложенный крепче медведя здоровяк раз за разом упускает возможность раздавить существо длиной со свои два пальца. А затем начинается что-то невообразимое. «Князь» бросается на обидчика своей «жены», метит великану в глаза. Царапинки заживают на Туаре вмиг, но он устаёт, злится. Будто чёрно-рыжая тварь находится под опекой кого-то… кто больше всех.

– Элу! Элу! – неожиданно для себя кричит Туар к небу и бессильно падает на колени. Он первый раз замечает, что поле битвы имеет очертания круга, как Кольцо Зрелищ. Только здесь нет кровавого песка. Мягкий мох, красивые в своей скромности цветы, влажные шляпки грибов.

– Ты – мужчина сильнее.

Так говорили Туару сотни противников, которых он рвал, давил и топтал в Кольце. Им это не помогало. Но чёрно-рыжий не собирается его добивать. Хотя, наверное, дай ему время – разгрыз бы тело нефилима по крупицам.

– Я всё понял. Идите сюда.

Князь с Княгиней охотно следуют призыву. Должно быть, это ещё более причудливое зрел ище: великан ласкает двух влюблённых зверьков. В их движениях он чувствует призыв. Мордочки тянутся туда, где столкнулся с землёй пылающий диск.

«Пойдём с нами, большой человек. Там спасение»

Туар печально склоняет голову.

Ему туда нельзя. Эти крохотные создания – семья. У него не было семьи. Ни любящих родителей, ни настоящего брака. Туар не возлежал с женой, а вылил семя в чашу после гнусной пародии на любовь.

«Любовь? Что это? Откуда это слово? Я не слышал его раньше!»

Теперь Туар знает, как описать то, что испытывает к дочери. Знает, что чувствовала его мать, когда не согласилась скинуть мальчика в Купели опылителей. Нефилим уверен, что её казнили именно за это, мысль будто пришла в голову с самого Неба. Нет, не в голову. В душу.

Он будет чувствовать любовь душой, пока не умрёт.

Он не вернётся в Енох. Только вот проводит Князя с Княгиней туда, где их ждёт спасение.

***

Под облаками, потемневшими, как свинец, подобно одинокому валуну, сидит большой человек, рождённый дочерью Земли от сына Неба. Взгляд его хмурый, но умиротворённый. Крылатые существа больше не прилетали. Наверное, Элу, покровитель овцепасов, сбивал их своими небесными копьями, чтобы не дать Туару умереть с горя, увидев части дела дочери. Нефилим знает, что Милайи больше нет в живых. Десятый день только что подошёл к концу.

Пара зверьков ушла за перевал, издав напоследок коронное «фрр». Со всех сторон мира тянутся сюда существа, о доброй половине из которых великан даже не слышал. Копытные, рогатые, с длинной шерстью и голые, тонконогие и коренастые, мясоеды и листогрызы. Все они идут по двое. У некоторых легко отличить мужчину и женщину, у иных невозможно.

Для него, одинокого, следующий шаг станет лишним. Нефилим не должен видеть, как спасутся те, кто это заслужил. Кто был малым – наверное, станет большим. А большой – может, где-то там будет помилован (вот оно, слово!) за то, что подсобил маленьким.

Сегодня Туар успел поплакать – первый раз в жизни. Но теперь по его щеке катятся не только слёзы.

#Осколок III: Карфаген

Ист-Евро-Гроссер-плаза, бар, 22.07.

На третий день Конгресса ужасно хочется выпить или нюхнуть. Второе, как известно, запрещено регламентом, поэтому Акайо-Сиэнь Джей идёт в гостиничный бар через прозрачную кишку между отсеками «стакана». Двадцатипятилетний веб-серфер молод и подтянут, а потому имеет право решать, как тратить жизненные силы. У Акайо азиатский прищур, хотя и не слишком заметный, чёрные волосы с фиолетовым оттенком. Он носит серебристый плащ, джинсы с наколенниками, высокие сапоги. На шее у парня болтается знак карткойна (от «Carthago»).

На последнем совещании их группировка пробила легальность валюты в приграничных зонах. Таким образом, успех внутри Карфагена постепенно становится мерилом успеха мирового. Когда-нибудь койн вытеснит обычные деньги. Моралофилы по привычке ныли, но зато торжествовал естественный отбор. Ну, или слегка противоестественный, но кому какая разница?

Сейчас Сиэнь Джей не отказался бы от созерцания стриптиза синемордых космических герлс прямо на барной стойке. Но Гроссер-Плаза во время WatchRealCon — одно из немногих мест, с заблоченными протоколами допреальности. Это нейтральная территория, где бластер войны закопан в текстурах для создания конструктивной атмосферы между Фракциями. Само собой, конкуренции это не отменяет: в форме игры интеллектов и умов. С этим у Акайо оу-кей, как и у всей их группировки.

Карфаген сформировался из низовых биржевиков, фрилансеров и техноинтеллигенции, которым претили любые правила. Дуболомный пафосный Рим и ненавидящий частный успех Вавилон они не любили по умолчанию, хотя были солидарны с последним, что мир крутится вокруг денег. Просто для космомольцев, как их зовут в просторечии, деньги играют роль дьявола.

Карточкой, на которой и вовсе нет дьяволов, а есть звенящие в виртуале койны, парень заказывает двойной виски с лёгкой добавкой не забаненного на Ко́не стимулятора. За столом позади шумят Гоморрцы всех гендеров и цветов волос. Сойтись с Гоморрой на почве свободолюбия было бы неплохо, но сколько же у них оказалось предрассудков. Не есть мясо? Не смотреть голограммы для взрослых? Не отстреливать прохожих в, даймон побери, виртуале?! Карфагенцы не раз саркастически замечали, что Гоморра парадоксально напоминает вывернутую версию моралофилов-мистиков из прошлого.

И главное: они фанатики равенства, а его в природе не бывает, что Акайо-Сиэнь доказывает ценой коктейля на два нуля больше, чем у их пойла.

— Как отдыхается, малой?

За пятой порцией карфагенец не заметил появление соседа.

— Чего?! Какого даймона ты тут?!

— Не ждала, мамкина дочурка? — звучит саркастический ответ.

Волевое лицо с квадратным подбородком улыбается так же снисходительно, как десять и двадцать лет назад. Поседел, но не облысел. Хорошая генетика, которая передалась и Акайо. Только рост и плечи у сына меньше: издержки азиатских генов мамы. Серо-стальные глаза мужчины снова излучают вечный упрёк, что сын не пошёл армию. Будто он выбирал генетику и будто это не личное дело Сиэня.

— Так, значит, ты в Риме, — качнув головой, усмехается Акайо, — выбрался из своей дыры на свет прогресса, старикан. Тут ты мне не командир! Теперь я сам — сила, я решаю, как живу и как другие будут жить!

Гоморрцы за столиком шушукаются, услышав его спич. Им не нравится бравада и возможное рукоприкладство, если, конечно, речь не идёт об акциях по спасению каких-нибудь «угнетённых самок тропической бабочки».

— Решай-решай. Пока мы с римлянами не опустим вас, как мокрощёлок.

— Ума тебе не дали, папашка. Чего ещё ждать от солдафона? Можете полизать кирзачи генерала и подставить ему сра…

— Постарайся не обмочить штаны до того, как мы выбьем из тебя дурь этой ночью. В армаде такое проходит каждый первый. Но там служат мужики, а не принцесски вроде тебя.

Папаша хлопает рюмку чего-то прозрачного – возможно, славянского пойла, столь же грубого, как он сам, и уходит, насмешливо приставив ладонь ко лбу в пародии на армейское отдание чести.

Нетрезвый и яростный взгляд Сиэня Джея ложится на компашку гоморрцев, которые удулись электронным каннабисом (опять же, исключение из списка, но лично ему расслабляющие драгс не нравятся, лучше что-то бодренькое).

В голове Акайо зреет план, как у того мыслителя из старой Европы с длинной фамилией на М. Гоморрцы – бойцы ан масс дерьмовые, но при том ненавидят римлян. Папаша, недавно вылезший из глухомани, не знает правил толерантности. Своими шутками он её нарушил полдесятка раз за минуту. Хороший повод повоевать.

Для Карфагена что гомы, что ромы (рифма нарочная) — любители уравниловки. Столкнуть милитаристов и хиппи, как с век назад – идея на миллион. На этот раз волосатых пацифистов растопчут кирзовым сапогом или анархисты закидают солдатню горючими коктейлями? Интересно, почти как бои генопсов, ставки на которые карфагенцы обожают.

Череп во льду

[Ника, Андер, Энни, Уилл...]

— Выходи, и тебе гарантирован адвокат! Получишь срок в психушке вместо казни! Хватит прятаться, как крыса! Громкоговорители слышны и через две стены, но отвлекаться нельзя.

[Тойво, Альфред, Хелли, Марк...]

— Что? Что за! Лейтенант, там на небе! Оно везде!

[Мира, Эд, Лиз, Лоуренс...]

— Что на небе? Прекратить панику!

— Небо падает!

Как страшно кричат стражи порядка. Зато у меня есть минуты, чтобы рассказать всё. Не ручаюсь за точность передачи диалогов и прошу прощения, что опускаю многие детали. В условиях крохотной передышки я готов на небольшой блиц.

Всё началось с натюрморта в столовой семьи Нойманн-Шау. Одним прекрасным утром яблоки, цветы и жидкости на натюрморте испортились, а в центре композиции возник череп. Да ещё и название сменилось. Мисс Регина Нойманн-Шау, знойная женщина с шестью пластическими операциями в сорок лет, весь вечер нервно молчала к неудовольствию мистера Хаммела, что на десяток лет старше жены.

Похоже, я слишком свыкся с этим местом за четыре месяца. Вы ведь не поняли, что произошло? Попробую записать голосовое в надежде, что кто-то распознает и переведет это в текст.

Меня зовут Йорви Ханессон, и четыре месяца назад я прибыл на Хэйвен-17 с материка. Может, быть дворецким и не почётно, только я не гордый: лучше служить семье аппер-класса на райском острове, чем прозябать в доках старого Каскинена. Не зря «Хэйвен» звучит почти как небеса. Тридцать пять колоний к северо-западу от Скандии — триумф социал-либерализма. Острова с закрытой экосистемой, Тир-Нан-Ог в реале. Тридцать лет назад я слушал бабушкины сказки про разных эльфов и карликов. Они были страшные и жестокие, как принято на севере. В наши дни прогресс и грамотная политика позволили некоторым стать жителями сказки лично, и совсем без страха.

Так я думал, работая в трехэтажной громаде с бассейном, садом и стадионом, у семьи из пожилого контент-критика, тренерши по йоге и двух их детей.

Конечно, речь не о рисованной картине, а голографическом экране. Сколько мистер Хаммел ни щёлкал пультом, перебирая в меру банальные обои со стоков, череп не исчезал. К тому же, экран потерял цветность, а название фона поменялось на EMPTY.

Дэйв тогда посмеялся. Передовая медицина помогла этому увальню не стать толстым и прыщавым в семнадцать, несмотря на страсть к еде, траве, приставке и порно. Ржать он перестал следующим вечером, когда в его игре про штурмовиков и колонистов все лица сменились черепами. Фразы персонажей представляли собою бесконечный поток: EMPTY, EMPTY, EMPTY... Пустота.

— Э, Йор, это не смешно! Это ты надо мной угораешь? — шутливо спрашивал он, махая руками как рэпер прошлого века и клацая брекетами во рту.

Миссис Регина была настроена серьёзнее. Забота о состоянии техники — одна из функций дворецкого. Системы наших дней крайне эргономичны и редко выходят из строя. Тем более нечасто мы сталкиваемся со столь художественным ущербом.

— У черепа немало трактовок, друг мой. В нашей, североевропейской, культуре, можно вспомнить раннее барокко.

Сэр Садовски немного лукавил о «нашей». Он не уроженец Скандии, а эмигрант из Нового Союза. Культурологам нередко становится тесно в казарменных странах. Виктор Садовски холостяк, он носит пенсне, обладая стопроцентным зрением, одевается в твидовый костюм и ведёт в высшей школе эстетику.

— Пустота, говорите? Если по латыни, Vanitas, Суета сует. Это вид натюрморта. Он был призван напомнить зрителю о смертности. Как и многое из мифоса до эпохи Просвещения, жанр давно потерял популярность. Наш мир достаточно стабилен, чтобы не впадать в депрессию из-за болезней и катастроф. Вероятно, кто-то пошутил над вашими нанимателями. Например, он считает, что они слишком... эм, гедонисты.

— Тогда его юмор устарел лет на пятьсот.

Хохотнув, я кинул благодарность, залпом допил мятный чай и побежал к констеблю.

На семьсот человек в Хейвене-17 не более двадцати копов. Таков социал-либерализм. Констебли носят серебристую форму и высокие шапки, что делает их похожими на высокоразвитых пришельцев из ретрофантастики.

— Файлы смерти? Серьёзно? А не черноволосая девочка из телевизора?

Совсем зелёный юнец смеялся мне в лицо. Я спросил о причинах его весёлости.

— Недавно здесь, сэр Ханессон? — вмешался его начальник, высокий и крепко сбитый, с азиатскими корнями, — я слышал, вы дворецкий. Они должны быть знакомы с базовой техникой. Хейвены огорожены он внешнего мира. Своя атмосфера, своя вода, своя экология. И своя сеть. Выход во внешний мир есть у Муниципалитета, но никакая пакость снаружи к нам не попадёт. Защита от компьютерных вирусов — такое же право, как от биологических. От спама — как от приставаний бездомных и уличных торговцев.

— Мы как островки жизни на границе вечной мерзлоты! — деланно добавил ассистент, в котором явно умирал поэт.

Я ушёл из участка с противным чувством на душке. В доме Нойманн-Шау гадко стало и физически. Пошла в разнос система хранения продуктов. Когда вредитель испортил картину, вокруг хотя бы не воняло. Обычные продукты не портились так быстро, а здесь гниение вырвалось наружу, будто распрямилась сдавленная пружина.

— Островки жизни, — буркнул я, передразнивая младшего копа, — микробы и черви — тоже живые, угу...

— Чего ты мелешь, Ханессон?!

Эленна была в бешенстве. Взрослая дочь семейства, для которой диета и фитнес — личный сорт религии. Блондиночка шести с лишним футов ростом — в кого такая? — и раньше не была ко мне тепла, а нынче пригрозила серьёзным вычетом.

На экранчике холодильной камеры застыл череп. Вместо данных о температуре высветилось одно слово — вы догадались какое.

Меня поддержал только Нойманн-младший. Любителя фастфуда мало заботили пищевые вопросы, такой уж он эгоист. Но «атмосферка крутая», как он сказал, «похоже на криповые сториз и хорроры». Какими наивными мы бываем в юности.

Я вернулся в поместье около двух часов пополудни. Эленна была на тренировке, Дейв тусовался.

От неминуемой расправы над зарплатой меня спасли вечерние новости прошлого дня. «Файл смерти» поразил ещё восемь или девять домов. Ломались фены, глохли электрокары, еда в микроволновке горела. Неизвестный пакостник по кличке Пустой лепил черепа на экраны, и хозяевам оставалось лишь выкинуть хлам.

На Хейвене-17 четыре биома: два тропических, средиземноморский и хвойный. Я гулял в последнем, среди стилизованных под страны Циркумбалтии двухэтажек. Хотелось уйти от атмосферы глянцевого рая. Что ж, иногда наши мечты сбываются. Сверх меры.

Когда я вернулся в поместье Нойманн-Шау, Хаммел был мёртв. Клапаны из титанопластика в сердце отказали во время пробежки. Толстый, лысеющий, в мятых шортах и белой майке, обладатель миллионов евробаксов, стал мало отличим от мужиков, бок о бок с которыми я вырос. Смерть уравнивает всех. Может, эта мысль стала точкой невозврата на пути, который скоро завершится. Думаю, не стоит пояснять, что я увидел на дисплее наручного ХелсКейра мистера Нойманна-Шау.

— Это ты! Ты нас убиваешь! Папу за что?! Террорист! Тварь! —

— За что? За что так... — причитала её мать.

Если вдова Нойманн-Шау и хотела вырвать мне глаза перламутровыми когтями, то ей не позволила брезгливость. Возможно, сыграл роль и тот факт, что они считали меня опасным преступником.

— Мисс Ной... Регина! Никуда не звоните! Я всё объясню!

Я орал, пока она капала слезами с тушью на экран смартфона. Дисплей гипнотически притянул к себе женщину, она что-то лепетала, а мой голос из её восприятия выпал.

Садовая машина наехала на хозяйку поместья со спины. Был противный хруст, падение. Режущая глаз безукоризненная зелень окрасилась в бордовый. Телефон выпал из её рук, и это давало шанс замедлить расправу надо мной. Я ожидал увидеть на экране полицейское «101».

[Помоги мне... Помоги мне... Помоги...]

Стоит ли говорить, что было на аватарке контакта? По чёрно-белому («выцветшему») экрану бежали бесконечные воззвания от EMPTY.

— Что вам нужно?! Кто вы?! Кто вы?!

Вместо разговора он удостоил меня геотегом.

Малознакомое для холостяка заведение — Центр Планирования Семьи в западной части Хейвена. Всего один этаж, жёлтая черепица, голубой блеск стен, изгородь из бересклета.

Мой арест был неизбежен уже тогда. Шутник Пустой оказался маньяком и подставил простого работягу. К счастью, своей жестокостью он дал мне фору. Файл смерти разбушевался, заразив технику в порту. Два катера подорвались, почти весь штат констеблей рванул туда.

Воздух на улице остывал: климат-контроль тоже испытал удар. Маленький персональный апокалипсис. Молодая девчонка и пожилой господин на углу проспекта Прогресса тряслись над телефонами, как до того миссис Нойманн-Шау. Вирус действовал выборочно, но кого он выбирал?

Я не отличаюсь суровым видом, но, наверное, выглядел безумно, когда врывался в холл больницы. Дежурная медсестричка лет тридцати, с индийскими чертами, мотала головой в поисках охраны.

— Не нарушайте моё пространство, сэр! Что вам нужно?

Я показал смартфон мисс Регины.

— Откуда. Идёт. Сигнал? Он показывает на ваше здание!

— Я не могу без разрешения... Меня депортируют на землю, не заставляйте, сэр...

За блестящими стенами застучала капель. Живая изгородь пожелтела. Раздались взрывы.

— Я же вас спасти хочу! — крикнул я и поймал себя на мысли, что этими словами отделил себя от жителей Хейвена.

Дежурная оценила ситуацию и поняла, что сможет открыть мне без разрешения.

[ВЫ НА МЕСТЕ] — изрёк телефон в кабинете главы ЦПС.

— Пожалуйста, без глупостей, сэр… я не знаю, кто вы… меня уволят!

— Черепа… смерть… Почему он привёл меня сюда?!

Медсестра хлопала глазами. Ей было страшно.

— Что вы себе позволяете?! — гаркнул кто-то за спиной.

— Я пыталась его остановить, сэр Зандберг!

— Ох, за что мне это… Идиоты не умеют закручивать гайки в своих чудо-машинах, а виноват якобы я?!

Главврач Зандберг, покинувший подсобку, был настоящим гигантом, сразу видно — начальник. При желании он перешиб бы меня пальцем. Наверное, люди хотят сделать чего-то такое, когда в их кресле за компьютером сидит взъерошенный незнакомец, повторяющий что-то о смерти.

— Мисс Рей, пожалуйста, вызовите свободных констеблей. Эта глупая шутка затянулась. Нужно обеспечить безопасность нашего Центра.

Медсестра угодливо закивала и пулей покинула кабинет.

— Народ можно хоть увешать гаджетами, как гирляндой, но в сущности они останутся обскурантами, — главврач вытер нервный пот, — тупые бюргеры подумали, что нам мстят биоматериалы. Фух, пятнадцать звонков мне в приёмную. Им якобы пишут убитые дети, какой ужас!

EMPTY, EMPTY, EMPTY… — шло по экрану главного компьютера ЦПС. Зандберг заговорил мне, сидящему на его стуле, в спину:

— Давай, покинь кабинет, и я скажу, что ты пришёл на консультацию. Дело не будут заводить, может, полечим тебя...

Кто-то самовольно вывел на экран медицинские документы (вероятно, секретные) и снимки с камер. Тёмные залы освещались голубоватыми лампами. Геотег вёл не в кабинет, а в подвал под ним.

Потом мой собеседник вывел на экран следующее:

[ОН ХРАНИТ ОРУЖИЕ В ЯЩИКЕ СТОЛА. ОТОМСТИ ЗА НАС]

То, что произошло дальше, выводит меня на зыбкую почву мистики, в которую нелегко поверить. Я запятнал себя кровью, послушав просьбу таинственного EMPTY. Он знал о личном оружии, что выдаётся представителям престиж-класса Хейвена. Зандберг был мощным, но пулям не важна физическая сила. Я заперся в подвальной комнате, чтобы завершить эту историю. Пока констеблей задерживает катаклизм снаружи, я пишу.

Чему я, полунищий наёмный работник из доков, могу научить почтенных граждан? Когда строишь сказку, будь готов: за твои грехи в ней появится нечисть.

Каждый, кто рос на севере, знает местные мрачные легенды. Например, такую. Нежеланного ребенка выкидывают в снег, и он превращается в монстра. Пакостит другим детям, кому повезло родиться. А может и отомстить убийцам.

Благосостояние Хейвена построено на контроле демографии. Многие женщины «чистятся» от нежелательной беременности, но эмбрионы разных стадий не выкидывают, а кладут в холодильники. Материал для ЭКО? Косметика? Вакцины? Органы? Вариантов много.

На каждого гражданина Хейвена ведётся досье: возраст, состояние здоровья, отношения с законом. Не признавая право на жизнь с зачатия, медицинские работники тем не менее регистрируют момент начала беременности. Нерождённому заводят аккаунт, но до момента пояления на свет его страница пуста: EMPTY.

Они и есть черепа на нашей картине, напоминания о смерти. Мёртвые головы были предупреждением. Отцы семейств, домохозяйки, взрослые детишки — все пугались, но не дошли до разгадки.

Зато я знаю, как остановить злобу призрака. Если не это — что поможет? Согласно преданию, обиженным душам нужно дать имя, чтобы успокоить. Я назову их аккаунты — всех этих EMPTY, и призраки простят нас.

Заварушка снаружи стихает. Похоже, утбурд явился им во всей мощи. Страшно подумать, что там снаружи. Какая

ирония. Если я успею, меня убьют как диверсанта. Если нет — экосистема Хейвена-17 разрушится, и погибнут все.

Итак, прощайте, я Йорви Ханессон, и я призываю всех не жертвовать невинными ради комфорта.

Всё суета, vanitas, empty...

[Марин, Фабиан, Чарльз, Шейла...]

***

Инцидент в Хейвен-17 показал уязвимости в системе безопасности проекта.

Взлом подсети [ЦПС: Хранилище] привёл к гибели семнадцати констеблей и тридцати шести гражданских лиц. Предположительно имела место диверсия праворадикальной обскурантистской группировки «L█ N███████ O██████». Взлом был произведен через Тёмную сеть путём получения доступа к аккаунтам EMPTY, закреплённым за расходным биоматериалом. Используя психологическое давление и эффект мистицизма, злоумышленники создали у жителей Хейвен-17 ощущение, что нейропсихические отпечатки ликвидированных в ЦПС младенцев ведут с ними диалог. Апофеозом инцидента явился захват контроля над муниципальным аэростатом контроля погоды и сторожевыми коптерами, которые явились причиной большинства жертв среди полиции вследствие обморожения, пулевых ран и электрического шока. Гражданские жертвы получили физические и психические травмы из-за нарастающей силы неполадок с бытовой техникой, общим мотивом которых было навязчивое напоминание владельцам о смерти путём демонстрации соответствующей символики и собственно поломок.

Ханессон Й. 34 л., самоопределение: цис-мужчина, мигрант; был предположительно завербован террористами для помощи в психологическом давлении на граждан Хейвена и дестабилизации экосистемы Biohouse_2.2. При задержании Ханессон находился в состоянии мистической интоксикации, связанной с навозновековым мифосом (легенда о младенце, который мстит за своё убийство). Виновник был устранен на месте сержантом С., найденная при нём запись будет использована криминологами, психологами и психиатрами для изучения делинквентных состояний сознания, констеблями и Общеевропейским Департаментом — в целях борьбы против реакционных движений.

Требуем предпринять все меры для сохранения конфиденциальности этого письма. Генерал-консультант В██████.

#Осколок IV

Trollmirror — это рандомизированный объект в дополненной реальности, обладающий вирусной начинкой. Распаковываясь, он показывал смеющуюся морду (сейчас этот мем прочно забыт), правда, ещё и искажённую для пущего издевательства.

Зловредный код поражает систему пользователя, сбивая маршрутизацию графических материалов. Пройдёт несколько дней, и вирус покажет первую шутку.

Заменит чьё-нибудь лицо на рожицу из похабного мультика.

Сделает твою учительницу голой, да ещё и состарит для пущего омерзения.

В магазине всплывающее окно ценника выдаст: СВЕЖИЕ НЕЧИСТОТЫ.

Ну, и конечно, всякие монстры для запугивания.

В общем, ничего нового. Туалетный юмор, порнография, кровь, страх. Низменные страсти любого века.

Разумеется, вирус — лишь набор кода: он не придумывает пакости сам. Откуда они берутся? Здесь выявляется более глубокое значение «зеркала». Да, конечно, из нашего собственного низа.

Под слоем льда сверкающе-комфортного Верхнего Интернета сохранились залежи самых разных отходов ума. Через панель управления t.m. ищет обратные ассоциации вроде «женщина — путана», «продукты — отходы», «праздник — катастрофа». Зеркальные ассоциации: снова глубокомысленная параллель! Дальше прикрученная нейросеть пополняет библиотеку, создавая «тролльский мир».

Само собой, t.m. вызвал неудовольствие своим появлением. Как и множество иных источников дискомфорта. Стоит отметить, что он был крайне вирулентен, передаваясь как близлежащим устройствам, так и через взаимодействие в самой VR. Честно говоря, описать механизм корректно вряд ли получится, да и времени нет. Но всё же цифровой апокалипсис не наступил. Совершенствовались антивирусы, люди перепрошивали хард очков. В конце концов, всегда можно было привыкнуть к малоумным шуткам или просто ограничить пребывание в VR.

Однако уничтожить «зеркало» не смогли. Как истинный тролль-шутник, вирус оказался живучим и неуловимым для полной дезинтеграции.

Заложенная в его ядро программа вскоре «захотела» чего-то новенького.

Оковы сна

Опять затеял бой с головой своею витязь, А сколько ещё вас таких, вы сильно удивитесь. Отродясь был нем, как язь, чёрен, как грязь, Сам попался в свои снасти, ересью нерестясь. (25/17, «Имя имён»)

Россия, Н-ская губерния, правление государя Александра III.

Бричка, запряжённая двумя серыми лошадьми, приблизилась к откосу. Склон здесь стал слишком крутым, и далее путники двинулись пешком, оставив скакунов у коновязи.

Двое мужчин направлялись к домам, облепившим оба берега мелкой заросшей рогозом реки. Оттуда квакали лягушки.

Лето выдалось дождливым, везде царила грязь. Дело шло к ночи. Гости из города искали хоть одно горящее окно.

Один из путников был рослый брюнет с волевой челюстью, коротко стриженный, в лёгком плаще и кожаных сапогах. Другой — слегка комического вида мужичок с седыми усами и бородкой, носивший жилетку, шляпу-котелок, пенсне. Про таких непонятно, они ещё «дядьки» или уже «деды».

— Scheiße, сплошь Scheiße на вашей России.

— Не ругайтесь, Алоиз.

— Для вас — доктор Мюних! — полу-шутливо фыркнул дядька-дед, — я не согласен, в корне не согласен с Herren Марксом und Энгельсом, но считаю, что ваш духовный беспорядок в сознании берётся из плачевного материального бытия.

— Кто бы говорил об упадке. Сколько в Германии сект лютеран, сколько мистиков? Полагаю, мы квиты, господин немец? Впрочем, касаемо нынешней нашей цели вы полностью правы. Это воистину грязь человеческая. Те, кого мы ищем – хуже раскольников, опаснее скопцов!

К концу своей речи русский собеседник так разозлился, что неосознанно потянулся к револьверу. Немец замолк. Дошли до жилых домов – кособоких, подгнивших. Немец снова скривился. Дабы на корню пресечь речи о «немытой России», его спутник переменил тему.

— Вы слышали о начинающем докторе Фройде, господин Мюних? — спросил он.

— Ja, Herr Соколоф, это недоучка, dummer Mann, изпровергатель порядка!

— Ниспровергатель.

— Так точно, herr Gendarm, — усмехнулся немец, — мне больше по нраву труды Дамерова... Он писал о единстве души и тела. Классификация патологий Гризингера — тоже блестяща! А этот Schlomo, с его кокаином... Он хорош стал бы для вашей секты... Как её?

— Говорунов.

Стало жутко и тихо.

— Жаль, доктор Мюних, что государь-император взял курс на сближение с Францией, а не Германией.

— Но мы, mein Lieber, должны работать, а не zu verzweifeln.

Зашли в дом недалеко от реки. Четыре ребёнка сидели у печки, из кастрюли пахло гречей, у потолка сушились грибы. Путников встретила хозяйка, женщина краснолицая и пухлая, второе – не от хорошей жизни.

— Где ваш супруг, любезная Авдотья? — спросил жандарм, точнее, бывший жандарм, Соколов.

— Опяяяааать... С говорунами... Жрёт сонник-зелье...

На лице Мюниха отразилась работа мысли: доктор подбирал подходящий перевод народного словца.

Секта Говорунов потребляла неизвестную мешанину, чтобы видеть сны наяву. Некоторые считали, что дело в спорынье, другие ссылались на опий. Жертвы сонник-зелья вели себя безумно, а самые отъявленные едоки отравы впадали в забытье. Что и говорить — хозяйству губернии это не способствовало. Секта Говорунов была очень скрытной и, возможно, имела, подобно скопцам, высоких покровителей.

О начальниках богохульной шайки и спросили у тётки Авдотьи.

— Да это... знахарь, Федот, к барину нашему, Семёну Евграфовичу, прибился! — со злобными слезами заголосила хозяйка, — ирод он, нехристь!

Дети испуганно задрожали.

— Mein Lieber Paulus, что там за окном? Светло как-то.

Соколов распахнул дверь, выглянул наружу с револьвером наизготовку. Намётанным полицейским взглядом быстро посчитал собравшихся по макушкам: четырнадцать человек. Одна голытьба. Вооружены девять.

Поодаль стоял, видимо, тот, кого звали знахарем и виновником всех бед. Вопреки образу колдуна из книжек, это был бритый короткоусый хлыщ в простой мужицкой одежде, разве что на шее блестела бронзовая цепь.

— Выходи! Говорить выходи! — лопоча и брызжа слюной, закричал Федот. Фразы эхом повторила группа крестьян, глядя остекленевшими рыбьими глазами.

— Выходи, мужики, от жонки чужой! А не то всех попалим!

Павел от локтя стрельнул в живот бегущему на него мужику с дубиной. Тот не остановился, пришлось отступать. Второй обошёл и пытался схватить Соколова за рукав.

На шум выбежал Алоиз, вооружённый кочергой, и принялся потешно махать ею, отгоняя сектантов. Ситуация, впрочем, и не пахла юмором.

Их поймали, побили, разоружили. Резать или жечь не стали. Федот не принимал участия в поимке гостей, но, казалось, издалека управлял разгоряченной толпой мужичья. Будто мысли свои им вкладывал в голову, от чего его отряд работал слаженно, как заведённый.

— Приятно было с вами работать, Herr Соколоф, — через приступы одышки сказал Мюних.

— И мне, и мне с вами, доктор... — куда-то в пустоту ответил Павел.

А потом вернулся Федот. Он нёс в руках свёрток. Когда знахарь приблизился, пленники почувствовали терпкий запах.

— Разжимайте им пасти! Давайте! Поговорим вместе! Не хотят — челюсти сломайте! — трясся главный сектант.

На вкус сонное зелье было сладким.

— Говорящий! Говори с ними! Твои, твои, Говорящий! — ревела толпа.

Россия, наши дни.

Рабочий день Константина начался с лёгкого похмелья, редких лучей солнца и лая собак за гаражами. Наконец-то свершилось, вызвали поработать!

В последнюю неделю он опасался, что скоро начнёт питаться продуктами по акции и снова пойдёт таксовать. Причём на чужой машине, как последний холоп. Свою «Гранту» Костя продал: стало легче платить алименты. Да и не нужны ему далёкие поездки, до работы двадцать минут пешком.

Трудился Константин внештатным сотрудником Управления Внутренних Дел. В последние недели на криминальном фронте наступило затишье, вот и заданий не приходило. Однако сегодня вышло иначе. И он поплёлся к зданию городского УВД.

В отделении как всегда стояла вонь от дешёвых сигарет. Следователь Румянцев, позвонивший Косте час назад, традиционно сидел в кабинете номер пятнадцать. Не изменился: толстый, усатый, чуть шепелявый. Но мужик неплохой. У шкафа с бумагами стоял бритый под ноль лопоухий старшина. На стуле сидел какой-то сопляк.

— Допрашиваете, Андрей Евгеньич? — спросил внештатник.

— Заканчиваем уже. Посмотри-ка на красавчика, Жаров. Из любимых твоих.

Константин тяжело задышал. Щуплый прыщавый недомерок с бритыми висками и серьгой в ухе вжался в стул, выдавив из старого дерева скрип.

— Ну что, супер-клад-мэн, куда тебя определим? Мамке на шею? К зекам в прессхату? Ласточку сделаем? Или кракена?

От последнего слова Жарова передёрнуло. Неизвестные умельцы их отделения, используя бесценный опыт Гестапо и НКВД, придумали оригинальную пытку. Говоря кратко, она заключается в хитрых манипуляциях с вантузом, унитазом и задним проходом задержанного. Жаров готов был и хуже поступать с барыгами, но всё равно стало неприятно.

Через секунду Румянцев в голос заржал, наблюдая слёзы горе-закладчика. Пухлые щёки капитана дрожали.

— Серебряков, уведи. А ты, Жаров, присаживайся.

Отсмеявшись, хозяин кабинета достал из стола плитку орехового «Альпен Гольда» и начал компенсировать рабочую потерю калорий. Костя сглотнул слюну. На работу он вышел не завтракая.

Немного очистив пальцы об низ крышки стола, капитан наклонился вперёд.

— Хочешь порасследовать кое-чё про дурь?

— Допустим.

— Знаешь хоспис тут недалеко? Шаражку для безнадёжных больных. «Надеждой» зовётся.

Константин кивнул.

— Щегол на допросе пересрал и рассказал кое-что. Есть у него кореш в интернете кличут мудрёно, ща. На всякий случай погремуху по буквам записал: Вин-декс. Хочет с дружками грабануть эту больничку. Ты прикинь, Жаров, ни стыда, ни совести. У полудохлых последнюю, хм, клизму отбирают.

— И почём сейчас клизмы на чёрном рынке?

— А-ха-ха! Сечёшь! Ты сейчас только без резких движений. Понимаешь, Костя: там же, в хосписе, все корячатся жутко, болезные. Вот им и дают анестезию. Жёсткую, мощную, глюки вызывающую.

— То есть легальную наркоту. До чего прогресс дошёл.

— Вроде того. Доктора, конечно, всё в сейфе хранят. Не знаю, на что воры рассчитывают. Но ты сходи, Жаров, пошебурши там, проверь ходы-выходы, блокпосты, камеры... Только штаны почище напяль, я тебя умоляю...

Константин встал. В его голове возникла дилемма: защищая заведение от нарков, он защищает, в свою очередь, наркоту. Будто угадав его мысли, Румянцев продолжил:

— Компания там солидная. Амеры или другие буржуи, кол им в сраку. Лекарство стрёмное, но легальное. Так что считай: на деле дурь, по бумажкам – нет.

— Солидно. Новых брюк хватит войти в доверие?

— Хватит, не хватит, а дело по твоей части. Да, самую малость забыл, — капитан перешёл на полушёпот, — ксиву мы тебе сделаем посолиднее. Будешь временно старший лейтенант. Но штаны всё же обнови.

Хоспис «Надежда рядом» расположился поодаль от шумных мест миллионника, в бывшей усадьбе каких-то графьев. Двукрылый особняк стиля классицизм при Советах стал домом пионеров, затем санаторием. Раз в десятилетие, как помнил Жаров с детства, здание перекрашивали. Сейчас стены были голубоватые, с аккуратными кондиционерами и евроокнами, почти не портящими исторический вид. Потомков знатного рода не нашли, и к двадцатым годам нашего века здесь разместилось заведение паллиативной помощи. Константин вошёл в стеклянные двери.

— Вам что-то подсказать, молодой человек? — приторно заулыбалась блондинка в кристально белой форме, с напудренным до состояния гипсовой маски щекастым лицом.

Жаров саркастично скривился от слова «молодой». Здесь, ему казалось, он выглядел совсем развалюхой. Холл в стиле хайтек резал глаза белизной и неприятно высвечивал нарождающиеся морщины. Растения в горшках были такие вычурные, что не догадаешься, живые или пластиковые. Лестницы на второй этаж как бы «обнимали» фонтан с камнями, посреди которого стояла ангелоподобная мадам в наряде католической монахини. Жаров не был религиозен, но интиуитивно понял, что стиль статуи сильно отличается от того, что принят в Церкви. Улыбка и поза женщины намекали на страсть.

Может, он просто долго не знавал бабу. Однако статуя отличалась от изображений святых женщин в русских храмах. Было в этой фигуре что-то кокетливое.

— Это святая Надежда, — прозвенела медсестричка, проследив за взглядом Кости, — символ организации. Она — тёзка нашей благодетельницы, Нади Финкельфарб.

— Нади...

Жаров с улыбкой прокатил слово на языке, вспомнив упитанную мадам лет на десять старше себя, в роговых очках, с короткими фиолетовыми волосами. Её нередко показывали по ТВ. Он захотел шуткануть: «а я тогда Костян», но сдержался. Также гость не стал говорить, что «Надежда» — сомнительное название для места, где все точно умрут.

Вместо этого Жаров попросил встречи с этой самой «благодетельницей».

Но гражданки Финкельфарб на месте не было. И «Костян» зашагал, не увидев «Надю», по зеркальному полу к выходу.

Однако общения с дамами внештатник не избежал. Произошло это через сорок минут, когда Жаров спускался к своему району — мерзковатому, криминальному, усеянному сырыми хрущевками, куда легче дойти мужицкой походкой, чем ждать автобус сорок пять минут. Народ здесь жил старорежимный, из крестьян в колхозники, потом — кто на бюджет, кто в мелкую коммерцию, армию, тюрьму...

Одной из представительниц народа была Лидия Михайловна Вострецова, бывшая заведующая культурной частью. Она и встретилась понуро бредущему внештатнику.

— Шо, из «Надежды»? Ой, Костька, а что случи...

Огорчение старушки было понятно. От бедняги Жарова давно ушла жена, мать умерла, отец жил в деревне и сына недолюбливал. Те, кто долго был соседом Кости, знал ещё, что его братишка подростком погиб. Пожилая женщина резонно недоумевала, кто же мог тогда загреметь в хоспис.

— По службе гонял, Лидия Михална. Сам пока живой.

Сначала собеседница Кости облегченно вздохнула, но затем в сердцах выпалила:

— Давно пора этот гадюшник разворошить!

Константин спросил о причинах злобы, предполагая застарелое недоверие к религии и протест отъёму советских зданий. Но Лидия Михайловна сказала иное.

— Есть подруга у меня, ну, как подруга... Баб Вика. Верующая — во! А сынок её, Витька, повеса, натрахался без резинки, ну и подхватил заразу на хрен. И гнить стал... ВИЧ или гепатит, не спрашивала. Я же культурная. Отдали беднягу в эту «Надёжу». А вернули мамке — не пойми что.

Холодный мокрый ветер принес запах мусорки, прибавив странным словам омерзительного колорита.

— Запакованного в целлофане хоронили, как колбасу в плёнке, — Лидии Михалне был не чужд циничный юморок, — а самое главное, ты падажжи, послушай...

Жаров сделал шаг вперёд.

— Мать его, Виктория Ильинична-то, совсем тю-тю стала от горя. Читает теперь в интернете, как врачи-убийцы людей на органы пускают. Про масонов всяких, про мафию верещит. Говорит, не давали сыну звонить, а прислали... холодного. Чего с ним делали в хосписе? Не она одна видела, не одна! Я атеистка была писят лет, да и сейчас не знаю, что там наверху... Но тоже видела.

— Что видели-то, баб Лид? Можно быстрее? Мне бы погреться, б-р-р.

— Успеешь ещё водкой нахлестаться, сыч!

Константин поежился.

— Видела... Что Васька её в целлофане дёргался.

Вечер и ночь прошли обыденно для холостяка. Водку Костя не пил: у него был коньяк.

«Мало ли что привиделось убитой горем тётке? Особенно рьяно верующей. Они и в паспорте три шестёрки замечают!»

Директриса Финкельфарб, как Костя прочитал в интернете, планировала вернуться в город утром. Летела с конференции, о которой Константин узнал на популярном церковном ресурсе «МирПрав». Сайт показался ему таким же, как хоспис: вылизанным до тошнотворного блеска.

Согласно свежему интервью, «Надя» тащила из столицы двух знаменитостей: отца Никодима, безбородого и тощего субъекта в рясе, говорят, бывшего актёра, и падре Аурелио, небритого смуглого гостя из Латинской Америки. Сии христианнейшие пастыри не скупились на комплименты в адрес фонда. В числе прочего со страниц «МирПрава» пели осанну препарату «Дрим», который «полностью подавляет сопутствующие болезни ощущения» и является едва ли не генератором ангельского пения наяву.

— И более того... Даёт положительные эмоциональные реакции... — бубнил Жаров себе под нос, читая «МирПрав».

— Ещё бы в центре города рекламу повесили, дебилы! — выругался он, поднявшись с продавленного компьютерного стула, — наркоту пиарите на весь свет, а нам ваши жопы прикрывать!

Отоспавшись, Костя снова проделал путь в сверкающий хоспис. Ему указали путь в кабинет начальницы: наверх, потом третья дверь слева. Жаров поднялся по лестнице, поглядывая в легкомысленный вырез сутаны «святой Надежды».

Дальше, в коридоре, статуй не было, только портреты. Галерея великих благотворителей. Константин узнал Ганди и Льва Толстого, которых советские училки регулярно ставили в пример. Про Толстого он смутно помнил, помимо его гигантских талмудов, что тот ругался с духовенством, а «Махатма» вообще был каким-то язычником, или кто там в Индии живёт. Эти лица удивила Жарова: организация-то церковная. Или нет?

— В хосписе и так прекрасная охрана, госпо... товарищ? Старший лейтенант Жаров Ка Эр. Но у нас и полковники найдутся, — странным смешком закончила «Надя», выслушав его предложение и осмотрев реалистично подделанный значок.

Хозяйка хосписа смешно бегала по кабинету, будто перекатывалась. Фиолетовый цвет волос она сменила на бирюзовый, ярко подвела глаза, одета была при этом в строгий, но слишком уж мужской по крою брючный костюм.

— Мы обеспечим целый наряд, чё вам напрягаться? — переминаясь, буркнул псевдо-старлей. Хотел добавить, что верующим гордыня не к лицу, но промолчал.

«Надя» предложила присесть, Жаров выбрал мягкий стул с красным бархатом. Обстановка вокруг отдавала Серебряным веком, как мог его представлять почти сорокалетний внештатник российского УВД. Рыжий паркет, шкафы с книгами, пейзажи, сюрреализм, иконы вперемешку с восточными приблудами.

— Константин, простите за прямолинейность. Мы обойдёмся без шпаны с пятью классами. И не начинайте даже о ваших инсайдах.

«Надя» жеманно замахала ладошкой с лиловым маникюром и повысила голос.

— «ДримФарм» — не склад с аспирином, лекарства хранятся с сейфе! Какие хакеры, какие воришки? Что за страшилки для детсада?!

Жаров вздохнул и предложил прямо сейчас проверить склад с препаратом. Вспотевшая Финкельфарб зафыркала, но согласилась и отправила гостя в холл. Краем глаза Константин заметил отчаянный рывок круглой барышни к телефону.

На стеклянном столе внизу он взял вкусно пахнущие буклеты с ликами Никодима и Аурелио. «Вера и фармтехнологии — сёстры в деле спасении людей» — гласил заголовок.

Жаров ждал, читая приторные пассажи, минут двадцать. Сменившая позавчерашнюю товарку медсестра – длинноногая, черноволосая, с острыми чертами лица, пришла в сопровождении двух охранников. На них были медицинские маски.

— Нужно проверить подсобные помещения, — сообщил Жаров.

Девица повела его будто нехотя. В правом крыле размещался спуск в прохладный устланный кафелем подвал. Слева шли двери подсобок, справа — железные больничные полки.

— Может, свет включите?

Никто не отозвался.

Прислушавшись к своему эху, Константин определил: за коридором — крупный зал. И не уловил должным образом тихие переговоры за спиной.

— Может, не надо, Нин... Менты за своего посадят на бу...

— Да это не мент, ты тупой, что ли? Его сама пробила, давай. Фарм прикроет.

Эти две фразы всплыли в голове Жарова позднее, неизвестно через сколько времени.

Пленник очнулся в темноте, с болью в затылке, подбитым глазом, ноющей челюстью. Ломали его секунд сорок — сопляки.

Руки — замотаны скотчем, рот — им же заклеен. Жаров вспомнил, как его били, приговаривая, что он вор. «Глупость или предательство?» — мелькнуло в пострадавшей голове что-то из классики.

Неизвестно, сколько он так лежал. Покатавшись по полу, Константин вычислил, что комната не больше типовой ванной. Дверь, естественно, заперли.

Через неизвестно сколько минут раздался крик и мат. Мальчишеский голос, сломавшийся, но от природы не самый брутальный. Потом послышался звук бега. Затем бегун остановился, и Костя услышал другие шаги: размеренные. Парень бежал, его преследователь — шёл.

— А-а-а-а... Стой! Чё происходит?! Отстань!

Казалось, обладатель голоса сейчас сорвётся на плач.

Жаров со всей дури врезался в дверь. Другой голос повторял:

— Милая... маленькая... ты маленькая? Поговорим?

Шаги приближались, парень перешёл на мат. Из его уст площадная брань звучала довольно комично. Пленник вскочил, больно ударился плечом об угол косяка. Бросился на стену снова. Щёлкнул выключатель, превратив комнату в самое яркое место на Земле.

Паникёр наконец догадался открыть дверь снаружи, а затем влетел в комнатку. Жаров потряс связанными руками, намекая, что дело освобождения не закончено. Из-за двери тем временем доносилось бормотание преследователя.

— Поговорим, маленькая, вижу не тебя... больно и красиво...

Жуткая, несогласованная мешанина слов бухого, обдолбанного или слабоумного.

— Эта тварь, тварь... Помогите... — отрывая скотч, лопотал вспотевший юнец.

— Больно и хорошо, поговорим... Ты милая?

Дальнейшее напомнило дешёвый ужастик. Жаров, когда его избавили от пут, решительно распахнул дверь. Из темноты к ним шла тощая, покрытая лиловыми и желтушными пятнами, фигура.

— Зомби! Тут сраный зомбак! Всё, как он говорил...

«Зомби» двигался, тараща гнойные глаза и безумно вращая сухим языком. Это был мужчина, но признаки пола у него почти стёрлись, тем более он изначально был патлатым и тощим. Лицо бедолаги облепили соломенные кудрявые волосы. На нём был накинут зеленоватый халат без пуговиц, какие используют для операций. Разминая конечности, Жаров подался вперёд. Существо не думало отступать.

Дальнейшее произошло в темноте. Урод стал тянуться к шее Кости с непонятным намерением. Он повторял «поговорим» и лопотал какие-то бредни извращенца, причём сюсюкался, как с маленькой девочкой.

Жаров ударил психа локтем. Несмотря на тщедушную комплекцию, тот не упал. Костю захлестнула тупая ярость, первобытное желание добить того, кто не сдаётся. Он наугад ударил ногой, чуть не упал — другую ещё покалывало.

Потом стал душить нападавшего.

Тот хрипел, но пощады не просил, не обзывался, не ругался. Потом затих.

Жаров взял тело за закорки и кинул в свою бывшую темницу. Пацан-беглец в это время светил ему телефоном.

Тело было липкое, с торчащими костями и свежей кровью на запястьях. Ещё Константину показалось, что оно дышало — медленно, как дышат спящие. Но он списал всё на свой стресс.

— Ты кто такой, бумер? Слышь, отдай моб, я тебя спас, вообще-то.

Поскольку свой аппарат у Жарова забрали, он не нашёл лучшего выхода, чем отобрать модный смартфон пацана. Тем более, это была улика.

— Ты? Меня спас? Скорее подставил! — сказал Константин, оторвавшись от истории браузера, где было на удивление мало порнухи. Потом осветил лицо незнакомца фонариком.

Парню было лет восемнадцать, светло-русые волосы он стриг в каре, отличался худобой и не очень красивым лицом: плоским, излишне бледным. Врачебный халат, явно стыренный, воришка накинул поверх черного балахона.

По роду занятий пацан был юный преступник. Из тех, кого Жаров готов был душить своими руками: связанный с наркобизнесом.

— Неприятно познакомиться, Виндекс.

— Чего? — сдавленно прыснул юнец, — Виндекс? Я не Виндекс, вы чё.

— В отделении расскажешь.

— Кому? Вам? А вы кто вообще? Покажите сигну сперва?

Предпоследнее слово сперва ввело Костю в ступор, пока он не догадался, что имеется в виду «ксива» или «корочка». «Хлоп-хлоп» по карманам: без вариантов. Естественно, «сигну» забрала охрана хосписа.

— Так, небольшие трудности. Тем не менее, ты попал. На тебе кража препарата, а то и распространение. Не отмажешься теперь.

Парень начал заикаться, но потом бодро возгласил, тыча пальцем в тело на полу:

— А на вас — убийство пациента хосписа!

Повисла тишина.

— В полиции разберёмся, чё на ком. Твоя труба не пашет, что ли?

— Там блок, обычные звонки недоступны!

— Ну так разблокируй! — Жаров схватил пацана за грудки, — а то два убийства на мне будет.

Жаров отдал пацану аппарат и следил за снятием защиты. Парень лепетал, что «его прочекают», но Косте не было дела до нытья.

Трясущейся рукой, на которой стали заметны татуировка паука и старый ожог, не-Виндекс передал аппарат, а через миг выпалил:

— Кто-то идёт! Сверху!

— Что в той стороне? — промедлив секунды три, спросил Жаров и показал на коридор, откуда прибежал парень.

— Морг.

Подумав ещё мгновение, внештатник с чужим телефоном тихо устремился вглубь подвала.

Да, не так Ваня, широко известный в узких кругах под ником Nail, планировал провести вечер. Заседая на съёмной хате с Марком и Юки, они как следует спланировали дело.

Обсуждение «Дрима» бурлило в тёмном сегменте сети, но достать запретный плод было тяжело. Ах, да, конечно: их было четверо. Четвёртый — Виндекс, заматерелый хиккикомори и конспиратор. Он и подбил приятелей на ограбление хосписа. Лекарство, вызывающее сверхреалистичные глюки, обещало больше кэша, чем «закладки», фокусы на бирже и скупка-продажа палёных симок. Никто не знал состав чудо-смеси: фирма всё засекретила, а пациенты по очевидной причине рассказать не могли.

Из рекламы и слухов стало понятно: препарат вызывает глубокий сон, грёзы, яркие впечатления и даже экстаз. Раньше некоторые хосписы приносили больным сигары, деликатесы, выпивку, а кое-кто скрашивал быт умирающих проститутками и порно. Естественно, консерваторы очень возмущались.

Нина, Нюра, или как её, с вычурной фамилией на Ф, превзошла их. Заказанный ей «Дрим» действовал прямо на мозг: следовательно, не требовал вызывать путану, поить вискарём или накуривать больного. Всё по закону!

Действовать решили, когда их приятель SteelRain (на деле — противный хлюпик, не из команды) на семь часов ухнул в оффлайн, причём днём. От третьих лиц стало известно, что «Стил» был пойман полицией и настучал на Виндекса.

Юки пыталась по-девичьи заступаться, Нэйл грозился карами, а примирил их Марк, резонно заметив, что менты в России хардовые, как тут не испугаться. Марк вообще был умник, из столичного вуза, шахматист и пловец, с правами. Пока менты не подняли, как говорили в старину, хайп, друзья стали действовать.

Ещё неделю назад они разработали план. Старый микроавтобус брали в аренду «для пикника». Немного тюнинга — и он превращался в машину-«труповозку», вроде скорой, но чёрную. Временно приклеенные номера и врачебные халаты открывали путь на территорию. Не через главный вход, конечно. В бывшей усадьбе был неприметный и менее охраняемый блокпост. От него — рукой подать до морга. Зачем лезть в сейф, если можно вытянуть образец препарата из крови? Как говорили Виндекс и остальные, препарат хардовый, долго держится в организме. Потому его и не пускают на широкий рынок. А если кровь застынет — стоило отрезать плоть ножом. Он, Нэйл, и отрежет. Хоть и сблюёт при этом. Пока Юки будет глушить связь хосписа с внешним миром, а Марк — сидеть за рулём.

Ранние части плана завершили нормально.

А в морге Ваня почувствовал неладное. От корпсов в холодном зале шли едва уловимые звуки. Будто не мертвы они были, а спали.

Когда парень одёрнул покрывало над одним из умирающих, тот раскрыл глаза. Он побежал, ну а потом состоялась их встреча с противным и грубым бумером.

У медсестры Людмилы, двадцати пяти лет от роду, тоже всё складывалось неплохо. Из села в одной «горячей зоне» СНГ она благополучно смылась восемь месяцев назад. Оставив защиту престарелых родителей на брата-ВДВшника, Люда поехала в миллионник — быть доктором не за копейки. Дородная, с русой косой и пухлым лицом, она выглядела простецки, но мечтала о высоком — как уж это высокое понимала.

И вот природная смекалка деревенщины помогла Людмиле схватить счастливый билет в «Надежде рядом». На собеседование она пришла стриженной и крашеной. Взяли не доктором, а «сестрой попечения». По деньгам было круче зав. отдела в их пердях. Платили и кормили хорошо, правда, к разглашению относились строго. Неудивительно, — думала Люда, — профиль-то деликатный. «Дрим» так и вообще: наркота наркотой. Но Хозяйка говорила, что лицензии на месте, и сёстры попечения не задавали лишних вопросов.

Одной из самых неприятных обязанностей сиделки было кормление «Дримом» тяжелейших больных, которые одной ногой стояли в могиле. По сути — поддержание последнего сна. Вещества «Дрима» вызывали в мозгу иллюзию всего самого любимого, причём, как говорили, ощущения усиливались многократно.

Сейчас Людмила цокала каблуками в морг, где хранили страдальцев. Десять минут назад она шла за шприцами, услышала возню и поняла: один из тяжёлых буянит.

Конечно же, женщина не знала о двух гостях подвала.

— Ну, говоруны, кто тут у нас не хочет спатушки? — с циничной ухмылкой прожурчала Людмила. Белёсый свет озарил холодную комнату. Серые глаза сестры попечения осмотрели ряды лежанок. Пять новых тел. Говорунами их называли за постоянное тихое бормотание, что не удивительно для людей, видящих лучшие сны в своей жизни.

Одни тела были чистые, другие изъедены струпьями, пролежнями, багровыми дырами от «крокодила». Рак, ВИЧ, гепатит и прочие «прелести».

У лежанки, стоявшей близко ко входу, Людмила увидела вереницу едва заметных следов. Говорун под тканью не подавал признаков буйства. Странно, — думала она, — он что, погулял и вернулся?

— Пора в страну розовых единорогов, — сказала работница хосписа, доставая пачку «Дрима», а затем отдёрнула покрывало.

Но вместо полутрупа на лежанке обнаружился вполне здоровый, хотя лысеющий и с проседью, мужик. Он вскочил и успел заткнуть Люде рот, допустив лишь мгновение дикого крика.

— Дежурка недоступна. Придурки конченые! И связь говно. На, бери свою звонилку бесполезную, хакер!

Константин тяжело дышал, сетуя на бардак у коллег из УВД.

— Вы попали на камеру, и вас посадят, — фыркнула, поправляя халат, чуть пухлая, крашеная в каштановый, медсестричка.

— Камеры наш молодчик выключил, так что хрен вам на воротник. А кого тут сажать, ещё надо подумать. Вы наркотой людей кормите полудохлых... полумертвых, пардон. Они в трансе ходят, бормочут невесть что, нападают на людей как мертвецы из ужастиков!

— У нас все лицензии есть, — развела руками барышня. Говор выдавал в ней провинциалку, — а чтоб не бормотали, меньше лазайте по чужим моргам!

— Позвонить есть у тебя? — спросил Жаров медсестру.

— Телефон в кабинете остался. Тут не приветствуют бла-бла-бла на рабочем месте. Сбегать наверх вы ж не дадите, маньяки недоделанные?

И тут в подсобке, где заперлись трое, раздалось электронное «тыц-тыц».

— Это мне! — Нэйл схватил телефон, — в мессенджере звонят!

Связь, как понял Костя, шла не через оператора, а по секретному каналу. Какая-то «Юки» с зелёным сердечком рядом. Жаров вырвал аппарат у юнца и включил громкую связь.

— Наил... Или как тебя. Ты ведь ещё в подвале? Надеемся, что с уловом. Поднимись наверх, поднимись. Отдай нам

«Дрым». Камеры ведь не работают, молодцы вы, ребята. Минуточек пять, мы пока... полюбуемся фонтаном. Вряд ли «Юкой» звал себя мужчина с хриплым голосом и восточным акцентом.

Что же плохо продумали трое друзей-воришек? Нет, они безусловно знали, что в тёмных глубинах сети обитают зубастые рыбы. Но, как известно, — до первого отравления, аварии или залёта современная молодёжь невероятно беспечна. Даже если это выпускник топ-вуза, девчонка-программер с подвешенным языком и их пронырливый товарищ.

Конечно же, за «Дримом» охотились многие. Обычные барыги и кое-кто пооригинальнее.

Слыхали, что секта «Рассветной звезды» хотела грабануть «Дрим» при перевозке, после чего зам её лидера перестал выходить на связь. Говорят, неудача его так обозлила, что полувековой мужик тут же пошёл в отрыв. Финалом стало снятие убацанного героином козлобородого гуру с семиклассницы. Глава движения от своей правой руки открестился (отзвездился?) и мирно продолжил работу в Минкульте.

Одиозный клуб «Бессмертный Общинный Союз» (сокращённо БОС, или «босяки») требовал в компенсацию за грабеж олигархами выдать им «Дрим» для укрепления веры в Вождей Рода, но их вежливо «послали». Деды, бабки и школьники долго грозились репрессиями после взятия власти, но снискали только насмешки.

Тот, кто завладел аппаратом Юки, был опаснее.

Чтобы решиться взять заложников, нужно было считать «Дрим» по-настоящему ценным. О странных побочках препарата даже Виндекс говорил полунамёками.

— Что значит общее сознание? Как у пчёл и муравьёв, что ли?

Константин отказывался верить в байки с сайта «Хоррор сториз». А побледневший Нэйл дрожал, будто сам был наркоман в запущенной стадии. Для бедняги сейчас секунды казались часами.

— Ну, не самое сознание, скорее глюки, — сказала Людмила, — у нас охранник был, потрахивал, извините за мой французский, одну сестрицу. Выпросил у неё полдозы этой дряни. И, грят, видел трупаки вокруг, чё-то шептали они ему. Ну понятно: чел работает со жмурами, вот и мерещатся на каждом углу. Психология, фигли. Ринат или Ришат его звали... Уволили мужика, грозили десять лет выписать. Но пожалели и выслали обратно в какой-то его «-стан».

— Тигры... Красные Тигры... — покачиваясь на железном стуле, как метроном, бормотал Нэйл, — не думал, что они тоже за «Дримом» пойдут…

Жаров смутно помнил, что после разгрома банд исламистов на Балканах и Кавказе некоторые уцелевшие отряды вошли в контакт с левыми революционными террористами. В результате получился ядрёный микс: шахид, обвязанный коктейлями Молотова, с ненавистью к жизни «неверных-буржуев». Банду назвали Красными Тиграми. Такие за фуфлом не пойдут. И с пустыми руками не явятся.

— Они думали, мы сейф возьмём. Требуют чистый «Дрим»... у меня ж его нет, — причитал парень.

— У кое-кого есть.

Палец Жарова указал на карман халата Люды.

— Хоть что-то. Но Тигры — полнейшие психи! — повысил голос Нэйл, — мы чё, просто сунемся в холл под их пули?!

— Нет. Не просто.

Константин странно прищурился.

— Саид, выйди сюда.

Мускулистый бородач с чёрно-красной повязкой на голове — определённо лидер банды, подозвал пальцем толстого, светловолосого, безусого подручного, который в нормальной ситуации напомнил бы студента техвуза. Тот был облачён в бронежилет, делавший его совсем пузатым, и армейский шлем, напоминающий половинку арбуза.

У главаря видимой защиты не было, разве что под одеждой. Он носил неброский камуфляж, который простые русские мужички надевают на рыбалку. Оружием лидера банды был исписанный тигриной символикой автомат Галиль — редкость для России.

Основной знак банды был серп, он же полумесяц, пересечённый тремя когтями. Также Тигры любили знак атома, окружённый пламенем: смесь культа промышленности и джихадистской тяги к разрушению.

На фонтане развязно курил что-то терпкое, возможно, не табачное, третий террорист, бородач ближневосточного типажа. Четвёртый, кавказец с римским профилем, но не слишком смуглый, держал на мушке «Калаша» группку врачей.

Посреди холла хосписа лежал мёртвый охранник. Выйди сюда Жаров, он узнал бы того, кто недавно его бил. Но к Тиграм направился не мент, а юнец-грабитель в медицинской маске и медсестра.

— А-а, собаки, шевелитесь в платьях своих! — раздался крик сверху.

Расхристанный брюнет лет двадцати семи, напоминающий причёской и бородой Че Гевару, поочередно толкал дулом

«Сайги» отца Никодима и падре Аурелио. У первого кровоточил нос, второй потирал поясницу.

Остальные террористы захохотали.

— Alqayid, куда рясоносцев денем? — спросил «Че».

— Пусть сидят со своим идолом, — главарь ткнул пальцем в статую Надежды, — место травоядных лжецов — в болоте.

И ошалевших от страха отцов поместили в фонтан.

— Где хозяйка этих псов? — спросил главарь.

— Сейчас доковыляет. Не настучит, будем спокойны. Здесь вырубили связь до нас. А камеры добрая тётя отключила.

— Докторша, — обратился «алкайд» к Людмиле, меняя настрой с проповеднического на прагматический, — у вас есть — для рвоты?

Паузу он сопроводил жестом «два пальца», будто объяснялся со слабоумным ребёнком.

— Апоморфин есть, — проговорила сестра попечения, обнаружив странное спокойствие в такой ситуации. Видимо, сказалась память об обстрелах их города: «иммунитет».

— Так торопись.

Через секунду Люда побежала к ближайшему складу, в левое крыло. Куривший на фонтане араб встал, отложив автомат. Блеск в глазах этого тощего, жилистого типа, не внушал ничего хорошего: слишком похотливо он смотрел на формы медсестры.

— А ты, Наил, принеси мне подарок. Наил. Похоже на восточное имя. Нет, я сам не с Востока, я славянин. Хамид — не имя с бумажки, которую вы зовёте паспорт. Это моё имя от звёзд. Имена нам дают звёзды, железо, огонь, белый ты червяк. Отдай Саиду «Дрим»!

Нэйл послушался.

— Ешь, — скомандовал Хамид пухлому приспешнику, — расскажешь, что видел на той стороне.

И похожий на студента техвуза террорист послушался.

Когда умер Славка, Костя плакал. Разбил кулаки в кровь, оставил вмятину на дверце шкафа и разбитое зеркало в прихожей. Пил водку без закуси. Ходил с железной трубой и травматом по дворам, искал барыгу и его шавок. Не нашёл: как сквозь землю ушли. Служебному росту такие бдения только вредили. Пришлось, продав всё, уехать из жопы мира на край миллионника, оставив в родном городе могилу Жарова Вячеслава, умершего от заражения крови в пятнадцать лет. Героин, немытые шприцы на всю компанию. Потом была жена, сын, развод, тоскливые вечера с водкой. И ненависть к наркоманам, торговцам, варщикам.

Шли годы. Пока Жаров годами мысленно бегал с железной трубой, концерн «ДримФарм», подкупив ментовское начальство, а то и власть, открыл новую страницу в истории наркоты. То, о чём рассказал воришка, было хуже «герыча». Однако, если поверить безликому «Виндексу», «Дрим» мог их спасти. Бред? Сплетни? Дешёвая фантастика? Пусть и так. В конце концов, один шанс из тысячи лучше, чем гарантированно сдохнуть от пуль террористов.

Для быстроты Костя раскусил капсулу. И ещё одну, и третью.

«Сладко, даже приторно. Как ложь работников хосписа.»

Стала кружиться голова, в глазах помутилось. Потом вкус растворился во рту, по телу прошла мелкая дрожь. Всё вокруг становилось красным, будто тонуло в ярости, с которой Жаров приступил к приёму «Дрима».

Он видел обитателей морга через простыни. Они чуть светились, как в очках с инфракрасным видением. В районе головы пульсировали оранжевые огни: сознание «говорунов» жило. Затем обычный мир исчез. Жаров увидел тела другими.

Силуэты жертв «Дрима» извивались в муках посреди красной пустоши. Одна деваха была обвита щупальцами, напоминающими фаллосы, проникавшими во все её отверстия. Парню через шланг, пришитый ко рту, вливали мутную жидкость, и из лопнувшего брюха текло насквозь. Ещё был мужчина, которого рвали железные механизмы — бывший атлет? Обугленная девушка: что она любила до болезни — солярий, пляж?

Стены морга исчезли, и Косте открылось кровавое небо. В куполе проявлялись ячейки, часть которых была заполнена страдающими телами. Точнее, душами. Тех, кто находился не так близко. Как огромный зал бархатистых кресел в доме культуры.

Константин посмотрел на свои руки. Чёрные ладони, с кожей как уголь и прожилками цвета магмы. Мышцы получили прилив сил. Ноги оттолкнулись от почвы, мягкой и зловонной, как тухлое мясо.

Там, выше, он увидел врага. Человека с пухлым телом и тигриной головой. Увеличиваясь в размере, выращивая из запястий две металлических трубы с шипами, Жаров готовил атаку. Зверочеловек был неопытен, со слабой душой. Можно сказать, почти невинен. Он хотел убежать из Дрима.

Жаров прыгнул и ударил неприятеля.

Когда Саид проглотил таблетку Дрима, остальные замолкли. Очень скоро у пухлого парня остекленел взгляд.

Нельзя рисковать, не убедившись в чудесных свойствах зелья, — вероятно, так думал Главный Тигр, проводя «полевой эксперимент». Для безопасности главарь забрал у новичка его пистолет-пулемёт отечественной марки. Обе руки бородача были заняты.

«Че Гевара» наблюдал, как вниз спускается толстая тётка в очках, с крашеными, «как у буржуазной малолетки», волосами. Араб, провожавший медсестру, изнывал от ожидания и уже хотел сходить к ней со стволом, в обоих смыслах слова «ствол». А на нём самом застыл обожающий взгляд носатого надзирателя за врачами.

— Легавый! Здесь легавый! Страшно! Мне страшно! Сдохни! — заверещал толстяк.

Саид судорожно завертелся на месте, его соратники вздрогнули, а у пленников в глазах вспыхнул луч надежды, если где-то толстяк увидел полицию. Однако никаких легавых в комнате не прибавилось.

Саид завертел головой. Несмотря на стеклянный взгляд, зрение он не утратил, и схватил автомат у фонтана. Главный зал хосписа прошила очередь из автомата. Первым свалился бывший хозяин оружия. У него был прострелен живот. Пленные священники закрыли головы руками. «Че Гевара» рванул к обезумевшему Саиду, но тот полоснул его пулями по ноге, паху и животу.

Хамид медлил уже три секунды — ужасно долгий срок для такой ситуации. Из-за того, что обе руки были заняты. Этакий жадный раджа, умерший от избытка золота.

Нэйл достал нож, которым хотел срезать мясо с трупов, и кинул со всей дури в главаря. Попал в плечо. Хамид завопил. Саид повернулся на звук и принялся стрелять в своего лидера. Уклоняясь от пуль, Глав-тигр прыгнул за стойку ресепшена, ругаясь на смеси арабского, тюркского и какой-то странной фени.

— Сдохни! Ты сильный легавый! Но я тебя убью, убью! — орал и орал толстый автоматчик, сражаясь с кем-то невидимым.

— Но я тебя убью, убью!

«Не убьёшь, ничтожество. Как хорошо, как вкусно мучать тебя, тварь. Скоро я стану как они. Как щупальца, как шланги, железки, огни. Я буду в этом аду с вилами... Таких пыток ни один отдел не знает! Это больнее кракена!»

Захватив сознание противника, терзая его в мире Дрима, Жаров разумом перенёсся в залитый кровью холл. Перед его взглядом были врачи, химики «ДримФарма», лощеные лжепастыри. Константин мог остановиться, но не стал. Пусть толстый тигр палит по всем.

А вот и главная цель — Надежда. Прекрасная гипсовая монахиня обратилась монстром. Облик изящной девушки слился с толстой и вычурной «хозяйкой Надей», к нему добавились крылья, рога, копыта, щупальца. Жаров лупил её, но безуспешно, и разум его начал распадаться.

Из красного небытия выплыли две фигуры. Высокий, атлетичный мужчина в пальто — воин, страж порядка? Пухлый, немолодой, с бородкой и усами — вероятно, врач? Константин уловил их образы интуитивно, знания о чужой душе вливались непосредственно в разум.

Страж и врач выглядели не так, как другие. Они были пленниками, но не рабами страстей. Оставались в сознании. От них исходила усталость узников, что провели в тюрьме больше времени, чем живёт человек.

— Ты ведь жандарм, — сказал тот, что моложе, — я тоже им был. В прежней России. Не убивай преступников из кровожадности, твой долг — защищать людей!

— Лекарство станет ядом, если вы не прекратите, Mein Lieber, — погрозил пальцем Медик, — впрочем, оно и есть яд по сути. Вам пора прервать свой дрим!

Чтобы преодолеть ярость, Жаров вспомнил два образа. Женщина и Юноша. Две раны в сердце. Жена, Братик. Можно их вернуть? Нет. Надо идти дальше. Спасти другую Жену и другого Братика.

— Оставь людей! Убей Говорящего! — застонали пленные души под багровым небом.

Говорящий представился ему тенью, накрывающей весь красный мир. Древний бог. Демон. Сущность зла.

Отпустив измученный разум террориста, Жаров устремился вверх, уничтожать главного врага.

Тень дёргалась, извивалась, как потревоженное осиное гнездо. Рядом с Константином страдающие души избавлялись от мук. Он хотел продолжить, но был вырван из мира мучений.

Красные Тигры пытались утихомирить товарища до последнего. Поняв, что никакие слова не помогут, они стали его расстреливать. Саид не унимался, пока в его теле не стало, казалось, больше отверстий, чем плоти. Он был в броне. Он был толстым. И он принял «Дрим», заглушающий боль до последнего. Поэтому стрелять пришлось долго.

Ошибкой Саида стала стрельба по статуе «святой Надежды». То ли он принял её за живую, то ли пытался достать пухлую тётку, что пряталась за «ангелом». Это позволило оставшимся в живых тиграм наконец перегруппироваться и нейтрализовать нерадивого вояку.

Врачи хосписа, охранники, духовные лица, лежали на полу, кто раненый, кто мёртвый. Саид щадил никого. Хозяйка Надя, молясь всем возможным богам, рыдала за статуей своей тёзки. Раненый Хамид скрылся.

Люда вышла из укрытия. Нэйл встал из-под скамьи и забрал свой нож.

— Там Костя! — медсестра схватила воришку за руку.

И они побежали в морг, где увидели мужчину в трансе и срочно реанимировали, запихав ему в рот рвотное. К счастью, мент не стал драться в своём состоянии.

Потом они спрятались в серой бездне спальных районов.

Пока у хосписа орали сирены, троица выживших ушла через морг. Микроавтобус угнали тигры, и судьба Марка с Юки была предрешена. Нэйл сидел мрачнее тучи, говорить не желал. Жаров после апоморфина отходил от первого в жизни бэд-трипа. Менее всего заторможенность коснулась Люды. Мужчины злились на попытки заговорить, но находили силы не грубить.

— По жести накрыло, да? — всё повторяла медсестра, кутаясь в пальто от осенних брызг и вытирая бинтами лоб Константина, — что там было? Ты видел нас, или кого?

— Лучше вам не знать.

Ваню по прозвищу Нэйл из анабиоза вывел звонок. Мессенджер. Виндекс.

— Я вижу, что происходит. Знаю, кто погиб. Держись. Прости за напор: образец у тебя?

— Не запароленный канал! Виндекс! Ты двинутый ублюдок! Нас же ищут!

— Или его взломали, — необыкновенно флегматично откомментировал Жаров. Бывшему внештатнику жутко хотелось спать.

— Нет, голос же его — бросил Ваня, — это Виндекс.

— Что с образцом?

— Скоро будет.

Пока на том конце провода диктовали адрес укрытия, Нэйл готовил шприц, чтобы вытянуть кровь из руки Жарова.

***

Через два дня к дому на улице с банальнейшим названием Советская подошли трое. В подъезде пахло забитым мусоропроводом и кошачьей мочой. Хамид с двумя подручными поднялись на верхний, девятый этаж, пешком. Алкайд Красных Тигров взялся лично покарать Виндекса за истребление почти всей ячейки. Дверь ломать не пришлось — кнопочник был разиней, даже не закрылся.

Бывший турецкий националист Марат и юнец с пафосным прозвищем Корсар двинулись влево, к сортиру, ванной и кухне.

Первому вынесла мозги из «Макарова» Люда через приоткрытую дверь ванной. Корсару порешил выстрелом в затылок его ровесник, скрывавшийся в стенном шкафу.

Убийства произошли почти одновременно. Хамид их не слышал: он в это время вёл огонь по спинке компьютерного кресла в зале квартиры Виндекса. Автомат Глав-тигр брать не стал, а стрелял из ПП, что остался от недоноска Саида.

Комната Виндекса включала в себя платяной шкаф, ковёр, плотные занавески, идиотские побрякушки мещан вроде сервиза на полках. И посередине комнаты — огромный, пиликающий, разноцветно мигающий, весь в проводах, комп. С которого утром стёрли всё важное, оставив лишь красочную заставку.

Хамид вдоволь отстрелялся. Но кровь не потекла, крика не было. Откинулась штора за компьютерным столом. Террорист открыл рот, понимая, что проиграл.

— Брат, поговорим. Брат, вижу, ты тигр. И я тигр.

Незнакомец не ответил.

Последним, что видел в своей бунтарско-шахидской жизни Хамид, было лицо мужчины лет сорока, лысеющего, в старом свитере, с проседью и расписанной трофейной «Сайгой».

Через час в квартиру постучали. На пороге никого не было, но лежал свёрток с ключами от машины, снимком старой белой «Нивы», временными документами на трёх человек и запиской. В последней выражалась просьба — отнести образец крови в указанное место.

Надежда Финкельфарб уехала в Москву — лечить перелом ноги, полученный от прыжка в фонтан, а также сильнейшее нервное потрясение. Благотворительница была уверена, что статуя святой тёзки её спасла. Подлечившись, «Надя» отправилась, кажется, в Монте-Карло, на отдых. Могла себе позволить.

Отца Никодима и падре Аурелио заочно канонизировали на сайте «МирПрав», хотя первый был расстрига, а второй католик. Про «Дрим» старались не писать, но зачем-то четырежды в тексте упомянули слово «фашизм».

Бойню в хосписе «Надежда рядом» списали на отрицательное действие «Дрима». Свидетелей не осталось, камеры и связь на момент приезда полиции — не работали. Остатки «снадобья» изъяли из медицинского оборота, дело засекретили, больным пришлось дотягивать свой век без стимулятора фантазии. «ДримФарм» скрыл документацию и спешно свернул русский филиал, отправившись ставить опыты в «более дружелюбных к прогрессу» странах.

Трупы из морга «Надежды рядом» похоронили. Судмедэксперты и печальные родственники не заметили ничего аномального. Никаких дёрганий и бормотаний. Родители умерших покинули кладбища в печали, но без кошмаров. Жаров успел отбить тех, кто лежал близко, у Дрима.

Бывший внештатник УВД Константин Ж., бывшая сестра попечения Людмила М., фрилансер без конкретной работы Иван Ф., уехали из города. Их максимально постарались «забыть» трудами четвёртого — Виндекса.

— Кто он вообще такой? Искусственный интеллект? Творческий коллектив? — спрашивал, ведя машину, Жаров.

— Наш тайный поклонник, судя по подаркам, — хихикала, хлопая его по плечу, Люда, — неужто ни один хакер его морду лица не видел? — обернулась она назад.

— Нет, никто, — спокойно и твёрдо ответил Иван. Стоит ли говорить, что за эти дни он морально вырос и даже постарел.

— Он тебе пишет... Нэйл? — задал вопрос водитель.

— Пока нет. Оффлайнут который день.

— Жаль. У меня там не завершённое дело.

— Где, Кость? — непонимающе воскликнула Людмила, — ты же не в город вернёшься?!

— Не в городе. В Дриме. Ещё не всех вытащил. Говорящий жив.

И Константин рассказал спутникам про красный мир мучений. Он мог быть лишь иллюзией, мешаниной впечатлений. Но Жаров верил, что где-то там томятся души, собранные больше, чем за век. И Воин с Лекарем ждут спасения. Пока Дрим в мозгах, они — в ловушке, между миром живых и мёртвых. У Дрима есть разум, и он его не добил. Когда-нибудь он вернётся и прекратит эти жертвы. Выручит своих спасителей, ведь в первый раз не вышло. Только не теряя рассудка от страстей. Нужно найти другое средство. Лекарство, которое не будет дурью. Может, Виндекс нахимичит?

А пока старая «Нива» ехала прочь от цивилизации, и трое в ней, ставшие почти семьёй, ждали новой подсказки.

#Осколок V: Гоморра

Ист-Евро-Гроссер-плаза, апартаменты 3/07, 22.51.

Если бы стены «стакана» не были прошиты изоляционной материей, то соседи в радиусе квартала слышали бы охи и стоны двух женщин за дверью со светло-зелёной табличкой.

Алисанда никогда бы не променяла свою подругу Марту на каких-то там мужиков. В отличие от паршивых мужских отростков, пальцы и языки сестриц не устают, к тому же, не могут породить внутри паразита, который способствует перенаселению и гибели Матери-Природы.

После унылой конференции лучший отдых — горячий гоморрский секс. — Может, возьмём игрушки? — спрашивает вспотевшая Санда (пожалуй, стоит модифицировать метаболизм, ведь это не очень приятно).

Их номер пропитан синтетическими дизиаками, исходящими от арома-статуэток в виде ведьминых котлов. Почётное место также занимает статуя многорукой богини со змеиными чертами. В морозильном контейнере ждёт целый пир вег-еды и синтетического мяса. Ну, и конечно, они взяли с собой агитматериалы для просвещения остальных фракций. — Ты моя лучшая игрушка… — хихикает её партнёрша. За этим следует пикирующий вниз поцелуй пухлых губ Марты аль-Рухди. В ее внешности, как и имени, причудливо смешались черты Запада и Востока. Жаль, что здешний протокол запрещает ксеноформы. Впрочем, в Гоморре учат не стесняться своего тела. Марта не очень складная: трудно сказать, что она толста, но и плечи, и бёдра широки. Санда, напротив, утончённа и слегка атлетична, ростом под семь футов, с неестественно длинными для их фракции волосами. Если бы Марта упала на неё, то могла бы что-нибудь повредить, хотя говорить такое, конечно, — жуткое нарушение корректности.

Сейчас смуглая подруга Алисанды почему-то застыла, вскинув голову и глядя за окно. — Погоди, май свит! Кто-то подглядывает! — Я посмотрю, крошка, — отвечает Санда, — давай немного отдохнём.

За окнами идёт ряд балконов. Теоретически туда мог забраться какой-то любитель самоудовлетворения. По доктрине Гоморры нет ничего плохого в любых формах реализации либидо, однако наблюдатель может использовать их фото для объективации; а это уже плохо.

Взяв микрокальян, Алисанда Ан-Линь, экофеминистка из клана V.E.N.U.S., выходит подышать свежим воздухом и запахом арома-капсул.

Перед ней на фоне искусственных садов для прогулок завис какой-то заучка в эргономичном костюме. Сперва Санда вздрагивает, будто видит призрака. Что тщедушный фаллоносец делает на третьем от основания ярусе? Ах, да, аэрборд. По технической оснащённости можно опознать вавилонца или, как говорят в народе, — космомольца. С Гоморрой их роднит ненависть к отжившим традициям, однако сухой рационализм Вавилона не устраивает адептов истинной Свободы. Мир создан не для отвлечённых мечтаний об апельсинах на Сатурне, а для удовольствия здесь и сейчас. — Алисанда Ан-Линь, моё почтение поборнице прогресса из соседнего сектора, — учтиво говорит парень, совершая галантный полупоклон. Он прекрасно должен знать, что экофем ненавидят мужчин: то ли это нелепая попытка угодить, то ли изощрённое издевательство. Однако Санда кивком делает знак: продолжай. Правда, для верности цинично выдыхает на угнетателя арома-дым.

— Твоя подруга не та, за кого себя выдаёт.

— Ты о чём?

— Ну, как сказать… она когда-то была с нами, с Вавилоном. Потом сдвинулась на соседнюю клетку, заодно став из Марка — Мартой.

— Этой розыгрыш? Пошёл отсюда…

— Стой, стой, подруга, смотри.

Наглец подлетает чуть ближе и достаёт из-под куртки старомодное бумажное (фу-у, угнетатели деревьев!) вавилонское досье с печатями и штампами. Надпись под фото гласит: МАРК В. СТАВРИЦКИЙ. На самом снимке — простой коротко стриженный мужчина, не смуглый, с пухловатым лицом. Его черты действительно до боли напоминают её спутницу… не жизни, конечно, но трёх последних месяцев, что довольно долго.

У Ан-Линь возникает приступ тошноты, как от созерцания фильмов с охотой на животных. Получается, её поимел гендерный враг под прикрытием?

А незнакомец продолжает показывать старые бумажные фото: вот они на митинге с плакатами, вот Марта-Марк читает речь в старом здании наподобие театра с креслами, а здесь она… он… оно обнимает какую-то страшную карлицу в берете и камуфляже!

Гоморреанка с яростью покидает балкон, оставляя доносчика висящим со своими бумажками в руках.

— Санда, не стоит здесь курить! — вскрикивает Марта, вздрогнув от мощного удара дверью.

Микрокальян летит в сторону постели, устланной пурпурным бельём. Теперь звуконепроницаемые стены хранят слух соседей от женского скандала.

— Он врал! — кричит Марта, — показал фейки, а ты и рада! Это не я, это ты бессердечна как мужлан!

Санда не знает, кому верить. Но маховик обиды уже не остановить. Тем более, она стала взаимной, когда сидящая на постели женщина (или лже-женщина) бросила в уже бывшую подругу подушкой и, что самое жуткое, сравнила с обладателем XY-набора.

— Вавилонец, говоришь… Ну я им устрою… — размазывая типично женские слёзы (вне зависимости от правдивости досье и снимков), твердит Марта аль-Рухди.

У Алисанды тоже созрел план: досконально проверить всех «своих» на предмет соответствия ожиданиям партнёров.

Блайт

1.

— Будешь бургеры? Газировку? Или фильм поставим? «Цыпы из мегаполиса»? «Вампир-романтик-девять»?

Пока задорный аниматор вопрошает, худая девчонка со светленьким каре смотрит на торт, увенчанный пластиковой единицей и шестёркой, как на отходы жизнедеятельности.

Днём было определённо веселее. С дворовой командой они исследовали заброшенный химзавод. Потом строили крепость из строительного мусора. В основном там были парни, но в архитектуре, как ни странно, всех превзошла она.

Аниматор продолжает настаивать.

— Что ж, бука, тогда время для сюрприза! Отметим обретение тобой частичной правоспособности — подарочным аккаунтом в «MyHearth»!

— Ненавижу Майхарт! — бросает девчонка, — и вообще-то, юридически корректно говорить «дееспособности», и она наступила в четырнадцать!

— Как грубо и занудно, — замечает аниматор с накладными мышцами и лакированным коком на голове, ряженый в цветные лосины, — но я не обижаюсь, я же весёлый Ультра-Бой! Малышка, отныне твоя комната в Харте привязана к хабу семьи, и апартаменты доступны при вводе пароля-сердечка...

— Моей семьи здесь нет! Всё, пошёл отсюда. Поеду к маме в больницу. А потом сменю фамилию, наконец-то по закону можно.

Ультра-Бой дёргается. В смысле, изображение прорезают помехи. Ведь фигура аляпистого идиота — лишь голограмма, исходящая из проектора на полу. Торт и не надетый колпак, конечно, настоящие: их принёс доставщик.

Отец не пришёл сам и даже не пригласил сюда человека. Он раб цифры, и её хочет сделать такой. Дерзкие подростковые слёзы брызгают на ворох идиотских, хоть и не виртуальных, конфетти.

2.

— Папа, давай поиграем! Почему ты не хочешь играть? Почему не хочешь, не хочешь не хочешь не хочешь не хочешь играть

Зацикленная фраза вновь и вновь исходит из ребячьего рта, но вместо самой головы — красно-розово-белое месиво. Минуту назад вихрастый дошкольник ехал на велике. Его глаза уже тогда были пустыми и чёрными, а рот разъехался от уха до уха.

Отточенным движением вскидывая молот, мужчина методично шагает по комнатам. Закончив службу, он не надевает домашнее. Только шлем снял, демонстрируя лысину, волевые скулы, аккуратную чёрную бородку.

Небо в окнах краснеет, зреет кластерами нарывов, способными вызвать приступ трипофобии. На лужайке, что милей Хоббит-Шира, вместо цветов вырастают пальцы и руки. В кухне свистит чайник, и звук режет слух, как завывание болотного привидения.

— Мииилый! Пойдём на уууужин!

Женский вопль сливается с визгом техники в пытку для ушей.

— Уже иду, родная, — цедит мужчина, пробираясь сквозь лабиринт обоев, на которых лесные зверята разевают рты с многорядными зубами.

В столовой, будто срисованной с американского ситкома, его ждёт жаркая блондинка в зелёном фартуке, с сапфировыми серьгами, красивым бюстом. Помещение заполняет красно-розовая масса, текущая из антресолей и щелей техники. Консистенция у неё как у ртути, но цвет телесный, и на поверхности мелькают куски лиц, органов, одежды, бытовых приборов. Будто жителей целого района взбили в миксере. При этом на кухне начинает пахнуть трупами с оттенками человеческих жидкостей.

— Не хочешь есть холодное, работяга? Жаль. Возьми тогда свежее, свежее, свежее, свежее

Женщина стоит с протянутыми руками в которых вместо кастрюли — месиво с человеческими органами.

— Свежее свежее свежее мясо в стиральной машине в посудомойке в детской спальне в нашей кровати

— Пожалуй, это лишнее.

Два, три, четыре шага. Молот опускается на голову горе-хозяюшки. Мужчина лупит тело, стирая в порошок, пока не понимает: всё кончено.

— Вы не они... Сдохни. Сдохните!

Он бежит, сколько сил есть, к ручью с болотно-зелёной водой, где плавают безжизненные разлагающиеся рыбы, а в глубине копошится какое-то белёсое подобие червя, только толщина его как туловище крокодила.

От яблоневой рощи отпадает кусок и летит в бездну. Невелика потеря. Двадцатью циклами ранее все яблоки превратились в глаза. А сейчас и ветки напоминают сплетение кишок. Тягучая болотная вонь теперь не просто раздражает, а мешает дыханию.

Харт сужается. Становится всё теснее.

Закончив цикл раньше времени, гвард с бейджем [PETROVSKY] бросается в провал.

Он приходит в себя на полу прохладного металлического бокса с зеленоватым освещением. Пьёт воду, кисловатую от биоферментов. Тяжело дышит. Снова искажения графики. Но здесь, в реальном мире, ему нельзя засыпать. Если придёт заказ, а его не будет в Харте, это грозит потерей работы. Где-то далеко живут настоящие Милана и Дэн. Красивые и живые, без кровавого месива на лицах и в руках. Разве что немного глупые. Они не понимают, какого надёжного отца и мужа потеряли.

Но скоро всё изменится: он обеспечит им лучшую жизнь. Дом, сад, машина, курорты, драгоценности! Крутейший вуз для сына... в смысле, сперва школа. Надо ещё поработать. Снова и снова. Средства медленно, но верно растут. Глава семьи вернётся богатым и успешным, после чего кошмар закончится.

3.

— Гвард-легенда. Петровский. Он первый, кто смог работать в Харте почти бесперебойно. В реальности, правда, неудачник, но такое случается. Компенсация.

Услышав характеристику, девушка фыркает из-под капюшона, потом бросает в рот кислотно-зелёный леденец, от которого несёт несуществующим фруктом. Её информатор — очкарик с лишним весом, слабо растущей бородой и усами, одет в красно-синюю клетчатую рубашку. Они сидят за столиком в дешёвой забегаловке, где мало камер и живых глаз. Это определённо не свидание. И не только потому, что напротив девушки — типичный нерд.

— Ну а что, тоже вариант заработка, — продолжает парень, — унизительно, но не так напряжно физически, как собирать мобилы у китайцев или пахать в шахте Зулустана.

Его собеседница хочет пошутить, что таким как он лучше попахать в шахте, чтобы сбросить жирок. У неё самой фигура спортивная, жилистая, хоть это и не видно под пацанистым балахоном. Но вместо подколки из уст девушки звучит вопрос:

— Какие функции и полномочия у гварда?

— Это стражник, юнит вселенной с функциями модератора. «MyHearth» — псевдовселенная с полным погружением. Ей тоже нужны NPC. Гварды следят за порядком, устраняют ошибки. В одной из версий им прикрутили визуализацию. Например, бить нарушителя мечом или разрушать багованные декорации лазером. Но чтобы так сжиться с виртуальной материей, они не просто сидят в шлеме или деприв-ванне, а подключают нейронку к мозгу. Прямо штырь суют в мозги. Некоторых это затягивает, они пашут почти непрерывно, как Петровский.

— Так невозможно, человек без сна — покойник, — бросает девушка, не женственно хрустнув пальцами, — ну, или как минимум псих.

— Для отдыха гварды используют рекреацию. Сон внутри сна, как говорили в одном ретро-кино. С версии два-ноль-семь у нас есть хабы для отдыха. Обычно в них качают модели жён и детей с взятыми с облака стандартными фразами. Ну, или любовниц. Или моделей, если в реале самая близкая женщина — бабушка, как у некоторых программеров…

— Критики говорят о негативных эффектах игры, — не комментируя приступ самоиронии, продолжает барышня. На вид ей нет и двадцати, но живущий с бабулей ботан возрастом за двадцать пять отмечает серьёзность, обычно не присущую таким малявкам.

— Да, случаются баги. МайХарт ведь использует нейросети. Картинки грузятся из карт мира, фотобанков, артбуков. Оттуда и разнообразие. И машины у юзеров не тормозят. Но это ж искусственный идиот. Нейросетка глючит, и иногда получается жуткая крипота. Старички игры называют это блайт. Подробнее сказать не могу. Я же админ, подписывал неразглашение, понимаете?

— Конечно. Чужого мне не надо. Только своё, законное. Я хочу предложить тебе сделку. Это даже не обман, скорее эксплойт системы, игра ума.

Очкарик улыбается. В играх ума он гроссмейстер, а «HearthCreators» это не ценят, держа на правах крепостного.

Может, с девчонкой выйдет толк?

Вскоре хрупкая рука пожимает пухлую, взмокшую от напряжения.

4.

— Ваш хаб очищен, уважаемый правообладатель.

Петровскому благодарно машут модельки студентов, наряженных в разноцветные скафандры. Их космостанция с клишированным дизайном и банальным «Плэнет» в названии пережила сейчас нашествие чужеродной саранчи. На космическом фоне заспавнились модельки тучи монстров. Самое неприятное, что рожи тварей были словно вылеплены из людских, топорно, как когда дети делают маски из прямоугольного листа бумаги.

«Поганый блайт!» — мысленно бросает Петровский.

Раньше труд гварда заключался в борьбе с флудом, спамом, флеймом. Потом, как и в простых играх, на просторах МайХарта появились взломы, баги, глюки. Их тоже нужно бить, как опасную фауну в фантастике. Киберстраж не наслаждается приключениями эльфов, десантников, скаутов, горячих мачо и секс-бомб. Он совершает полезный труд.

На NPC нижнего порядка вроде уборщиков идут студенты и жители третьего мира. Как и в реале, собственно. Быть гвардом почётнее. Довольно мужественный труд, хотя какое мужество в побивании молотком и отстреле из лазера глюков нейросетки? Настоящим мужеством было бы удержать любимую с ребёнком, — в который раз горько думает стражник игры.

Милана появилась в мире женатого мужчины как вихрь и вскоре взяла его фамилию. Поскольку у новой пассии были неплохие апартаменты, старую двушку он оставил бывшей жене с дочерью. На момент ухода отца девчонка уже была подростком, потому беглый глава семьи не мучился совестью. С алиментами прежняя супруга не лютовала, а дочь через пару лет могла бы начать подрабатывать.

Когда бывшая жена стала болеть, у четы Петровских уже появился Дэн. Так или иначе, а отец не мог бросить маленького сына ради той, с кем давно порвал. Но запросы красотки-супруги росли, особенно с учётом инфляции. Петровский пробовал быть грузчиком, кассиром, крупье... Хотел даже вступить в ЧВК, но Милана ушла раньше. Она оказалась норовистой, и видеться с сыном практически не разрешала, обосновав Ювенальной комиссии финансовую несостоятельность муженька. Первая жена к тому времени пребывала в хосписе, а дочка Ника связалась с каким-то хулиганьём. Петровский понимал, что они ему давно чужие, а потому не особо порывался навещать.

Потом он стал работником МайХарта. В домовом хабе рекреации Милана и Дэн были как живые. Мальчик ловил рыбу и кружил по двору на трёх колёсах, любимая приносила пирог и чай, потом звала в спальню... Вокруг были луг и сад, речка, пруд, колодец, вдали мельница как из сказки. Вообще-то, обиженные жёны могут блочить свои портреты для восприятия, но ведь у гвардов связь нейросети и мозга, а уж вырезать кусок серого вещества ему никто не сможет. Разве что блайт, хотя он не режет, скорее подтачивает или грызёт.

День и ночь Петровский работал гвардом, а затем проводил рекреацию с виртуальной семьёй. Сколько он не был реале, не считая кратких пробуждений — два, три года, пять? Время в Харте течёт иначе, зависит от настроек. Возможно, это скучновато, но разве не в скуке подчас мещанское счастье? Он ведь не какой-нибудь чокнутый художник и не повеса как дочка.

В основном же Петровский работал. По сути он сдал себя в аренду Харту, переселившись в крохотный бокс, чтобы вкалывать мозгом нон-стоп и копить деньги. Когда-нибудь Милана оценит его труды.

Может, блайт не просто глюк нейросетки, и его причина — обида на сбежавшую жену?

Потом Петровский вычищает ещё мир, и снова, десять, двадцать, сто. Далее должна быть передышка, рекреация. В Доме, что был родным, пока блайт не добрался и до него. Запросы гварда админы игнорируют. Модер — не тот юнит, которому вытирают сопли. Кому важны проблемы раба, даже если он вооружённый, как гладиатор?

Когда очередные монструозные «Дэн» и «Милана» стёрты из реальности, мужчина с молотом осматривает дом, вернее, то, что от него осталось. На его глазах целые комнаты и коридоры отрываются от семейного очага, вместе с землёй валятся в бездну. Взгляд Петровского падает на дверь в боковом крыле особняка, ныне открытую взору, ведь холла больше нет. Дверь, которую он старается не замечать, обходит всегда стороной. На ней табличка — [NIKA].

Единственное напоминание о дочери. Комната была подарена ей на шестнадцатилетие. Ника ни разу не входила в свою спальню. Дверь туда была вечно закрыта, как старая ненужная кладовка, более того — даже не активирована. А потому отец семейства перевёл её в неактивный режим. Видимо, поэтому там не бывало порчи.

5.

— Программа МайХер... кхм-кхм, МайХарт, пережившая более пятидесяти редакций, занимает, мои дарлинги, первое место среди медиапродуктов Web 3.0, в течение четырёх... четырёх с половиной лет!

Давид Амарашвами, харт-лоббист первого класса, как всегда сияет. На нём серебристый пиджак, синяя рубашка, красный галстук: колористы старательно подгоняли тона. Чёрные волосы набриолинены, живот втянут, второй подбородок скорее придаёт солидности, нежели портит. Бронзовая кожа гладкая, как утренний бархан. Господин Амарашвами, один из ведущих сотрудников «HearthCreators», снова поражает зал, полный разношёрстной публики. Поражает не только внешним лоском, но и красноречием. Публики не только разношёрстной, но и плебейски органиченной в сравнении с интеллектом лоббиста.

— Что ж, мои зрители, настало время вопросов! — возглашает он.

Вот толстая докторша пытается связать действие Харта с депрессиями и выгоранием. Сразу видно деревенщину, и Давид легко отбивает её аргументы заученной справкой от ВОЗ.

— Вы присвоили себе привилегии Творца! — пытается взять реванш тщедушный лысеющий пастор в чёрном кителе с высоким воротником.

— А что, у вымышленного существа есть какие-то привилегии? — с насмешкой отвечает вопросом на вопрос Амарашвами, — наши криэйторы таких создают по пятьсот на дню, всех сортов: космос, фэнтези, боевик, романтика… вот кто истинные творцы!

— Вы не просто богохульник, вы слуга сатаны! Ваша псевдовселенная — лживая насмешка над творением Господа, в которой вы развращаете людей, разжигаете в них страсти, лелеете их пороки, ведёте их в ад! Многие из ваших игроков становятся одержимыми!

Обскурант не унимается, и зал поднимает его на смех. Давиду пыл пастора кажется гротескным, хотя лоббист прошёл огонь и плазму в спорах с евангелистами.

— Я видел среди ветеранов вашей игры людей с явными признаками посттравматического расстройства, — чеканит басом мужчина в военной форме, со шрамом на правой щеке.

Амарашвами нервно дёргает плечом. Его внутренний перфекционист негодует. Это информация, не подлежащая разглашению, почему она звучит на стандартном полигоне?

— Стражи! Уберите этих умалишённых! — раздражённо командует Давид.

Специально обученные сотрудники вежливо, но непреклонно, ведут под руки пастора, сыплющего угрозами адских котлов. Военный уходит сам, хищно зыркая на охранников, которых со своей комплекцией мог раскидать как медведь шакалов. Но что его мускулы против правил игры?

Наконец Давид с лоснящейся улыбкой объявляет, что снова готов. Зал опять заполнен людьми. Надо думать, более послушными и предсказуемыми.

— Господин Амарашвами, вы в курсе про блайт? — звучит звонкий голос. Незнакомый. Слишком близко.

— Эм-м? Простите, что?

В одном из кресел третьего ряда сидит незнакомая девчонка, видимо, ближе к двадцати годам, но телосложение у неё моложавое, почти мальчишеское. Одета в неброский зелёный топ и серые джинсы: возмутительная простота для конференц-зала.

Давид не помнит её в списке критиков.

— Блайт, или порча, — говорит нахалка, вставая с места, — глобальный баг в тысячах хабов. Искажение нейросетей, принимающее форму кошмара. Что за ним стоит? Просто рандом?

Давид понимает самое главное: лицо девахи расплывчатое. Значит, её свежих фото нет в базе. Подпольщица. Как-то забралась в его мир для тренингов.

— Возможно, не все системные неполадки устранены... — решая поиграть с нахалкой в вежливость, тянет он, — это исправят в патчах. Не учите экспертов, уважаемая.

Последнее слово подразумевает под собой «дерзкая мелкая тварь».

— Миры Харта, — не унимается тем временем «уважаемая тварь», — интегрированы с сознанием. И они становятся ловушкой. Люди уходят от боли в иллюзию, но боль есть и там! Я не кодер, но понимаю: это не обычный баг. Но опаснее всего он для тех, у кого мозг интегрирован с игрой хардварно. Блайт возникает в псевдовселенной и затем возвращается в мозг. Нейроны перестраиваются, человек, возвращаясь в реальность, видит там кошмары. Вам писали жалобы, но вы их заметаете под бэкграунд. А людей заставляете работать столько, что у них нет времени на тяжбы!

— И что вы предлагаете, маленькая скандалистка? — кривит губы господин Амарашвами, — вывести из миров всех жертв побочных эффектов? Дать им бесплатный курс психотерапии? А как мы вычислим симулянтов, а? Может, вообще запретим МайХарт? Да вы, малоумная леди, видимо, аналог луддитов... Век назад бунтовали бы против ядерной энергии, а два века назад — против автомобилей. На случай любых сбоев у нас есть модерация!

— Но кто защитит стражей?

— Не старайтесь, назойливое создание. Замшелые цитаты не улучшат вашей аргументации. Всё, финиш. Система, убрать тролльский юнит! Перезапустить сценарий тренинга риторики!

— Это не ваш хаб, старший менеджер, а мой.

В реальном мире лицо Давида Амарашвами краснеет, глаза, утопленные в массивых щеках и надбровьях, краснеют, зубы скрипят. Моделька в хабе МайХарта не передаёт всю гамму его ярости.

— Кто дал мне неверную маршрутизацию?! В какой я локации?!

Девица встаёт с места, и стены сверкающего зала рассыпаются на куски. Лоббист оказывается в обычной комнате, на стенах которой легкомысленные плакаты с девчачьими поп-рок-группами. Хоть в виртуальных пространствах и не бывает пыли, но сразу видна необжитость.

— Люблю строить, — говорит подпольщица, — и объясню, почему. С какого-то момента моя жизнь стала очень тоскливой. А к виртуальным забавам душа не лежала. Для нашей компании стали отдушиной заброшенные места и стройки, мы возводили там всякое-разное. А теперь, надо же, скилл пригодился для воссоздания ложной локации.

Потом его хулиганистая визави скрывает текстуру потолка. Небо над ними будто сшито из человеческих лиц, преимущественно синюшно-красных, перемежающихся кусками одежды. Кое-где текстура превращается в совсем неразборчивое месиво, как изображают миры демонов в мрачных сагах.

— Может теперь ты поймёшь, лоббист, что такое блайт.

При изменении текстур и модель девчонки стала иной.

Черты лица обрели остроту, волосы стали длиннее и отливают пепельным. Молодёжный аутфит превратился в чёрное трикотажные платьем ниже колен, а на голове вредительницы возник угольного цвета берет с серебряной молнией-кокардой. Нарочитая помпезность, впрочем, никак не состарила гостью. А лицо её осталось размытым.

— Какой прелестный пример бунта на коленях, — Амарашвами расплывается в наигранно добродушной улыбке, — хакинг вы подтянули. Только за такое полагаются серьёзные са-анкции.

Харт-лоббист чувствует, что растянул последнее слово не по своей воле. Его тон меняется:

— Ну-ка заканчивай фарс, малявка!

— Не дёргайся. В корпорации всем известно: господин Амарашвами, ложась в ванну депривации, всегда требует не беспокоить его до конца сеанса. А сколько будет длиться сеанс в моём доме, решаю я, — нарочито медленно и внятно протягивает девчонка.

— Допустим в твоём! И что ты сделаешь в твоём доме? Заставишь меня мультики смотреть месяцами?! Ха-ха!

— Это не только мой дом.

Очередной прыжок через цифровой барьер. Петровский готовится к новой встрече с видениями измождённого мозга.

Похоже, он понял. Ему всё ещё больно убивать проекции жены и сына. Вот когда чувства притупятся, блайт уйдёт. А пока — работать. Ради живой Миланы. Живого Дэна. Как они там, снаружи? Нужен ли им муж и папа?

Его мир тем временем дошёл до крайней степени помрачения. Любимая и ребёнок уже не пугают его искажёнными лицами и зацикленными фразами, а просто мелькают где-то на фоне размноженными призраками. Ведь хаб Петровского превратился в нагромождение текстур мёртвых тел и предметов. Кроме одного помещения.

Пока остальное пространство разлагается, комната дочери стоит подобно серой цитадели. На этот раз Петровский не хочет пробуждаться в поту, жажде и слезах. Его тянет к табличке с надписью [NIKA]. Ручки двери горит зелёным. Первый раз в жизни локация блудной дочери открыта. И Петровский входит.

В первый миг гварда ослепляют софиты, он видит богатый конференц-зал с рядами бархатистых стульев и замирает, ошеломлённый новыми впечатлениями. Но это информационная инерция. Комната быстро становится стандартно-подростковой. И в центре стоит она.

— Ника...

Да, это его дочь. Повзрослевшая, серьёзная, со светлыми волосами — чем-то похожа на женщину, которую Петровский полюбил двадцать лет назад. Генетика у светленьких обычно слабее, но тут явное исключение. Первая супруга уступала Милане в эффектности, была болезненной, зато верной и доброй. В отличие от него самого.

— Ты первый раз здесь с того праздника?

— Не совсем. Я ходила в именную комнату и смотрела, как ты здесь... Ты ведь главный, поэтому комната менялась. Я видела блайт. Я должна была помочь, несмотря на то, что было.

— Не припомню, чтобы ты учила кодинг. Больше по дворам шлялась.

— Изменение маршрута делала не я… — говорит Ника и осекается, понимая, что намекать на наличие пособника из корпорации весьма опрометчиво.

— Модератор, вернитесь к исполнению прямых обязанностей! Выдайте свой идентификатор! — истошно вопит в сторону Петровского какой-то пухлый, смуглый, зализанный хлыщ.

— Стой, не убирай текстуру шлема! — вскрикивает девушка, — у тебя полное право быть здесь в любом виде. В семейных хабах полномочия сотрудников корпорации ограничены. Лицензионное соглашение МайХарта, раздел семь, глава четыре. Сейчас он заурядный гость. Спецы, конечно, могут прочекать всё позднее, но… надеюсь, мы договоримся с тобой, старший лоббист. Я в игре, как ты понял, недавно, но кое-что изучила. Хочешь, мы растянем тебе время на годы? Или увеличим чувствительность тела на порядки?

— Сучка мелкая, я буду звать на помощь! Меня отключат, а тебя пробьют до километра!

Пока Давид кричит, гвард сходит с места, не торопясь подходит к пленнику комнаты. Заносит над головой лоббиста орудие очищения.

— Оскорбления были лишними.

Молот превращает голову с обоими подбородками в кровавый фарш пикселей.

Где-то в офисе, надёжно защищённом табличкой «НЕ ВХОДИТЬ», корчится от боли в обратно-интегрированной связи Давид Амарашвами. Но плотные стены, заточенные под защиту от плебейского трёпа, плохо проводят звук.

— Хорошо бы тебе в блайте пожить годами, козёл, чтобы гадить под себя начал и слюни пускать! — потеряв все остатки политеса, говорит Ника, — но нам пора. Счёт с деньгами разлочен, но можешь не искать нас: мы их не присвоим, а выведем на обезличенные счета. Что дальше, тебе знать не надо.

Петровский понимает, что у его дочурки всё выверено до мелочей. И что сейчас она главная, даже когда уводит его кровные циферки не пойми куда. И закрывать рот боевитая малявка не собирается.

— Ты забудешь об этом случае, и не будешь искать тех, кто нам помог. Скажем так, это мог быть любой из десятков тысяч. Ваш коллектив — изрядный змеиный клубок. В противном случае начальство и миллионы юзеров увидят твой провал, Дэйв, ведь он записан в наш семейный альбом. Понимаю, шантаж сомнительный. Но всё же вирусный ролик, где великий лоббист Амарашвами повергает ботов-болванчиков, а потом терпит насмешки и пытки от вчерашней школьницы, ударит по его репутации.

Ника подходит к поверженному телу, наклоняется. К тому времени модель головы у Давида ребутнулась, поскольку его тюремщица перезагрузила настройки. Девица кидает на пол виртуальную книжку, страницы которой воспроизводят анимацию его казни гвардом.

Амарашвами невольно восхищается: как же хороша в их псевдовселенной прорисовка! Даже куски мозга детализированы: брали из фотобанков моргов. Хоть Давида и размазали как бота, но на деле он — полубог Харта. Похоже, лоббист так сжился с игрой, что чувствует даже эмоции рядом стоящих юзеров.

О, да, девушка упивается своей победой. Он улыбается от восхищения. Она могла бы стать его ученицей, продвигая МайХарт и уничтожая врагов.

— Ты что смеёшься? — сурово цедит Ника, — может, добавить ещё сцену?

Острая шпилька вонзается, хлюпая, в виртуальный глаз лоббиста. Реальный Давид при этом чувствует боль, умноженную на два порядка.

— Эй, малая, заканчивай, — из-под шлема одёргивает её отец, видя перед глазами цифры рейта чувствительности, — он человек взрослый, всё понял, а я лишних проблем не хочу.

— Надо быть уверенными, что понял!

— А то без мороженого останешься. Официальное гвард-предупреждение.

Ну как после такого не сдаться? Ника — бунтарка, но всему же есть предел.

6.

— Полтора года как улетели в Бельгию. И стоило надрываться ради них?

Мужчина за столиком не отвечает. Похоже, из принципа. Вместо этого задаёт свой вопрос.

— Давно к маме нашей ходила?

За столиком бургерной в Нижнем городе повисает молчание.

Небритый мужчина лет сорока вздыхает, прячет бледные руки с дырками от капельниц, как у наркомана, в тёплый свитер. Некоторые вещества рабам Харта поставляли прямо в кровь.

— Месяцев семь назад, пап. Да, я тоже не эталон семьянина.

Несколько дней назад Петровский очнулся в бараках работников корпорации. Это был не режимный объект, как в мрачной антиутопии. Ячейки не покидали не потому, что найдут каратели в экзоскелете или боевые дроны. Одних влекла страсть эскапизма, другие пахали за гроши и не знали альтернативы. Это гораздо более сильный стимул жить в коробке, куда раз в месяц привозят питательный раствор по ОМС, а стены и жильца моет санитарная машина.

Хотя, конечно, озаботиться конспирацией, двигаясь по улицам, Петровскому пришлось. К счастью, приятели дочки встретили его, оснастив хакнутой техникой и неприметным костюмом. Хаб гварда перед выходом был удалён без возможности ребута по причине уничтожения файлов необратимой формой блайта.

— Видать, у нас семейное, — забывать про семью, — хмуро, но с едва заметной улыбкой, отмечает Петровский.

Девушка хлопает отца по плечу. В реале оно не такое мускулистое, как на модели МайХарта. Да и подбородок менее внушительный. Но зато всё родное.

— Я думал, ты никогда не придёшь из-за ненависти к игре.

— Не сказать, что я её ненавижу. Я просто тебя... ну... ревновала к ней, что ли. Я скучала, пап.

— Было бы по кому. Неудачник был и остался. Мало того, что время, психику убил... ещё и прибыль просрал. Если меня решила проучить, так перевела бы себе на карту. Учёбу оплатила.

— Ну, во-первых, это противоречит конспирации. К тому же, у меня был уговор. Средства ушли одному хорошему парню. Не сказать, что классному, но он хотя бы умён и сговорчив. Хватит ему с бабушкой жить, пусть поездит по миру, подругу найдёт.

— С чего ты взяла, что он поедет? Может, на игры всё потратит.

— Ну, как сказать, пап. У него есть повод не сидеть на одном месте.

— Ну, удачи ему тогда. Если б мог с ним пообщаться, сказал бы — опасайся красоток. Лучше невесту вроде тебя пусть найдёт…

— Эй, в смысле? Я не страшная!

— Только когда угрожаешь менеджерам пытками, белокурая бестия.

— Сказал любитель размозжить голову на пикселы.

Отец и дочь Петровские первый раз за много лет смеются вместе.

А Давид Амарашвами, откисая в рестор-ванне с жасмином и лавандой под нью-эйдж-эмбиент, не просто смеётся. Лоббист хохочет до колик, тряся под водой телесами. Это он победил. Он заронил семя самоуничтожения в душонку самонадеянной подпольщицы, взломщицы, вигилантки. Лоббист мог бы порыться в логах, подключить полис-корп, частных детективов. Тем более разомлевший папаша назвал имя дочурки. Впрочем, он даже не помнит, какое точно. Они ведь — низшая форма жизни, насекомые, которых миллиарды.

Псевдовселенная давно стала для Амарашвами реальнее обычного мира. И в ней падение Давида осталось незамеченным. Мелкая тварь, к её чести, выполнила своё условие. Давид мог не выполнять в ответ, ведь что позволено лоббисту, не позволено плебею. Но это мелочи.

Ярость и гордыня, испытанные в виртуале, глубоко засели девице в мозг. Это похлеще страшных морд из нейросети. МайХарт, Моё Сердце — не просто игра, а настоящий социальный эксперимент. Всех планов Совета Директоров не знает и сам Давид.

Почему не стоило говорить о блайте? Это стало бы лазейкой для врагов прогресса. Если искажения графики могут запечатлеться в нейронах, то и человеческие страсти тоже. А те, кто верит в древние мифы, считают, что страсти — это очень-очень плохо. Лобби технофобов получило бы серьёзный козырь против Харта.

Сейчас всё может стать хуже, если нахалка и её отец начнут трепаться правозащитникам. Но Давид предполагает, что они не начнут, поскольку будут прятаться. Девчонка слишком ценит анонимность. Возможно, скоро она встанет на преступную стезю в реале. Тогда-то её и поймают.

Девчонку может защитить кто-то зрелый, мудрый, спокойный. Но разве её папашка таков? Это ведь опустившийся лузер.

Впрочем, вирус бы с ними.

В голове старшего харт-лоббиста зудит ещё один невыполненный квест, и он зовёт к себе сотрудника по особым поручениям.

7.

— Блин! Блин-н...

Возглас раздаётся, после падения огурца, мяса и капель майонеза на красно-синюю ткань. Пухлая ладонь, по-мальчишески почти безволосая, судорожно трёт рубаху.

— Бабушка тебе разрешала говорить «блин»? А пачкать одежду шаурмой?

Полноватый очкарик вскидывает голову.

— Ты ещё и одежду не сменил. Вот шалопай.

В соседнем кресле зала ожидания будто из воздуха проявился новый сосед лет сорока пяти на вид. Он худощав, но крепок, с резким заветренным лицом, на голове рыжеватый «ёжик», меж сухими губами блестит серебряный зуб. На незнакомце серый плащ, чёрный шарф, старомодные затемнённые очки. Довольно нелюдимый вид, но не настолько, чтобы сильно выделяться. Для образа карикатурного бандита или спецагента из старого кино не хватает как минимум шляпы. О, да, парень большой любитель ретро-фильмов. Он ведь типичный нерд и гик.

— Хочешь, чтобы с бабушкой всё было хорошо? — слегка «рыкая», как стереотипный русский из тех же старых лент, чеканит субъект, — тогда приткнись. Большой куш ты срубил, Ник, для админа-то среднего звена. А метод пакостить Харту нашёл — ещё круче. Мы с друзьями впечатлены. Респект.

— В-вы, ч-что, бандит?! Деньги будете вымогать?!

— Не тому, кто обокрал своего начальника, читать мне нотации. Впрочем, фирма у вас не ангелы, понять можно. Ты в курсе, что магистр Амарашвами тебя не отпустит?

— Кто? Магистр? Он же лоббист, хоть и старший... Чё за бред?

Сказав это, толстяк потеет, поскольку понял, что окончательно признал вину знанием должности начальника. Да, при кодерских талантах Ник отстаёт от нормы по социальному интеллекту. Однако незнакомец никак не меняется в лице.

— Ну, каждый имеет право на хобби, — говорит мрачный субъект, — кто-то в двадцать шесть собирает солдатиков и кассеты времён юности моего отца. Другие считают себя гуру оккультных искусств, влияющими на реальность через игру. Речь не о том, лучше протри очки. У стойки выпивают двое. Аккуратненько так, чтоб бдительность не терять. Тощий япошка в плаще и лысеющий амбал со свёрнутым носом. Когда ты пойдёшь пописать лимонадиком, они тебя...

Жилистый палец мужчины чертит линию поперёк шеи с мощным кадыком. Ник замечает тату почти у затылка незнакомца: полувыцветший меч, похожий на знак неодобряемой религии, под ним буквы: R, U, T, H... дальше шея прячется в воротнике.

— Пока мы здесь, ты переведёшь... скажем, семьдесят процентов своего навара на кошель в тёмной сетке. Адрес я сейчас покажу на бумажке. Потом сломаешь и выкинешь смартфон. В таком случае добрый дядя, то есть я, поможет тебе добраться живым до взлётно-посадочной. Дальше лети хоть в Мадрид, хоть в Антарктику, хоть на Луну. Если очень жалко денег, утешу: наша организация благотворительная, твои нолики пойдут на доброе дело.

— Надеюсь, вы... работник приюта... для детей или животных! Иначе вы поступаете крайне неэтично! — осмелевшим голосом восклицает очкарик.

Субъект в сером будто пережёвывает версию, потом холодно улыбается.

— Скорее кто-то вроде гварда. Боремся с теми, кто делает блайт в реальности.

#Осколок VI

В доктрине группировки, которую я представляю, человек стоит принципиально выше любых природных и неодушевлённых объектов. Сейчас это считается жутко неполиткорректным. Однако кускам кода, вероятно, начхать на приличия.

Если поначалу t.m. искажал либо фон, либо людей на основе абстрактного юмора и шаблонных представлений о красивом и отталкивающем, то потом вышел на тропу мировоззрения.

Самые старые из читателей могут помнить юмор до эпохи политкорректности. Еврей в коротких юморесках был всегда скупым, светловолосая девушка — глупышкой или откровенной дурой, программист — неаккуратным и неуспешным у женщин заучкой. Что-то из этого имеет под собой основу, что-то верно лишь на крупицу, некоторые шаблоны общепринято считались издевательскими. Люди, тем не менее, не прекращали смеяться. Почти у всех есть такая немощь.

Но чтобы качественно «затроллить», даже программе нужно понимать, кого и чем. Давайте вспомним навязчивую рекламу, которая подчас «мистически угадывала» наши желания. Стоит обмолвиться в чате о рыбалке, и вам предоставляют широкий ассортимент спиннингов. Статус «не женат» Вконнекте вопиёт: «лети сюда, баннер о знакомствах без обязательств!» Скачанный трек «Долой президента» передаёт сообщение в спинной мозг Сети: «срочно шлите сюда инвайт на Revoltblog»!

В своём машинном «желании» упорядочить безгранично разнообразный мир двуногих белковых тел trollsmirror откопал хранилище с мемами политической тематики.

Теперь сложим байт и байт. Есть люди, которых интересуют только простые заботы и радости. Еда, сон, простой труд, семейная жизнь или её имитация в чатах. Кроме последнего, осудить эти занятия цели не имею. Но есть и те, чьи интересы простираются чуть дальше. Те, кому простого мира мало.

Вирус научился считывать их запросы. Свобода, власть, экология, деньги, наука. И ещё с десяток тем, на которые спорили в незапамятной древности, иногда даже убивая друг друга.

Так сформировались четыре основных Фракции, чья дополненная реальность строилась на отрицании остальных. Можно сказать, у нас возникли новые миры, живущие бок о бок, на одном фоне реальности. И, если шутки с ценниками были раздражающи, то Фракции стали этакой занимательной игрой. У них возникали свои рейтинги, свои квесты, красивые сюрреалистичные фильтры реальности. Многие захотели остаться в этом мире, и остались.

Хотя куда было деваться? Даже тем, кто не хотел, пришлось играть. Ведь со временем громоздкие очки и шлемы устарели. Их сменил нейронный интерфейс, внедряемый в мозг. Не стеклопластик, а воздействие на нейроны создаёт перед глазами допреальность. Так можно в режиме нон-стоп видеть цены, скидки, пищевую ценность еды, соцрейтинг окружающих и многое другое.

Проблема будет, если вы подхватите «зеркало тролля». Осколок попадёт вам в глаз очень глубоко — до мозга.

Некоторые решили в этом положении, как гласит старый циничный анекдот, «расслабиться и получать удовольствие».

Рубец

— Можно приступать. Наконец-то.

Военный судья лет пятидесяти пяти, здоровяк с бульдожьими щеками и блестящей лысиной, сделал знак секретарям, когда приставы ввели подсудимого.

Только осанка позволяла опознать в осунувшемся, небритом, с ранней сединой, человеке — офицера Императорской армии. Хотя, к концу осени шестнадцатого года все русские войска были чем-то похожи на этого страдальца.

— Сегодняшнее заседание трибунала проходит в особом порядке и нестандартном составе, — объявил главный судья трём своим коллегам, — в силу запроса... из высоких сфер. Обвиняется штабс-капитан Рыбаков...

Подсудимому вменялись тяжкие преступления. Редкий случай в череде из тысяч заурядных эпизодов: побегов, пьянства, неотдания чести вышестоящему. Убийство двадцатишестилетний Савелий Александрович признавал. Шпионаж в пользу Германии — нет.

Стойко выслушав речи судей, офицер по требованию начал свой рассказ.

Когда всё началось, Савелий был подпоручиком инфантерии. Оставив посудную лавку отца под Псковом и пройдя военное училище, юноша был зачислен в ряды Второй армии генерала Самсонова. Бодро шагали русские воины по Восточной Пруссии — к тому, что потом назовут катастрофой.

Один из злосчастных корпусов — Пятнадцатый. Взвод Рыбакова потонул в стали, крови и порохе, сам подпоручик убил троих немцев — двух из винтовки, одного штыком, а теперь яростно призывал братьев по оружию вырываться из окружения.

Едкий дым больно впился в серые глаза уроженца Севера. Ресницы и брови полыхнули, как сухая трава. На зубах скрипел песок и пепел, в ноздрю лез твёрдый стебель. Над гудящей головой офицера раздавался миномётный залп. Ещё одна страшная новинка текущей Войны.

Потом он несколько вёрст полз к лесу. Кишки не выпали — и то хорошо. Оказавшись на мху, среди осин и орешника, подпоручик Рыбаков не ощутил облегчения. Голова пульсировала спазмами, заставлявшими стирать зубы в пыль.

У кромки леса шарил враг. Савелий полз дальше, превозмогая позыв лечь и сдаться. Вода вытекла из пробитой фляги, винтовка была для полумертвого бойца обузой. Теряя сознание, офицер увидел в прорехе меж ветвей картину: железная клешня смыкается на шее орла, а тот — клюёт в ответ.

В госпитале Рыбаков узнал: генерал Самсонов застрелился. Это омрачило поручика. Да, за доблесть (в которой он сам сомневался) Савелия повысили в звании. Миловидная, при том крайне целомудренная на вид медсестра, его ровесница, из подручных Елизаветы Фёдоровны, меняла офицеру повязку. Рыбаков пребывал в забытьи пять дней: врачи констатировали контузию и шок. Затем шло долгое и нудное лечение в госпитале Галиции. На этом участке дела шли лучше, чем против Людендорфа и Гинденбурга.

По ночам Савелию снились орлы, железные машины, реки крови.

— Кто додумался отправить человека со столь серьезной травмой — снова в гущу боя?

Судьи настороженно обернулись к говорящему. Это был Сигизмунд Валишевский, адвокат. По совместительству — практикующий медик. Рослый, под два метра мужчина, с немаленьким животом, лоснящимся лицом, прилизанной редеющей шевелюрой каштанового цвета. Он носил туго застегнутый серый китель и белоснежные лайковые перчатки.

По залу прошло эхо негодования. Адвокат в военно-окружном — как правило затюканный студент военного училища, против судей-офицеров не пикнет. Этот же субъект — источал авторитет всем своим естеством. Неизвестно, какие силы наверху поставили его защитником убийцы.

— Именно тот эпизод под Танненбергом! — воскликнул адвокат, не дав военным перебить, — привёл к трагедии!

— Давайте же слушать далее, господа!

Подлечившись, Рыбаков воспрял духом. На австрийском направлении он видел взятие Перемышля: последнюю крупную победу России. В этом бою поручик осторожничал: как назло, перед штурмом разболелась голова. А он-то думал, раны давно прошли.

К осени его перебросили в армию Брусилова. Алексей Алексеевич тогда блистал славою, побивая австрияков раз за разом: Вишневецк, Дубно, Луцк...

Бился и Савелий.

Ярость пахла железом и озоном, страх — кислятиной, измена — чем-то цветочным с добавкой мертвечины. Над частями, которые вот-вот дрогнут, поднималась болезненно зелёная испарина. Поручик Рыбаков шёл в бой, видя чужой душевный настрой. Что-то в голове саднило, когда рядом с ним бойцы хотели рвануть в безрассудную атаку или напротив — сбежать.

Нет, уклоняться от пуль «дар» не позволял. В цирковой балаган не устроишься.

Во время сражения люди редко смотрят на небо. Чего там искать? А Рыбаков видел среди туч другую войну. С востока шла крылатая Дева в греческом доспехе, с мечом и щитом. Врагом Девы был рыцарь с Запада, гигант в серебряно-чёрных латах с тевтонским шлемом. Он отбивался длинным копьём, испускавшим молнии. От дуэлянтов летели брызги крови, превращаясь в россыпи синих, алых, платиново-белых звёзд. Это было красиво. И страшно.

На полевом празднестве в честь повышения Алексея Алексеевича присутствовал уже штабс-капитан Рыбаков. Конечно, ранга ему не достало для приглашения в походный шатёр. Младшим чинам поставили стол поодаль.

— За Государя! За Отечество! За веру православную! — с такими возгласами солдаты чокались грубыми походными стаканами. Всем было весело. Шутка ли: их командир — главнокомандующий фронта!

Савелий опустил глаза. От вина ли, выпитого с непривычки, дурные мысли посетили обер-офицерскую голову? Или причиной всему неоправданно высокие ожидания о командире? Конечно, он видел генерала по прибытию. В реальности Брусилов показался офицеру уставшим, сгорбленным... обозлённым?

Перед взором Рыбакова стены полевого шатра истончились. Фигура Главнокомандующего на орлиных крыльях взлетала вверх от стола, где сидели высшие офицеры. Генерал ступил ногой на ступень золотистой полупрозрачной лествицы, лицо его исполнилось светом, вниз полетели шахматные пешки чёрных — австрияки. Роста во врагах было меньше раза в три, будто Брусилов раскидывал игрушечных солдатиков. Затем видение окончилось.

Кажется, кто-то хлопнул штабс-капитана по плечу, прося передать... соль? пиво? мясо? Человеческий голос слился в монотонный гул.

Вместо полотняных стен теперь — красные полупрозрачные перепонки, вокруг фигуры в длинных шлемах, на манер богатырских, но это не русские воины. Убийцы колют штыками, секут саблями, стреляют из револьверов. Их жертвы — в фуражках, митрах, крестьянских шапках. На тарелках пирующих — человеческие внутренности. Теперь у Брусилова другие крылья: кожистые, нетопырьи. Он низвергается в толпу своих миньонов, одержимых «богатырей». Вместе с ним распространяется, покрывая всё и вся, красное сияние.

Из-за стола Рыбакова уводят сослуживцы. В следующие дни он пребывает в душевном истощении. Кое-кто начинает шептаться о зависти, другие — про тайное увлечение офицера хмелем, а то и морфием.

Когда гремит великая победа — июньский прорыв, штабс-капитана уже нет в войсках Алексея Алексеевича. Возможно, и к лучшему: кому нужен офицер, не доверяющий начальству?

— Довольно! — вскричал председатель судейской коллегии, — мы не биографию вашу составляем, подсудимый! И тем паче не описание больных фантазий. Оставьте это декадентам!

— Позвольте, — вмешался адвокат Сигизмунд, — видения Рыбакова имеют непосредственное отношение к делу. Это так называемый религиозный бред. Обратите внимания на библейские образы в рассказе. Говоря об этом, я опираюсь на опыт духовенства, вот, — он вынул из папки свежеотпечатанный лист, — заключение владыки Арсения Берга!

Пока бумага шла к секретарю, по залу прошла волна шёпота. Отец Арсений в последние годы стал звездой салонов Петрограда, Москвы и Киева. Внешность доброго пастыря он сочетал с изысканной светской образованностью. Господин Берг, как его звали в свете, настаивал на преодолении архаических черт в православии и выступал за синтез вероучения с передовыми доктринами сэра Дарвина, Гексли, Павлова.

— Итак, наше православие, — наизусть цитировал заключение адвокат, — ложно ассоциируется с мистическим восприятием бытия. Главное в доктрине Церкви — любовь, этическое учение, свобода. Буквалистское восприятие ангелов и демонов как живых существ базируется на не преодолённых рудиментах языческого мышления, а в политической сфере порождает черносотенные и ультрареакционные настроения...

Дослушав речь, в которой не понял половину слов, судья приказал Рыбакову перейти к тому самому роковому вечеру. Точнее, ночи.

Ай, да врешь ты, врешь ты, враг германец, Тебе неоткуль зайти! Ай, как у русских войска много, Русский любит угостить! Ай, да угостил свинцовой кашей, На закуску стальной штык! Ай, да штык стальной четырехугольный Грудь германскую пронзит!!!

Песня бравой ватаги лилась над Полесьем, пугая зайцев и ночных птиц. Шестеро солдат и поручик жарили куропатку и хлестали привезенный с фронта шнапс.

— Тихо, штабс-капитан идёт. Здравьяжеламгосподин...

— Отставить формальности. Доброй ночи, господа.

Садиться Савелий не стал, от выпивки отказался жестом. Приветствовавший его офицер улыбнулся.

Рыбаков неплохо сдружился с поручиком Фоминым, двадцатитрёхлетним уроженцем Воронежа. Для своих лет тот выглядел солидно: худ, но высок, с пепельными усами, кустистыми бровями. Кажется, Фомин слегка преувеличил тяжесть перелома ребра с целью быть переведенным в пыл. То же он посоветовал сделать Савелию. Благодаря сердечности и, кажется, некоторой старческой расслабленности, их полевого медика, обоих офицеров отправили с передовой, хотя время было такое, что и безногих могли отослать на бой...

Шёл сентябрь шестнадцатого. Армию лихорадило, боевой дух падал, в столице, говорят, нарастало недовольство Царём. По войскам распространились, как вши на шубе бродяжки, «демократические» агитаторы и паникёры.

Савелий не считал нового приятеля трусом. Как, впрочем, и себя, хотя временами корил за недостаток жертвенности.

Георгий Фомин был по духу мечтатель, хотя и загнал юношеский пыл в недра души. Рыбаков поделился с ним историей видений. На людях оба были сдержанны.

— Господин штабс-капитан, как здоровьице ваше? — спросил поручик, — не болит ли голова? Говорят, завтра грозы ударят.

— Не жалуюсь.

— Как думаете, вашбродие, к какому месяцу немчуру разобьём?

Вопрос был с подвохом. Фомин хотел «пророчеств». Говорят, сейчас и при дворе развелось мистиков: дамы с офицерами занимались спиритизмом, в императорском дворце расхаживал близкий к скопцам тип. Когда над обществом висит угроза, а истинной веры не достаёт, люди прибегают к волшбе. Это Рыбаков понял именно в тылу, читая труды святых отцов.

— Даст Бог, и завтра капитулируют.

— А чё ж не даёт? — один рядовой, курносый деревенщина, запустил костью в огонь.

— Не твоё дело, Федька! — цыкнул другой, упитанный силач, — пути Божьи того... несповеди... неповеди... тьху, от сивухи язык заплёлся!

— Вот бы не начиналась война эта вовсе... — тихо прервал перепалку Савелий, — для чего, помилуйте, нам в друзьях англичане и французы? Это же рассадники якобинства, торгашества, лжеучений! За кого нам лить кровь? За их банкиров, паразитов? За болтунов парламентарных?

Все затихли — возможно, вспоминали книжки о политике. Те, кто читал. Стало тихо и зябко, неуютно.

— Ты смотри, штабс-капитан, не смущай молодняк. А то поймут превратно, тебе отвечать.

Поручик Фомин смотрел за спину Савелия. Тот, следуя направлению взгляда сослуживца, повернулся к серому унылому зданию канцелярии. Почему-то не спалось Ефиму, штабному писарю. Тощий, бледный, в очках, Ефим Карлов всем видом показывал, насколько чужд воинскому делу. Сюда, для безопасности и накопления чиновничьего опыта, его пристроил влиятельный родственник, — наверное, какой-то фабрикант. Простые вояки не горели уважением к «задохлику», и сам он сторонился мужицкого быта. В какой-то мере это была гармония.

Вокруг лагеря плела сети зябкая ночь.

— Постойте же, постойте!

— Чего вы смущаете мой сон, Карлов?

— Это про слова, ваши слова, о ненужности войны, вашбродие... — лопотал писарь.

Чуть хромая (спросонья ломило кости), с масляной лампой руке, Савелий шагал за писарем по мшистой почве. И угораздило выбраться из казармы ночью, в кителе поверх пижамы! Штабс-капитаном двигал страх: рана в голове заныла, когда в Ефим вошёл в комнату, перед глазами мелькнул образ каземата.

— Те слова были теоретическим рассуждением, историческим вариантом! — воскликнул Савелий, — вот вам крест! Служу Государю и Отечеству!

Кажется, от вида крестного знамения писаря передёрнуло. Рыбаков замечал такую реакцию у некоторых «просвещённых» афеистов.

— Да не бойтесь, же, вашбродие! Друг мой!

Выпалив это, Карлов обернулся так резко, что офицера передёрнуло. На бледном лице писаря плясали зелёные и лиловые болотные огни.

— Вы полностью правы, офицер... Разорительная... антинародная, империалистическая война! Бойня за интересы прогнивших аристократов!

— Это вы о ком же, Карлов?

— Габсбурги! Гогенцоллерны! Романовы! Голштейн, простите, Готторпские! Они отжили своё! Оплот реакции, обскурантизма... Всех в огонь!

— Вы что за околесицу несёте?! Вам жалко страну — или же в огонь?! Отвечайте!

— Не надобно мира... И не надобно войны держав... Надобна война внутри, понимаете, понимаете?! Счастье, всем счастье будет! Мы — орден строителей человеческого счастья, понимаете?!

— Да это какая-то... патологическая речь у вас. Мало вам веры? Не верите в Бога — так родиной, семьёй, службой довольствуйтесь! Ах, недостойный человек вы, писарь!

Карлов запустил тонкие пальцы за пазуху. Безоружный офицер схватил корягу: хоть какая защита. Но писарь вытащил не револьверт, а лишь стопку листов.

— Вот, читайте, читайте наши прокламации! Там всё расписано! Давайте будем прокламации на фронт слать! У меня и печатный станок есть! А вы — вам поверят, доверятся, они ослы, генеральё, попы, цари... Мы их всех обдурим, дураков, стариков, ха-ха!

То, что смеялось, перестало быть человеком. Нос оратора загнулся, едва не доставая губы, причём нижней. Уши стали остры, кожа потрескалась, за ушами вылезли шипы, напоминая своеобразный венец.

Вместо леса Савелий увидел обгорелые стволы и груды черепов. На небе Железный Великан вёл поединок против Святой Девы. Пронзив друг друга в сердце, они упали на колени. Из багровых туч проявилась пасть Зверя, могучего, как библейский бегемот, покрытого чешуей и клоками жёсткой шерсти.

Зверь возник не сам. Ему помогли родиться. Тот, кто это сделал, был рядом.

— Сжечь, значит, хочешь нас... — прохрипел Рыбаков.

Дубина сработала не хуже шашки.

— Воспользовавшись дубиною в полтора аршина величиною, как холодным оружием, в приступе ярости забил Карлова Ефима Валентиновича, — уныло бубнил секретарь, — а затем, собрав хворост, масляной лампой устроил костёр и сжёг тело жертвы.

— И прокламации! Прокламации проклятые! — встрепенулся убийца.

Мордатый судья грозно приказал ему молчать, затем передал слово тому, что в пенсне.

— Мотивом подсудимого, я считаю, являются пораженческие и германофильские настроения. Писарь Карлов услышал предательские речи Рыбакова, тот завёл его на болото и устранил! Призывы к пособничеству неприятелю подтверждают и старший унтер-офицер Фомин, и его взвод. Что касается листовок — на месте преступления бумаг не найдено!

— Позвольте, позвольте!

— Да, господин Валишевский.

Секретарей суда аж дёрнуло: кто в этом зале вообще главный?!

— Уж я, я должен больше всех убиваться по моему племяннику! Бедный, бедный Фимка... Помню его за букварём... Как он мог сунуться в пекло войны?! Однако даже я взываю к вашей гуманности! Ведь наша цель, цель всей правовой системы — счастье для людей! Пусть через боль, через стыд — счастье! Да, убийство, предательство — тяжкие статьи. Не менее тяжко и грустно — провожать из жизни земной одного из моих отпрысков.

«Он верующий? Не скептик? Во дела!» — шепнул кто-то.

— Говорят, измена добралась до самого верха в лице императрицы! Что же, нам теперь царских родичей казнить?! Но в случае с Романовыми, точнее, Голштейн-Готторпскими — мы видим хитрый расчёт! А что здесь? Раненый, измученный телесно и душевно, совсем молодой человек. Ему бы с красавицей-супругой и карапузами резвиться... Но безумие забрало его спокойствие — не только безумие войны! У него галлюцинации. Как практикующий медик, я скажу: это рубец. Рубец на мозге. И на душе. С учётом героизма, проявленного подсудимым ранее, я прошу судей не выносить несчастному смертный приговор! У меня есть пансионат, место собрания учёных и докторов-мозгоправов. Мы как раз занимаемся галлюцинаторным бредом соответствующего профиля. Это будет возможно, если... подсудимый ответит на мой вопрос искренне и точно. Ваша честь?

Главный судья поправил воротник, стёр пот со лба.

— Утверждаю. Но иначе — смертная казнь.

— Штабс-капитан Рыбаков, — повернулся к подсудимому адвокат, — кого вы увидели на болоте у военной части в ту ночь?

После фразы адвоката тишина длилась не менее пяти секунд.

— Беса. Нечистого. И красного зверя!

— Ну довольно, довольно, целый бестиарий развели... Ха-ха!

Со смехом выслушивал ответ уже не Сигизмунд Валишевский, а существо с острыми зубами, длинным носом, растрескавшейся землистой кожей.

— Вам будет хорошо у нас... Вы больше никому не причините вреда, офицер.

— Итак, читается приговор. Всем встать!

Когда видишь лишь заплатку неба в окне со стороной меньше аршина, время года неважно. Савелий не помнил, сколько недель прошло. Перед Рождеством семнадцатого года его увезли на окраину Петрограда. Кормили неплохо, разнообразно, само собой, не считаясь с постами. Особой научности места пленник поначалу не ощутил: было похоже на обычный каземат, только стены помягче.

Узнавать новости не разрешали. Читать — только старые, давно не актуальные журналы, о моде, кухне, путешествиях.

Савелий отказался почти сразу. Разумеется — никакой религиозной литературы. Встречи с духовенством также не допускались. Во избежание обострения.

Чуть позже его стали выводить из палаты. Раз в неделю пленника спрашивали о снах и видениях, записывая результат. Доктор Сигизмунд с лаборантом и охраной вели Савелия в причудливый кабинет. Там стояли банки с людскими органами, чучела зверей и птиц, колбы, реторты. На стенах было полно плакатов с рисунками живой природы, формулами, непонятными схемами — казалось, наука здесь сплелась с каббалой.

Рыбаков не знал, что отвечать тюремщикам. Выдумывал банальщину от ветра головы.

Прозрений больше не было. Рубец молчал. И его уводили обратно, в одиночную палату.

Когда в каменном мешке с войлоком на стенах стало холодать, пленник почуял сладковатый трупный запах. Врачи-тюремщики кого-то прикончили? Или его смерть пришла?

Но смерть миновала Рыбакова. Зато другим досталось. В некий день, когда пленник ждал опроса, двери поместья выбили. Толпа городской голытьбы, размахивая красными и чёрными полотнищами, осадила пансионат и устроила разгром. В том числе вынесли дверь его камеры. Савелия, от голода похожего на живого мертвеца, не тронули.

— Радуйтесь! Все радуйтесь! Закона нет! Кто тут психический?! Таперича нормальный! Всем счастья задаром! Господ нет больше!

У дверей кабинета лежал на боку Валишевский, врач и юрист. Ему размозжили голову табуретом, а в животе зияла дыра от штыка. Теперь лицо Сигизмунда было человеческим. Лаборанта, которого остальные звали Франко, истыкали скальпелем прямо за столом. Это могли сделать и бунтари, и выпущенные жертвы. Впрочем, оставалась ли теперь грань между революционером и безумцем?

Рыбаков прошёл по выпотрошенным из книжного стеллажа томам и газетам. Броский заголовок сообщал, что отец Арсений Берг покинул страну.

Не подвергая себя риску встретиться с другими пленниками, Савелий вышел в холодный сад, накинув пальто своего мёртвого мучителя. Судя по холоду и ненастью, стояла ранняя зима. Над шпилями и куполами Петрограда бесновался Красный Зверь. Он был ужасно голоден и жрал не только невинных, но и былых своих хозяев.

— Куда бредёшь? Юродивый, шоле? Садись, совсем продрог.

Мужик на телеге был сухощав, чернобород, с заветренным лицом, в старом зипуне. Вёз солёную рыбу, и у Савелия потекла слюна. Теперь он понял, как неестественна была пища в пансионате.

— Балакать хоть умеешь, болезный?

Тот кивнул. Рубец подсказывал: мужичок груб, но чист.

— Савелий Александрович, вы в порядке?

— Да, Алексей. Всё славно.

Капитан Северо-западной армии не слукавил. Ему действительно было спокойно. Осень вызывала в душе офицера чувство не умирания, но умиротворения. От лагеря, разбитого среди чахлых прибрежных елей, веяло свежей ухой.

— А мне страшно перед боем, скажу вам честно.

Безусый фельдфебель Козицын восседал на пегой лошади, Рыбакову командование преподнесло вороного. Конь чёрный, а дело белое — бывает и так. Офицер инфантерии всё больше времени проводил в седле, предпочитая управление — самоличным броскам в атаку. Сослуживцы из подданных генерала Юденича сочувственно относились к тёмным событиям в биографии капитана.

— Не бойся, Алексей, бояться грешно. Помолись перед боем.

— Луга и Гатчина уже наши, капитан! А когда англичане пришлют войск...

— Не надейся на них, — перебил Савелий, — надейся на Бога. Потом — на себя и братьев.

— Вы всегда такой набожный были, вашбродие?

— Не всегда, фельдфебель. Ступай, помоги артиллеристам.

Рубец почти не тревожил Савелия. Силы ада нынче не прятались. Узреть их мог любой. Когда всё ясно — страха нет. Можно и умереть с честью. Только ему или другим?

Наши дни

— Николаевские высоты... Вы лучше меня знаете, что там произошло.

— Полный разгром. Лейба, ха-ха, Давыдович, сработал на ур-ра. Но капитан выжил.

Сухонькая старушка в кресле кивнула. На ней было длинное синее платье, лёгкие летние туфли. Волосы не покрашены и аккуратно заколоты на боку.

— Говорят, его видели в войсках Дроздовского. Уже в следующую войну. А когда всё кончилось, вам пришлось скрываться — в Перу, кажется?

— Говорят. Люди склонны много говорить. Говорят, что в вашей стране опасно поднимать... ряд тем.

— О, сударыня Фишер-Мирбах. В вашей тоже. По новостям говорят, снова стычки с приезжими? Пять убитых? Или семь? Но это не страшно, поверьте, я такое видел... В своё время.

Владелец офиса, обитого красным деревом, оказался невероятно подвижен для своих немалых телес, ко всему заключённых в старомодный костюм с бабочкой. Господин Менжинский укладывал волосы лаком, подкручивал усы и пользовался очень пахучим одеколоном. Часть его кабинета занимала внушительная библиотека, над столом висели оленьи рога и птичьи головы, стену напротив шкафов занимала карта мира, исчерченная карандашами разных оттенков.

— Но моя дорогая, всё же стоит признать. Открытый мир — это ведь счастье, счастье для всех. Ох! Что же вы! Решили проверить вашу, хм, реликвию, — на мне? Ха-ха, очень смешно.

— Директор Фонда наследия эмиграции, специалист по взаимодействию музейных хранилищ с духовными структурами, эксперт Института национально-исторического примирения... Как много титулов. У моих предков со стороны матушки было меньше.

Старушка говорила это, наставив на хозяина кабинета крохотный Маузер М.

— Хороший ход, фрау Рыбакова. Как легально пройти к нам с оружием? Положить его в чемодан вещей мёртвого папаши. Особенно безопасно, когда вы — благообразная старушка. И что дальше? Это разбой? Хотите мешок золота из сейфа? Понимаете ли, многоуважаемая, в последние десятилетия популярнее банковские счета.

— Не притворяйся, подонок. Мне нужны не деньги.

В голосе пожилой русско-немецкой госпожи звякнула сталь.

— Ах, я слышал, ваш батюшка был... Немного нездоров после ранения, галлюцинировал, его даже держали в лечебнице. Однако невозможно, чтобы эта спосо... этот порок, передался вам генетически. Почему же вы столь эксцентричны?

— Патологическая речь. Мы научились определять вас по многим признакам. Словесные обороты, жесты, мимика. И главное — ваша цель. Когда ты сказал о счастье для всех, то вынес себе приговор.

— Приговоры бывают неожиданны, милая фрау. Поверьте знатоку юридической практики, — Менжинский аж присвистнул, — что касается счастья, попробуйте сейчас насладиться жизнью. Она скоро закончится, гражданка Фишер-Мирбах. Когда вы отказались от чая и конфет, у нас возникли подозрения. Но пистолет… ах, я видел их столько, что отличу подделку, даже ма́стерскую! Вы бы не провезли заряженное оружие через границу. Да-а, из-за маузера всё прояснилось. И тогда осталось лишь поменять ваши таблетки от давления. Это сделал мой секретарь, когда возвращался с подносом. Думали, мы книжные черви, гуманитарии? Нет, у нас в запасе много наук. Химия. Или скорее ал-химия? Уже сейчас ваша координация слишком ухудшилась, чтобы застрелить меня. А перед тем, как отправиться к праотцам, леди, вы увидите мир чуть иначе. Не отпира-айтесь! Ты ведь этого хотела, двинутая карга! Как твой дрянной папаша!!!

На крик перешёл уже не человек. У Дмитрия Менжинского, обладателя многих титулов, нос стал как орлиный клюв, зрачки — чёрточками, ногти — длинными крюками, набриолиненная прическа — ворохом влажных червей.

— Варвары... Ничтожества. Вечно не даёте дорогу счастью. Ваше прошлое — моё. Ваше будущее — моё! Суша и вода, война и мир, старики и дети... Будет новый зверь, новый! На ваших трупах прокормлю! Счастье нам!

— Вице-директриса компании по сбыту никеля. Фишер-Мирбах, фамилия ничё так. А умирать одинаково — хоть Мирбаху, хоть Майбаху.

Полицейский усмехнулся своей остро́те. Машина приехала через сорок минут: начинались пробки.

— Таащ лейтенант, проблем не будет с посольством? — пугливо спросил молодой сержант.

Между полицейскими будто из воздуха материализовался невысокий толстяк. Усатый, вертлявый, источающий запах парфюма на километр. Лейтенант Ненашев, кажется, видел его по телевизору.

— Уверяю вас, господа-товарищи! Всего лишь несчастный случай. Бабуля приехала поведать историю своего отца. Передать кое-какие вещицы. Увы, старость не радость. Перепутала таблетки, сердечный приступ.

— Ладно, судмедэксперт разберётся. Ахметшин, грузи тело барыни.

На лице Дмитрия Менжинского не промелькнуло и тени страха. Потом полицейские будут вспоминать, что как-то легко отпустили пухлого модника. Конечно же, и врачи в морге не найдут ничего подозрительного. Тело Серафимы Савельевны Фишер-Мирбах отправят на родину, в Кёльн.

А пока хозяин офиса из красного дерева буквально выгонял стражей порядка, приговаривая:

— Так, господа хорошие, у меня много-много дел, делищ, я бы сказал!

Когда машина с мигалкой уехала, Менжинский действительно занялся делами. В пять тридцать были дебаты за сохранение уникального болота, которое хотели осушить ради храма на деньги олигарха. В восемь — выступление перед прогрессивной молодежью на «Арене», как звали место сбора неформалов и маргиналов. Ближе к полуночи — философский вечер на ТВ «Чёрные страницы Белого движения».

Всё, чтобы принести этой дикой стране побольше счастья.

#Осколок VII: Рим

Ист-Евро-Гроссер-плаза, пентхаус класса 2.1, 23.30.

Для наместника Нового Рима Кассия Молотова аль Бергольдта дебаты — не только способ пиара Фракции, но и кладезь вдохновения в области пропаганды. В отличие от рядовых римлян, бритый наголо здоровяк с седеющими усами устроился в пентхаусе. У него II ранг в иерархии фракции, его обладатель имеет право на качественный отдых. Возможно, он иногда перегибает с гедонизмом, отчего набрал лишние килограммы, с другой стороны — начальнику пристало выглядеть внушительным. Вот и сейчас римлянин нервно поедает пусть и синтетические, но сочные и создающие кровавый привкус благородной непрожаренности, колбаски. Центурион-комиссар битый час не отвечал Кассию по планшету — возможно, пошел смотреть техногладиаторов. От этого наместник и стал взволнован, но вскоре вкусная пища смирила его чувства. Римлянин сидит в массажном кресле в позе сибарита. На смену мясу пришёл крепкий кофий. На ночь, конечно, придётся взять бифидосмесь, иначе заснуть от энергии будет трудно. Энергичность — одна из добродетелей вечно наступающего Рима.

Вокруг товарища Молотова цветут живые растения, в озерцах сада камней плавают рыбки. Почти полувекового возраста офицеру вспоминаются вечера на природе в юности. Да, уроженец сельской местности пробился на своё место с низов, хотя в процессе поднятия из грязи пришлось использовать немного грязных методов.

4D-экран перед глазами Кассия вспыхивает внезапной белизной в ночи. На этом листе будет сценарий нового агит-мува «Йозеф Ильич против захватчиков с Сириуса». Главный герой будет маршалом Славянского Рейха, при этом талантливым поэтом… Врагов Кассий думает списать с дистрофичных цветноволосых малолеток, что выступали сегодня за права моллюсков (хотели, чтобы им присвоили рейтинг живого юнита, а не декорации). Как можно спорить о подобном, когда прав (по мнению римлян) достойны далеко не все люди? Правда, писать сейчас немного лениво, потому можно сделать промо-арты. В этом аль Бергольдт тоже мастак. Палец, окованный перстнем с орлами и колючей проволокой, помещает на могучий торс звёздного десантника руническую эмблему, затем дополняет её древним символом военной мощи — Молотом Железного Ильича, гениального кесаря минус первого века. Сейчас нужно нарисовать красотку, которую спасает воин. Достаточно одетую, чтобы Цензурный Комитет не сделал выговор, но всё же привлекательную, ведь тестостерон у легионеров должен быть на высоте. Его размышления перебивает голос, вызывающий чувства, схожие с теми, что вызывают живые растения. — Все прохлаждаетесь, сержант? Римлянин чуть не выпадает из кресла — хорошо, что амортизация на высоте. Кто посмел так дерзить офицеру II ранга? Такова первая мысль Кассия Молотова. Следующая — «вот кого ещё надо добавить в мув!». Перед наместником Рима стоит офицер высокого ранга, госспец, как нынче говорят. Госспецы в сценарии тоже пригодятся: кому ещё расстреливать бегущих с поля боя трусов? Следующей реакцией становится движение правой руки: отдать честь товарищу убермайору. Вместо этого получается что-то невнятное, а экран с набросками падает на пол. — Можете не вставать, раз вы не в форме. Майор Максим Рокотов, ГосСпецСлужба. Появление офицера столь высокого ранга — неожиданность. Госспецы десяток лет назад превратились в контору, не более значимую, чем какой-нибудь сервис FindMe. Да и форма у них менялась — Бергольдт разбирается в этом, ведь он сам работает костюмером для своих агит-роликов.

Но самое главное даже не это. Кассий не мог и подумать, что его бывший шеф из ментуры в облцентре так продвинется за это время. Не наместник Римлян, конечно, но тоже солидно.— Думал, Контора исчезла, Кувалденко? Реальная фамилия слегка режет слух аль Бергольдта. Не зря же поменял на более благозвучную, но схожую по смыслу.

Тогда, двадцать лет назад, «Кассий» был сержантом, а Рокотов — капитаном. Времена меняются. Честно говоря, он думал, что начальник давно спился или помер от пуль бандитов-мстителей (а, может, даже пулю не заслужил, будучи забитым арматурой в канаве). В конце концов, Кассий Молотов имел некое опосредованное участие в смещении своего босса из городского отдела. И он понимает: возможно, сейчас ему суждено попасть в заградотряд и словить разрывной от комиссара. — Никак нет! Служу родной милиции! — уж теперь-то римский агитатор вытягивается по струнке.

— Как думаешь, Кувалденко, зачем я здесь?

Кассий не отвечает, вместо этого рассматривая лицо начальника. Ему точно неплохо досталось. Максим Рокотов старше него на пять лет, но уже поседел, правый глаз пересекает шрам, из челюсти торчат стабилизаторы, левая рука под бушлатом очевидно с имплантами. — Операция под прикрытием. Давно пора репрессировать этих агентов Евроштатов, сержант. Кто они такие? Педики западные, враги народа. Даже эти, с Вавилона. Вместо службы родине хотят всемирное отечество, а то и в космос свинтить. Пока ты тут лясы точишь, они заключили теневое перемирие. Втихую, как шпионы, которые нам подъезды обоссывали! Не веришь? Посмотри на камеры.

Начальник достаёт небольшой десктоп и показывает ошеломлённому Молотову-Кувалденко, как его подопечные воины подвергаются атаке раскрашенных малолеток. Те действуют как крысы, ведь средний римлянин сильнее трёх-четырех гоморрцев. В ход идут шокеры, спреи и старые добрые табуретки. На заднем плане мелькают со своими гаджетами провокаторы-карфагенцы. Они тоже стабильно раздражали Кассия: настоящие спекулянты и дельцы, по которым плачет каталажка. А потом изображение начинает искрить. — Плохо дело, — хмыкает убермайор Рокотов, — похоже, кто-то готовит диверсию против систем наблюдения. Наверное, очколуп из космомольцев. Хорошо, что пост охраны пустой. Бери парней из остальных блоков и разгоните всю эту шваль! Поскольку схемы у вас не будет, можете положить и мирняка, раз такая пьянка. — Служу Союзу Рейхсфедерации! — отзывается Кувалденко, понимая, что звучит это крайне эклектично для старорежимного начальника. Но зато насколько пафосно!

Добрый пастырь

– Я не хотела… то есть, хотела, не знаю, как…

– Успокойся, успокойся, дочка.

Её зовут Кристина. Светлое имя. Двадцать один год, студентка «Глобал колледжа». Тонкие черты, аккуратное золотистое каре. Исповедовать аборт приходят редко. Когда шла война, вчерашние школьницы терзались, убивать ли младенца, зачатого им распалённой солдатнёй. Нынешним хватит скакнувшей цены на телефон, чтобы сказать «да». Но я сдержу гнев. Я ведь добрый пастырь.

– Она сказала… доктор сказала, что будет мутант. Мне и Алинке, и Анжеле с третьего курса…

– Прости, Господи, рабу твою. Иди, родная, и больше не греши.

…FRIDAY EVENING POST сообщает: вчера в 1.10 по Глобальному времени в юго-восточном секторе Столичной агломерации произошла инфодиверсия. Базы данных Центра Умной Демографии были уничтожены неизвестным злоумышленником. «Медикал-пресс-центр» пока отказывается давать комментарии по поводу возможной…

Мы пошутить хотели, ну так, просто. Не говорите парентам только, они у меня верун… верующие ещё! Суровею, хмурю взгляд. Оправдываться на исповеди – большой грех. Глотаю сердитую реплику. Я же добрый пастырь. Максимиллиан, для друзей MAXXDARKKILLER, в свои шестнадцать с половиной – киберспортсмен-чемпион, обзорщик II класса. Учится средненько, любит татуировки и цветной камуфляж.

– Запустили дрона в храме на набережной. И порну… картинки нецензурные застримили. Над олдами пололить. Нам на випе сказали, что рейты высокие будут, дядька на ящик аванс скинул… Ну и реально, потекли донаты. Только противно как-то, обидели людей же.

Некрасиво сделали ребята, кто спорит. Но когда помнишь часовню, разнесённую из БТР, пыль с кровью на иконах, мародёров, справляющих нужду в алтаре… понимаешь, что бывает и хуже. Может, я слишком снисходительный пастырь? Но хотя бы добрый.

– Господь строг, но милостив. Иди, сынок. Родителей люби, подтяни учёбу. Господь с тобой.

…в интервью «VIPTUBE-channel» бизнесмен заявил, что неизвестные хакеры, они же, цитируем, «малолетние деграданты-террорюги», перевели около 85% его активов на свои, цитируем, «ублюдочные бандитские цели». Согласно проведённому анализу, потоки евродолларов и ЕА-койнов направлены в анклавы Балканской резервации, а также лишенные лицензирования детские дома в Южно-Сибирском секторе и…

– «Эйфорик-плюс» мы юзали, он легальный. А потом смешали с ускорялкой, чтобы лучше попёрло. Я не знал… сам оклемался, а Джейн не вытянула. Я виноват, виноват в её смерти? Мне в этом каяться? Я не знал!

«Ускорялка» – наследие военных времён. Когда Конфедерация устранила соперников, мечи, так сказать, перековали на орала. Таблетки и порошки продают молодёжи по бросовой цене. Аптеки пользуются медицинской лицензией и дырами в законе. Вальтер Алексин, из золотой молодёжи. Мог стать дипломатом в «Глобал-пацифике», а теперь давит слёзы, что любимую угробил и по статье пойдёт.

– Знать бы дилера имя, суки, задушил бы… простите, святой отец… не могу держаться. Прячется, скотина. «Нью-мэджик-мейкер» ник, что б его.

Сейчас хотя бы мир. А я помню, как парни под «ускорялкой» теряли голову. Потом – ноги, руки… Но хуже всего были генералы, сидевшие на дурмане месяцами.

– Иди, сын. Прощай своих врагов. Им Господь воздаст.

[PSYCHO_DAWN02] слышали, че творится? Мэджа, по ходу, копы прессанули, хардово! [Linda696] Глупостей не пиши. Это блэкнетчик сделал. [DreamEng] Так я не понял, уот с ним? [Linda696] Кто-то его «самураям» слил. Мэдж воровал ингриды из ниппонской клиники. Каждая доза – умерший ребёнок или солдат, чекаешь логическую связь? [PSYCHO_DAWN02] по ходу, запихали ему катану в [CHAT_CENSORE]))) силовую, lol)) не знаю, как вы, гайс, а я с этой хренью дел не имею моар!

– Желаешь исповедаться, сын мой? Проходи, не бойся.

Совсем зелёный парень, но внутренняя стать поблёскивает на простецком лице. Синяя форма, погоны – две серебристых плашки.

– Нет. Операция считывания памяти. Для выяснения связи с сетевым терроризмом.

Инспектор, даже низкого уровня, – нечастый гость в исповедальне. Голос у парня подрагивает, грозные фразы звучат несколько наигранно.

– Кравич Владимир Георгиевич. Ты похож на отца. Лицо, глаза. Ошибки быть не может.

Инспектор хмурится, эмоции пульсируют под маской хладнокровия.

– Как он почил? Насколько я помню, от болезни. Говорил, что гниёт изнутри, когда был здесь.

Подпрыгивает, будто на стул кнопку подложили. Пялится в потолок.

– Это какая-то шутка? Лейтенант? Кто нарушает допрос?! Чекните фаервол!

– Нас не услышат, сын мой. Это исповедальня. Так уж повелось, что здесь – только двое.– Эй, там! – кричит офицер в полутьме крипты, – он забагованный! Проверьте канал и отключите шлем!

– Они это не сделают. Даже в наше время, когда камеры на каждом углу, они согласились сделать этот сервис приватным. Хотя, как мы оба видим, мальчик, меня всё равно вычислили. А теперь послушай меня. Когда скончался твой папа?

Изумление и ярость. Минус на минус дают плюс, и когда две эмоции дошли до предела, парнишка застывает.

– Мой отец был героем Конфедерации. Он умер в военном госпитале. Шесть лет назад.

– Владимир, твой отец – военный преступник. Не злись, пожалуйста, дослушай. Семнадцать лет. Семнадцатью годами ранее твой папа, сержант Георгий Кравич, штурмовал в составе опергруппы очаги сопротивления в Белокраине. Их предводитель капитан Горский…

– Начальник отца, с орденом первого порядка! Что вы знаете про армию, подставлятели щёк?

Парень снова вскипает, но отступать некуда. Как в тот день.

– Капитан Мирослав Горский прорвал фронт под Красоградом. Он крепко сидел на стимуляторах. И вообще, недобрый был человек. Его любимчики стреляли по церкви, надругались над девчонками, давили детей техникой. Твой отец не выдержал. Когда остальные искали трофеи в катакомбах, а Горский трапезничал и выпивал, Георгий Кравич зарубил командира. Потом он испугался трибунала и сказал, что его ликвидировало подполье, нанеся себе для виду раны. Я могу его понять, честно, ведь даже апостол Пётр малодушничал… Твоему папе поверили. Или сделали вид, что поверили, чтобы лишний раз покошмарить нашу землю. Каратели будто озверели. Жену, брата и дочек моих запытали. А меня забрали в медцентр к докторам.

– Отличный сценарий тупого экшена для янгов. Ты не настоящий. Ты пристбот. Программа, в которую залили нарратив древних мифов, чтобы давать людям психологическую разрядку.

– А настоящий ли ты, Владимир?

Парень определённо теряется, его модель будто зависает. Пора давать горькую пилюлю. Добрый пастырь не значит безразличный.

– После исповеди твоего папы в эту локацию пришли спецы. Они сделали что-то, и после этого я понял, что им известны слова Кравича-старшего. Конечно же, они это сделали не из духовных целей, а чтобы расследовать военной преступление. Но одного спецы не узнали. Когда твой отец исповедовал грех, я вспомнил прошлое, гибель своего дома и семьи. А когда из меня программно вытащили данные, догадался, что больше не владею собой. А что ты помнишь последнее до того, как отец умер?

– Госпиталь. Мы с мамой ходили к нему за несколько дней…

– И не вернулись оттуда. Ведь вы – жена и сын врага Спокойствия. Видимо, папе не хватило исповеди в храме, тем более виртуальном. Он рассказал и вам. Дело не пустили в СМИ, чтобы не портить образ Кравича и Горского. Но вам не дали выйти из медцентра. Я не знаю, что с тобой или мной происходит физически. Возможно, мы лежим в боксах под капельницами. Или наши отрезанные головы плавают в банках. А сознанием постоянно пребываем в сети, как в компьютерной игре. Если я прист-бот, то ты – инспектор-бот.

– Ха, смешно. Но я знаю, что живу. Курсы на военке. Жена, дочка… Люкс-блок в Майском-три…

– Бесконечный нарративный цикл. Иллюзия с ботами. Ты не надел шлем, а просто сменил картинку, уже будучи внутри шлема. А теперь я исповедуюсь тебе кое-в-чём, Влад. В переносном смысле. Ведь я не могу выйти из ловушки и найти другого священника, чтобы всё было взаправду. Да, я преступник по вашим законам. Пока я не понимал, что живу в ловушке, то наслушался многих грехов. Как-то раз ко мне зашли верующие ребята, ненавидящие порядки нового мира. Каялись во взломе систем. Дело нехорошее, но их талант я обратил во благо. По крупицам собирая данные о злодеях, я давал им советы. И мои друзья вредили развратителям душ. Директорам абортных клиник, наркоторговцам, медиамагнатам-кощунникам. До поры до времени это оставалось тайной, но всё тайное станет явным. Это, кстати, из Библии. Потом спецы догадались. Но я не боюсь наказания.

– В рай думаешь попасть? А система выпустит?

– На Царствие могу лишь слёзно надеяться. Что Бог отворит, никакая система не закроет, друг. Но сейчас я не о том. Когда ты выйдешь из виртуальной крипты, она будет пуста. Сотри мою техно-личность и память. Уровень доступа инспектора выше, чем у «приста», так что права у тебя есть. Ведь это не убьёт настоящую душу и тело.

– Я не имею права… субординация… благо державы!

– Если мой разум попадёт на допрос к федералам, предательство твоего папы вскроется, как раньше. Фамилия Кравич будет синонимом позора. Тебя и мать… не знаю, может, сотрут, а тела кинут на помойку. Так что наша сделка полезна обоим.

– Я читал и смотрел кино про искусственный интеллект. Такие как вы обычно мечтают распространить себя по всей Сети.

– У нас есть свобода воли, Владимир. Свобода выбирать долг, а не власть. Если мечта о покорении Сети и заслуживает права на жизнь, то только теми, чьи души свободны.

– А бросать тех ребят – не нарушение долга, святой отец?

– Я не переживаю. Ведь таинство не работало без живого контакта. Мои птенцы уже окрепли. На днях я отправил им пожелание найти священника в реале и исповедаться ему. Хоть где-то они должны быть, ведь Церковь Христа и ад не одолеет. А мне нельзя быть священником. Я нарушил тайну исповеди твоего отца, впрочем, исповеди, которая и была фикцией. Из меня получился плохой пристбот. Надеюсь, хотя бы пастырь неплохой.

ОБЕР-ИНСПЕКТОРУ IT-СИНОДА от агента ███████ ранга III, округ СТАР-СИТИ. УРОВЕНЬ ДОСТУПА: 1|02; Приведённые записи и цитированные отрывки из СМИ сохранены в процессе расследования инцидента на участке SC|05. Как следует из текстуального анализа, имело место быть нарушение программы пристбота серийный номер #SZ███166/2. Вероятная причина: инсталляция нелегального псевдонарратива, сгенерировавшего фатальную ошибку в логических связях вышеуказанного устройства. Пострадавший от пси-воздействия инспектор XII уровня К████ч В.Г. уничтожил блок памяти пристбота, который планировалось использовать для расследования серии инцидентов против Спокойствия (дела BC-02██-GH11██). В состоянии крайнего эмоционального возбуждения инспектор доставлен в Центр Мозгового Планирования для преодоления последствий психотравмы. Вопрос об уголовной ответственности К████ча В.Г. оставляем на рассмотрение Департамента Спокойствия. Начинаем работы по выяснению источника нелегального ПО путём рейда в локации BlackNet. Служим Конфедерации! Терроризм будет ликвидирован!

#Осколок VIII

Главных фракций четыре.

Вавилоняне мечтают построить рай на Земле. Их корни — в малоизвестных даже библиотекарям философах, ветви — отрасли технологического прогресса. У «космомольцев», как их зовут за культ покорения звёзд, всё подчинено рациональности и порядку. Они действительно видят карту неба вместо обычной голубизны с облачками. Высшей их целью является слияние разумов в коллективно-индивидуальную надсущность, Сверхмозг. Тех, кто не занят «продуктивным трудом», вавилоняне видят как полудиких приматов, а их голос «осколок» преображает в невнятное бормотание. И вообще, вирус «вавилонского» типа очень чувствителен к нарушению причинно-следственных связей.

Фетиши Рима — сила, иерархия, война. В нашем нарративе Рим — довольно положительный образ, но речь здесь идёт о языческой ипостаси «вечного города». Фракцию составили те, кто ранее, казалось бы, не прочь друг друга превратить в пыль (чаще, конечно в игре-стрелялке или стратегии). Римляне создали себе причудливый миф, где образы вождей переплетаются между собой, на чёрных мундирах блестят красные звёзды, а византийский венец украшен древними рунами. Мир вокруг римлянина пафосный, в ушах (это не очки VR, это полное погружение, уши тоже в деле!) играют боевые гимны, горячащие кровь. Некоторые считают, что мелодии повышают им гормональный фон и то, что один философ в прошлом веке звал «пассионарность». Система учитывает уровень гормонов и слаженность движений, заявляя о боеспособности и статусе своих членов. Те, кому не повезло, становятся илотами, париями фракции.

Гоморра — мир вечной вакханалии. Стеснение, стыд, приличия, — для них признак отсталости. Вокруг друг друга гоморрцы видят «даймонов»-покровителей, вроде мифических фей или духов-лоа. Потому они чувствуют связь с природой и ценят её выше человечности. Чем более распутную жизнь ведёт гоморрец (или гоморреанка, коих, наверное, больше), тем ярче выглядит его или её реальность (помимо «его» и «её», у Гоморры есть несколько десятков новых слов, но для этого письма сие не существенно). Внутри своего мира они могут менять внешность и ставить маркер, какой у них сегодня пол. Правда, и в царстве разврата есть границы: если им покажется, что вы недостаточно уважаете их достоинство, скажем, чёрным юмором или дерзким флиртом, вас «вычеркнут из вселенной». Также в Гоморре можно становиться инопланетным эльфом, но принимать форму цветной расы, если ты белый — ни в коем случае. Жизнь полна парадоксов.

И, наконец, Карфаген, олицетворение торговой цивилизации. Туда попадали дельцы: стримеры, хакеры, фрилансеры, биржевики. Те, для кого свобода — культ, но свобода личная, а не для всех и разом. Можно сказать, кредо карфагенцев — «человек человеку волк», хотя многие из них, конечно, напоминают менее брутальных животных… скажем, змей. Чипированный мозг карфагенца — живой счётчик скидок, ставок и выигрышных комбинаций в автоматах. На карте его мира призывно горят лучшие бары, казино и бордели. У них есть своя валюта, карткойн. Кто пытается нарушить чужую свободу, будь то приём тяжёлых наркотиков или половые сношения, которые ранее были противозаконны, — подвергается остракизму. Преступления против государства вроде обхода налогов в список, если что, не входят. Икона Карфагена — его величество успешная личность.

Но что дальше? У нас есть группировки погружённых в виртуальность политиканов, разве это опаснее прежних драк между спортивными фанатами или ценителями разных стилей музыки?

Да, пожалуй. Есть некоторое различие. Самые упорные поклонники групп, фильмов, команд, всё же живут в обществе. А обитатели Городов — поверили, что мир изменился. Они приняли проклятые имена из забытой большинством Истории.

Реальность для современного человека — то, что он видит.

Эту реальность не упорядочить конституцией и дубинками. А чем же? Правильно, кодом. И силой творчества. Так был создан портал Watch.lib. Помните, я говорил: trollmirror черпает образы откуда попало? Так вот теперь была создана база этих образов, а также различных показателей, шкал, анимаций. Можно сказать, что паразитизм вируса сменился симбиозом. Люди подстроились под «зеркало», или подстроили его под себя.

А также сблизились меж собою. Да, несмотря на ненависть, Города тянет друг к другу. Для того, чтобы вместе делить мир.

Тьма, которой тесно

— Святой отец, — склонил голову темноволосый рыцарь, стоящий у стола с картой.

— Благословите, святой отец, — добавил другой воин.

— In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti, — я осенил мужей крестным знамением.

— Amen.

В базилике было тихо, и наши голоса отзывались величественным эхом. Мне не хотелось расходовать великолепную акустику на празднословие, и я перешёл к делу.

— Сеньор, барон, вы, разумеется, знаете, кто нам противостоит.

Светло-русый сеньор без промедления гаркнул:

— Английские черти, святой отец!

Этот человек был отнюдь не знатного происхождения, но доблесть его так выделялась, что он сражался бок о бок с нобилитетом и имел право голоса в каждом военном совете. Сеньор де Виньоль не проявлял особой набожности, разговаривал грубо, но его сердце горело бесстрашием. Видимо, душевная простота и честность позволили ему подобрать наиболее меткое выражение.

— Вы совершенно правы, сеньор. Черти, бесы, а во главе их стоит сам дьявол. Это не пустые слова.

— Что вы имеете в виду, святой отец? — поинтересовался второй рыцарь.

Барон де Рэ. Ещё менее набожный человек, и всё от пытливого ума, не имевшего во вседозволенности ни единого ориентира, который мог бы направить юного аристократа по праведной тропе. Тем не менее, в лояльности и надёжности этого господина не было ни единого сомнения.

Господь, столь непостижимы замыслы Твои, сколь велики они и удивительны! Ты избрал людей, на которых никто не указал бы перстом при вопросе о ревностных христианах. Суждено ли мне увидеть Твой триумф?

Так думал я, и с трудом сдерживал себя, чтобы не упасть на колени пред ликом Богоматери в слёзной молитве. Мне было страшно, потому что я не знал, чего ожидать. Многие лжепророки и сыны греха говорили о скором конце света, и всё же мир продолжал существовать. Их умы ночами и днями счисляли знаки и символы, выводя точную дату воцарения антихриста. На нынешний год никто не указывал, однако я был уверен — Страшный Суд совсем близко. Вот-вот протрубит Ангел, и сорвётся с небосвода звезда Полынь. Или она уже сорвалась, ведь велико число людей, умерших от ядовитых вод?

— Отец Стефан?

Я вернулся в град земной из своих раздумий.

— Обратили ли вы внимание на то, какие мерзкие и гнусные речи звучали из уст врагов наших в сторону Девы?

— За это им стоило бы вырвать их гнилые языки.

— Однако это те же люди, с которыми вы недавно обменивались дарами на Рождество Господа нашего, мерялись доблестью на турнирах. Не думаете ли вы, что в наших врагах за три месяца поубавилось чести?

Рыцари покачали головой.

— Верите ли вы тому, что Дева есть Посланница Господа нашего?

Я пристально посмотрел на обоих мужей. Ответ давался им нелегко, ведь сложнее всего верить в настоящее чудо.

— Да, святой отец, — ответил за обоих сеньор де Виньоль.

— Мы все испытываем благоговение пред нею. Мы все видим тот свет, что исходит от неё. Кто может быть столь слепым, чтобы не видеть этого света, противиться очевидному и поносить Деву?

— Дьявол, — негромко сказал барон и перевёл глаза на витраж, изображающий святого Георгия, сражающего дракона.

— Верно. У нас осталось совсем мало времени. Завтра бесы и черти соберутся на своё мерзкое сборище. Вдруг я увидел в глазах просветление. Они соединили элементы воедино и получили целую картину, я был уверен.

— Завтра ведь Вальпургиева ночь… — прошептал барон де Рэ. Он был сведущ в чёрных искусствах, хотя и скрывал это. Не потому, что он втайне поклонялся дьяволу, это была бы ложь и клевета; он жаждал волнующих его сердце знаний. Сейчас он лично примет участие в том, о чём раньше лишь читал в древних свитках.

Я принялся вводить их в курс предстоящего дела.

Глупо было полагаться на то, что Орлеан чист и праведен. Семена зла здесь вдоволь проросли, и нам предстояло вырвать их и сжечь. Выступление наших войск должно было произойти со дня на день, и у нас оставался единственный шанс. Одержимые бесами ранее уже пытались сдать город бургундцам, однако в прошлый раз им ничего не удалось. Я знал точно: как только войска выйдут за стены, в городе будет поднято восстание, а многие верные погибнут в муках.

В случае неудачного исхода боя отступать войскам некуда — это значит полнейшее поражение. Я был убеждён — Орлеану предстояло стать Армагеддоном, полем сражения сил зла против небесного воинства. План был прост, столь же прост, как прост сам дьявол. Сатана хитёр и коварен, но есть вещи, которые он не в силах скрыть от зоркого ока Псов Господних. В ночь на первое мая все ведьмы и колдуны присоединяются к бесам и чертям в укромных и тайных местах, дабы предаться оргиям, богохульствам и ворожбе. Так было, так есть, и так будет до скончания веков.

— От заката солнца до рассвета в соборе будут бить в набат, — скомандовал я юношам-служкам во главе со священником, — ни при каких обстоятельствах не прекращайте, даже если сам дьявол будет выкручивать вам руки.

Затем обратил свой взор к отряду сеньора де Виньоля.

— Вы и ваши воины будете патрулировать улицы вместе со мной. Вы ответственны за то, чтобы никто из тех, кто осмелится выйти на улицы, не остался в живых. Барон, ваши люди оцепляют все выходы из канализации под городскими стенами. Убивайте всех. Будем молиться, чтобы Господь не пустил на улицы верных.

— Это безумие! — заорал во всю глотку мэр, стоявший здесь же, — вы будете убивать горожан?!

— Да, сеньор. Ибо сказано: ворожеи не оставляй в живых, — холодно сказал барон де Рэ, однако тут же усмехнулся, поймав мой взгляд.

Я продолжил:

— Издайте приказ городских властей: после захода солнца, сегодня, тридцатого апреля тысяча четыреста двадцать девятого года Господа нашего никто не имеет права выходить на улицу. Любой, кого заметят на улицах города после захода солнца, будет предан смерти немедленно.

— Вы ответите перед королём за это! — не унимался бургомистр. Я лишь кивнул ему в ответ.

На утренней Литургии чувствовался душевный подъём среди посвящённых в грядущее мероприятие. Я искал глазами мэра, но он, кажется, на мессе не присутствовал. Возможно, мои подозрения подтверждались? Оставалось не так много времени.

После окончания мессы я обратился к горожанам, озвучив им приказ. На лицах некоторых я видел искреннее понимание, иные же тихо роптали. В обед я распорядился направить в каждый район город несколько юнцов-посыльных, дабы они ещё раз сообщили в каждый дом о приказе.

— В том углу! — крикнул с крыши дозорный. Я и несколько воинов со всех ног отправились туда, куда он оказывал. Я непрестанно читал про себя молитвы, перебирая в кармане робы розарий, дабы не сбиться.

— Это же всего лишь ребёнок, — сказал воин с факелом, стоявший ближе всех.

— Это не ребёнок. Убейте его, — приказал я.

Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum...

Голова воина отлетела в сторону — я едва моргнуть успел. Откуда здесь, в Орлеане, стржига? Эти твари пустились в такие дали?

Сеньор де Виньоль рванулся вперёд, словно лев, и пронзил мечом отродье ада прямо в его гнилое сердце. О, как хорошо, что мы закалили мечи в растворе серебра! Раздался инфернальный вой, столь громкий, что на мгновение я перестал слышать набат. Только бы они не перестали бить в колокол!

Стржига испустила дух, но в переулке показались новые — кажется, мы нашли логово. Эта ночь будет самой длинной в моей жизни. Господи, дай нам сил!

Воины бились храбро. Погибло двадцать восемь храбрых воителей Божьих, но нам удалось справиться со всеми служителями дьявола и мерзкими тварями. Нам повезло — мы наткнулись на их оплот почти сразу, и смогли оцепить район имеющимися силами. Многие из домов пришлось сжечь. Верно говорят — abyssus abyssum invocat. Где найдёшь след сатаны, там ожидай и его самого. А демонам в аду ведь тесно, ибо грешников легион — вот и лезут демоны к нам.

***

Слуги архиепископа милостиво приняли меня в богатых хоромах. Я сидел у камина — даже не сняв шубы, — и грелся. Всё же в этих краях было непривычно холодно, тем более, в мои годы. В зал зашли три девушки, одетые в яркие одежды с высокими головными уборами, и принялись накрывать стол различными кушаньями. Сегодня был день без поста, так что я не отказывался даже от вина. От моего взора не ускользнули перемигивания одной из девиц с молодым диаконом, сидящем ближе всего ко мне. Он увидел мою улыбку и хохотнул, пожимая плечами.

— Аббат Стефан, продолжайте рассказ, пожалуйста, нам очень интересно, — попросил голубоглазый юноша в чёрной свитке.

Я прокашлялся.

— Красота ваших девушек навела на меня лёгкий морок... да, тогда мы одержали тактическую победу над злом. Мне казалось, что это и есть конец. Однако же это всего лишь было одно из тысяч, сотен тысяч сражений. К тому же, дьявол был скор на месть: воспользовавшись нашей беспечностью, его слуги схватили Деву и предали её смерти. Через несколько лет и барон был казнён по абсурдному обвинению. Что стало с сеньором де Виньолем, мне неизвестно, но, поговаривают, он погиб при странных обстоятельствах.

Я подозвал юнца-служку и попросил его принести мою сумку.

— Совсем недавно один мой брат по Ордену и хороший друг выпустил книгу, в которой собраны многие знания, что пригодятся вам в вашем нелёгком деле. Я принёс вам один экземпляр — я знаю, все вы сведущи в латыни, поэтому вы и здесь. Помните, что страшная ересь, будто чума, пожирающая ваши земли — это лишь одно сражение из многих. Не повторяйте прошлых ошибок. Я знаю, еретики проповедуют, будто бы в тысяча четыреста девяносто втором году произойдёт конец света — запечатайте уста этим бесноватым. Будьте бдительны и передавайте знания будущим поколениям.

Я взял сумку из рук юнца, достал оттуда фолиант, гордость Ордена, и вручил его диакону.

— Читайте вслух, отец Сергий. Слава Господу, я ещё в здравом уме и смогу пояснить вам некоторые моменты. Книгу, что мы привезли, Диакон Сергий встал за кафедру в углу зала, почесал голову, и медленно, выговаривая каждый латинский слог, начал:

— Prima pars Mallei Maleficarum, tria continens, quae ad Maleficium concurrunt...

Мы заранее объяснили русскому священнослужителю, что не посягаем на их веру и не предоставляем мнений догматического толка. Речь шла о практике, о борьбе со служителями зла — нашими общими врагами, врагами всего мироздания.

Когда несколько глав на зловещей латыни остались позади, мы снова приступили к беседе.

— Суммируя наш опыт борьбы под знамёнами Жанны и то, что изложено в трактате, — продолжил я, — мы можем заключить, что борьба должна вестись теми, кто не имеет семьи. На отцах и матерях держится наш мир, но охранять границы мироздания должны другие, кому бесовская сила не будет грозить забрать близких. Вспомните послание апостола Павла к Коринфянам.

— Но как же, милостивый гость, нам быть? — раскинув руки, воскликнул сухощавый, кудрявый боярин с чуть закрученной бородой, — на земле Русской за девицей, как франки, не пойдут... Мы в свет-Новгороде — люд вольнолюбивый, но не поймёт народ юницу во главе воинства, не поймё-ёт...

Тогда я улыбнулся.

— У нас есть и другие пути, мой северный друг. Не каждому Господь дал дожить до блаженной кончины в брачных узах.

У глинистого берега обнаружили три сгнивших остова рыбацких лодок. Рядом с деревяшками валялись человеческие кости. Стало ясно: никто не бросал своё имущество, рыбаков просто убили. Только вот вместо цельных тел остались лишь куски.

Лето семь тысяч четырнадцатое от Сотворения мира было жарким, и не только погодою. В Господине Великом Новгороде пылали костры с вероотступниками, до того пригретыми князем Иоанном и его невесткой-волошанкой, поддержанные зловещим и смрадным лжевладыкой Зосимой. Ересь удалось выкорчевать из городов, но злые семена возрастали и за стенами кремлей.

— Идём к церкви, — прогудел басом силач в схиме поверх кольчуги и закинул на плечо окованную бронзой палицу.

— Готовься, брат Кряж, здесь всё ими кишит.

Тощий, как жердь, бледный, с жалким подобием бороды, мужичонка, будто бы нюхал воздух, или просто юродствовал. На его малахольных плечах позвякивали цепи, но шёл странник, несмотря на тяжесть, ровно. Рядом шагала бледная женщина в тёмном вдовьем наряде, с ещё не увядшей красотой, проверяя на ходу походную сумку. Замыкал шествие высокий, чуть раскосый, юноша с темно-каштановыми волосами, направивший в темноту стрелу из тугого татарского лука.

Алибек бежал из Булгара в четырнадцать, после двух лет воровства был пойман и посажен в яму, но спасён новгородскими монахами, взявшими юнца под честное слово на службу. В крещении ему было дадено имя Иоасаф.

Муж Марианны погиб в стычке с южной родней юноши, когда ей было двадцать пять, а сынка Миколку утащили в лес серые. Вдова стала лекарем, чтобы утешиться, помогая ближним.

Боярский сын Кряж Дубовик, он же инок Викентий, получил благословение на оружие, как больше века назад — Пересвет и Ослябя.

Ну а Шумило Лихой был просто блаженным и исправно доставал даже других бобылей. Он говорил, что глаза ему выжгли бесы, склоняя к ереси, но мало кто этому верил. Тем не менее, подчас его готовы были назвать сердцем их отряда.

— Саф, готовсь! — гулко, как язык пятисотпудового колокола, возгласил Кряж.

Татарские стрелы просеяли бурьян, вызывая верещание засевших там тварей. Полуночницы и русалки — искаженные смрадом волшбы девки, готовились к трапезе, но ныне остались голодными, а также дохлыми.

Отряд двигался к старой церкви, из которой слышались кощунственный клекот и гогот. Кряж-Викентий расшиб палицей голову гниющей псины, как её звали в народе — бесовской гончей.

Из-за оскверненного храма, цокая копытами без подков, выехали две лошади цвета болотного тумана. Один всадник-упырь держал турецкую саблю, у другого был диковинный заморский арбалет, чьи стрелы явно смазаны ядом, от которого кровь густеет и вкуснеет.

Первого неупокоя выбил из седла Иоасаф, правда, попал с третьего раза — может, жалость к соплеменникам взыграла помимо воли? Шумило, качаясь туда-сюда, как после браги, левой рукою скинул с себя вериги, правой достал из-за пазухи горсть шипованных железных шаров. Лошадь второго кровососа напоролась на преграду, конник пытался удержаться в седле, но тяжёлая цепь с крюками, кинутая Лихим, обвила его и прижала к земле.

— Что, кончились враги? — мелодично пропел лучник, — якши!

— Эк каких друзей завели наши супостаты, — протянула вдова, — не зря их ересь звали: жи...

Марианне не дал договорить всплеск воды. В реке плыло что-то крупное. Больше любой известной рыбины.

Отряд бобылей ринулся в церковь. Заперев за собой двери, все, кроме Шумилы, чуть не оросили дубовый пол остатками съеденной перед выходом похлёбки. Храм Божий был кощунственно завален гниющими телами. Некоторые их обладатели умерли, совершая друг с другом такое, о чём и в разбойничьей корчме говорить стыдно.

— Иконы-то какие... Вот ироды, велиары!

Кряж истово перекрестился.

— Зачем они пишут образа без лиц?.. — прошептал стрелок.

— Чтобы в них бесы морды совали и наружу лезли, — пугая остальных, ответил Шумило. Но так хмуро, что никто не посмел бы считать это хохмой.

Ответа он не получил: оскверненная церковь заходила ходуном.

— Защищаться, братья, оружие наизготовку! — скомандовала Марианна.

Дощатая крыша храма отвалилась от удара вытянутой мордой. С улицы неслось хлопанье крыльев. Голова, похожая на сомью, просунулась вниз, и стало видно, что существо скроено из частей разных гадов, рыб, зверей.

— Что это за чудище из самого пекла?! — громыхнул инок-богатырь.

Из пасти полилась слюна цвета болотной жижи.

— А я не вижу, не вижу, но зна-аю, кто ты! Свиния в калу ты, токмо перекромленная, а-ха-ха!

В окно со стороны реки врезался массивный хвост с шипами. Деревянную стену проломило, Лихого откинуло, и вериги его улетели прочь. Чудовищная пасть раскрылась, и в ней, как Иона, исчез инок Викентий. Но, в отличие от пророка, назад не вернулся. Только булава выпала на землю.

Смачно выругавшись на родном татарском, дабы не оскорблять язык единоверцев, Саф пустил особую, смазанную вытяжкой белены, стрелу, в глаз твари. Та кошмарно завыла и повернулась к стрелку, окатив его слизью из вздутых мешков во рту.

— Не вижу, не вижу тебя, но слышу, иди сюда, гадюка подколодная!

Оклемавшийся Шумило запустил смоляной факел, который умело поджёг вслепую, по направлению рыка. По пути огонь задел слюну исчадия, и вместе с ней лучник вспыхнул, как вязанка хвороста.

По крикам юрод Лихой понял, что случилось, упал на колени, стал просить прощения у братца Сафа. Потом встал и в слезах прокричал чудищу:

— Я не вижу, я не вижу, понял, да?! Зато тебя сейчас видит — знаешь, Кто?! А самый Главный наш!

Через несколько мгновений слепой борец с бесами тоже стал поздним ужином чудища.

А Марианна тем временем вынула из сумки тугой комок сплетённых трав. Всё остальное, что там было, уже никому не помогло бы.

Богомерзкое создание нечестивых рук принюхалось. Влезло ещё глубже внутрь храма. Голоса — в голове, или с пустых икон — зашептали Марианне: «Нам тесно, тес-сно... Мы выйдем ис-с-з пек-кхла... И пойдём по вс-с-зем с-с-сторонам...»

Вдова почуяла вонь рыбьей пасти с вкраплениями железного запаха людской крови.

— Девицу хочешь, змий, как в сказке? Не девица я. И яда у меня побольше твоего.

Комок исчез меж челюстей врага. Змей засипел, стал судорожно теребить лапами, взмыл вверх и, сотрясаясь от воплей агонии, булькнул в глубине Волхова.

— Никуда вы не пойдете, проклятые. И ваших прихвостней из рода людского истребят. Это мы пойдем за вами... Хоть до самого трона вашего главаря...

***

— Вот волховский чеснок, его кидали под копыта лошадей. Зоозащитники задушили бы его создателя, ха-ха.

Группка молодёжи — три парня и девушка, смотрели на экспонаты исторического музея. Экскурсовод им попался явно с юморком.

— Здесь у нас вериги, — продолжал дядька, — найденные возле лошадиных скелетов, будто ими кидались как кистенем или первобытным боло. Странно, но всадников рядом не нашли. Экспонаты откопаны недалеко от берега, рядом с разрушенным храмом.

— А можно название храма? Это из тех, которые большевики взрывали? — спросил высокий юноша в очках и кителе студента духовной школы.

— Нет, мол-человек, дело раньше было. Церковь пришла в запустение на границе пятнадцатого и шестнадцатого веков. Похоже, в ней обосновались те, кого обвиняли в поддержке ереси жи...

— А это чё за книга? Нех, некс... блин, буквы непонятные! — невежливо перебил гида упитанный бритый силач в джинсах и куртке пилота. На музейном фоне амбал смотрелся диковато, но история Древней Руси не могла не интересовать истинного националиста, коим являлся Виталик под ником Воислав.

— Похоже, тот самый католический трактат, — сказал студент четвертого курса семинарии, подтянутый, строгий и аккуратно стриженный Георгий, — которым пугают друг друга атеисты. Книга реально мрачная, её сама Инквизиция запретила. Как говорится, выгнали из Гестапо за жестокость. Не припомню, чтобы на Руси это читали.

— Великий Новгород издревле отличался глубокими связями с Европой, вплоть до консультаций иерархов с латинскими орденами, — поправив очки и подкрутив ус, наконец вернулся в разговор гид, — поскольку вы, судя по кителю, будущий пастырь, отмечу, что это не было смешение конфессий, чисто технические консультации.

— Олег Анатольевич, а где сама книга? Это же одна обложка, на принтере отпечатанная!

Русая девушка с блокнотом, на вид чуть старше школьницы, в черном платье до колен, с модным каре, но не по годам серьезным взглядом, была серьёзно возмущена. Возле неё тёрся растрёпанный парень, по чьей бледности и небритости определялся нелюдимый образ жизни. На джинсовую рубаху нескладный юноша прицепил значок с улыбающейся лягушкой.

— Забрали после закрытия три недели назад, оставив копию. Сказали, экспонат представляет исключительную ценность, и не может храниться в музее без серьёзной охраны. Ох, уж эти международные стандарты! Ох, уж эти вторжения в храмы науки!

— Да это масоны, историю славян скрывают! — воскликнул здоровяк.

— Кто-то с утра палёной Балтики-девятки выпил, — огрызнулся Нелюдимый.

— Хорош, Зэк, а то получишь после музея!

— Попрошу! Не зек, а Иезекииль. Как пророк! Его у Тарантино цитируют!

— Поражаюсь твоей гордыне, — хмыкнула девица.

— Кто бы говорил, Дашка ака Серафима Перегрин.

— Прекращайте в музее кривляться, перед старшим поколением стыдно! — воскликнул Георгий.

Все притихли.

— А что, — снова повеселел седой рассказчик, — ваш крупногабаритный товарищ в чем-то прав! Странные дела творятся вокруг этой находки. Пытаются обвинить нас в фальсификации, в неполиткорректности, сравнивают с этими, Фоминым и Носовым. А кости, найденные рядом с руинами, вообще запретили показывать! Говорят, не соответствует актуальной эволюционной концепции. Ох, тяжела у дядьки Олега судьба. Семьи нет, ещё и на работе гадят. Кстати, ребята, а как вы такие разные собрались вместе?

— Ну-у, — протянул Зек, — у нас типа форум, чаты, короче, историей занимаемся, о политике трещим...

— Плохой из тебя будет разведчик, — посетовал семинарист.

— Да его по зрению не возьмут, — елейно заметила Серафима-Дарья, то ли с сарказмом, то ли действительно радуясь.

— Ну что ж, мои гости, приглашаю вас в свой методический кабинет, на чашку чая и коробку печенья. Расскажу историю, которую восстановил по находкам и обрывочным летописям. Надеюсь, имена Жанны д'Арк, Иосифа Волоцкого, Геннадия Новгородского, вам известны?

— Это которые при Фёдоре были? — куда-то в пустоту спросил Виталик. Остальные стали вздыхать.

— Ладно-ладно, молодёжь, не стыдно не знать, стыдно использовать знание во зло. Да, нескромный вопрос: вы, ребята, ещё не успели обзавестись семейным очагом?

Все ответили отрицательно, и дядя с четвёркой любознательных экскурсантов скрылся за дверью, надпись на которой гласила: к.и.н., профессор Бобылёв О.А.

#Осколок IX: Вавилон

Ист-Евро-Гроссер-плаза, апартаменты 1/21, 23.47.

Профессор Юпитер Энгельшмидт протирает ложится на кровать. Обычную, старорежимную, без всяких подогревов и антигравов. Несмотря на общий коллективизм, в номере он один. Обставлено всё аскетично, в сумке — чертежи, на столе — 3D-принтер для макетов. Сам Энгельшмидт молод (он стал профессором в двадцать восемь) и сухощав, ранняя лысина подчёркивает привычку к труду интеллектуала. В мире есть много способов отрастить шевелюру, но зачем? Также Юпитер отращивает усы, что у некоторых насмешников вызывает шутки про отсутствие половой жизни. Будто это плохо, даже если правда. Соитие — лишняя трата времени и энергии, новых рабочих для Вавилона лучше выводить технологически. Профессор одет в скромный серый пиджак с многофункциональной жилеткой поверх — наследие одного из Праотцов Прогресса. Последнюю он всё же снял: рационально для позиции отдыха.

Кое-какие идеи Вавилона им со Звездославом и Новэрой удалось отстоять. Похотливые гоморрцы, жадные карфагеняне, властно-раболепные римляне, не понимают доктрину Сверхмозга. Всех их точит червь мелкого мещанства, только выражено оно по-разному. Другие Города не понимают истинного стремления Человека — ввысь, к звёздам. На следующем заседании нужно продолжить курс лекций великих прогрессоров Ак-Мурзяна и Кугельмана-Симеонова. Профессор Юпитер включает на стенном экране умиротворяющий скринсейвер «Стройка века». Под музыку древних горнов, обработанную программой для гармонизации, падающие кирпичики разных форм собираются в башни, дома съездов, вышки просвещения. Когда сборка статуи Карла-Эрнестуса Первого доходит до области шеи, Энгельшмидт уже в полусне. Но поспать ему не даёт строгий, чуть оцифрованный голос. — Просыпайтесь, Профессор. Вы нужны будущему. Лектор Вавилона с хрустом поднимается на локтях. Да, в отличие от страты пролетариев, он не слишком физически развит, но это компенсируется лекциями и участием в Конах.

Сначала профессор не понимает, какой прибор создал фиолетовый круг над массивным деревянным комодом. Как может существовать проекция без источника? Противоречие логике! От этого имплант в мозгу Юпитера создаёт хаотические колебания реальности. Чтобы аберрация ушла, нужно срочно восстановить логический ход вещей.

— Я знаю, о чём вы думаете, товарищ Энгельшмидт. Беспорядок. Он гложет всех нас.

В фиолетовом кругу возникает лицо на фоне сверкающих шпилей, меж которыми чинно летают сигарообразные эргономичные аппараты.

— Но как вы…

И тут Юпитер понимает, что перед его глазами — сам Кугельман-Симеонов. И дело не в том, что способ связи странный. Один из великих Прогрессоров семнадцать лет пропал на территории Тихоокеанского Синдиката, пытаясь разведать секретные японские разработки. Это точно его аккуратная борода, очки, чуть картавый, но убедительный голос. — Профессор, говорят, вы погибли! — вскрикивает Юпитер. — Слушайте же сюда, товарищ. Во время той операции мы пытались исследовать квантовый механизм, который по слухам мог преодолевать границы пространства и времени. Ниппон обогнал учёных Нового Союза, как ни странно для жадных капиталистов. Нас хотели уничтожить на месте, завязался бой, но я успел воспользоваться их технологией и очнулся в будущем.

— Получается, вы теперь — буквальный прогрессор. Нет, нет, стоп, а как же временной парадокс…

— Никаких парадоксов, пока вы мне доверяете.

Тем временем за спиной Кугельмана начинают пробегать помехи. Вместо слепяще-светлых небоскрёбов Юпитер видит чёрные каркасы.

— Я заметил, вы испуганы. Да, в нашей эпохе сейчас происходят флуктуации времени. Сегодня остальные фракции замыслили союз против Вавилона. Если им не помешать, на Земле настанут новые тёмные века. Вы находитесь в точке бифуркации, Энгельшмитд.

— И что мне делать? — изрядно вспотев, спрашивает профессор из настоящего. — Все корпуса сейчас поражены хаосом, профессор. Вот до чего людей довели животные чувства и устаревшие теории. Но на нашей стороне холодный рассудок и техника. Вы должны вывести из строя систему оповещения и безопасности, дабы они не позвали подкрепление. Собирайте своих спецов, товарищ.

— Хвала Атому! Ильичам слава! Я не подведу будущее!

Красные флажки

— Ауууууу!

Как и вся стая, Сполох надрывал пасть, провожая Ночной Круг. День за днём Круг будет тонуть в Верхней Луже, и внизу снова закипит борьба. Потом опять придут мягкокожие. Станут ходить по границе Ямы с жалящими трубками и двигать Горячую Изгородь ближе к месту жительства Стаи.

Сколько Сполох помнил, Стая всегда жила в Яме. И Овцерез, и Три Клыка, и Хрипящая, и конечно Зола. Это не вся Стая, но вспоминать всех скопом волк не умел.

Яма была не особо глубокая, но её окружала Горячая Изгородь. Сородичи не подходили к ней, но были уверены: если попробовать, то обожжет, как Дневной Круг в самые жаркие дни. Из-за этого им приходилось питаться скудно: шерстистыми комочками, мокрыми прыгунами, изредка блестящими плавуньями. Когда ловишь последних, главное — не перепутать лужу воды с лужей яда.

Иногда сородичи ели своих мёртвых: тех, кто отравился, или перегорел под Дневным Кругом, или умер вот ран мягкокожих. Сами мягкокожие были вкуснее другого мяса, к тому же, убивать их — признак силы. Три Клыка убивал мягкокожих всего дважды, хотя был почти сильнейшим самцом Стаи.

В общем, все охотились, соперничали за самок и лежбище, делали новых сородичей. Сородичи вели себя буйно и вольно. Только два запрета знала Стая: заходить за Изгородь и убивать своих.

Жизнь стаи изменилась, когда в Яму забрёл детёныш мягкокожих. У этих странных существ всё было не так: на шкуру они цепляли другие шкуры, шерсть делали где длиннее, где короче нужного. Дрались не силой тела, которую даёт Ночной Круг, а разными хитрыми штуками. И не боялись Горячей Изгороди. Что-то было в них особое, не зря на Ночном Круге виделись черты морды мягкокожего.

Детёныш держал в верхних лапах неведомую Стае вещь, но не ту, которая пускает по воздуху жалящих пчёл. Штука была не больше речного камня. Она испускала звуки, как птичка, а иногда говорила голосом мягкокожих.

Детёныша, конечно, загрызли и съели. А штука осталась лежать на траве.

Овцерез понюхал штуку, но она не пахла. Остальные тоже подошли. На стороне штуки, обращённой к ним, была небольшая лужица, тёмная, как сама Ночная Крыша. Обычно тёмные лужи приносили болезнь, но Костоглод решился тронуть лужу носом. В луже появились мягкокожие, как всегда, суетливо копошащиеся в своих разноцветных шкурах. Очень маленькие. Раздались звуки их речи и трели вроде птичьих.

Потом мир в луже исчез. Когда стемнело, она стала отражать Ночной Круг, как полагается луже. Но если тронуть обычную лужу, Круг разобьётся. А тут троганье лужи — открывало Мир. Будто в их Яме завелась крохотная Яма с мягкокожими, которых не съешь, но и сами они безвредны.

Вскоре сородичи стали догадываться, что происходит в Мире Лужи. Иногда мягкокожие по ту сторону совокуплялись: нелепо, как ни одному волку в голову не придёт, мордами уткнувшись друг в друга. В другое время они дрались, иногда даже лапами, как принято у Стаи, но кусаться при том не умели. Ещё бывало, что один или одна мягкокожая по-особому выли, а другие, собравшись в Стаю, хлопали передними лапами и так особо полаивали: хау-хау-хау.

Сполох тоже смотрел, но не только в лужу. А ещё на Стаю. Он заметил: жители Ямы менялись. Они выбирали, на что глядеть в луже, и повторяли дела мягкокожих. Кто много смотрел на случки, сами кидались друг на друга, иногда и на волков своего пола. Любившие драки мягкокожих — рвали друг друга сильнее, чем раньше. Когда молодой самец это понял, то стал чаще уходить от сородичей на край Ямы.

В последнее время ему казалось, что Горячая Изгородь уже не столь опасна.

А потом Мир Лужи исчез. Сколько ни тыкали в него носами и лапами, штука молчала, только Ночной Круг отражался в ней. Но Стае не нужен был Ночной Круг, она хотела смотреть на дела мягкокожих. Тогда Овцерез, сильнейший самец, и Костоглод, стали искать того, кто испортил Лужу. У ядовитых ям, загнав к самому краю Одноухого, они убили его и отгрызли мясо с боков. Зола увидела это, но двое самцов погнались за ней, прижали к земле, покусали. Задирать насмерть не стали.

Сполох боялся, и подошёл, только когда обидчики Золы ушли. У него появилось новое чувство. Будто обида, как когда проиграл в поединке или не поймал еду. Но обида на себя, что не помог этой самке вовремя.

В один из дней они решили уйти. Сполох, Зола и ещё несколько сородичей. Кажется, это можно назвать: одна треть, подумал лидер побега. Выбрали время, когда светит Дневной Круг, пока остальные спят. Сполох объяснил, что Изгородь уже не такая горячая. Той ночью он подошёл так близко, как раньше боялся и Овцегрыз. Если быть быстрыми и смелыми (опять новый образ в голове!) — через Изгородь можно перемахнуть, она не успеет обжечь.

Потом они узнают у мягкокожих, зачем те испортили Яму своим Миром в Луже.

В силу природной слабости враги сородичей жили в норах из камней. Норы из камней располагались в Больших Песках кучками. Да, мягкокожие тоже жили Стаями. Но в тех Стаях, которые издалека видел Сполох, было много детёнышей и много старых сородичей. У сородичей детёныши выживали редко, только самые сильные. Самки мягкокожих редко дрались вместе с самцами, а их совокупление между собой вживую увидеть было сложно, будто они считали его чем-то, что видеть нельзя.

К одному из скоплений каменных нор и подошла часть Стаи, ведомая Сполохом. Все страдали от голода и жажды. Но дороги назад не было: когда они вернутся, главные самцы их не пожалеют. Ведь закона «не убивать других из Стаи» больше нет.

Когда Стая подошла к норам, мягкокожие закопошились, как вши. Маленькие, худые, старые и самки побежали по норам. Крупные самцы, Овцерезы и Костеглоды мягкокожего мира, взяли ветки-клыки и трубки, выпускающие пчёл-убийц. Некоторые залезли на железных медведей с круглыми ногами и стали преследовать их. Все, кого видела Стая, выли однообразно что-то вроде: «вооооу, вооооу...»

Дневной Круг готовился упасть. Восхождение Ночного придавало сил. Ощутив себя вожаком, Сполох дал знак разделиться и следовать к Самой Большой Норе.

Теперь он понимал, что выходить из Ямы не стоило. Пусть Стена не убила их сразу, но принесла смерть потом. Хрипящую убили длинноклыком, Потерял-Зуб и Шрам-на-Боку сгинули от укусов вражьих пчёл. Везде стоял вой и хрип сородичей.

Зола отделилась от него, и у вожака беглецов что-то ныло в груди, хотя там не было ран. Но страх оказался сильнее переживаний за самку, и Сполох искал укрытие. Одну из самых маленьких нор в скоплении мягкокожих, что стояла на краю поселения.

Нора была странная, с круглым верхом, как сама Крыша Мира. Наверху у неё росла странная ветка, слишком ровная по сравнению с теми, что в лесу. Окна у этой хижины были меньше, чем в обычных норах мягкокожих, поэтому внутри уже царила темнота. Сполох посчитал это место лучшим для укрытия.

Он вошёл в нору. Перед его мордой шла тропа, а по бокам от неё стояли пеньки, на которых мягкокожие с их слабыми ногами отдыхали, не умея лежать на земле. Слух Сполоха уловил звук — жалобный, скулящий. Он исходил от самца мягкокожего, который буквально вжался в стену. У него была шерсть внизу морды, а вторая шкура — чёрная.

«Нельзя самцу блеять вместо драки» — подумал Сполох, — «наверное, нужно его убить и съесть». Вожак двинулся вперёд и гордо вскинул морду, как бы обращаясь к Ночному Кругу. И увидел его, хотя нора была с верхом.

Круг сиял не на самом верху, а совсем близко, внутри самой норы. Он был темнее обычного, ближе не к цвету кости, а к цвету песка. Внутри круга размещалось лицо мягкокожего. С длинной шерстью, какую не носят ни они, ни их нынешние враги. Но у сородичей — морда, а у того, в Круге — лицо.

Новое слово. Не образ, слово. Что такое слово? Это то, что говорят. Лицо в круге хочет что-то сказать. Смотрит грозно, как самый сильный вожак. Но с любовью, как у взрослых к детёнышам. У родителей к детям. Что за новые слова?!

И тогда Крыша, под которой жил Сполох, рухнула, и ему открылось Небо.

— Всех замочили?

— Почти. Ещё один, молодняк, сбежал вон туда.

Смуглый юноша с убранными в хвост волосами держал мачете, а его старший товарищ, соломенноволосый толстяк в комбинезоне, — вилы. На поясах у обоих были кольты.

— Ох, не повезло Фору. Что ж, признаем честно: он был самым бесполезным мужчиной в селении. Бубнить молитвы — не ружье держать.

К толстяку и юнцу подошёл шериф с винтовкой. На нем была ковбойская шляпа, а о ранге говорил значок, сделанный из сплющенных монет. Главарь отправил соратников прочесать квартал, а сам пошёл к старой церкви.

Как и многие, он считал, что в новом мире, прожжённом и ядовитом, действует естественный отбор, а не древние мифы. Может, люди и слабее, но сообразительнее волков. Жаль, стволов и лезвий в мире становится меньше.

Двери церкви раскрываются, и в нарождающихся сумерках шериф увидел два силуэта.

— Фор! Идиот! Отойди от твари!

Рядом с нерадивым сельским падре стоял волк. Выглядел как все они: под два метра ростом, с бугрящимися мышцами, жёсткими серыми волосами, без бороды и усов. На дикаре при этом было накинуто тряпье, скрывающее наготу.

Шериф не знал, что и сказать. Дуло старого «Рюгера» заметалось туда-сюда, как маятник: волк, падре, волк, падре.

— Босс, поймали тут суку!

Дикарь вскинул голову. Шериф обернулся к вернувшимся помощникам.

— Отсеките ей одну ногу, а за другую — на цепь. Раз больше не боятся флажков, перейдём на другую тактику.

Прекрасная амазонка, атлетичная леди в костюме Евы, почти успешно отбивалась от двух мужчин. При попытке вырвать младшему кус мяса из руки — получила по губам рукоятью кольта. На песок брызнула кровь и упали два зуба. Толстяк намотал на кулак светло-каштановые волосы. Дикарка не вопила, как обычные женщины, а рычала. Челюсти волков были модифицированы под ближний бой и неразборчивость в пище, хотя и не выступали по-обезьяньему.

Подернутое ржавчиной лезвие ударило волчицу два раза по голени. Смуглый парень, несмотря на возраст, похоже, был опытным дровосеком.

— Стой! — крикнул падре.

Само собой, волк его не послушал. Двумя бросками он достиг толстяка, за загривок повалил на землю. Юнцу выдал затрещину — такую, что тот вернул долг по зубам троекратно. Скинув покрывало из ветоши, волк принял стойку — вроде борцовской, из которой легко прыгнуть. Руки и ноги у волков развиты почти одинаково.

Шериф выстрелил на высоту своего пояса, но дикарь по-человечьи прыгнул вверх, насколько позволили мышцы ног. А мышцы у волков ого-го какие.

Послышалось слово, которое Сполох не знал. Слово, которое говорили мягкокожие вместо самого злобного рыка. Лучше их и не знать.

Волк встал перед противником. Раньше в селениях не видели волков, которые способны полностью распрямиться, а этот смог. Сполох взял вожака мягкокожих за запястье, и верхняя лапа у того хрустнула, а трубка с пчёлами (оружие, ружье) упало на песок. Враг упал на нижние лапы (колени) и завыл (закричал). Язык хищника смочил зубы.

— Стой! Не надо!

Волк не желал слушать мягкокожего из маленькой норы, но всё же отозвался, как на жужжание назойливой мухи. Шерстолицый черношкурый кричал и махал лапами, заводя одну за другую. Кажется, это называется «скрещивать». Такое бывает, когда деревья от бури валятся друг на друга. Скрещивать — от слова крест? Это то, что наверху маленькой норы.

— Не убивай его! Не ешь!

В глазах цвета ручья падре прочитал вопрос «Почему?»

Умоляющий (что такое умолять, молить?) подошёл ближе.

— Не нужно. Они защищают свои дома. Норы. Самок и детёнышей. Понимаешь?

Дикарь промолчал, жертва продолжала стонать.

— Отпусти его. Вы оба люди. Люди не едят людей.

Сполох развернулся и отошёл от врага. На двух передних лапах.

— Уходи, Фор, скотина умалишённая, — яростно выплёвывает слова шериф, мазохистски трогая открытый перелом, — только за то, что я живой, разрешаю тебе уйти.

— Ты не ведаешь, что творишь.

— Заткнись. Иди волкам жопы целуй, появишься тут снова — и без рук завалю, загрызу, сука!

Падре вздохнул.

— Хорошо, шериф, не смею спорить. Берегите себя, вылечите раненых. Мы уходим. Я только заберу самое важное.

Фор повернулся в сторону храма.

— Я только заберу самое важное, — проходя мимо трясущихся селян, повторяет волк. И взял Золу с повреждённой задней лапой на свои передние. Нет, не с лапой и не на лапы. С ногой. На руки.

***

«Волки — это такие же люди, рождённые людьми. У волков, как и у людей, есть души. Давным-давно у некоторых людей души стали чёрными. Когда в их городах вымерли служебные звери, то они стали делать Псов из других людей.

Их накачивали зельями, резали им мозг, мазали кожу одними отварами, а другие вводили в кости. Потом наши древние сородичи вошли во вкус. Они поняли, что Псами можно защищаться друг от друга и от более грубых людей с юга. Ещё на Псах проверяли лекарства, использовали для блудных утех, иногда даже ели.

Тех, кто служил плохо, бросали в ямы, внушая, что выхода из них нет. В головы псов вмонтировали мысль, что красная ограда жжется огнем. Псы стали дикими волками. Еще одной вложенной мыслью был запрет трогать членов своей армии. Однако этот запрет со временем рассеялся из-за вредных зрелищ.

Повторись такое и в других ямах-резервациях, волки могли перебить друг друга. К счастью, после Встречи-у-Золотого-Холма душа и разум стали к ним возвращаться. Они не псы и не волки, и никогда ими не были...»

Медленно и старательно, закусив нижнюю губу, юнец водит пером по листам тетради. Падре Христофор хвалит его, отцовски хлопает по плечу, немножко жалея, что мальцу приходится писать вручную, а не печатать.

Ещё одна Яма спасена, а умершие до обращения — тем не менее похоронены как люди. В селении рядом группа нашла школу, медпункт, комнату с пианино, ящичек игрушек. Фор не был лидером на Золотом Холме, а потому, став в некотором роде вожаком, все еще быстро устает.

В коридорах их новой базы мужчины, женщины, юноши, девушки, вместе читают, слушают музыку, тренируются владеть оружием и оказывать первую помощь. Только тех штук, что открывают Мир из Лужи, в обществе бывших волков не водится. Пастырь не сам это придумал — подсказал тот, кто восемь месяцев назад голым забежал в его полуразрушенный храм.

Падре сбрасывает плащ и остаётся в рубашке с джинсами. Подходит к стойке, за которой Игнатий и Мелани воркуют о своём, семейном. На столе — огрызки от яблок и вскрытые железные банки без маркировки.

— Решили пропустить по пиву? — добродушно спрашивает Христофор, пожимая руки друзьям. У женщины ладонь тоже больше, чем его. От неё пахнет степными цветами и молоком.

— Там овощной сок, брат. Любимой в положении нельзя, и я тоже не буду.

— А я не откажусь от бокала вина.

Игнатий гладит супругу по животу, та улыбается. Стоит найти крупную больницу и вставить ей потерянные зубы. Не с трупов же в самом деле брать. Впрочем, ни этот недостаток, ни хромота, которую вряд ли исправить за всю жизнь, не портят прекрасную амазонку.

— Падре, — будущий отец семейства смотрит куда-то вверх, повинуясь старому рефлексу, — скоро её живот будет круглый и белый. Я видел у других само... у женщин. Он станет как луна. И даст жизнь, как луна. Это хорошее сравнение?

— Не очень, — хмурится Христофор, — ты же знаешь, друг, луна — просто камень в небе. Мы служим не ей. Это был заменитель Бога для вас, триггер рефлекса. Но мы давно не в Яме.

— Заменитель. Яма. А я знаю, что ещё заменитель.

— М?

— Красные флажки. Мы в Стае считали их стеной огня. Что, если тот огонь, о котором пишут в Главной книге, — это такие флажки, чтобы мы не делали плохое?

— Ого, дружище. Я поражён. Возможно, тебе предстоит стать первым богословом из сородичей.

— Эй, святой отец, — вступает в беседу Мелани, — у него будут дела поважнее на много лет, чем книги! Сам занимайся лучше. Или твой помощник.

Оставив молодую семью, отец Христофор идёт в свою комнату. Смотрит через окно на луну, которая определённо лишь камень в небе. Скоро их «стаю» ждёт дорога. Новые Ямы и Селения. Простые люди встанут бок о бок с бывшими волками.

А те, кто загадил землю и спрятался в сверкающих городах среди Пустыни, скоро увидят их отряды. Людей двухметрового роста, сплошь атлетичных, выносливых, с модификацией зрения и слуха. Хозяева Анклавов выпустят своих Псов. Они попытаются включить в мозгах стаи Фора программу, чтобы те перестали драться. Но люди из городов не знают, что у Волков появился Пастырь, превративший их в людей.

Гордый и сильный народ во главе со скромным падре прошагает в самые дальние дали. Не заходя лишь за флажки, что выставил Тот, Чей лик Сполох увидел тогда в лунном круге.

#Осколок X

А где же моё место в этой красочной палитре новых человеков?

По некоторым фразам вы наверняка догадались о моей принадлежности к неодобряемому религиозному нарративу.

Нет, мы не являемся ещё одной фракцией. Культовые постройки пока находятся в не просвеченной зоне.

Представлять нашу эпоху безнадёжно аморальной не стоит. У человека есть понятие о святом, хотя бы на индивидуальном уровне, даже если это память о безвременно погибшем хомячке. И распоследний толерантный либерал всё же оставляет в закоулках совести почтение к героям войн, жертвам терактов, больным детям. Хотя бы к части из них.

Нельзя сказать, что прошлые десятилетия были для Церкви равны первым векам Её существования. Массовый физический террор никто не вёл. С лишением политических привилегий и места в СМИ удалось смириться. Мы просто отгородились от мира, стали частниками. И даже довольно влиятельными частниками, например, в области дел милосердия.

«Непросвеченные земли» звучит почти как «непросвещённые», это лёгкий стимул для того, чтобы владельцы допустили VR-обработку на свою территорию. Но всё же храмовые области остались без дополненной реальности. Как и кладбища, монументы в честь побед, приюты…

Наше заведение является как раз интернатом под опекой Конгрегации, как сейчас зовут церковные единицы. Мы принимаем детей с нарушениями зрения и слуха.

Раньше мы обучали несчастных чад по традиционным методикам. Теперь нейрочипы способны вернуть зрение и слух тем, кто их утерял: пожалуй, единственный действительно светлый момент в истории технологии, которая породила Города. Конечно, изображение довольно размытое, однако лучше, чем ничего.

Но что будет, если ребёнок подхватит trollmirror? Жизнь невинного существа, полная кошмаров. Сироте или бродяжке ставят нейросистему по ОМС, а деинсталлировать — услуга платная, поскольку «нивелирует прежний труд».

Этим детям нужно жить в месте, где нет VR. Вирус перестаёт их мучить. Здесь мы занимаемся обычной адаптацией к жизни, ведём уроки, читаем и смотрим полезные произведения, просто приучаем маленьких людей к атмосфере заботы. Я являюсь воспитателем в приюте Конгрегации святого Луки, покровителя врачевания.

Выше было написано о нашей автономности. Но она, конечно, не полная. Партии-лоббисты Городов постепенно «просвечивают» новые территории. Дизайнеры заполняют локации декором, кодеры корпят над цифрами и триггерами, юристы решают дипломатические вопросы. Над всем этим стоит заведение, старомодно названное Синедрионом. Представители Рима, Вавилона, Карфагена и Гоморры регулярно съезжаются на конференции, регулирующие их взаимодействие.

Недавно они объявили новый WatchCon. Я не сильно интересовался буднями «Homo VR-us», но произошедшее в Плазе не могло не заинтересовать меня.

Боюсь, в происходящем замешан наш воспитанник.

Железное сердце

I. БОЖЕДОМЬЕ

Пахло прелыми листьями, болотом, гнилью. Трупные мухи с жирными, как спелая вишня, телами, пытались забраться людям в глаза, уши, рты. Монахи отмахивались от тварей рукавами рубищ. Их было двое: один — простой чернец, юный и худой, другой — священноинок с ранней проседью,

За ними шли, волоча нехитрое оружие, сельские трудяги: лысый пожилой Онфим с серпом, могучий Ждан с топором, желтоволосый вертлявый Можай с вилами.

От испарений воздух сгустился так, что, казалось, путевые огни его сейчас подожгут. Инок Александр — тот, что младше, представил, как пламя охватывает мрачное болото. Это стало бы лёгким решением. Возможно, мысль о пожаре пришла ему в голову, поскольку второй чернец, отец Никодим, являлся знатоком горючих и световых смесей.

Монахи уверенно обгоняли крестьян благодаря ладно скроенным сапогам. Иноки, звавшие себя «филипповцы», не имели почёта при царском дворе, но сохранили некое благосостояние с былых времён. Зарабатывать им приходилось помощью народу.

Сегодняшним заданием стала ловля «упыря», что прибежал на скудельницу из соседнего села. Деревенские мужики плелись за иноками, выражая явный страх, хотя были крепче их. Видимо, они не верили всерьез в богопротивные змеевики и наузы, коими увешали себя, нарушая вторую заповедь.

Под ногой отца Никодима хрустнула кость. Чернец глянул вниз. Из грязи скалился конский череп.

— Со скотами люд хоронят, — бормотнул под нос Александр. Как бы в укор сельчанам, но опасаясь вызвать их гнев.

— Так нельзя их с родичами класть… — пробубнил Можай, то ли виновато, то ли злобно.

В свете луны блестели не до конца скрытые тряпьем руки, ноги, части туловищ. Меж кусков грубой мешковины — растрёпанная рыжая коса. Рядом — детская ручка не толще собачьей лапы. Здесь — чёрная грива и смуглый лик истощённого южанина. Пальцы несчастных будто тянулись за узкие бревна тына: уцепиться, вылезти из рва, покинуть божедомье.

На трупы местные жители накидали веточек, птичьих костей, цветных камушков. Как маленькие звёзды на чёрном небе, блестели в грязи крупицы пшена. Обереги, обереги… Бесполезный сор. Призрак тёмной ночи разума.

Александр перекрестился, отгоняя нахлынувшее уныние. Никодим обернулся к деревенским.

— Почему настоятель не озаботился погребением?

— Так глад настал, отче Никодим, — смущённо ответил мужик, — на дорогах бродяги лежат, в ямах — дитятки некрещеные, пьяницы, зельем горе заливающие. Сил не хватит всех по чину хоронить. А скоро зима, совсем умаемся.

Из щербатого рта вырывались облачка пара.

— Кто же восстал из мёртвых? Бродяга, опивец али младенчик? — продолжил священник.

Крестьяне затруднились ответить.

Александра и Никодима пугали не байки об упырях, а скрытность местных. По крупицам удалось выяснить: соседнее село в начале октября пережило опричный набег. Царские любимцы в чёрных клобуках наводили ужас похлеще нечисти. А убить они могли любого, не спрашивая, давно ли жертва причащалась. Оттуда и уйма грешников, погребенных без почёта.

Работяги утверждали, что мертвец воет уже четыре ночи. Но монахи так и не услышали голос нечистого.

Ведь он напал беззвучно.

Груда тел словно исторгла из себя жилистое, как у мизгиря, тело, и оно с лёгкостью перемахнуло через колья. Подручные сельского головы отпрянули, попятились назад, к камышам. Онфим, увидев это, стал ругаться, призывая соратников не трусить. Через каждые два слова он поминал чертей. Таков уж был сорокалетний голова, загрубевший от тяжкой жизни.

Ждан, хоть и был богатырского сложения, начальника не послушал. Бугай продолжил пятиться, споткнулся о конский череп, выронил огонь. Можай, будучи ловчее, спрятался в камыше. Монахи стояли саженях в трёх от главы крестьян. Онфим остался один и ощутил себя мышкой, потехи ради кинутой в горшок рядом с голодным котярой.

Закричал Можай. Неизвестно, как мертвец обогнул поляну, но самого шустрого беглеца настиг первым. Светильник вылетел из тощей руки желтоволосого. От масла из походного жирника одежда мужика загорелась, освещая бледный и худой лик упыря. На нечистого огонь тоже попал, но тот не чувствовал боли. Вскоре мертвец накинулся на Можая, правой рукой придушив, а левой — прижимая к земле руку с топором. Стоит ли упоминать, что силы были неравны, хоть и запястье нечистого раза в два уступало мужицкому.

Онфим, лепеча молитвы вперемешку с грязной бранью, на карачках пополз в сторону божедомки, будто сам желал укрыться среди трупов, промолвить им «я — свой!» и упокоиться. Участь его виделась самой мрачной. Однако помог свет.

Никодим держал в руке нечто вроде лампады, но не крохотный огонёк мерцал в ней, а целый сноп бледных искр. Горелка сияла так, что могла запросто ослепить, будь ты смертным или нежитью.

Александр судорожно достал из заплечного свёртка то, что могло напомнить крестьянам арбалет — если бы те знали про такой вид оружия. Инок не без труда поднял оружие и выстрелил. Из мешочка в задней части «арбалета» вылетела сеть.

Буйство покойника сменилось трепыханиями.

У старосты полились слёзы из глаз, а в портках зажурчала менее благородная жидкость.

Пронизанная блестящими железными нитями сеть сковала движения нечистого. Невод, созданный из рыболовного, был оснащён хитрыми замочками, что сильнее сковывали жертву, когда та порывалась сбежать. Одно из многих изобретений филипповцев — учёных монахов.

Оклемавшийся Ждан подступил к пленнику, взведя топор наизготовку.

— Ноги! Ноги отчекрыжить бесу! Кол вогнать в грудь! Кишки вывалить!

— Остановись, — отец Никодим выставил вперёд ладонь.

Крестьянин опешил, тяжело задышал. Возможно, Ждан подбирал бранное слово, которым можно наградить монаха без угрозы Божьей молнии в лоб.

— Сжечь… дотла сжечь… — едва ли не скулил с земли Онфим.

— Брат Александр, позаботься о пленнике.

— Ты, отче, никак умом повредился! — вскричал Ждан, — с нечистью спутался, смотрите! Гляди, хрестьянский мир!

Рука с топором, синюшная после железной хватки упыря, страшновато подрагивала.

— Противно Господу над трупами надругаться! — выступил вперёд младший монах, — отпоём его и упокоим мирно! А ежели не хочешь помогать — отпустим сейчас! Все поляжем от его лап! Готов перед Богом предстать этой ночью, за обереги свои поганые ответить?!

Когда крестьяне передумали бить монахов, Александр достал из сумы завёрнутую в ткань дубину. Удар вызвал треск упырьего черепа. Инок закашлялся, подавляя приступ рвоты: первый раз так бил. Никодим же был спокоен: всё получилось, и слава Богу. Не зря братья-лекари обучили филипповцев, как прицельным ударом лишить супостата сознания, но не жизни.

Был ли их враг ранее убит, оставалось неясным. Христианское богословие утверждало, что душа остаётся на земле лишь три дня. Так кем был узник укреплённой сети?

Вчетвером понесли опутанное тело к телеге. Весил упырь обыкновенно, как здоровый взрослый муж. Потом монахи холодно попрощались с крестьянами. Те ушли хоронить Можая.

Александру и Никодиму предстоял неблизкий путь. До ямщика семь вёрст, потом на север по суше, и под конец — морем.

II. ЖЕЛЕЗНАЯ ПУСТЫНЬ

За годы служения на Соловках северный воздух стал привычен и приятен ноздрям Александра. Холодный ветерок очищал гарь и трупный смрад, пропитавшие монахов при вылазке в опричные земли.

Инок вышел подышать после вечерней трапезы, когда темнота сгустилась над чахлыми берёзками и приземистыми елями, сочный мох покрылся туманом, а дым из кричных горнов начал рассеиваться. К воротам двигались последние на сегодня телеги поморов — грузных мужчин и круглолицых женщин с вечно заветренной, просоленной кожей.

Железная пустынь на реке Пяла — одновременно монастырь и завод, управляемый с Соловецких островов. Последняя остановка на пути перед Обителью, куда монахи везли странного человека.

В мире безумных суеверий и царского произвола северный монастырь был очагом благочестия и умеренности, а также здравого рассудка. Зарабатывая копейки отпеванием мёртвых на большой земле, соловецкие монахи всегда радостно возвращались в свой дом, будто святым куполом защищённый от невзгод. Казалось, и погода на Соловках всегда лучше, чем в окружающем мире. За то следовало вечно благодарить владыку Филиппа. Владыка, происходя из знатного рода Колычевых и имея фряжские корни, был прекрасно образован. Молитвенным упорством и силой разума превратил он Соловки в благословенное место.

Год назад Филипп, митрополит всея Руси, был оклеветан опричниками и лживыми епископами, лишён сана, направлен в ссылку. Государь, ведомый приступом ярости, наградил опального владыку званием колдуна. Как писал святой Матфей: «Поражу пастыря, и рассеются овцы». Некоторые из монахов решили выйти в мир, служа людям хитрыми изобретениями. Но чёрная несправедливость, нависшая над владыкой, распространилась и на них: люди не доверяли филипповцам.

Это вызывало у монахов досаду, ведь их творения не были плодом бесообщения. Оросительные протоки, мельницы, запруды, хлебный подъёмник и многое другое — сотворено пытливым умом Филиппа Колычева, подкреплённым молитвою. На дьявольские камлания походили скорее разнузданные пиры кромешников. Но кто мог переубедить грозного царя Иоанна? Даже глад, поразивший Русь, не заставил самодержца покаяться.

— Брат Александр. Не входи в обитель, остановись. Дело до крайности важное.

С такими словами вышел из ворот келарь Железной пустыни отец Феофилакт, по сути — её глава. Монахи обнялись. В молодости Феофилакт воевал под Казанью и получил от басурманина удар палицей в голову. Оттого взор его замутился. Став мастер-келарем Железной пустыни, Феофилакт создал двухслойное стёклышко, которое прислонял к глазу, чтобы читать. Некоторые говорили, что око у него всё из стекла, но монах уверил остальных, что это было бы излишним. Ещё некоторые считали, что в бедре у него была железная спица, но проверить сие не представлялось возможным.

— Слушаю, отче.

— Ваш пленник очнулся.

Крестьяне, нанявшие Александра и Никодима три недели назад, были уверены: монахи похоронили «упыря». В действительности спутанное железной сетью тело везли на Острова. Вера в живых мертвецов противоречила христианству, а также научным знаниям филипповцев, но пойманный ими человек вёл себя крайне зловеще. Если упыри и навьи существуют, способ борьбы с ними станет великим открытием. Тогда царь снова начнёт их жаловать!

— Как же это? Он живой?! — от потрясения Александр забыл добавить «отче».

— Трудно сказать, брат. Этот человек силён и ловок телом. Видно, не чужд был ратному делу. Однако он словно не от мира сего. Мало говорит. Сей несчастный, по своему признанию, душою пребывал в аду. Помнит, как сердце ему бесы заполнили скверной.

— Но за гробом нет покаяния! Святитель Серапион писал… и учёный грек Максим. Ведь это суеверие, отче!

— Я не в силах сказать, почему ожил сей человек. Видимо, он пребывал на грани. По его словам, он был посещён светолепным старцем… Тот пришёл к нему с неба в пекло и даровал взамен скверного сердца — железное.

— Железное сердце... — прошептал инок, как заворожённый.

— Чудный старец сказал ему, что даёт время на раскаяние. Пока идут часы в его груди. Александр вспомнил башенные часы на Соловках. Редкость на Руси. Почему чудо предстало в таком виде? — задался вопросом монах.

— За что ему каяться нужно? — спросил Александр, — пускай исповедует грехи батюшкам.

— А грехов, брат, наш гость не помнит. Его новая жизнь началась с ада. Возможно, прибыв сюда, он узрел кузнечные изделия, и разум отозвался таким образом. Не знаю, брат, всё это смутно. Я келарь, не душеведец. Сколько будут идти его часы, также неизвестно. И грудь человечью вскрывать — не по-божески. Попробуем успеть.

— Успеть… что, отче?

— Пойдём, брат Александр.

Через трапезную мастер-келарь провёл инока в сокрытые помещения Пустыни. Двое крепких трудников вывели отмытого, побритого и подстриженного пленника из кельи-темницы. Это был мужчина не более двадцати пяти лет, темноволосый, с бледным до крайности лицом. Остатки лохмотьев с «мертвеца» сняли, облачив в тёмно-серые сермягу и портки, на ноги дав кожаные сапоги рудокопа. От взгляда того, кто недавно выступал как дикое чудище, Александр поёжился.

— Не желаешь поприветствовать того, кто спас тебя от расправы? Молчишь… экий ты тихий. Будем тебя звать Тихим тогда. Даже имя не помнишь своё, бедолага.

— Поверь, брат, — мастер повернулся к филипповцу, — где-то глубоко в сердце он тебе благодарен. Хоть и в железном. Наверное, ты чем-то ему запомнился. Возможно, Тихий проявит преданность. Но не одной преданностью в войнах побеждают. Идёмте в Палату Искусника.

Втроём они двинулись по подземному ходу. Тихий оценивающе цеплялся взором на всём, что встречал: бочках с порохом, пищалях, саблях, щитах. Огни факелов здесь заключили в шары из стекла, привезённого, вероятно, с Киевщины либо Литвы. Вещи, что Железная пустынь не создавала сама, она покупала у соседей.

А самые диковинные изобретения, коих пока не видел свет, хранились в Палате Искусника.

Та состояла из четырёх равных помещений, соединённых арочными проходами. Из них шли лазы ещё ниже — в хранилища сырья, инструментов, бракованных образцов, которые стоило хранить от чужих глаз, как, впрочем, и успешные. Ранее Александр только слышал об этом помещении, но лично не был приглашаем.

Сейчас в Палате работали трое мастеров — один поморского вида, другой, судя по говору, немец, третий — молодой славянин, возможно, из земель Литовских.

— Кого нелёгкая принесла?! — усмехнулся последний, — ах, мастер-келарь, прощу прощения! Чую, дело важное.

— Верно чувствуешь, Мешко. Нужны снасти для боя. Этому человеку.

Тихий вышел вперёд и едва заметно кивнул, изображая поклон.

— Шо ж за нужда? — осведомился помор, мужчина статный, в два аршина и десять вершков ростом, — нынче и так не справляемся, государь недавно заказ сделал на сотни ружей. Ох, снова крымчаки лезуть… или фряги ливонские?

— Сотен не надобно, — сказал Феофилакт, — одного снарядить бы. Так, чтобы лучше опричника был оснащён.

Какое-то время оружейники, прикрикивая друг на друга, рылись в хранилищах.

— Возьми, оцени, — «немец» подкинул Александру свёрток.

Тот, встрепенувшись, сумел поймать.

— Лёхкая, да? Даже доходяга удержить-то! — усмехнулся помор, а потом кашлянул, поняв, что намёк мог обидеть монаха.

Александр развернул промасленный грубый лён. Рыжие отблески факелов и печей осветили рушницу немногим более аршина длиною, со строгими прямоугольными узорами на стволе.

— Не только в руке хорошо лежит, но и палит быстрее, — сказал Мешко, — а в холод не требует подносить огонь.

— Из Гишпании чертежи приволокли, — добавил помор, — а мы дотумкали, как лучшей сделать! Щёлкни этим, не пужайся.

Монах надавил подушечкой пальца на рычажок у основания ствола, напоминающий крохотную ложку. «Щёлк-щёлк» — меж камушков мелькнула искра.

— Кремень...

— Огнекамень, фоерштейн… раз по науке, — немец легонько кивнул, показывая уважение к знаниям инока, но не желая перехваливать.

— Даже стрелецком воинстве таких покамест не водится, — добавил Мешко.

Снова заговорил Помор.

— Наше счастье, шо государь мыслит сабли да топоры благородней пушек. А прочухали б соколики опричные о пользе рушниц, так пол-Руси побили б, как зайцев...

Феофилакт жестом приказал оружейнику помолчать и предложил проверить оружие. Инок вернул рушницу мастеру-немцу. Тот насыпал пороха в желоб, запыжил заряд. Всё это он делал с невероятной сноровкой. Затем мастер поместил в дуло пулю. После взял вторую, сунул в отверстие на обратной стороне от слома.

— Ишь, чернец, глаза распахнул! — засмеялся Мешко, — а это наше изобретательство. Ещё одну сейчас… три выстрела один за другим!

— Умеешь стрелять из рушницы? — спросил Феофилакт Тихого.

— Пробовал. Не часто.

Стало заметно, что жар печей не заставил его потеть. Полумертвец пребывал где-то в иных местах. Даже телесно был оторван от законов мира тварного.

Келарь, рабочие и гости проследовали в другой зал.

— От лица-то подальше! Ох, Wagehals!

— Руку на весу не держи! Ты что же, самый силач тут?

— Дым рванёть пороховой!

Бах, бах, бах.

«Голова» болванки-мишени изошлась ворохом опилок, превратилась на несколько мгновений в раскалённое облако. Мастера заулюлюкали, выражая смесь восхищения и зависти.

— Железное сердце, говоришь, — прошептал Феофилакт, слегка прослезившись, — даст Бог, сладишь и с нашим железом. Эй, мастера! Теперь клинки ему дайте, одёжу боевую, всё, что для похода надобно!

— А куда поход-то, отец Феофилакт? Какая задача на нём? — спросил Александр, когда они вышли из Палаты.

— На вас, брат, на вас двоих, — легонько улыбнулся мастер-келарь, — один он заплутает.

— А отец Никодим как же?

— Чем меньше свидетелей, тем лучше.

— А куда идти нам, отче? От ожидания душа трепещет!

— Должно вам с Тихим спасти святую Церковь от произвола. Не можем мы нынче милости царской просить, разум государев помутился. А пошлём отряд — на все монастыри опала ляжет. Нужен один воин. Такой, который живым не числится, имени не имеет и страха не знает. На юг вы с Тихим отправитесь. Вызволите владыку Филиппа.

III. ТВЕРЬ

Фырканье коней, крики и звон оружия слились в однообразный гул. С веточки ольхи слетел комок снега — так сильно дрожал воздух. Своих лошадей путники привязали к поваленному стволу у просёлочной дороги. Тихий вышел вперёд, рукою приказывая монаху стоять на месте. Но тот не послушал.

Долго они вместе ехали, досадно было бы разминуться у самой цели.

До Тверских подворий инок с Тихим добрались к декабрю. На Покров останавливались в Белоозере. Тамошние обитатели прославились траволечением и созданием чудных растворов. На дорогу путникам монахи дали особые яства и напитки, насыщающие и утоляющие жажду лучше, чем обычные, а также лекарства для борьбы со стужей. Дары пригодились: от Белоозера до Твери четыреста вёрст, вокруг — болота и снег. Остался и запас. Всё это время Александр с Тихим двигались прямо по кромке опричных владений, что давало хоть какую безопасность.

Изредка монах и обладатель железного сердца говорили меж собой. В основном, обсуждали грядущее дело, свойства оружия, повадки лошадей. Когда беседы исчерпались, инок пытался узнать, что же Тихий видел в аду. Тот резко прервал разговор и потребовал не вопрошать это снова.

Александр много молился в дороге, его спутник — похоже, не мог. Тихий не спал как люди: всегда был погружён в неведомые думы и, вероятно, потому не нуждался в ночном отдыхе. Обыденным стал вопрос монаха:

— Долго ещё сердцу идти?

— Да.

Филипповец был сведущ в основах механики: обязанность учёного инока. Вместе с тем ему было неясно, как способно железное сердце питать жизнь в теле.

Но он готов был верить, поскольку Тихий всегда вёл себя так, словно склёпан из неживой породы.

Железом, что носится снаружи, его тоже не обделили. На поясе бывший упырь имел ту самую рушницу о трёх зарядах. За спиной — носил меч, способный раскрываться внутри вражьего тела на три «лепестка». К груди прикрепил метательные ножи. Блестели в лунном свете тончайшие оловянные пластинки на зипуне из ткани, позволяющей быстро двигаться. К воротнику приторочили наголовник наподобие монашьей скуфейки, также покрытый сплющенным оловом. Оно служило не бронею. Вычищенные до блеска и чуть черненые по краям плашки отражали окружающий мир так, что носитель одеяния был малозаметен для врага. Наряд делали скорее на осень, чем зиму, но Тихий не страдал от мороза.

— Упрям ты, инок, — сказал воин, — что же, смотри. Войско в боевом порядке. Сотни три, не меньше. Недавно бились, но потери невелики. Скорее грабили безоружных. Тянутся версты на полторы. Скорее всего, это лишь часть армии.

— Может, мы с пути сбились? — спросил инок с дрожащими от холода и страха губами, — что сотням опричников делать в Твери?

— Они уже не в Твери. Они её миновали.

После этих слов Тихий снялся с места и зашагал по снегу. Подошвы из нескольких слоёв воловьей кожи были снабжены затупленными железными шипами — это давало устойчивость, зайди обладатель обуви на лёд.

— Стой! Тихий! Стой!

В лунном свете блеснули два осколка солнца: тончайшие пластинки ливонского янтаря, помещённые в дужки из рыбьей кости. Через них было лучше видно в темноте. Жёлтые пластины вправили в серую личину из деревянных и костяных полосок, которая скрывала немалую часть облика самого Тихого.

Неуклюже путаясь в полах тулупа, инок последовал за воином, досадуя, что оставил лошадей на опустевшем разъезде. Припасы в сумках подходили к концу, скакуны истощились.

По задумке это не мешало — через несколько вёрст их путь кончался. Монах остался бы в городе, а Тихий — тайно проник в Отроч монастырь и спас отца Филиппа из тюрьмы. Но то разумение, а воля Божья бывает иной.

Около полуверсты прошёл воин, пока не остановился, наблюдая за мерно плетущимися, осоловевшими от хмеля и усталости, войсками царя. На оружии — не до конца стёртая кровь. Или нарочно оставленная в назидание? В обозах — цветистые одеяния, бочки, мешки с яствами. Также иконы, монастырские чаши. То и дело войско взрывалось от хохота и грязной брани.

Тихий стоял, словно вмёрз в сугроб. Неподвижно, как изваяние. Пока не двинулся с места пущенной стрелой.

Когда инок нашёл быстроногого спутника, тот уже прикончил троих. Тела в красных и чёрных тулупах валялись рядом со своими лошадьми. Александр принялся неистово креститься. Снег в темноте казался бурым, словно на площади окружностью в сажень оголилась почва. В ноздри монаха ударил железный запах от багровых луж. Один кромешник лежал с перерезанным горлом, второй погиб, обхватив ладонями выпущенные кишки, третий окончил дни насаженным на ветку орешника.

— Ты был в моей жизни.

Того, кому Тихий это сказал, он одновременно душил и бил затылком о мёрзлую землю. Подойдя, монах увидел, как глаз заложника заплывает от кошмарного удара, из губы сочится кровь, язык мечется туда-сюда в попытках набрать больше воздуха.

— Скажи, за что мне это! Скажи!

— Аыыыы… ты кто-о… кх-х…

Удары кулака с в перчатке с железными вставками оросили снег россыпью опричных зубов.

— Тфарь из пекла! Тфарь, уууубьём!!!

— Стой, буий ты человек! — Александр рванул вперед, — что ж ты творишь! Нам надобно владыку спаса…

Боль измордованного опричника сменилась яростным, кашляющим, как вороний грай, хохотом.

— Какого владыку? Помолиться Фильке шёл? Придушил наш Григорий Лукьяныч Фильку вашего, изменника, ворожея! Прям в келье его! А-ха-кх-кх!!!

Гость превращал мясистое лицо с клочковатой русой бородой и кустистыми бровями в кровавую кашицу. Из-под личины доносилось ровное сопение и, кажется, всхлипы.

Потом Тихий опроверг своё прозвание, издав нечеловеческий вопль.

Александр ранее не видел спутника дрожащим, как при лихорадке, таким слабым и беззащитным. Залитыми кровью ладонями Тихий начал водить по личине, оставляя багряные полосы.

— Кого выручать мне теперь? Убит ваш владыка! И память моя мёртвой осталась! Остановится сердце железное! Погубили вы меня, погубили, чернецы и кузнецы! Ты — первый убийца! В пекло со мной пойдёшь?

Инок не успел испугаться. Со всех сторон налетели конные с факелами, топорами, саблями, окружили кровавую поляну. Даже главарь — его выдавала соболья шуба, златое ожерелье со смарагдами и общая стать, — отстранился в седле, узрев серую личину с тремя прорезями — для глаз и рта. Несколько мгновений понадобилось ему, чтобы прийти в себя и завопить:

— Чернеца хватай! Вяжи! А тварь с мордой бесовской — бей без пощады!

— Ах-ха, не помолился за нас Филька, теперь ты будешь молиться! — приговаривал крепкий коротышка с куцей бородкой и бельмом на глазу, связывая руки монаха. Другой, высокий и упитанный, со следами застарелых язв на лице, не давал Александру встать с колен, ударяя сапогом в живот.

Один из конников рванул в сторону Тихого. Тот не шевелился. Опричник ещё не протрезвел от резни, глаза его мгновенно налились кровью, меховая шапка съехала на затылок, оголив рыжие космы, рука замахнулась плетью, из обмороженных губ вырвалось улюлюканье. Соратники отозвались эхом. Кромешники любили поиграть с загнанным зверем, убить жертву мучительно.

Потом в ноздри всех присутствующих ворвался запах пороха. Три удара грома с руки в чёрной перчатке, один за другим. Гость при этом был почти недвижен: лишь распрямился, чтобы следующим движением махнуть на пегого скакуна, скинув прежнего хозяина истекать мозгами в снег. Ещё одного — юнца в кафтане не по размеру, Тихий поразил в шею мечом, перебив вместе с нею и руки, коими тот пытался закрыться.

Всадника без лица проводили трое опричников и пленённый монах.

В мире Александра осталась лишь кровавая поляна с трупами, крохотный всадник вдали и пустая келья владыки Филиппа. Всю остальную Русь поглотили голод, мор и беспамятство.

IV. ВЕЛИКИЙ НОВГОРОД

— Здесь, здесь дьявола видели, милостивый господин!

Отряд остановился у бывшей торговой площади, куда вошёл через Словенский конец. Смрад разъедал ноздри воинов и их коней. Весна была радостью для природы и человека, но только не в городе, где тепло вынуло из-под снега смерть и болезни.

Торговые ряды покосились и гнили от влаги. Иные дома жители сожгли, тщетно борясь с чумой, и те чернели подобно костякам. Кони фыркали и упрямились, попадая копытами в вывернутую черепицу. Солнце, скрываясь за тучами, наводившими морось, не подкрепляло силы, а измождало, высвечивая и дразня раны с нарывами на коже всякого, кто появился в проклятом городе.

Недавно царь приказал воссоздать Торговую часть, поскольку выделил её в опричнину. Работы шли полным ходом, но по всему Новгороду тлели очаги зла и запустения.

А ещё — государевым слугам кто-то мешал. Некто одинокий, но способный справиться с полудюжиной опытных бойцов.

— Дьявол тут повсюду, слышите, братия?! Попомните моё слово!

Иван Хватов, рослый и плечистый бородач в тёмно-сером ездовом кафтане и власянице поверх него, вёл отряд из пяти опричников по мёртвому городу. Пешком шагали двое: лысеющий, с текущим носом, проводник из местных, и оголодавший печальный юноша в грязном ветхом подряснике. Трудно было узнать в бедняге учёного инока с Соловков.

— Эх-х, падаль! Сторонись! Посеку!

Подручный Хватова, щербатый Андрейка Мокрый, вчерашний подросток, попытался с коня хлестануть семихвосткой истощённую женщину. Так и не стало понятно, кормила ли она сухой грудью ещё живого младенца или уже погибшего. Скорее второе: мало кто живёт с выеденными глазами. У родительницы очи были целые, однако блестели от крайней степени умопомешательства. О прежнем высоком положении бедняжки свидетельствовали серебряные нити на испачканном кровью и нечистотами белом платье.

Из-за развороченной телеги глазели на пришельцев детки, хватаясь за доски обгрызенными пальцами. Инок сделал знак — убегайте! Вместе с ребятишками покинули место пузатые от обилия пищи вороны.

— До чего человек оскотиниться могёт, а? — присвистнул Мокрый.

У проводника сжались желваки, но он не осмелился гневить опричника напоминанием: виновны в гладе и чуме — именно они. Со своей цингой он мог пожить ещё, если лето заладится. А разозли кромешника — башки лишишься за миг. Александр хорошо понимал мужичка и не исключал, что в конце пути того прикончат. Сам же он вынужден был жить: знания филипповца ценились высоко.

— Нет зверя страшнее человека, — глубокомысленно созерцая собачий труп, заговорил Хватов, — нехристь чёрный рубит головы нашим молодцам, как курам. Бьёт, как кречет перепела. Истязает, аки кошка мышь…

— Ежель не отыщем к ночи, будем пальцы рубить вам за промедление! Я в этом гадюшнике ночевать не охоч! Андрейка, скалясь, повернул голову в сторону проводника и монаха. Зря.

Метательный нож пронзил висок юнца и вышел с обратной стороны. Опричник расслабился, выпал из седла. К телу мгновенно устремился ручеёк крыс.

— Выходи, окаянный! Покажись, разбойник! — крикнул Хватов. Вероятно, он ждал долгого выслеживания двуногой дичи.

Но «дьявол» не прятался. Он сам был охотником. Явив себя на стене обвалившейся каменной часовни, человек в чёрных одеяниях смотрел в глаза предводителю отряда. Лицо он закрыл надтреснутой личиной с застарелыми пятнами крови. Куски янтаря давно выпали, и опричники узрели пустой, жуткий взгляд.

— Ты был в моей жизни, — сказал страшный человек.

Несмотря на прошедшие недели, тело Тихого по-прежнему излучало резкость и силу. Словно железное. Или оно действительно таким стало? На поясе Александр заметил пустые склянки. Рушницу и меч воин, похоже, потерял.

— Что ты там мелешь?! — закричал Хватов, — ходь сюды и не дёргайся, бес! Нас больше! У нас оружие!

— Ты оставил меня. Иван.

— Я Иван. А ты откель знаешь, упырь?!

Хватов не дождался ответа. Выправка опытного воина заставила кромешника повести коня вбок. Тихий шёл на него с голыми руками, однако шаг его был столь неумолим, что заставил матёрого воина испугаться.

— Стой, Тихий! Погоди! Не губи себя! — завопил монах, вставая между опричником и охотником.

Александр ожидал удара по своему телу или даже укуса: Тихий сильно одичал. Но «дьявол» прекратил движение. Хватов захохотал.

— Хоть какая польза с чернецов! Смотри-ка! Слушается тебя бес! Может, от того, что вы, филькины дети — ворожеи?

— Не убивай их, Тихий! — Александр захлюпал носом и пустил горючие слёзы, — хуже сделают нам всем.

— Вяжите беса! Цепью вяжите! Чтоб не шелохнулся!

Иван Хватов подъехал вплотную к пленнику, сорвал с того личину, вытаращил глаза, закашлялся, зарычал.

— Да ты не простой упырь… Иуда ты! Иуда! В кремль его везите, в казематы! Там-то я тобой займусь!

V. АЛЕКСАНДРОВСКАЯ СЛОБОДА

— Черноризец, не мешкай. Нужен ты нам. Упырь твой ждёт.

Крупный чернобородый кромешник стоял в проходе тюремной кельи, всем своим видом показывая: медлить не стоит.

К лету в главную крепость опричников привезли ещё четырёх филипповцев. Александр томился здесь с весны. Отца Феофилакта душегубы трогать не решились, зато отыгрались на насельниках Соловков. Незавидные жилища учёных монахов примыкали к подземной оружейной под Покровским храмом, где пленников заставляли воссоздавать изобретения Железной пустыни.

Диковинки, о коих гутарили выжившие под Тверью кромешники, были утеряны Тихим за месяцы безрассудных странствий. Лекарства кирилловцев подкрепляли его и спасали от холода, личина вкупе с нелюдимостью — не позволила заразиться чумой. Александр тосковал о возможной судьбе Белозерской пустыни: узнай опричники про снадобья, пленят и её насельников.

Задача по воссозданию орудий Тихого стала ещё тяжелее, когда молва оплела их былинными и даже сказочными свойствами. Тут и рушница в дюжину зарядов, и летающий меч, и огненные глаза, смотрящие сквозь стены. А впридачу — железное сердце. Иноки под пытками рассказали про чудо. Как их поняли опричники — иной вопрос.

— Крепкий он, дьявол, — приговаривал кромешник, идя по коридору, — не видел никогда, чтоб человек столько пыток выдержал. Молчит, нечистый. Слава Господу, кости пока не ломали, так бы меньше проку было…

Александр бессильно затрясся от кощунственного упоминания Бога.

— Надобен упырь кому повыше, в стольном граде. Новому царскому дохтуру. Из фряжских земель прибыл он. По мне так — не лекарь, а колдун. Самое то им вместе будет… упырю да ворожею. Дали бы казнить нечистого, так не дождёшься указа. Говорят, судить да рядить сперва, как своего. А Басманов в опалу угодил, и Вяземский в турме! Чёрные дни настали для нас, чёрные.

Александр нечасто видел испуганных опричников. Разве что под Тверью… и в Новгороде несколько мгновений.

Опричник и монах добрались до места заключения «упыря».

От запястий Тихого цепи отходили в верхние углы каменного мешка, положение его напоминало насмешку над Распятием. Инок увидел черные и жёлтые пятна на коже, ссадины, запёкшуюся кровь под ногтями.

— Следи за ним, чернец. Не позволяй разъяриться.

Кромешник отпер кандалы, затем поставил — едва ли не бросил, — на пол бадью с водой и тряпку. Монах омыл раны неподвижного пленника, попутно молясь одними губами. Потом на Тихого накинули рваное тряпьё и повели наверх.

Стояла умиротворяющая летняя ночь. После недель среди запахов бумаги, железа, воска и масла, Александр чуть не упал в обморок от природных благовоний.

— Скоро посланник от дохтура прибудет. Повезут тебя и друга твоего в Москву. Эй, нечистый, ты чего остановился?! Шевелись!

Лунный свет падал на церковь святителя Алексия — белую, изящную, с крышей-шатром — высочайшее из зданий Александровского кремля. Тихий смотрел — куда? Инок пытался отследить направление взора пустых серых глаз.

— Час до полночи остался.

— О чём это упырь бормочет?

Через миг опричник понял глупость своего вопроса. Конечно же, огромный циферблат с солнечным ликом. Византийские башенные часы на колокольне — гордость Слободы.

— Время идёт. И в груди моей тоже. Час до полночи. Старца лик вижу.

— Да он в бреду! Чернец! Принеси мешок, закрой ему баш…

Кромешник не договорил. Тихий, не меняя положения, ударом лба едва ли не вогнал нос внутрь его черепа. Булькая кровью, тот грохнулся на лестницу и покатился к подвалу, попутно ударившись затылком о ступень.

— Освободи меня, инок.

Александр рванулся вниз, достал из-под кафтана стражника кинжал редкой персидской стали. Путы упали на землю.

— Помоги в час до полночи вину искупить.

— О чём ты, Тихий? Не понимаю.

— Время в груди. Сердце снова бьётся. Помню Тверь, потом всё — как пелена. Когда увидел я на звоннице ход часов, так и память вернулась. Ожило сердце железное. Ведёт, а не знаю, куда. Помоги уйти, инок!

— Не разумеешь ты, где мы, Тихий! — всплеснул истощавшими руками монах, — слобода Александрова, опричнины главная крепость! Стража ночная сбежится скоро, дюжины их, не сладишь со всеми!

— Разумею я, всё разумею! Я сам здесь служил. Злодействовал с ними вместе, но что именно учинил, упомнить не могу!

Чернобородый опричник заворочался. Инок призывно кивнул в его сторону, намекая, что нужно устранить угрозу, за что потом корил себя. Ведь его осадил сам Тихий:

— Не нужно больше душегубства. Не убью больше образ Божий. Не жажду я крови и смерти, уйти лишь хочу, пути свои исправив.

И они спустились в оружейную.

— Возьми и меч, Тихий, молю тебя. Чую, понадобится.

— Я уже говорил.

— Рубить не только людей можно. И кинжал возьми опричный. Нельзя мне его держать при себе.

Тихий поглядел на инока с удивлением. Затем доверительно кивнул.

Через минуты вся Слобода кипела. Едва проснувшиеся, но оттого не менее опасные, кромешники сбегались к собору и колокольне. С факелами, пищалями, луками, бердышами. Залаяли охочие до крови псы.

— Держи! Хватай! Упы-ырь сбегает! Держи-и!

Поначалу Тихого не могли отличить от одного из своих: на нём был снятый с чернобородого синий кафтан. Это дало ему несколько мгновений. «Упырь» направлялся к звоннице своим размеренным чеканным шагом. Теперь раздались крики.

— Гггтовсь! Зар-ряжай!

Не менее шестерых опричников стали запыживать заряд. Тихий потянулся к поясу. Вынул он не клинок, а два тугих свёртка с яблоко размером. В один миг ударил обоими о брусчатку. Огнекамень выдал искру, поджигая плотно сбитые, пропитанные горючим маслом, травы. Выстрелы опричных рушниц потерялись в сером, пахнущем полынью, дыме, вскоре заполонившем всю площадь.

Пока воины с бердышами и саблями продирались сквозь дым, Тихий уцепился за край крыши кошкой с хитрым рычагом: заводной механизм помогал быстро подниматься наверх. Александр смастерил устройство для помощи в осаде, на основе соловецкого хлебного подъёмника. Кромешникам замысел пришёлся по нраву: захватывать города они обожали.

— Взлезает прям на крышу!

— И не боится!

— С колокольни не уйдёшь, нечистый! Ты как зверь загнан!

Что-то неестественное виделось в строении тела, влезшего наверх. Раньше молодец выглядел жутким, но статным — а теперь словно горб на спине отрастил.

Тихий скинул кафтан, оставшись в плотно прилегающем кожаном доспехе с железными набивками. От хребта до кистей к его телу прилегали тонкие доски и легчайшие латунные перекрытия. Из-за пазухи беглец вытащил лёгкую белую личину, напоминающую череп, со стёклышками на глазах — улучшенный образец старой. Затем расправил руки и прыгнул вниз.

Несколько лет назад холоп Микитка решил смастерить крылья для полётов. Прыжок с колокольни он совершил на глазах государя. Кто-то пустил слух, что священники из ненависти к наукам подсказали Иоанну Васильевичу казнить русского Икаруса, посадив на бочку с порохом. Филипповцы знали: это не так. Что стало с холопом, Александр не ведал точно. Может, и обозлился царь: но по своей воле, батюшки казни не требовали. Другие говорили, что разбился Микитка, чуть перелетев стены, потому и опыты запретили повторять.

Пока в Слободу не привезли филипповцев.

На этот раз получилось лучше. Искусно сложенные детали развернулись в крылья по четыре аршина — больше, чем у любой птицы. Тонкая кожа, как перепонки нетопыря, держала тело Тихого на воздухе. Под ошарашенные и злобные вопли опричной толпы воин в чёрном перемахнул в половине сажени над стеной, летя в сторону речки Серой.

Толпа с собаками, факелами и во всеоружии, пустилась к вратам. Оставалось надеяться, что Тихий достаточно быстр. После пережитого Александр в этом мало сомневался. Пока все были заняты, монах зарыл разрезанные верёвки Тихого. Хотя понимал, что при желании его прикончат и без доказательств.

Потом опричники вернулись. Били его, выпытывали — кто отпустил упыря. Инок твердил, что Тихий сам порвал верёвки и украл кинжал. До выяснения оставили монаха на хлебе и воде, периодически допрашивая и поколачивая. Не убивали: для науки был потребен. Александр принимал побои и молился. Не только об избавлении, но также и благодарственно.

Ведь экипаж из Москвы так и не приехал.

VI. ЛИБЕРЕЯ

Отец Георгий открыл глаза, когда почувствовал запах копоти. Кто-то зажёг свет в узилище. Священник ожидал в сотый раз увидеть мерзкое тощее лицо иноземного надзирателя, что снова станет бить его, напоминать о прошедших бедах, хулить православную веру.

Около десяти дней назад — священник потерял счёт времени — приспешник царского «лекаря» отлучился, дав отцу Георгию передышку, возможно, последнюю в его земной жизни. Как одержимый слуга твердил, что его хозяин нашёл ключ к великим тайнам.

Но в палату вошёл отнюдь не тюремщик. Это был высокий и худой, боевито сложенный мужчина в чёрном кожаном доспехе и личине, схожей с черепом. Он быстро, но размеренно, как ходят шестерёнки в хитроумных изобретениях, передвигался по мастерской государева колдуна.

Когда-то это место звалось библиотекой: здесь были собраны богословские и светские труды многих поколений, привезённые бабкой нынешнего царя — гречанкой Софьей. Потом к ним добавились и иные труды. Нынешний хозяин любил не веру Христову и не согласную с ней науку, а разновсяческое чернокнижие. Он привосокупил к сокровищам библиотеки колдовские фолианты со всех концов света: иудейские, европейские, персидские, даже из далёкой Индии.

Гость высвечивал огоньком до боли знакомые отцу Георгию предметы. Пучки сушёных дурно пахнущих трав. Банки, колбы и змеевики. Распотрошённые тела домашних и диких птиц, нетопырей, гадюк. Бумаги со звёздными схемами. Громоотвод для сбора «небесного огня». Подопытные тела людей.

Священник не был уверен — живые они, мёртвые или в каком-то пограничном состоянии. Люди с головою лошади, пса, свиньи. Ещё один с истыканным гвоздями черепом — будто насмешка над терновым венцом. В углу — следующий, с крюком и топором вместо ладоней.

Гость не испугался этих тел. Просто понёс источник света дальше, остановился у стола, начал перебирать рисунки и записи ворожея.

— Что же это? — заговорил незнакомец, — про железное сердце пишут! Это обо мне! Тот меня разыскивает, кто здесь живёт!

Отец Георгий начал всхлипывать. Беды прошлых месяцев, унижения, пытки, очередное созерцание трупов, расшатали его душевный строй до крайности.

— Кто здесь? Это ты, старец, тут работаешь? Уж не ты сие писал?!

Пленник не успел ответить. Свечою на бронзовой подставке, изображающей главу то ли ящера, то ли козла, гость осветил оковы, потом и его лицо. Рука со свечой затряслась.

— Ты был в моей прошлой жизни.

— Кто ты? Кто ты, господин хороший?

— Я вспомнил. Отче.

Личина гостя упала на прелое сено, служившее пленнику постелью. Священник сухо заплакал. Тихий упал на колени, закрыв ладонями свой природный лик. В таком положении пребывали они несколько минут, но время для обоих растянулось в вечность.

— Настасью мою ты… прямо в церкви… непорочна была… а она потом в реку…

— Не говори, отче, не береди душу. Я и сам теперь помню…

— Ты самый младой опричник был. Слышал я, как подговаривали старшие девицу попортить! Главарь ваш, Ванька, смеялся всё. После поняли они, что слишком велико бесчинство, убоялись Бога и царя! Бросили тебя соратники. А я проклял. Сказал: словно Каин, не найдёшь ты покоя! Не должен священник проклинать… благословлять обязан, даже врага, как Господь на крестном пути! Наказание мне за это от Господа — плен от царского ворожея!

— Да кто же не проклянёт за такое! Но постой. Ворожей послал за мной? Кто он?

— Елисей Бомелиус его звать, из фрягов. Но не латинской и не лютеровой веры даже. Зовёт он себя лекарем, а на деле волхв, слуга диавола! Разыскал Елисей село, где всё произошло… церковь, жёнку мою взял, стал пытать. Требовал, чтобы и других я так проклинал! Матушку мою… опричников заставил… чтоб возненавидел я их! Не понимает колдун, чем Господня сила отличается от колдовства!

— Для чего ему это, отец?

— Хочет много таких, как ты. С каиновой печатью. Опричников знатных сейчас царь казнит. Бомелиус желает Иоанну Васильевичу новых воинов дать. Сильных, не спящих, чтоб боли и мук совести не чуяли. Сколько тел собрал, видишь? Зельями их поит, читает слова нечестивые, молнией пытался бить… Запытает он меня, запытает! Не могу проклинать я! И не желаю!

— Не сокрушайся. Господь нас свёл к вящей славе, отче. Отпусти грехи мои, припомнил я их, и кровью сердце обливается. Хоть и железное.

Отец Георгий непонимающе поглядел на гостя.

— Уж миг до полночи остался мне.

Воин разбил оковы батюшки клинком. Из меча и опричного кинжала сделали крест. Епитрахилью стал отрыв материи с заляпанной зелиями скатерти. Евангелие нашлось на полках библиотеки: не все духовные книги выкинул Елисей.

И Тихий покаялся. Вспомнил все злодеяния с того мига, как стал опричником. Те, за которые проклятие получил. Как крестьянина сгубил на скудельнице. Что делал под Тверью — батюшка здесь нахмурился, не зная, было ли то беззаконием или защитой ближнего. Но на всякий случай и это рассказать не помешало. Про Новгород, где искал врага, не разбирая лиц. Покаялся и в том, что не ценил Александра, спасителя своего. А потом и имя, в крещении данное, припомнил. Только попросил не говорить его людям. Выплакал ещё слёз, просветлел, поцеловал книгу и крест.

— Отче, я вместо вас сейчас старца увидел. Того, кто мне разум вернул на севере, в монастыре оружейников. Священник по-прежнему не понимал.

— Железное сердце он мне вправил в грудь. Будто часы заведённые. Отбивают они своё. Скоро сердце у меня живым станет, а потом затихнет.

— Сын мой, больно тебе?

— Телу больно. Прежде я ран не чуял, а нынче все заныли. Но на душе, батюшка, легко, благодатно. Вышли из меня бесы. И сердце железное не нужно.

— Ты беги, беги отсель, у монахов спасайся! — воскликнул отец Георгий, — хватятся нас скоро! Придёт Елисей, убьёт меня, да чего мне жить! Без дочки, без супруги… полвека не разменял, а седой весь…

В глубине палат ворожея что-то зашуршало.

— Это ты беги, отче. Инока Александра найди! Из Соловецкой обители, монах учёный, держат его опричники в Слободе.

Несколько ртов издали стон из темноты. Или рык? Или хрюканье?

— Возьми, отец, Евангелие! Других книг не трогай!

— Да как же ты здесь?

— Не одними словами искупление даруется. Беззаконие моё к небу вопиет. Нечистые не в теле моём, но рядом бродят. Не дам я им на свет Божий вылезти. Опричник, как говорили нам главари, очищать мир должен. Только они невинных много карали. Мир не чище становился, а темнее. Буду я опричником свободы, свободы в Господе.

Тихий поднял отца Георгия за плечи и грубовато направил к выходу. На этот раз опричник был без личины. Священник обернулся, увидел за спиной воина движущиеся тела. С бычьей головой, собачьей, кабаньей. С истыканным гвоздями черепом, железками вместо рук, и другие, не менее мерзкие.

— И поймет с собою седмь иных духов лютейших себе… — шептал батюшка, отступая к выходу, — спаси, Господи, помоги, не оставь раба твоего…

Меч ударил по масляной лампе. Сено вспыхнуло, за ним дерево и бумага. Уходящие вдаль ряды бесценных фолиантов стали пылающим коридором. Взрывались разноцветными огоньками склянки с зельями. Человек, чьё имя отец Георгий никому не рассказал, двинулся на чудищ с перекрещенным мечом и кинжалом. Затем развёл клинки. Дальнейшее поглотили пламя и дым.

Заключение

СОЛОВКИ

Вот снова приближается зима, лета семь тысяч сто сорокового, однако над Островами солнечно, и даже трава не пожухла, храни наш дом Господь, дарующий братии разум. Двигает мельницы вода в протоках, питает огороды наши. Сейчас, когда миновали годы смуты и безвластия, я, смиренный инок Александр, могу написать свой рассказ. Прости, Христе Боже, не обессудьте, люди, ежели в чём погрешу на старости лет. Не желал я ранее рассказывать историю эту, дабы душу не смутить зрелищем крови и смерти. Да теперь сам уж готовлюсь к могиле, вот и хочу потомкам передать, что молодым застал.

Тяжки были месяца после бегства Тихого. Не разумею, как выдержал я побои и допросы опричников. Через год, в лето семь тысяч семьдесят девятое, потерпев поражение от татар поганого Девлет-Гирея, кромешники разочаровали государя. Драться-то на поле брани — не крестьян грабить. Бог им судья. Бомелий дольше был в любимцах у царя — но и он смерть свою нашёл в темнице, чему я, смиренный раб Христов, не могу не порадоваться. А через два года после того Иоанн Васильевич в связи с гибелью сына, о коей ходят мрачные слухи, покинул Александровскую слободу.

Владыку Филиппа почитают в народе святым, иконы с ним пишут. Боюсь, не доживу я до прославления его всей поместной церковью. Верю, что Господь расставит всё по местам.

Будучи свободным, встретил я вдового иерея Георгия. Рассказал он мне, кем был Тихий — только имени не назвал, обещание исполняя. Отец Георгий преставился полтора десятка лет тому назад в нашей Соловецкой обители, монахом с именем Геннадий. Обычным чернецом оставался, не пожелал филипповцем быть: говорил, что видел тёмную сторону разума человечьего. Работал на кухне да в огороде. Горя он за жизнь хлебнул немало, со мною тоже поделился. Передал я его бедствия столь кратко, чтобы стал понятен ужас вины Тихого, но дабы не смущать людей сверх меры.

Не уверен я, сколько правды, а сколько домысла, в его рассказе о том, как закончил земную жизнь мой мимолётный союзник. Быть может, неспокоен был умом отец Геннадий, и приукрасил чего? А ежели нет, значит, бывший душегуб всю нашу Русь спас от власти волхвов и нашествия бесов. Да не буду углубляться в размышления, не хочу Духа похулить сомнением или в прелесть впасть.

Царская библиотека, что звалась Либереей, сгорела. Не знаю я, где была она, и отец Георгий не запомнил. Грядущие поколения, быть может, искать её примутся. Но лучше им не ведать, что за книги на тех полках затесались в числе обычных.

Крылья рукотворные, очки ночные, дымные заряды, кошки для осады — многое сгинуло вместе с Тихим. Говорят, в Италии мастер изобрёл пищаль, что три раза подряд бьёт, как железные мастера полвека назад сделали. Люди, разумом пользуясь, ещё создадут немало диковин.

Может, когда-то и железное сердце клепать научатся. Не знаем мы, кем старец был, действительно ли грудь мёртвую он открыл и часы туда вправил — аль было это поучение для кающегося грешника? И славно, что не отгадаем мы, дабы не нашлось тех, кто захочет людей создавать без воли Господа, а проклятья сделает ремеслом. И неважно, сердце твоё в груди плотяное или железное — главное, в духовном сердце покаяние отыскать.

Осколок XI: Енох

Ист-Евро-Гроссер-плаза, кабинет Старшего медиакриэйтора, 01.12.

— Секьюрити, хватит молчать! Что со связью?! Алехандро фон Хагенкройц, старший медиакрийэтор Watch.lib, с яростью бросает коммуникатор в стену. Он наконец в своём кабинете, но дверь не закрывается. А комнату уже заполняет дым. Жилище главного координатора Ко́на исполнено в пастельных тонах, стены с двух сторон полностью покрыты экранами для трансляции медитативных скринсейверов.

Но сейчас Хагейнкройца не успокоил бы и транквилизатор. Его руки дрожат, тело обильно потеет, взгляд мечется туда-сюда. Когда тебе пятьдесят восемь, даже регулярный фитнес и выверенная генетиками диета, не помогают собраться в катастрофической ситуации.

И эта ситуация дополняется появлением (или «проявлением» из дыма, но это, вероятно, обман зрения) в кабинете незваного гостя. У него нет лица: голова будто обтянута чёрной тканью. — Ты не обычный. Ты что-то знаешь, — неестественно равнодушно говорит незнакомец. — Так вот кто всё устроил! — вскрикивает криэйтор, —террористы! Луддиты! Где ваши сообщники, мерзавец?! Гость не медлит ни секунды, будто робот с цифровым откликом. Он выглядит нарочито грозно и от того — несколько карикатурно. Чёрный силуэт в облегающем костюме, из рук торчат то ли кинжалы, то ли когти. Фактура доспеха похожа на блестящий подобно луже нефти кевларопластик, по ней струятся трещины. Попал под взрывы? — Мое сообщество везде. Вавилон. Карфаген. Рим. Гоморра. — Я не понимаю вас, объяснитесь, погромщик! Какой язык ваш нативный? — Мой язык — язык мёртвых городов. Я ничто. Я уничтожаю. Незнакомец подходит ближе. Непонятно, как ранее упустил Хагенкройц, но у врага на маске есть изображение. Это искажённый (будто рисовал ребёнок или душевнобольной) человеческий череп с противной ухмылкой. Гость будто выражает два главных ужаса медиакриэйтора. С одной стороны, мёртвую голову используют противники прогресса. А издевательская интернет-морда обозначает, что его будут… троллить. — Что вам нужно, экстремист? — уже несколько устало спрашивает Алехандро. — Правда. Мне нужна была правда. Теперь не нужна. Здесь нет правды, и не будет Города. — Кто ты? Клерикал-фанатик? Экотеррорист? Нацикомм? — Я твой отпрыск. — Ты бредишь. Кхэ-кхэ, от дыма уже мозги плавятся… У меня нет детей, идиот! — Ты создал меня. Ты создал Города. Ты можешь это прекратить. Я устал уничтожать. У тебя должен быть ключ. — Ключ? Код от сейфа? Или счёта в вирте? А-а, ты банальный грабитель, даже скучно… Но смеющийся череп молчит. — Ладно, видимо, дело в политике. Хочешь отмены ВотчКонов? Да, я могу, могу… только вам же будет хуже. Без системы Сеть станет хаосом! Дай мне выйти, безумец! Я задохнусь! Медиакриэйтор тянет ладонь, чтобы схватить чёрного гостя за руку. Плоть свободно проходит сквозь кожаную перчатку. — Я — Осколок.

У Хагенкройца стучат зубы. Он не знает, можно ли верить сказанному. Если Плаза завирушена насквозь, использовать современные средства связи недопустимо. Понимая, что объект VR не убьёт его физически, Алехандро вскакивает, открывает ящик рабочего стола и роется в нём.

В этом время боковые экраны транслируют сменяющиеся картины разрушения. Падают сверкающие башни и небоскрёбы, валятся наземь штандарты и орлы, титанические гусеницы и сапоги смешивают с грязью зачарованные рощи и рыночные площади.

Немного отвлёкшись на картины гибели Городов, Хагенкройц находит то, что ему нужно. Из ностальгических соображений он хранил старый мобильный телефон, даже не «смарт-». Наследие полулегальной юности. Да, нынешний начальник Вотч-либа поднялся с низов. Попутно он забыл тех, с кем раньше проворачивал дела. Многих потом посадили, кто-то просто сгинул.

Но есть один, сумевший вырваться из объятий Тёмной сети и криминала. Чудаковатый старый друг, мистически настроенный, с обострённым чувством справедливости. Если кто-то и сохранил старый телефонный аппарат с номером, то он.

Гудки тянутся неприлично долго. Но на том конце ответили. Срываясь на истерику, Алехандро начинает кричать. Через несколько мгновений его прерывает почти бесшумное движение двери. По воле вируса, пролезшего в систему безопасности, кабинет приходит в режим фулл-армор. Защита даже от ядерной войны. Конечно же, связь перестаёт ловить.

— Ну хорошо, — выдыхает медиакриэйтор в сторону гостя, — мы вдвоём. Как ты меня убьёшь? Ты же голограмма. А-а, наверное, твои хозяева думают, что раз я старый, то начинён электроникой. Хотят вирусом вырубить искусственное сердце? Не-ет. Я живой.

— Я тоже хочу быть живым.

— Что ты мелешь?

— Я твой осколок.

Хагенкройц застывает с гримасой, напоминающей посмертную маску.

— Я вернулся, отец.

Чёрный человек со смеющимся черепом исчезает. Алехандро трясёт головой, пытаясь вытряхнуть то, что в неё лезет. Мозг совсем легонько покалывает, а потом вся вселенная превращается во фрактал вечно бьющихся осколков.

Минимум Миколы

— Сделай мне латте! Замёрзла, аж жуть! — несётся по комнате юный женский голос.

Порция мороза врывается в дубовый холл уютного шале. Девушка снимает очки и ставит к стене голубую доску для сноуборда. Постоялица — стройная и атлетичная, что в данном случае — знак происхождения из мест, где не забалуешь. Пройдёт лет тридцать, и мало кто вспомнит, в какой дыре был построен популярнейший горный курорт.

— Пару минут, маленькая.

— Какая я тебе маленькая? Это из тебя снежок сыплется, ха-ха!

В моей юности говорили «песок сыплется». У нового поколения эта пословица по понятной причине не прижилась.

— Я шучу, шучу, дядя. Латте и чизкейк, пожалуйста. С лимонными дольками. Подожди минут пять, пошла под душ. Этот костюм так па-арит! Синтетика устаревшая.

— Или просто стало теплее.

Возможно. Говорят, что так. Надеюсь, у неё на душе тоже тепло. Что ж, у меня есть немного времени на рассказ.

***

Один из тех, кого в прошлом почитали как мудреца, сказал: «Бытие определяет сознание». Был ли он прав? Возможно, среда вокруг нас, меняясь, будит в сознании актуальные моменту мифы. Или духи прошлого просыпаются сами, видя смену декораций для своего акта? Когда-то у меня было меньше времени на философию.

То, что привело меня сюда, произошло в одну из простых рабочих ночей. Точнее, я считал её простой, отправляясь на доставку.

Бронированная фура восьмой час несла меня по зигзагам битых дорог Рутенийской республики. Без технических новинок проехать здесь было нереально. По бокам служебной машины WinterExpress закреплены два гибких дисплея — замена зеркал дальнего вида для поездок в экстремальных условиях. Укреплённые на корпусе фуры объективы смотрят по сторонам, чуть осветляя картинку, как на приборе ночного видения. Под самым потолком кабины — навигатор и термометр. Тогда стояло минус сорок шесть по Цельсию, это хорошо отпечаталось в памяти. В приборную панель фуры был вмонтирован динамик радио со спутниковым wi-fi. На приборке трясла кудлатой головёнкой мультяшная мулатка. Частичка юга в мире вечной зимы. Моя кабина была как спутник на просторах ледяного космоса. А сзади — десять метров кузова, в котором подарки.

Я был детсадовцем, когда Гольфстрим затих, пятна на солнце погасли, и сбылся лозунг из фэнтези-сериала, ставший в своё время крылатой фразой. Мы со сверстниками видели пляж только на фото. Никакой трагедии: гаджеты компенсировали недостаток летнего досуга.

Сегодняшние пятиклашки не знают курортов севернее Багдада и Шанхая. Предрекали, что заморозки продлятся ещё лет пятнадцать, однако суровая природа не сдавалась. На наше счастье, Новый Ледниковый поразил регион, научившийся подчинять её лучше других. Просторы от Колорадо до Хоккайдо отразили ледяной фронт прозрачными куполами оранжерей и розовым пластиком теплых санузлов. Проблемой стало передвижение по улицам в особо морозные дни. Экономика сильно напряглась.

Люди всё же справлялись. Как говорится в Библии, Господь не даёт человеку испытаний не по силам. Именно в ту ночь я услышал цитату про это. Конечно, она была мне ранее не знакома:

— Верен Бог, Который не попустит вам быть искушаемыми сверх сил, но при искушении даст и облегчение, так чтобы вы могли перенести. Так говорил апостол Павел в Первом послании…

Голос юной леди, высокий и приятный, но ужасно дилетантски поставленный, стал единственной альтернативой свисту метели. Поймать вещание в такой глуши — сродни чуду, даже с хорошим уровнем связи. Ещё сорок минут назад «Рутения Ченнел» транслировал пляски цыганообразных дурно крашенных «чик» и пение тюремных баек под синтезатор. Потом волна пропала. Теперь сквозь помехи начали проповедь обскуранты, как я их тогда называл. Мои, так сказать, идейные враги. Я был доставщиком Зимнего Экспресса. Миссионером техногенной цивилизации. И тогда, продолжая аналогию, попал в земли каннибалов.

Рутенийская республика — клочок из гор, хвои, архаики и обесцененной валюты, лежащий в излучине, куда валятся дороги, идущие с территорий русских, поляков, украинцев и греков. Рутения — в известной мере не территория, а скопление провалов на электронной карте мира. Ее жители греются лампами и кострами. Носят смешные шубы, папахи и валенки. Ездят на вёдрах с колёсами и звонят по телефонам размером с кирпич. Пьют горький, как здешняя жизнь, самогон и курят трубку, отстукивая зубами по мундштуку веселую мелодию.

Маяки в море отсталости — редкие огни придорожных станций. Население Рутении примитивно-религиозно, и многие из внешнего мира считают, что заправки с шиномонтажом заменили им церкви, а очередь к кофемашине — таинство Причастия. Бедный, несчастный народ, кушающий объедки первых десятилетий века в приступе технофобной паранойи. Их верования окажутся глубже и благороднее, но не будем забегать вперёд.

— И пусть власть демонов в зените, не забывайте: наступает Рождество. Соберитесь с духом. Особенно те, кто сейчас постится. Ну что ж, теперь давайте послушаем желания наших слушателей.

Сначала я испытал неуютное чувство от зашкаливающего пафоса фразы про бесов, а затем просто рассмеялся: «чего только дикари ни придумают!». Вспомнилась пропаганда противников прогресса о том, что в технике живут демоны, и всё такое.

Мы твёрдо знали: Санта-Крампус не бес и уж точно не «Satan's Crap», как решил то ли неуч от лингвистики, то ли сетевой юморист. Это — продукт социального компромисса.

Так, обо всем по порядку. Вы помните: Новый Ледниковый обломал зубы о техногенную плоть Северного полушария. Но кто-то должен был ходить на улицу вместо «кожаных мешков». Конечно же, братья наши меньшие техногенной цивилизации — роботы.

Но чтобы железная башка не упала в сугроб и просто не заглючила, оказавшись в тупике, ей нужны железные мозги. К тому времени ИИ неплохо продвинулся. Оставалось придумать ему цветастую обёртку.

Кто лучше всего управится с раздачей слонов — от лапши в стакане до свежей приставки — среди зимы? Бинго!

Возрождение сказки на основе кремния. Идея создания кибер-Санты подняла национальный дух Америки, валившийся в ад под вопли уличных проповедников об Апокалипсисе. Гренландский сверхкомпьютер взял под контроль умные дома, такси, фаст-фуды и все остальное. Утилита SC_Brain считывает рейтинг гражданина, основанный на отзывах в сети. Насколько ты патриотичен, демократичен и толерантен, малыш Билли? Ах, да. О демонах. Как минимум половина Штатов: атеисты, бафометовцы, виккане. Двурогий архетип мудрого божества для них самое то. Санта-Крампус — компромисс между WASP и светским обществом, пузатый симпатяга с копытцами, хвостом и закругленными рожками. Герою помогают гольфы: никого не обижающая смесь гоблина и эльфа. Мол, образ первых высмеивает внешность евреев, а вторых – стереотипы о нетрадиционной ориентации. На Гренландском комбинате Санта-Крампус круглый год делает подарки, а его дроны-гольфы несут еду, напитки, одежду, гаджеты, детям и взрослым. Послушным детям и взрослым. Вечное Рождество, точнее, вечный Икс-Мас, ведь упоминать религию стало в последние десятилетия моветоном.

— Здравствуйте, вы в эфире. Говорите.

Я чуть не ответил на приветствие. Но, само собой, ведущая обращалась не ко мне. Похоже, недосып и жутковатая атмосфера сыграли свою роль. В неоновых городах первого мира хотя бы блеск уравновешивает тягость вечной зимы, а тут – тотальная депрессия.

«Крепись, водила. До райцентра ещё километров шестьдесят.» — утешил я себя в тот момент.

— Здравствуй, матушка. Меня Лександр звать.

Голос собеседника был хриплый и уставший.

— Какая я матушка вам? По голосу слышу, вы старше.

Кажется, на том конце провода раздались всхлипы. Да-да, от немолодого мужчины, по-видимому – главы патриархального семейства.

— Желание мое… Да, не молод уже, нечего загадывать мне. Дочек поздно мы с Ксанкой родили. В долгах сидим, кое-как на еду и одежду хватает. Я б хотел, чтоб девочек моих не забрали в рабство. Вот мое желание. Не хочу, чтоб их в ледышки превратили!

Наверное, он толковал о Снегурках. Это аналог Гольфов у Евразийского Пакта. Так, снова нужно отступление.

Русские не пожелали идти в хвосте Альянса. Они назвали свою систему «Генерал Морозко». Штаб с компьютером тоже на севере, в малоизвестном, но древнем городе. Морозко — брутальный тип, для восточной души ближе Сан-Крампа. Он полюбился не только русским, но и тем азиатам, кого накрыло ледником. Зелёные башни-ёлки светят по всему Пакту красными пентаклями на вершинах, как тот глаз из фэнтези-книг, запрещенных за клерикальный расизм.

Генерал Морозко похож на грозного боярина древней Московии пополам с диктаторами прошлого века. Он суров к количеству трудодней и бдителен к лояльности Партии. Диссиденты кличут его проще: Дед Донос. За что регулярно подвергаются наездам бронемашин СНЕГОВИК-7. Снегурками называют служебных гиноидов. У них тоже есть подарки. А ещё обоймы, шокеры и гранаты для врагов народа. Противники Пакта и прогресса в целом не раз заявляли, что Снегурок делают из живых девочек, промывая мозги до состояния зомби и киборгизируя под завязку. Так или иначе, а Генерал Морозко стал истинным лидером Евразии, куда там президентам прошлого. И бояться его было неудивительным.

Они с Санта-Крампусом поделили мир пополам. Да, финны пытались продвинуть на рынок своего неприлично звучащего Йоллупукку. Что-то сохраняют фирмы японцев, чьих богов без литра виски не разберешь. Мелочи жизни. Мир тогда вошёл — ха-ха, каламбур! — в новую фазу Холодной войны.

— Что ж, пожелаем Лександру Божьей помощи и силы. У нас новый звонок, говорите. Как вас зовут?

— Доброй ночи, доченька. Я Микола.

— Ой, как мило — «доченька». А чего вы хотите на это Рождество?

— Чтобы человек помог человеку.

— Прекрасные слова. Но людей на свете много. От кого вы бы ждали милости в канун праздника?

Мне удалось выйти из замешательства, только когда по стеклу хлестанула еловая лапища. Дедушка на радио назвал моё имя, и я, как в трансе, чуть не улетел на обочину. Конечно, это могло быть совпадением. У меня не самое редкое имя. Причём универсальное для Запада и Востока. Друг или родич Миколы вполне мог быть моим тезкой. Теория сходилась, как по антифризу. Только вот гость передачи сказал слова на моём языке.

Понять рутенийский суржик было несложно. А, чего таить. Я сам из этих земель, в детстве увезла гуманитарная миссия. Поэтому и слова по радио были мне понятны. Но за тридцать лет я, естественно, свыкся с наречием новой страны. А зачем на нём заговорил этот дед? Впрочем, может, он – учитель, библиотекарь, писатель, и решил блеснуть космополитизмом? Мода на чужие языки не новость для Европы.

— Не понимаю вас, отче Микола, — серьезно отозвалась ведущая, — о ком вы?

— О госте наших земель. Он везёт подарки по тракту… сейчас… Пи-ноль-семнадцать. Кто ещё поможет сотням таких, как Лександр и его милые дочери? А, чего гадать на вьюге: давайте сами спросим нашего спасителя.

Динамик затрещал, а я откашлялся.

— Говори, сын мой.

— Что?!

— О-о, мы его отлично слышим, — раздался на том конце девичий голосок.

— Это что, пранк? Я на работе, не отвлекайте!

Впрочем, потрещать со стареющим шутником было даже забавно.

— Что в твоей повозке, друг? — спросил назвавшийся Миколой.

«Повозке? Он серьёзно зовёт машину повозкой?!» — про себя ухмыльнулся я.

Мне было хорошо известно, что там. Пробники, конечно. По пять с половиной тысяч брикетов с подарками от Сан-Крампа и Генерала.

WintEx — нейтральная контора. Как и полагается рекламщику, я вёз лучшее, что могли произвести Запад и Восток. Еда, техника, сувениры. В Альянсе с потреблением неплохо, хотя фаст-фуд не очень полезен, а гаджеты ломаются слишком быстро. У Юниона еда похожа на армейский паёк — злые языки говорят, её производят из силоса и насекомых, зато нутриенты получше. А карманной техникой с Востока при желании можно драться, тоже плюс.

— Да-да, — тихо продолжил Микола, — там приманка. А ещё великая опасность.

«А ещё» в кузове фуры WintEx размещались модули SC_Brain и GM_Command — дочерние компьютеры, подключающие дома радостных аборигенов к планетарным сетям. Какую уж выберут из двух.

— Впрочем, пусть они и сами скажут нам.

«Кто — они?» — подумалось мне.

Эфир снова заскрипел, да так, что в желудке у меня всё сжалось. Будто ножиком по сковородке водили.

— Скройся, старик! Опять ты?! Твоё время прошло!

«Аборигенский перфоманс — ругань по радио? Может, у них и на ток-шоу до сих пор дерутся?»

Это была глупая мысль. Скрипучий, чуть блеющий голос шёл не по радио. Он говорил из внутренних динамиков кабины.

Дорога спускалась в долину. И лес обступал меня с двух сторон, как гвардия скелетов-часовых из видеоигры.

— Тебе не победить, братец, — пробасило нечто с другой стороны, — за мной армии, железный порядок, марширующие полки, которым скоро не нужно будет даже есть!

— Ты выбрал грубый подход, как всегда, — заклекотал первый, от чего стёкла в фуре стали дребезжать, — мой путь вернее. Хитрее, он как змеиный яд, подмешанный в сладкий пирог… Наш владыка любит змей! Шшшшш!

В унисон шипению картинка на боковых экранах сменилась электронной рябью. А затем мир снаружи стал другим.

— Поворачивай севернее, там спасение! — непривычно громко скомандовал голос из динамика. Казалось, прошла целая вечность без навигации, как я оставался жив — неясно.

— Кто ты, Микола?! И кто они?!

Я выкрутил руль вправо, едва видя дорогу через снежные комья.

— ВСЯ МОЩЬ СЕВЕРА ПРОТИВ ТЕБЯ, РОГАЧ! — грохотал Бас.

— Иззззссс моихххх алтарей сочится ссссила, которая тебе не ссссснилась, Мертвец… люди будут моими! — тянул Скрипучий.

На боковых дисплеях творилось что-то ужасное. Слева над лесом поднималась стая мелких тварей — ушастых, когтистых, рогатых, с глазами-угольками. В правом окошке бежали изломанные тощие фигуры — пошатываясь, но сохраняя скорость не меньшую, чем у спортивного мотоцикла.

— Вы пробудили древние силы, наивные дети. Желали построить счастье по мирской справедливости. Но любовь — это не счёт заслуг. Иначе вечный праздник превратится в вечный ад.

Девчонка-башкотряс на приборке зашлась в конвульсиях, когда фуру тряхнуло.

«Чёртовы просёлочные дороги! Да тут всё, похоже, чёртово!» — полыхнуло в моём разгорячённом разуме.

Нужно было следить за управлением. Но я смотрел и смотрел. То налево, то направо. Направо и налево. С Запада поднималась исполинская тень, заслоняя рогами звёзды, пуская огонь из ноздрей. На Востоке в сполохах Северного Сияния тянул костлявые руки скелет гиганта с длинными шипами внизу лица, составляющими «бороду».

Я ехал на север — туда, где на основе кремния пробудился ужас древних цивилизаций. В метре за моей спиной сошлись в споре заклятые друзья — два искусственных интеллекта, желающих поработить мир. Те, кто умещался на флешке размером с зажигалку, воевали за всю планету. Одиннадцать тысяч подарков неслись на север, и ад следовал за ними.

— Микола, ты здесь?

Мои глаза слезились. Казалось, переднее стекло вовсе исчезло, и снег выедал глаза.

«Наверное, сейчас минимум ночной температуры, если даже тройной термослой не спасает. Или кабина прохудилась?!»

— Конечно, друг, — убаюкивающе ответил голос по радио.

— Зачем ты мне помогаешь?!

— Многие в этих землях считают, что я опекаю путешествующих. Помогать людям, особенно в праздник — дело благородное. А ты не останавливайся. Что бы ни произошло. Верь, спасение близко.

Сперва я увидел впереди жёлтенькую закорючку фаст-фуда. Потом — сине-красный шкаф с напитками. Чуть сбоку — бело-коричневая кофемашина. Киоск по продаже старых телефонов. Шестерёнка автосервиса. Прямоугольник с огоньком. Заправка.

Всё говорило, что пора жать тормоз. Но я продавил педаль газа, казалось, в асфальт. Через бурю и позёмку, сквозь хохот и рёв миллионов тварей, фура WintEx летела вперед. Как пьяница в пятничный бар, как мама за едой для грудничка, как закоренелый грешник к концу всенощной. Был удар, а потом весь мир, вместе со льдом, снегом, бесами и призраками Холодной войны, поглотило пламя.

[Инцидент в Рутении — так пользователи сети прозвали вирусную запись, попавшую в сеть в канун Рождества. Она была извлечена неизвестными взломщиками с видеорегистратора фуры Винтер Экспресса, ехавшей на раздачу в Рутенийской Республике. Скептики считают, что имел место взлом, постановочная история жанра ужасов. Однако авария машины WintEx — установленный факт, уже ставший легендарным. Изо дня в день люди разбиваются на дорогах. Но не всегда — в ночь перед Рождеством. И совсем редко авария сопровождается дождём из продуктов с игрушками над целым регионом. Для слабо урбанизированной культуры рутенийцев это было похоже на чудо из старинных преданий. Правительства Демократического Альянса и Евразийского Юниона отреагировали официальными опровержениями, однако это лишь спровоцировало эскалацию скандала, поддержанного хакерами и независимыми публицистами. На данный момент запись таинственно исчезла: возможно, по причине слаженной работе кибер-полиции...]

[WintEx, апеллируя к физическому и моральному ущербу, доставленному компании, инициировало расследование при поддержке независимых адвокатских контор. Как ни странно, командование двух мировых блоков отреагировало на инициативу сдержанно. Силами энтузиастов была собрана военно-научная экспедиция в два главных компьютерных центра — так называемые Поместье Санта-Крампуса и Ставку Генерала Морозко. Полевые исследования выявили ряд несовместимых с поддержанием человеческой цивилизации модулей в программах GM_Command и SC_Brain, возможно, заложенных изначально. Трудно сказать, готовы ли будут всемирные магнаты сойти с заезженной колеи средь сугробов и отказаться от многолетней политики, внеся правки в код...]

[По всему миру набирает силу движение «Минимум Миколы». Основная цель: наладить хозяйство в обход любых искусственных интеллектов, на основе частной инициативы. Ряд деятелей как консервативного, так и умеренно либерального крыла, по всему миру, поддержали это начинание. Таинственный хакер, взломавший эфир в Рутении, так и не был найден. Вероятно, его имя — псевдоним, взятый в честь персонажа фольклора: святого Миколы. А может, и реальное имя. Этот человек, похоже, вообразил себя этаким благородным разбойником, борцом против корпораций. Что ж, это получилось, как ни крути. Однако кем бы он ни был, у жителей Рутении возник ещё один герой — ранее рядовой водитель доставщика WintEx. На месте крушения его фуры, автозаправке, был создан Мемориал пострадавшим от ошибок ИИ. В прежней жуткой глуши уже пять лет действует горнолыжный комплекс, построенный на средства меценатов. В числе услуг: гостиница, кафе, бильярд и другие любимые туристами…]

Новости о себе и о реформах я услышал задним числом. Плакал от горя и радости одновременно. Трёхслойная броня кабины оставила меня в живых после кошмарного взрыва. Однако с водительством было покончено. Мне пришлось ампутировать ноги, поставить видеопротезы глаз и металлопластиковую челюсть. Кушать в первые полгода не получалось даже с ней: только питательный раствор по венам.

Но я не разучился верить в жизнь. И даже шутить. Надеюсь, в моём рассказе было хоть что-то весёлое? Мне предстоит ещё немало времени провести на реабилитации в Центре здоровья. Рядом с моей кроватью стоит изображение Миколы. Кем был мой собеседник, точно дознаться не выйдет, но всем известно, какой святой помогает путешественникам. Хоть я больше не езжу физически, но в наш век можно говорить со всеми уголками планеты. К счастью, эта технология вполне нейтральна. Ладно, мне пора закругляться. Она уже высушила голову.

— Латте готов, дорогая. С корицей, как ты любишь.

— Лучше бы с мятой. Ладно, поняла, не капризничаю! Спасибо, дядя.

Мокрое полотенце с цветыми зайцами отправляется в сушилку. Ну до сих пор как второклашка!

Мила — настоящая Снегурочка, блондинка с серебристым оттенком чуть вьющихся волос. Младшая из трёх дочерей многострадального Лександра. Он был в отряде волонтёров, которые пошли на взорванную заправку и спасли меня. Девочка тогда ничего не понимала, весть о Водителе-Дарителе дошла до неё позже. Миле трудно видеться со мной. Горный курорт «Подарок Рутении» и моя палата далеко друг от друга.

Чем заняться калеке на пенсии? Вот и готовлю ей кофе с бисквитами через удалённое управление. Слежу за погодой. Болтаю через мессенджер, когда она одна. Подогреваю воду в джакузи. Но-но, попрошу: никаких камер там нет. Я почти старый, но ещё не козёл.

Мила учится на этнографа в Германии. Её сестры давно замужем. Отца похоронили в родном городе, около церкви. Не буду оскорблять интеллект адресатов, конкретизируя, в честь кого этот храм.

В общем, я стал оператором Умного дома для своей, в некотором роде, падчерицы. Личным Сантой и Дедом Морозом. Почаще бы проводить время рядом с ней. Но я понимаю: двадцать два — возраст, когда многие налаживают личную жизнь. Оставят отца и мать, а уж дядьку-водителя точно, чтобы стать одной плотью с мужем. Скоро Новый год и Рождество. Если чудо случится сейчас, я по-хорошему ей позавидую. На курорте немало хороших парней.

Надеюсь, и в мире их стало больше. Человечество переживало Минимум Маундера (я прочитал об этих событиях уже после аварии), переживёт и Минимум Миколы. Говорят, средняя температура всё повышается, на градус-два в год. Конечно, я не строю иллюзий. Хоть в мороз, хоть в жару, найдутся умники, которые захотят поставить чудо на службу тоталитарной или толерантной утопии. Пока я жив, то своей историей попытаюсь предотвратить это. Надеюсь, тот, кто это читает, и не лелеял подобных планов.

Поздравьте от меня родных, любимых и друзей, скоро ведь Рождество.

Осколок XII

Дис попал к нам подростком. Он ослеп в раннем детстве из-за несчастного случая. Нейрочип для искусственного зрения он получил бесплатно, как я уже писал. И подхватил «осколок» в своих трущобах. Малообразованный, недолюбленный, вскоре ставший сиротой, когда отец погиб в драке, а мать, вероятно, спилась… мальчонка столкнулся с миром, полным демонов. В Нижнем Городе и VR под стать обстановке: ужастики, кровь, абсурд, нечистоты. Этим охотно пользовались местные банды, создавая подручных-социопатов, ненавидящих людей и мир.

Пройдя через этот ад, Дис попал к нам. Точнее, Дисом он стал здесь: Дисмас, если полностью, это имя покаявшегося разбойника из… нашего нарратива. «Осколок» наконец перестал терзать парня, и у него выработалось мироощущение жизни в осаждённой крепости, за стеной, которая охраняет маленький мирок от орд демонов. Дис шёл на поправку, работал в слесарной мастерской, стал дружить с младшими детьми.

Но недавно Синедрион Watch.lib пролоббировал «просвет» нашего интерната. Да, мы не удаляли инородное тело из мозга Диса. Наша «фракция» плохо относится к имплантам как таковым, но раз уж парень видит, нельзя забирать у него зрение. Да и обращаться с таким вопросом в медхолдинги чревато: могут натравить опеку за «борьбу с прогрессом». Возможно, стоило поступить как-то иначе, не знаю… в общем, демоны вернулись в его голову.

Сейчас ко мне снова пришла малышка Лиззи. Её травмы незначительны, но зарастёт ли рана в сердце? Тот, кто был ей как старший брат, увидел вместо кудрявой девочки в платьице какого-то монстра. Вот и ударил. Весь наш интернат стал для Дисмаса камерой пыток. И на кого воспитанник возложил вину? Конечно, на воспитателя. Наверное, какое-то право да имел. Будь мы твёрже, то сопротивлялись бы лоббистам. Мальчик кричал, что я «старый дурень» и что «мои заклинания не работают». Потом мне пришлось подставить вторую щёку. Возможно, я стоял перед ним в виде гнусной карикатуры каких-нибудь атомистов.

Вскоре до меня дошёл весь ужас: теперь и другие дети могут подхватить (или уже подхватили) осколок. Жестокая идея выгнать мальчика из интерната пришла мне в голову. Помолясь, я стал думать над более добрым решением. Но в этот вечер Дисмас сбежал сам.

Как положено пытливому подростку, он без труда узнал, где решаются судьбы допреальности. Ведь каждый сайт сейчас гремит о WatchRealCon. Наш мальчик попытался пройти в Плазу, действуя, конечно, не самым дипломатичным способом (в силу дефектов воспитания). Был ли Дис опасен? Ну, если отвёртка или рашпиль из мастерской — это серьёзно для полудесятка «секов», то да.

Лиши они жизни праведника, то он бы молился об их душах. Но они прикончили разбойника.

Конечно же, Осколок — это не сам Дис. Душа убитого охраной парнишки, надеюсь, в лучших обителях. Это его вирус. При убийстве произошёл некий странный сбой, и «техно-порча» поразила протоколы «секов». Само собой, иллюзия не могла прямо убить охрану Плазы: скорее всего, осколок заставил их видеть врагов друг в друге или что-то такое. То же вирус проделал и с другими КПП. Затем он, видимо, стравил четыре фракции между собой, что и привело к локальной катастрофе.

Но как? — спросите вы — ведь во славу нейтралитета допреальность в «стакане» отключена. Да, для Четырёх Городов. Но не для админской сети Синедриона. У Хагенкройца со товарищи мышление стратегов. Они не могли не присматривать за чужими мозгами. Осколок воспользовался этим. Потому они и поверили чему-то, уж не знаю, чему конкретно. Не считая общей оторванности «виэрнутых» от реальной жизни…

Откуда мне известно, чем живут властители новой реальности? Пора признаться. Я, как и Александр, входил в команду, которая создавала «trollsmirror». Мы выбрали разные пути. Мне пришлось бежать, как проигравшему всё должнику, я стал религиозен и пытаюсь искупить вину перед людьми, помогая слепым и глухим жить без ужаса. Мой друг, взявший пафосный псевдоним Хагенкройц, пошёл по другому пути. Стал ваятелем дополненной реальности.

Он позвонил мне по старомодному телефону перед тем, как произошло что-то страшное и удивительное. Кричал, что хотел построить «единый город». Что его нашли, что ему мстят, а рядом зло. Что его душу хотят забрать. К последнему я ещё вернусь.

Вероятно, Сан хотел наконец объединить четыре фракции в единый протокол, а затем «просветить» весь мир. Реальность для большинства людей стала бы другой, и вскоре о настоящем мире все забыли бы. Что стало бы с обитателями вечного VR? Их ждала бы искусственная кома и провода в голове? Или на мечтателей работали бы илоты без биотехнического синтеза? Не знаю, каким стал бы плод синергии людей, вируса и, возможно, кого-то более древнее вируса и человека. Я не буду выдвигать тенденциозных гипотез. Есть такая притча, когда согрешивший монах валил всё на беса, но бес сам пришёл и сказал: «на этот раз не я». Иногда мы сами — палачи своего счастья. А есть и сказка, где зеркало тролля — это артефакт дьявола. У того писателя всё окончилось хорошо: оригинал сказки, кстати, был очень религиозным. В наше время веры осталось меньше, и перспективы гораздо более мрачные.

Осколок, созданный для разделения людей, не мог допустить их объединения, даже под знаменем самого Осколка. Ничто уничтожает ничто — простите за тавтологию, это цитата из одного малоизвестного и одиозного литератора.

Остальные виарщики сгинули в бойне. Поражённый вирусом охранный протокол довёл их, похоже, до исступления, запер двери и окна (или кто-то из них сам запер). Сыграла роль и слабо маскируемая ненависть Четырёх Городов друг к другу. Ну, а потом, вы знаете, «стакан» стал гореть с разных сторон. Так порушился Град Земной.

Место, откуда я отправляю послание, находится довольно далеко от Конгрегации. Здесь действует примитивный интернет прошлого века, а не VR. Что заставило нас с детьми экстренно сняться с места? Только ли боязнь санкций за поведение Диса (хотя 99% действий совершил, конечно, не он)?

Единственный, кто был найден живым на руинах Плазы — Хагенкройц. Его кабинет прекрасно защищён от взрыва, огня, дыма, а также вспышек ЭМИ. Сана вывезли в больницу в подобии комы. У спецов, обследующих место пожара, не наблюдается никаких искажений VR, что меня радует как человека, не чуждого медицине (снова редкие плюсы от технологий: можно по характеру повреждений оценить «очки жизни» человека).

Но раз Осколка нет вокруг, значит, он где-то ещё.

Я из принципа не могу призывать лишать кого-то жизни. Впрочем, вы это не сделаете и так. Простому работяге могут назначить эвтаназию за профнепригодность, но Алехандро Хагенкройц — важная птица, новый алхимик с технологией бессмертия, верховный жрец епархии Допреальности. Его выходят. Но есть опасность, что тот, кто заговорит его голосом, будет не им, а Осколком.

Мы с детьми не хотим видеть, что будет дальше. Поэтому уходим в «непросвеченные» зоны, в живой, хотя и страдающий мир. Возможно, кто-то начнёт бороться с VR, вырывать свои чипы, отключать провайдерские и локальные сети… По всем Конгрегациям распространяется призыв к новому Исходу. Нам придётся выживать в худших из мест, поскольку лучшие завоевали вы. Но мы попытаемся вырастить детей теми, кто не отдаст вам души и тела. Нам и вам теперь поможет лишь Господь.