Обложка Ночь и Красное Солнце

Ночь и Красное Солнце

Денис Черский

0% прочитано
Стандартный
Денис Черский

Ночь и Красное Солнце

Глава 1

Ночь и Красное Солнце

…после чего она тихо выскользнула из окна и тут же юркнула в кусты: прильнула к земле, через перчатки чувствуя холодную сырую землю и игольчатую траву. Сквозь листву проглядывалась человеческая фигура, выхваченная из полумрака бледно-жёлтым светом массивного фонаря с готическими узорами: человек, в грубой рабочей одежде, ровнял очередной куст, мерно, словно заводная кукла, отщёлкивая садовыми ножницами — те каждый раз секли и выплёвывали порубленные листья и ветошь — из раза в раз металлический звук разрезал мраморную тишину, чтобы тут же жалобно оборваться.

Не спуская настороженного взгляда с человека, девочка поднялась, подошла к краю своего укрытия, на пару секунд замерла и, как можно тише, пробралась в тень под высокую стену; дальше — вдоль стены к молодому одинокому дереву. Над головой с тихим бешенством гудел ток. Девочка засунула руку в карман поясной сумки: там лежал предмет необычной формы, пластмассовый на ощупь, ради которого она была здесь, — перебрала пальцами по его поверхности, пытаясь успокоить себя тем, что самое сложное уже сделано. Внизу, прижатый к стволу дерева, кульком лежал плащ — прямоугольник тёмной прорезиненной ткани; по углам у него были прикреплены небольшие камни. Она схватила плащ, начала судорожно расправлять, озираясь из-за ствола дерева на бледно-жёлтого человека; наконец, взяв прямоугольник за два соседних камня, примерилась… ещё раз затравленно оглянулась на щёлкающие ножницы… и перекинула плащ через стену — тот накрыл гудящую колючую проволоку — она предательски зазвенела; камни ударились о стену — звук глухо и больно отдался в ушах. Девочка испуганно замерла на месте, видя, как человек, не опуская ножниц, повернулся на звук и тупо уставился в темноту вокруг дерева, где пряталась воровка. Потеряв всякую осторожность, девочка вцепилась в ветку, мгновенно очутилась на дереве, встала… и что было сил прыгнула на плащ — ноги звонко ударились о стену, руки схватили через ткань колючую проволоку: проволока безумно закачалась. Слева ярко взорвалась искра, на миг осветив, под чёрным капюшоном, её испуганные глаза и детское личико, закрытое на половину шарфом. Девочка быстро стала карабкаться вверх, упираясь в слишком скользкую стену, цепляясь за звенящую проволоку. Наконец, достаточно поднявшись, изловчилась повернуться ногами вперёд и, не оглядываясь, мгновенно спрыгнула с высокой стены на плитку тротуара. Через всё согнутое тело прошла резкая волна боли; колени заныли. Казалось, будто что-то раздирало ладони, которые, когда она приземлялась, ударились об неровную, с выступами, твёрдую плитку, — будто поскребли наждаком и оставили кровить разодранную кожу.

Металлический звук раздвигающихся ворот — холодный пот прошиб девочку насквозь. Из щели — гневный, тяжёлый, но при этом истеричный голос: громко бранится и кричит. Девочка всё стоит, чувствуя, как ноют её колени, как болят ступни в слишком больших ботинках, — дрожит, зная: нужно бежать — но никак не может заставить себя сдвинуться с места. Бранящийся мужчина за воротами сильно ударяет по какой-то железке — слышится жалобное поскуливание; ругань становится ещё яростнее, и тут же проснувшийся зверь зло лает, рычит и дико дёргает цепь, — девочка отчётливо слышит всё это, словно находится совсем рядом. После секундного затишья из-за ворот выбегает среднего роста, с большим животом, засаленный мужик, одетый в один халат, — сердито кричит, размахивает кулаком; подле него ступает чуть осунувшаяся от старости, но ещё грозная крупная собака, которая, как видит воровку, по-волчьи пригибается и ощеривает бледно-жёлтую — в свете фонаря — пасть, угрожающе рычит; последним, неуклюже переставляя ноги, выходит человек с садовыми ножницами: геометрически точные черты его лица и мёртвые глаза… не человек — робот.

В голове словно что-то щёлкнуло: она забыла о боли, мгновенно сорвалась с места и побежала прочь, где кончалась стена, а с ней кончались бледно-жёлтые фонари. Через дорогу, чуть вперёд, затем нырнуть в тёмный переулок… издалека доносились тяжёлые шаги бегущего робота. Она приостановилась, надорвано дыша; отступивший было страх стал возвращаться: словно замерзала кровь и коченели нервы — но радовало, что этот неуклюжий топот далеко. Привалилась к холодной стене…

Из-за угла выскочила собака: глаза налиты кровью; увидев, что её жертва остановилась и теперь смотрит на неё, собака перешла с бега на шаг.

Девочке захотелось закричать, завизжать, сжаться в точку, исчезнуть, превратиться в чёрный мешок мусора — только бы спастись от зверя со сверкающими глазами. Что-то комом подошло к горлу… она сорвалась с места, собака — за ней.

Быстрее, ещё быстрее, но собака догоняла: за спиной её дыхание, спокойное, размеренное, — заплакать, разреветься, умолять… её пасть так близко, что чувствуется запах… Её холодные, острые, чудовищно большие лапы толкнули спину — девочка кубарем покатилась по земле. Собака бежала за ней не отставая.

Они очутились посреди широкого переулка.

Выбитые окна низких домов глазели темнотой своих внутренностей.

Воровка лежала на спине, когда на неё набросилась, утробно рыча, собака: разевала и смыкала чёрную пасть, пытаясь лучше схватить мясо под плотной курткой. Девочка слабо брыкалась, качалась, защищая левой рукой лицо, на которое то и дело попадала густая слюна. Пару раз зубы смыкались на её плече и руке, но ей удавалась высвободиться.

Вдруг зверь разом ослаб, голова повернулась в сторону. Собака завизжала, дёргая конечностями, заскулила, обмякла и упала, как тяжёлый мешок, на грудь девочки.

Перевалившись на бок, она спихнула с себя мёртвую тушу; её правая рука держала рукоять большого ножа, лезвие которого глубоко утопло в шершавом брюхе зверя. Оттуда медленно текло что-то мерзкое. Девочка дёрнула руку с ножом, раскрывая широкую рану: ещё больше… этого — она не хотела осознавать чего — повалилось, полилось на старый бетон рядом с ней; она из последних сил отползла подальше.

Воняло кровью и помоями. Тошнило.

Тёмный широкий переулок посреди разрушенных, ожидающих сноса домов, чтобы освободить место для тучных небоскрёбов, для таких, как те — чуть дальше, что нависли над всем уродливой громадиной. И внутри этого — она и мёртвый старый зверь. Собаке — собачья смерть. Я могла бы быть собакой, подумала девочка.

Из оцепенения её вывел приближающийся топот тяжёлых ног — он бил по ушам будто громадные фанфары, заполняя всё сознание. Помогая себе руками, девочка поднялась на дрожащих коленях, осмотрелась, пытаясь понять, где находится, откуда слышится этот чёртов топот и куда же бежать. Вниз, нужно вниз по улице…

С шага перешла на медленный бег — до сих пор держала окровавленный нож в правой руке. Топот стал снова далёким и призрачным; на тёмных улицах — никого. Наконец, она добралась до места: скользнула под древнюю ржавую машину, проползла пару метров и втиснулась в низкое окошко с отпиленной решёткой.

Она — в подвальной комнате, у которой наверху, под самым потолком, маленькое узкое окошко. Девочка, убрав нож за пояс, достала маленький фонарик, включила — он ярко осветил потрескавшиеся стены, и облупившиеся, заржавелые стеллажи, на которых было полно хлама, — быстрее покрутила головку фонарика, уменьшив яркость, чтобы виделись только очертания предметов. Подошла к железной двери — она была чуть приоткрыта — посветила в щель: тёмные немые коридоры, битое стекло и уродливые настенные рисунки. Затем, выключив фонарик, девочка направилась поглубже в угол: села, свернулась калачиком, чтобы стать совсем маленькой и незаметной — где потемнее, где её никто не увидит и где она сама себя не сможет увидеть.

Хотелось исчезнуть.

Шарф, закрывающий рот и нос, тошнотворно пах псиной. Она сорвала его с себя, хотела выкинуть подальше… но неуверенно передумала: сложив, убрала шарф в карман поясной сумки.

В ушах громко звенела тишина, и громко били в гонг ноги преследователя.

Изнутри неё что-то хотело вырваться наружу: девочка хотела застонать, разрыдаться, дать этому выход, но боялась, что её найдут здесь, где она хоть немного может перевести дух. Вместо этого девочка оголила запястье и укусила себя. Острая боль протрезвила и даже успокоила. Её слюна на запястье, немые слёзы под глазами.

Топот становился громче.

Ния — так её звали. Ния отправилась на виллу того богатея-отшельника, чтобы украсть какой-то диск: она совершенно не представляла, что на нём, но Дик обещал ей заплатить. Обещал ещё, что никаких роботов не будет… что богатей будет один в своём огромном доме дрыхнуть без задних лап и даже ухом не поведёт, когда обнесут его дом… и про собаку — ни слова.

Тяжёлые шаги пронеслись прямо за окном. Не остановились — стали удаляться.

Ния укусила палец, чтобы не заплакать.

На её поясе — калильный нож и большой револьвер Магнум: револьвер остался после отца, когда он умер; нож ей дал его братец Дик, чтобы она расплавила пару замков, когда первый раз отправил её на дело. Этот братец — мутный тип, сказал, что возьмёт её под свою опеку, а теперь заставляет работать на себя.

Посередине комнаты лежали прутья решётки: вчера Ния выплавила их своим ножом, чтобы потом, если что пойдёт не так, суметь спрятаться здесь; и сейчас, смотря на их тёмные контуры, девочка ещё раз поблагодарила себя за свою предусмотрительность. Она тогда залезла под машину, вытащила свой нож, прислонила лезвие к решётке, нажала на кнопку под крестом — лезвие раскалилось и начало плавить прутья решётки; последний прут она разрезала с лёгкостью, будто резала масло, а не чугун. Она представила, как выходит наружу, к этому неуклюжему, даже комичному роботу, который даже ходит нелепо — жалко вообразить, как он бегает, — представила, как достаёт нож и вонзает раскалённое лезвие в его железное тело, словно в масло, как из него, разъедая бетон, капает расплавленная ярко оранжевая кровь и как гримаса нечеловеческой боли искажает его неживое лицо…

Стало немного спокойнее.

Робот протопал назад — медленно: он не бежал, а шёл; похоже, потерял её след и решил не продолжать бесполезные поиски, а вернуться к хозяину.

А роботы боятся, что им влетит от хозяев, когда они не могут выполнить их поручения? — спросила себя Ния. Она представила, как хозяин бьёт робота по голове, а потом кривится от боли, потому что железная голова была слишком твёрдой… — как в мультфильмах.

Ей почему-то стало ужасно грустно и одиноко.

Она шла с краю узенькой улочки; слева от неё через ряд зданий ложилась старая трасса, которая вела из города: оттуда изредка слышался невидимый писк проезжающих машин. Ния пробиралась сквозь густую темноту; ноги уже не так сильно болели — молодое тело быстро восстановилась за ту передышку. Как пугливый маленький зверёк, девочка настороженно прислушивалась к каждому звуку: машина, ещё одна и ещё… — успокаивало, что рядом люди. Вдруг тяжёлые звуки — топот! Она остановилась, вжалась в стену у самого края здания, пытаясь понять — откуда? Нет, нет, нет… это не он, он больше не преследует её: звук — это завод, он доносится с той стороны, где город населён. Сколько себя накручивать, думала она, просто добраться. Всё уже позади.

Она, бодрясь, вышла из-за угла, ускорила шаг, когда услышала донёсшийся издалека оклик:

— Эй, пацан! Ты тут что? — пьяный голос из темноты.

Сердце упало в пятки… всего лишь человек, левый человек, который ничего не знает, даже думает, что она мальчик. Ния, не оглядываясь, ещё больше ускорила шаг, чтобы быстрее перейти пустынную улицу и скрыться за очередным зданием. Здесь уже, может быть, кто-то и живёт, подумала она.

— Эй! глухой?! — в голосе слышались злость и раздражение; человек направился в её сторону.

Впереди виднелся бледно-жёлтый фонарь, весь скрючившийся и погнутый, но работающий.

— Кому говорят?! СТОЙ! — голос потух за углом.

Она продолжала идти.

Через некоторое время впереди показался ещё один человек: держался он неестественно прямо, словно от ног до головы у него была натянута струна, даже ступал он через раз на носок, а не на пятку; руки — в карманах; он был похож на узкий подпрыгивающий столб. Ния хотела его обойти, но столб всё время поворачивал туда же, куда и она.

— Ыйийи… — столб издал невнятный звук и истерично рассмеялся.

Насколько же он … — подумала Ния.

— Глухой, парнишка, а? Тебя спрашивают, — сказал узкий человечек-столб, когда между ними было всего пару шагов. — Мой приятель жалуется на тебя: мол, не отвечаешь.

Ния остановилась. Пытаясь сообразить, как убежать.

— Немой? ы? — удивлённо раскрыл глаза столб. — Ты сам кто такой? Ты знаешь, когда темнота, ходить тут ни-ни? А ты ходишь. Но ты не трухай, мы научим. — Человечек говорил через чур отрывисто и весело.

Сзади послышались шаги и тяжёлое дыхание. Она быстро оглянулась — корявая фигура человека — тот, первый, — и глаза упорно смотрят на неё… сорвалась, побежала вперёд, вбок, чтобы обогнуть узкого человечка, но тот оказался слишком ловким: прыгнул — и в одно мгновение оказался перед ней, оттолкнул — Нию отбросило назад, она чуть не упала. Спереди — узкий дёрганный человечек, сзади — корявый, и из темноты ещё подходил третий.

— Ну куда же ты? — заулыбался столб.

— Какая курточка, — раздалось сзади; говорил корявый. — Ты богатый, должно быть, братан. Шмали нет? Кроет отходняк жутко. Спаси чутка, а?

— Простите, у меня ничего такого нет, правда. Я домой иду, — сдавлено сказала Ния.

— Чё ты там пищишь? — подходя, рявкнул третий.

— Дай курточку пощупать, уж больно хороша. Где надыбал, братан?

Троица стала теснить её к фонарю. Когда свет упал на неё, Ния опустила голову, чтобы никто не смог разглядеть её лицо, но, похоже, бесполезно.

— Да это дама! — после секундного замешательства воскликнул корявый. — Ты посмотри, — обратился он к узкому, — это же дама, а мы такие грубые!

Узкий истерично рассмеялся.

— Это что же мы должны сделать? — воодушевлённо вопросил он.

— Дама хочет ласки.

— Конечно, конечно!

Узкий резко взял Нию за плечи, дёрнул её, развернув к себе: на мгновение она увидела худое иссохшееся бледно-жёлтое лицо с впалыми глазами и очень маленькими зрачками-точками; на лице висела гримаса-улыбка, обрамлённая потрескавшимися синюшными губами. Тут же сзади её схватили руки; быстро расстегнули, сорвали куртку — бросили под ноги — и крепко сомкнулись на её худом тельце; ладони прижались к её маленькой груди. Ния бешено задёргалась, пытаясь вырваться — руки корявого держали крепко, — стала бить острыми локотками, ногами назад…

— Сучка! — злобный крик прямо ей в ухо.

Руки разжались, но только чтобы с силой ударить её в спину — она упала на землю, смягчив удар руками, чуть отползла, быстро поднялась, схватила рукоять за поясом… как ту чёртову собаку прирежу — жгла ей голову мысль… и когда корявый нарик приблизился, резко вынула нож, прыгнула прямо на него целясь в горло… лезвие пробило шею насквозь, тело мгновенно окаменело и стало падать на неё — она только успела выдернуть нож и отпрыгнуть в сторону, как труп упал на бетон, разливая чёрную кровь: кровь хлюпала и пузырилась.

Ния посмотрела на его приятелей: третий стоял чуть в стороне, широко расставив лапы, тупо смотрел на мёртвое тело; столб комично открыл рот, распахнул глаза, перевёл взгляд сначала на неё, затем — на тело, снова — на неё, а потом дико расхохотался.

Ния побежала прочь; ещё доносился надрывающийся истеричный смех, когда она забежала за угол и остановилась, переводя сорвавшееся дыхание. Медленные шаги в её сторону, смех оставался на месте. Можно было убежать. Но внутри что-то бешено клокотало: ненависть, злость — бурлило и обжигало всё нутро, из-за чего любая мысль о побеге претила. Ния отошла чуть в сторону, убрала нож, достала Магнум, подняла ствол револьвера обеими руками… как в тире, вспомнила девочка, как папа учил… нарик показался из-за угла, замер, уставившись в смотрящее на него огромное дуло, дружелюбно улыбнулся и, казалось, хотел что-то сказать… девочка спустила курок — ствол подпрыгнул у неё в руках, норовя ударить её по лицу, улица ярко вспыхнула — она зажмурила глаза… а когда снова открыла, увидела поднимающийся дымок от ствола её Магнума и распростёртого на земле человека с раскинутыми руками и головой, разможённой огромным калибром. Из её револьвера.

Истеричный смех заглох.

Что-то тёмное рождалось в её душе, выплёскивалось наружу яростным огнём в глазах; страх потонул в море ненависти, заполнившим всё её существо.

С револьвером в руке, Ния вышла из-за угла и направилась к последнему: тот, увидев её, дважды сдавленно хихикнул — с лица у него не могла сойти тупая рожица, — а потом развернулся и бросился бежать на негнущихся ногах. Она прицелилась… выстрелила. Не попала. Ещё — промах.

Он уже был далеко: подпрыгивающая фигурка всё уменьшалась, шаги совсем затихли и, наконец, Ния осталась одна посреди улицы — в тишине и безмолвии. Только тогда девочка опустила Магнум, начавший отдавливать ей руки.

Внутри всё сжималось. Злоба больше не подогревала её — она исчезала и утихала, как неизбежно утихает море после сильного шторма; ничем не сдерживаемая боль сжалась в тугую маленькую точку и начала тяжело пульсировать вместо сердца, вытягивая из девочки все силы, опустошая.

Ей стало дурно, она начала задыхаться, руки — дрожать. Быстро убрала револьвер в кобуру, присела на корточки и попыталась глубоко дышать — не получалось, словно что-то выталкивало воздух из лёгких; схватилась за голову и стала сильно тереть горящие виски. Её вытошнило на землю.

Ния замерла, стараясь ни о чём не думать, ничего не чувствовать.

Желудок начал сосать. Голова чуть прояснилась.

Оглянулась: её куртка— в крови того ублюдка, а он так и лежит, бледно-жёлтый в серой луже.

Девочка побрела в город, слушая приглушённый визг редких машин.

Улицы всё больше оживлялись, несмотря на то что рассвет должен заняться лишь через пару часов. Ния часто ловила косые взгляды, на мгновение замиравшие на её поясе, где болтался нож и револьвер Магнум; девочка чувствовала себя голой без куртки: ведь больше она не могла укрыться под капюшоном от чужих любопытных глаз, которые заглядывали в её детское личико, гадая, что такая, как она, забыла ночью на улице, — её тело покрывала одна выцветшая футболка, висящая на ней, как мешок. И ещё — без куртки было холодно: она сжимала своё тельце руками, тёрла ощетинившуюся кожу, но это мало помогало.

После очередного остроумного ротозея, который отпустил шуточку о том, какая большая пушка у такой крошки, Ния стала копаться в своей поясной сумке, вытряхивая из кармана мелкий мусор — туда положила нож; чтобы спрятать револьвер, пришлось вытащить шарф. Хотя шарф до сих пор — и даже сильнее — пах псиной, она обмотала его вокруг шеи, чтобы хоть сколько-нибудь согреться.

Наконец, Ния вышла на Бумажную улицу: много людей сновало туда-сюда, по бокам кричали уродливые лавочники, заученно расхваливая свои убогие товары; неон вывесок жёг бетон, на котором то и дело танцевали тени сотен людей, — сутолока, теснота и мешанина под мириадами электрических солнц. Теперь на неё никто не обращал внимания; бывало, с ней даже сталкивались, не заметив девочку из-за её низкого роста, машинально шипели что-то язвительное и уходили, так толком и не разглядев её.

Девочка нырнула под большую неоновую вывеску, откуда доносился долбящий ритм электроники; войдя, отошла в сторону, чтобы прижаться к стене, где было меньше людей и где музыка была не такой громкой, — чтобы почувствовать душное тепло клуба, отравленное букетом дешёвых одеколонов и духов, — чтобы согреть озябшее тельце.

Переведя дух, Ния отправилась вглубь, к барной стойке, где её уже должны были ждать; нечаянно столкнулась с кем-то, шедшем к выходу, — женщиной, с оголёнными бёдрами и животом, в облегающем нижнем белье: женщина нагло смерила её взглядом, презрительно фыркнула и прошла вперёд, оттолкнув девочку с дороги. Бармен увлечённо болтал с какой-то красоткой, когда Ния подошла к стойке и села рядом с мужчиной в кожанке, который одиноко пил зелёный коктейль; мужчина оглянулся на неё.

— Заставляешь ждать, — сказал он.

— Прос… — виновата начала она, но оборвала и сказала уже в иначе: — Были проблемы.

— Достала?

Девочка залезла в поясную сумку, отыскала тот предмет, который украла у засаленного богатея; протянула его под столом в руку мужчины — тот, скептически покрутив предмет, убрал в кожанку. Отхлебнул из своей рюмки и неопределённо уставился вперёд.

Ния подождала какое-то время, но мужчина словно окаменел.

— Дик, — обратилась она к нему, — ты обещал…

— Чего? — мужчина её одёрнул.

— Я говорю: ты обещал заплатить.

— А-а-аа, — уныло отозвался Дик, — вот, держи. — Он протянул ей пугающе тонкую пачку банкнот.

Девочка взяла деньги, стала считать купюры.

— Здесь не хватает.

— Всё там хватает.

— Но ты обещал больше.

— Как сделала — так и получила.

— Но я ведь всё сделала. Всё, что ты сказал.

— Когда я тебе говорил, что тебе нужно сделать, мои слова: «тихо обнеси». Я не говорил резать его псину. Он мне уже весь мозг выжег. Будь благодарна за то, что я вообще тебе заплатил, хоть ты не сделала, как я сказал.

— Ты обещал, что в доме никого не будет! — она повысила голос, чувствуя обиду. — Если бы я знала…

— Я говорил, что не будет охранных роботов и сигналки, ни про что другое речь не шла. Бери, что дают, дрянь! — Дик рявкнул на неё.

Ния боялась его страшного голоса, когда он начинал злиться, поэтому сразу замолчала и забито опустила голову. Под глазами стало мокро.

Мужчина встал — собрался уходить.

— Подожди, — сказала Ния, пересилив слёзы.

— Чего непонятного? Больше не дам.

— Нет, другое.

— Чего ещё?

— С чего бы это тебе? — спросил Дик, когда они выходили из клуба.

— Ну… вот так. Нужно.

Вдвоём направились вниз по Бумажной улице: Дик расталкивал неудачливо подвернувшихся прохожих, Ния семенила за ним, как маленькая лодочка — за ледоколом. Потеря куртки снова давала о себе знать: девочка ёжилась и растирала кожу под мешковатой бесформенной футболкой.

Они повернули с Бумажной улицы — поток людей ослаб, стало свободнее.

Прошли под подрагивающей неоновой вывеской, пересекли улицу. Дик оглянулся на неё и, увидев, что она отчаянно мёрзнет, спросил:

— У тебя раньше куртка была. Посеяла?

Ния кивнула.

— Дура, — не останавливаясь, вяло усмехнулся мужчина.

Вскоре Дик нашёл нужную дверь, толкнул — разрывая ночную тишину, зазвенели колокольцы над дверью; Ния последовала за ним. Слева и справа всё было завалено барахлом: множество вещей покрывали старинную деревянную мебель и огромные ящики ламповых телевизоров; воздух был пропитан запахом пыли и протёртой одежды. Дик остановился посреди тесной комнаты — комната, если разобрать весь хлам, могла бы оказаться весьма просторной, но всё это нагромождение давило со всех сторон, заставляя чувствовать себя, как в маленькой утлой каморке, — постоял немного, вслушиваясь: похоже, чего-то ждал; нетерпеливо постучал ногой об пыльный пол и крикнул:

— Эй, старый хрыч!

Откуда-то послышалось недовольное бормотание, затем скрип полов, и из глубины комнаты вышел хмурый старик; но когда он увидел Дика и за ним, ближе к выходу, Нию, с него сразу слетела всякая угрюмость, и он оживлённо затрещал:

— А-а-а, дорогие клиенты, милости, значит-е, просим. Папашка решил дочурку обновкой побаловать? Это у нас можно! Так у нас тут, значит-е, великолепнейший ассортимэнт.

— Не ломай комедию, старик, — одёрнул его Дик, после чего, не дожидаясь, когда старьёвщик доковыляет к нему, сам подошёл и начал что-то объяснять — старик усиленно кивал, пытаясь как можно яснее показать, что ему всё понятно; Ния всё так же стояла у выхода и поэтому слышала только отдельные слова, брошенные слишком громко. Наконец, старик кивнул в последний раз — чрезвычайно убедительно; Дик развернулся и, стуча по полу ботинками, прошёл к выходу, даже не взглянув на Нию, и исчез, так больше ничего и не сказав. Девочка осталась наедине со старьёвщиком.

— Ни-ия, значит-е? — противно протянул старик; на его лице было что-то отдалённо напоминающее улыбку. Правда, девочку такая улыбка упорно наводила на мысль о клоунской гримасе. — Хотите купить яд? У нас и такое есть: широчайший ассортимэнт! Пройдёмте, пройдёмте, всё там, — протрещал он и заковылял вглубь комнаты.

Ния пошла за ним, осматривая разбросанный хлам.

Старик подошёл к старому, как, впрочем, всё, что было здесь, шкафу, отпер его ключом, который достал из стоящего рядом стола, раскрыл дверцы и отошёл в сторону, открывая вид на колбочки, пузырьки, пакетики и маленькие пластиковые баночки с жидкостями и порошками самых неожиданных цветов. Старьёвщик, словно рекламный актёр, с отточенным выражением и расставленными паузами заговорил:

— Прошу, яды самых разных применений и назначений: вы хотите, чтобы ваша жертва скончалась быстро или медленно? чтобы жертва мучилась перед смертью? вы предпочитаете, чтобы следы яда невозможно было обнаружить даже после вскрытия? чтобы смерть была похоже на сердечный приступ, инсульт или быстро развивающуюся тяжёлую болезнь? — проговорил он, как заученный текст.

— Чтобы всё было быстро, — пробежав глазами несколько раз по каждому выставленному яду, коротко ответила девочка.

— Есть разные варианты, — старьёвщик обвёл рукой две верхние полки, — инсульт, сердечный приступ…

— Быстро и без боли. — Стоя перед ним, Ния чувствовала себя нелепо, будто попала в какое-то шоу, где выставляют людей на посмешище. — Остальное неважно.

— Э-э, понимаю, понимаю. — Клоунская гримаса не его лице превратилась в намалёванную маску, а затем, словно намоченная водой, потекла и сошла на нет. Он взял какой-то стеклянный цилиндрический пузырёк с прозрачной жидкостью и, держа за кончик, поднял перед собой. — Вот оно, — в голосе старика пропала та желчная вежливость, с которой он говорил раньше; теперь старьёвщик стал больше походить на человека, чем на рекламную голограмму, — нужно взять это в рот и раскусить. Яд подействует сразу, и боли не будет. — Лицо старика ничего не выражало, пока он говорил и пока девочка рассматривала хрупкий пузырёк.

Ния спросила цену. Отсчитала и отдала купюры старику, взяла пузырёк.

— Сейчас, сейчас, — засуетился старьёвщик, — я дам тебе колпачок: можешь случайно разбить яд. — Он порылся в столе, нашёл металлический закручивающийся посерёдке цилиндр размером под стать пузырьку, забил внутрь с двух сторон немного ваты и протянул девочке.

Ния неуверенно взяла колпачок, чувствуя внимательные глаза старика на себе, из-за чего ей было не очень удобно; раскрутила, положила пузырёк в колпачок; закрутив обратно, потрясла — внутри пузырёк хорошо держался — и убрала в поясную сумку. Ния развернулась, не взглянув на старьёвщика, и пошла к выходу; она чувствовала себя, с пузырьком в кармане, намного спокойнее: куда бы она теперь ни попала, всё можно очень просто закончить. И самого плохого с ней теперь никогда не случится.

Девочка уже выходила, когда её взгляд наткнулся на чёрный тёплый свитер, лежащий поверх кучи барахла; она остановилась, подошла поближе и робко подняла руки, чтобы пощупать вязанную ткань: пальцы коснулись чего-то мягкого, а их кончики покрылись пылью.

— Холодно в одной футболочке, а? — сказал старьёвщик. — Ты бери. Это, будем считать, акция — за твою покупку. Всё равно никому теперь такое не нужно.

Ния испуганно отдёрнула руки, услышав голос старика, и недоверчиво посмотрела на него.

— Ты бери, бери. Даром. Промёрзнешь же и заболеешь. А ему тут без толку лежать. Всё какую-то пользу принесёт, если себе возьмёшь. — Теперь он был совсем не похож на того ушлого старика, который их встретил. Что-то в нём было такого, чего не было ни в Дике, ни даже в её матери; может быть, было в отце. Когда он ещё был. Ния почувствовала себя обычной девочкой, замарашкой, которая набедокурила и теперь убежала из дома к дедушке, потому что боится, что её отругают родители…

Ния быстро взяла свитер, тряхнула им, подняв густое облако пыли — даже нос зачесался, — и накинула на себя: он оказался ей велик на пару размеров, но всё рано в нём было очень уютно. Когда вытряхивала свитер, она, похоже, что-то задела, потому что перед ней теперь лежала маленькая белая туфелька с вышитой на носке розой; девочка присела, рассматривая туфельку. Перевела взгляд на свои тяжёлые, слишком большие ботинки.

— Тут где-то была вторая, — подходя, сказал старик. Он встал рядом с Нией и начал рыться в вещах, наваленных кучей; некоторое время он перебирал их, переставляя с места на место, и усиленно всматривался в хитросплетения одежды, сувениров, статуэток, разваливающихся книжек и прочих остатков старины, но когда обернулся, увидел, что там, где только что была девочка, стоит, аккуратно поставленная, белая туфелька с розой на носке, а Ния стоит в проходе, наполовину скрывшись за углом, держится рукой за стену и со странным выражением на лице разглядывает его.

— Ну ты заглядывай, девочка, теперь знаешь меня.

— Дедушка, — серьёзно глядя ему в глаза, сказала Ния, — вот вы мне скажите: за что наказывает Бог?

— Бог? где же ты его видела, Бога-то?

— Не видела. Никогда не видела, — покачала головой Ния.

— Так его и нет.

— А мне папа говорил, что есть. И что Бог наказывает за плохие дела и помогает за хорошие.

— Раньше, может быть, оно так и было. А сейчас Бога нет, а если и есть, то на людей ему стало уже давно плевать.

— Но как же тогда?

— А так — каждый сам себе и бог и судия.

Девочка смотрела на него серьёзно и очень печально; в большом свитере и в больших ботинках, она казалась ещё меньше, чем была на самом деле.

— А я так и думала, — сказала она и скрылась за углом. Послышался звон колокольцев: он долго затихал, напоминая о недавней гостье.

— Бедный ребёнок, — пробормотал себе под нос старик, — не для такого мира она родилась… — и заковылял, кряхтя, в темноту комнаты.

Линия горизонта уже стала слабой серой полоской, когда Ния, держа у груди четыре новых консервных банки с блестящими этикетками, подходила к своему клоповнику. Девочка пешком поднялась на четвёртый этаж, отыскала свою дверь, отперла, еле удержав консервы, положила банки на худую кушетку, подбитую сверху порвавшейся искусственной кожей, захлопнула дверь, заперев два тяжёлых замка, и, наконец, сама, уставшая, села рядом с четырьмя банками. Из квартиры доносились приглушённые крики и стоны вперемешку с выстрелами и взрывами — телевизор.

Раздался обеспокоенный голос старой женщины:

— Доченька, это ты?

Ния опустила тяжёлую голову на руки, острыми локотками опёршись о худые коленки, затем перебрала пальцами свои спутавшиеся волосы; почесала ладонями, сильно прижав к коже, виски, опёрлась подбородком о руку и отстранёно уставилась на свои такие нелепо большие ботинки — высокие берцы. Отвечать совсем не хотелось. Потрогала самый носок ботинок, продавливая плотный материал, под которым должен был находиться большой палец.

— Кто там? — в голосе женщины чувствовался неподдельный испуг.

— Я, я, мама, — наконец отозвалась девочка.

— Ох, слава богу. А я уж думала… — облегчённо вздохнула женщина. — Сколько воровства повсюду стало — страсть. Воруют средь бела дня без продыху, а ночью уж и думать страшно. Даже когда я маленькой, как ты, была, ничего подобного не было. Нет, конечно, воровали, но не так же… — невидимый голос продолжал бубнить и бубнить, прерываемый криками из телевизора.

Ния в каком-то смирившемся отчаянии три раза слабо ударила себя по ушам, словно собираясь с духом; резко поднялась, взяла консервы и прошла внутрь: в темноте, на разложенном диване, под толстым одеялом, с двумя большими подушками, под бледно-жёлтой в полоску стеной, изредка вспыхивающей слабым светом телевизора, — лежала выцветшая старая женщина, от которой видна была только высохшая голова с соломистыми волосами и слабые погнутые плечи. Девочка подошла к столу на кухне, положила консервы — скромная кухня не была отделена от не менее скромной гостиной, в которой стоял разложенный диван с женщиной, поэтому всё, что та говорила, не прекращая, Ния прекрасно слышала:

— …Добрый человек он. Посылает тебя на подработки… ох, как бы мы без него жили, как бы концы с концами сводили… Я тоже в молодости работала официанткой… хорошо было, не то что сейчас. Он тебе хорошо платит? мне иногда задерживали, но всегда всё равно платили без жуликов. Но он, конечно, добрый человек…

Перед тем, как налить в стакан воду, девочка тщательно его вымыла; долго пила, жадно глотая холодную воду. Вскрыла одну банку с культивированным мясом и, взяв вилку, принесла матери, которая всё время не переставала говорить.

— …Спасибо, спасибо, милая, что бы я без тебя делала, хорошая моя. Я недавно слышала выстрелы под окном, буквально час прошёл только, и крики ещё… ох, как страшно-то, как страшно… ты не видела, никого там не убили? — помешивая солоноватое содержимое своей банки, говорила женщина и всё время вздыхала. — Поздно ты слишком возвращаешься… страшно… А если случись что с тобой, как же я буду? Осторожнее дорогу выбирай, а лучше вообще не ходи. Чего на эти ночные подработки — отказывайся лучше. У меня каждый раз сердце болит, как ты уходишь. Лучше уж поголодать подольше, безопаснее будет. Всё у тебя там хорошо, доченька? Такие страсти происходят… Милая, что там у тебя? Ничего не случилось? Никто тебя там не обижает? Ния, чего не отвечаешь?

— Всё хорошо, хорошо, мама, ничего не случилось, — глухо отозвалась девочка из кухни.

Оставив вторую открытую банку с вилкой внутри на столе, Ния быстро прошла в дальнюю комнату, которая когда-то служила кабинетом для отца, расстегнула поясную сумку, открыла карман… но прежде чем доставать револьвер и нож, плотно прикрыла дверь. Взяла три патрона из коробки, которая была спрятана под столом и накрыта какой-то старой тряпкой, — в коробке патроны были навалены кучей, — по патрону положила в барабан, хотела спрятать заряженный револьвер в ящик стола, но поразмыслив немного, тихо убрала его обратно в поясную сумку; нож отправился в стол под старый журнал; шарф, всё ещё слабо пахнущий псиной, девочка бросила на стол. На большом кожаном кресле — возможно, единственной хоть сколько-нибудь ценной мебелью во всем доме — лежало большое одеяло; Ния взяла его, накинула на себя как плащ и вышла из комнаты, неуверенно взглянув на профиль женщины, уставившейся в телевизор, который мелькал быстро сменяющимися картинками.

— Ты опять уходишь, — услышав, как закрылась дверь за её спиной, женщина обернулась на девочку, закутанную в толстое одеяло, — ты ведь только пришла, отоспись. Ты даже не поела. Садись ко мне, посмотрим вместе. Тут очень интересный фильм идёт… — Когда женщина стала увлечённо рассказывать сюжет фильма, Ния уже взяла банку, оставленную на кухонном столе, и, скрывшись в прихожей, стала отворять замки. — Куда ты Ния? — крикнула, женщина, прервав свой рассказ.

— Я скоро вернусь, мама, — бросила девочка и выскользнула за дверь, не дожидаясь, что ответит женщина.

С банкой культивированного мяса в руке девочка медленно поднялась на одинокую крышу, направилась чуть дальше от люка и, выбрав место почище, села, подложив под себя одеяло; перед собой поставила консервы.

Слабо гуляет ветер.

Тихо.

Розоватая полоска на горизонте мешается с предрассветной серостью.

Снова сосёт желудок, но есть почему-то всё равно не хочется. Она берёт банку, пробует вилкой противную фиолетово-розовую массу — вилка входит в мясо с чавканьем, после чего остаются в ряд четыре чёрных точки — от зубьев вилки. Отламывает маленький кусочек, кладёт в рот — её почему-то тошнит, но она глотает, зажмурившись. Затем — один за другим, почти не пережёванные, куски фиолетово-розовой массы отправляются вниз по пищеводу.

Желудок больше не сосёт — чувствуется только тяжесть.

Розоватая полоска всё ширится — медленно, очень медленно. Показывается — далеко-далеко — яркая округлость солнца.

Бога нет? — думает девочка, — а я так и знала, правда, так и знала, что нет. И что тогда? раз Бога нет, то они так и будут — там, и никто с ними ничего не сделает. И я — мне тоже никто не поможет, раз Его нет. Так всё и будет…

Ния кутается крепче в одеяло — только голова открыта.

Какая она страшная была… накинулась на меня, стала кусать, — девочка чувствует боль в левой руке, куда её укусила собака, и на плече, — так всё и будет? А они, эта троица… хуже собаки, а этот, он хотел…

Внутри что-то сильно скручивается, словно разом всё мёрзнет и становится как-то очень пусто. Чуть откинув одеяло, девочка смотрит вниз — на свою только начавшую зреть маленькую грудь; ей становится почему-то очень обидно.

Зачем? зачем она мне? за что она мне? почему всё так? почему я должна это терпеть, почему должна всегда бояться?..

А разве есть какое-то почему? ведь всё случается просто так: случается, как случается. Потому что каждый сам себе и бог и судия.

Душно, очень душно. И очень одиноко, и обидно — снова: будто она брошена, оставлена совсем одна, беззащитная, где-то посреди тёмного дремучего леса.

Они — сами себе и боги и судьи, и я также могу — я сама себе буду и богом и судьёй, как они. Ведь если никто другой не будет мне богом, всё будет так, как сейчас, а сейчас плохо; и тогда я буду сама себе: такая, как они — а они не мучаются, как я. Я — буду как они. Как они — злой, как они — уродливой, как они — страшной… Я уже как они: я убивала их, как они — друг друга, я убила собаку, я убила этих двух… я — как они. Злая, уродливая, страшная…

Ей кажется, что у неё замёрзло сердце, — стало как ледышка. Как у них. В глазах — хрустальные слёзы: слёзы замерзают, превращаясь, как и сердце, — в лёд. И кровь — красная кровь — становится синей и холодной, как лёд.

Нет! нет! нет! не хочу! не хочу! не хочу! — всё взрывается в девочке: лёд вмиг трескается, всё краснеет, воспламеняется, горит. — Я не хочу быть как они — злой и страшной. Я хочу быть я — такой, какая я. А я не злая и не страшная. Я не как они. Я не такая и не буду, никогда не буду, как они. Не буду! не буду! не буду!

К горлу подступает тяжёлый ком, она сдерживает плач, который хочет вырваться наружу, вся сжимается в маленький комок, прячет голову под одеяло, качается, кусает себя за руки — пока немые слёзы текут и текут по её лицу, щекам.

Она резко останавливается, замирает.

Сейчас? может быть, сейчас?

Она дрожащими руками достаёт меленький холодный колпачок… раскручивает, берёт омертвевшими пальцами пузырёк с прозрачной жидкостью.

Больше ничего плохого не случится… только раскусить — мгновенно и безболезненно: тогда меня не станет, и больше ничего не будет. — Она поднимает пузырёк к глазам, внимательно смотрит, как затихает внутри прозрачная жидкая смерть. — Просто раскусить, просто, это очень просто. — Она кладёт в рот пузырёк, начинает перекатывать его из стороны в сторону языком, чувствует, как тот ударяется о зубы, скользит по влажным дёснам, чувствует, насколько он хрупкий… только сожми зубы, только чуть напряги челюсть… всё её тело хочет: зудит нёбо, чешутся дёсны, ноют зубы — чтобы просто чуть надавить на хрупкое стекло.

Но что-то меленькое и такое сильное — не даёт.

И это не страх, она уже не боится — что-то другое… надежда? Она выплёвывает пузырёк на дрожащую ладонь, сжимается вся-вся — совсем — в маленький клубок, прячет голову между коленей, сильно их сжимает до боли, а потом… плачет, плачет, плачет…

Тихо.

Расслабляется, ложится на тёплое одеяло, одетая в тёплый свитер, кутается и уткнувшись в мягкую ткань, плачет, плачет и плачет.

Слёзы вымывают из неё темноту, очищают душу. Становится легче, свободнее, спокойнее. Проясняются мысли, накатывает усталость, копившаяся всю ночь. Приятно. Голова — лёгкая, воздушная.

Нет, не хочу — не хочу быть как они, но хочу быть как я. Как когда был папа, когда и мама была другая, не такая, как сейчас, — тогда было хорошо, не так, как сейчас. Ведь может быть так, чтобы было хорошо. Потому что было, значит, может быть. Было хорошо, потому что был папа… что-то такое в нём было, от чего было хорошо… а может, и в том дедушке тоже что-то такое есть? я пойду к нему… а если нет? если он такой же, как они? тогда убегу. Если не будет у него, я найду, где будет, и когда найду, буду делать всё, чтобы было там что-то такое, от чего хорошо. А если не найду, то сама сделаю. Да. Так всё и будет.

Уставшая, ослабшая, девочка лежит на крыше и смотрит вдаль — на рассвет. Затем отворачивается, кутается в тёплое одеяло и засыпает.

А над ней, после долгой ночи, восходит и рдеет красное солнце.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге