Мегаполис, сценарий

Литературный сценарий

1.

Тёмная кабина тилт-винга, переливающиеся огни приборных панелей, на голографических экранах ползут радарные сетки, наложенные на инфракрасное изображение гигантского каменного лабиринта — Мегаполиса — его основание пылает маревом теплового излучения, клубами поднимающегося от основания частокола башен.

За кадром на фоне мерного рокота лопастей скучными голосами звучит речитатив оперативного канала: «Виски-браво-шесть, подхожу по азимуту. — Виски-браво-шесть, это Октагон-23, переходите на эшелон, опускаю барьеры. — Вас понял, Октагон-23, вижу маяки, снижаюсь. — Следите за коридором, там двенадцать метров, вам едва развернуться. — Справимся, Октагон-23».

В кабине слышно бормотание пилота не в эфир:

— Какого нас вообще сюда понесло, площадка всего уровнем ниже.

И уже снова в эфир:

«Пять секунд».

На всех экранах на камеру стремительно наползает вершина одной из башен — она больше похожа на плотно утыканного железом ежа, каждая антенна в тепловых лучах светится, винтолёт словно погружается в недра гигантского окаменевшего анемона, рокот лопастей нарастает, кабина покачивается.

«Пошёл».

В чёрном корпусе тилт-винга, матово отсвечивающим в окружающем тумане, прорезается щель, в которой видна только непроглядная тьма. Часть этой тьмы оживает и отделяется, ловко припадая к ребристой поверхности крыши. Ладонь в чёрной перчатке коротко стучит два раза по броне, люк скользит и захлопывается, одновременно усиливается набегающий сверху поток ветра и чёрная туша послушно уносится в серое, подсвеченное снизу морем мерцающих городских огней небо.

«Октагон-23, Виски-браво-шесть лёг на обратный курс».

Чёрная фигура выпрямляется, некоторое время спокойно и даже по-хозяйски осматривает площадку, не сходя с места, потом подхватывает вместительный наплечный вещмешок и сосредоточенной походкой направляется к выбранной точке. Место неприметное, с одной стороны закрытое бетонным парапетом надстройки, с другой открывающее неплохой вид на эту сторону крыши — прибор ночного видения ясно показывает ведущую сюда единственную техническую дверь, та светится в тепловом диапазоне.

Фигура садится прямо на мокрое железо, словно для удобства подтянув под себя правую ногу в тяжёлом ботинке с нахально-яркими толстыми шнурками (это единственное цветовое пятно во всём её облике), спиной облокотившись о стену надстройки. Рядом небрежно бросается грузно брякнувший вещмешок. Оттуда ловко начинают появляться один за другим казённая часть, приклад, ствол, магазин, прицел, складная тренога сошки — фигура принимается ловко, но не торопясь собирать штурмовую гауссову винтовку. Заряжает её, дожидается, пока индикатор заряда доползёт до максимума, устанавливает рядом с собой стволом в сторону двери. Потом кладёт себе на колени более компактный ручной пулемёт, также заряжает, передёргивает затвор и замирает в этой расслабленной позе.

«Объект начал движение».

Фигура небрежно поднимается на ноги, оставив свой арсенал лежать на месте, и направляется к двери — покрытой следами коррозии, но вполне крепкой. В руке у фигуры появляется небольшой пульт. Движение пальца, и дверь высоковольтно гудит, приоткрываясь. Фигура налегает на дверь, та с громким скрипом подаётся на десяток сантиметров. Удовлетворившись осмотром, фигура снова закрывает створку. Снова раздаётся утробный гудок и короткий лязг. Пара контрольных рывков — дверь надёжно заперта. Фигура возвращается в исходную точку, садится в ту же позу, на этот раз плотно уперев сошку винтовки в выступ покрытия и прижав приклад к плечу. Перекрестье прицела ложится точно в край двери, с той стороны, где она открывается.

Наступает полная тишина, если не считать привычного завывания конвекционных потоков в металлических конструкциях и дыхания внутри маски респиратора.

Но за этой тишиной уже слышна дробь шагов. Кто-то во весь опор, из последних сил, оступаясь, задыхаясь и кашляя, бежит по лестнице прямо сюда. Лицо фигуры полностью скрыто маской, но по небольшому боковому движению головы, по игре бликов на стекле, мы догадываемся, что фигура сейчас улыбается.

Шаги остановились, осталось только шумное дыхание. В напряжении замерла и фигура, палец в перчатке плавно скользит по корпусу винтовки и ложится на спусковой крючок. Больше никаких улыбок. Весь мир сузился до этого ствола и светящейся в тепловизоре двери.

Грохот буквально отлетевшей в сторону тяжеленной дверной плиты перекрывается дробью лупящих в цель на сверхзвуке гетерополимерных пуль. Время сжимается в точку, сырой воздух стонет от вспарывающей его кинетической энергии, но бледная тень изнутри лестничного пролёта успевает проскочить линию огня раньше. Фигура мучительно ведёт стволом в сторону, пытаясь догнать слишком быструю цель, но всё напрасно.

Израсходовав магазин, чёрная фигура ошарашенно вертит головой в поисках светлой тени. Он должен быть где-то здесь, он безоружен. Но его не видно.

— Сука.

У фигуры хриплый женский голос.

Одним резким движением срывая с себя бесполезный тепловизор, она бросается вперёд, подхватывая на ходу ручной пулемёт. Где-то на самом краю зрения мелькнула светлая тень. Тут же на этом месте расцветают искры рикошетов металла о металл. Грохот выстрелов эхом носится в туманном пространстве между гигантских башен. Снова мелькает тень. Снова очередь.

Глаза чёрной фигуры двумя углями ненависти шарят по изломанному лабиринту торчащих конструкций. Она не намерена отступать, хотя и обескуражена бесполезностью своих усилий. Она бесшумно крадётся вдоль какой-то решётчатой конструкции, описывая стволом пулемёта широкие дуги. Тут светлая тень мелькает последний раз и мы видим, что она добралась до края крыши. Она стремительно обрушивается на заграждающую решётку и вместе с её секцией проваливается туда, за край.

Чёрная тень забрасывает за спину пулемёт, доли секунды спустя она уже на краю крыши. Внизу клубится подсвеченный туман — бездонная пропасть за краем отвесного обрыва стены, и лишь на самом пределе видимости летит, распластавшись в воздухе, светлая человеческая фигура — между его рук и ног натянулась перепонка винг-сьюта.

Чёрная тень отбегает на пару шагов от края крыши, со свистом пиропатронов на её костюме затягиваются ремни, фиксируя пулемёт. Чёрная фигура разбегается и бросается вниз.

ТИТРЫ

2.

Стерильная белоснежная комната, видимая нам как бы чуть из-под потолка, такой слегка неестественный ракурс и изгиб едва различимых стен. Больше это похоже не на кубик замкнутого помещения, а на аквариум, в самый центр которого зачем-то поместили удобную изогнутую кушетку, резко контрастирующую своим чёрным кожзамом на фоне общей стерильности. Она слишком материальна по сравнению с окружающей действительностью. В стакане стоит оглушительная, напряжённая тишина. Малейшие шумы, случайно прорывающиеся сюда из-за акустических границ, рассыпаются дробью, создавая ощущение, что даже этот слабый звук несёт затаившимся здесь силам угрозу. Несмотря на пустоту и тишину, это место населено, осталось только дождаться, когда здешние духи соизволят проявить себя.

А вот и один из них. За кадром, вне нашего поля зрения, появляется солидное сопение. Ни звука включения каких-нибудь аудиоприборов, ни приближающихся шагов, ни шелеста сминаемой ткани, будто кто-то присел в удобное кресло, звук дыхания словно возникает из ниоткуда, равномерный, как морской прибой, и такой же веский. Тот, кто так дышит, здесь хозяин, для него это место — рутина бытия, просто ещё один привычный размеренный день. Дыхание спокойно ожидает.

И словно в ответ этим ожиданиям где-то в бесконечной дали начинается дробный стук каблуков — шаги приближаются, создавая с ритмом дыхания некую сложную симфонию, сливаясь с ним воедино, и на окончательном крещендо обрываясь на самом краю поля зрения. Секунду паузы. Дыхание звучит теперь почти одиноко. Раздаётся требовательный зуммер, короткий свист пневмоприводов, и шаги уже внутри, разом обретая объём и форму — чёрные прямые волосы пострижены в каре, яркий цвет облегающего платья, строгий корпоративный бэйдж, вызывающие туфли — всё это слишком живо и материально для белого зазеркалья. Девушка чуть манерно оглядывается, одинокая кушетка — единственное место в этом помещении, где можно попробовать комфортно разместиться, но посетительница не решается её занять, а лишь вопросительно смотрит на камеру. Вновь раздаётся свист входной двери, снова наступает тишина. Дыхание за кадром прерывает неловкую паузу размеренным бархатистым баритоном мужского голоса.

— Прошу вас, присаживайтесь.

— Да, спасибо.

Голос девушки выдаёт некоторую неуверенность, но она справляется с собой. Так же немного деланно она присаживается сперва на краешек кушетки, сложив руки на обтянутых тканью коленях, но потом решается и принимает чуть более свободную позу, слегка облокотившись на спинку кушетки. Наконец, она снова поднимает глаза на камеру, машинально поправляя бэйдж.

— Вы не против, если я начну запись нашей беседы?

— Да… да, конечно.

Девушка кивает. В ответ в тишине помещения раздаётся раскатистое эхо фоновой наводки включившихся микрофонов. Секунда, и произошла настройка, наводка исчезла, зато теперь все звуки в помещении стали ещё звонче, прибавив едва заметного реверба. Голос начинает зачитывать скороговоркой, как по бумажке.

— Старший дежурный психолог баухауза Октагон-23 младший советник «Виакорп» доктор Теодор Дюбуа-третий, личная карточка 16-се-дё-аш-148-50. Запись номер один планового психологического обследования персонала по протоколу медицинского обеспечения 16-43 пункт шесть дробь восемь.

Пауза, слышно дробное постукивание пальцев по сенсорной клавиатуре. Посетительница терпеливо ждёт.

— Итак, сейчас я вам задам несколько вопросов для протокола, а потом мы перейдём к сути нашей сегодняшней встречи. Ваше имя?

Девушка, как бы отвлекаясь от своих мыслей, в которые она успела углубиться:

— Маришка Роксбург, ведущий аналитик Седьмого регионального отдела межотраслевой логистики «Виакорп», личная карточка 38-эль-эм-дубль-вэ-332-12.

— У вас постоянный контракт?

— Да, постоянный контракт второго класса.

— Сколько лет вы работаете в баухаузе Октагон-23?

— Семь лет, с тех пор как защитила пост-док и подписала обязывающий контракт с «Виакорп».

— Всё это время вы специализировались в… хм… анализе инвестиционных проводок в социальные сектора?

— Нет, первые… (вспоминает) первые два года дорабатывала недостающие выпускные баллы в подотделе факт-чекинга.

Девушка досадливо морщится, но потом спохватывается и обеспокоенно поднимает глаза на камеру.

— Вас интересуют подробности моей аттестации?

— Нет, нисколько, это вне сферы моей компетенции, просто стандартный набор вопросов для заведения карточки. Старайтесь просто отвечать на вопросы.

— Хорошо, простите, — и тут же снова выпаливает. — Ещё один вопрос, у меня же должны быть оформлены все карточки…

— Не беспокойтесь, это обычная процедура, с целью большей конфиденциальности. Всё расследование по происшествию выделено в отдельное производство, с ограниченным доступом, поэтому всё оформляется заново. Ни в ваш послужной список, ни в ваш социальный файл записи по этому делу не попадут, доступ к информации будет лишь у ограниченного круга лиц, в него не входит ваше непосредственное начальство, если вас именно это беспокоит. В частности, сегодня нас интересует ваш психологический профиль после инцидента. Вам понятно?

Девушка неуверенно кивает.

— Прекрасно. Все пять последних лет ваше рабочее место располагалось в кубиклах 46 уровня Октагона-23?

— Да, если не считать двухмесячного уплотнения, ну, нас всей группой подселили вниз на 45й на время ремонта, — сначала тараторит, потом сбивается и снова морщится. — Но внутри уровня нас регулярно ротируют, — девушка для вящей убедительности кивает головой.

— Хорошо, я понял, — снова пауза и стрекотание по клавиатуре. — Как вам уже сообщили, сегодняшняя беседа будет посвящена событию, имевшему место три дня назад, шестого марта 2103 года на третьем этаже 46 уровня баухауза Октагон-23 в вашу смену, в 14:08 утээм, то есть в 15:08 по местному нормативному поясному времени. Расскажите подробнее, как протекала эта рабочая смена?

Девушка озирается, съёживаясь на кушетке.

— Понимаете… Я уже всё рассказала следователям, что помнила. Это было так ужасно!

Голос усиливает успокаивающие интонации.

— Вот поэтому мы здесь сегодня и беседуем. «Виакорп комьюникасьон е продуксьон» беспокоится о здоровье и благополучии каждого своего сотрудника, особенно такого опытного профессионала, как вы, Маришка… эээ… простите, мадемуазель Роксбург, и моя задача как старшего дежурного психолога состоит прежде всего в том, чтобы помочь вам разобраться в произошедшем, чтобы случившееся не мешало вашей дальнейшей карьере в нашей корпорации. Совершенно неважно, что вы говорили следователям, просто расслабьтесь, расположитесь, как вам удобно, и давайте проживём с вами этот эпизод ещё раз, секунда за секундой, и вы увидите, как вам станет гораздо легче!

Девушка недоверчиво смотрит в камеру, потом мелко кивает и, развернувшись к камере боком, наконец ложится на кушетку с ногами, выставив в сторону входной двери каблуки оставшихся на ногах туфель. Она некоторое время слегка учащённо дышит (её дыхание в такт сопровождает размеренное сопение психолога), потом начинает говорить:

— Знаете, эта смена была самой обычной. Большую часть времени мы проводим в проекторах, — девушка подносит правую руку к лицу, будто собираясь поправить очки, — ну, если какие-то переговоры, то только по внутренней связи, мои контрагенты обычно расположены вне Мегаполиса, а со своими коллегами по подотделу я разговариваю не чаще раза в месяц, мы даже в кафетерий на 42м ходим строго по графику, ну, подменяя кейсы на время отсутствия, чтобы не допускать простоя в делопроизводстве.

Пауза.

— В тот день я вообще не помню, чтобы с кем-то разговаривала. Только отправила стандартную заявку дежурному смены на пятиминутный перерыв… ну, вы понимаете?

Девушка просительно оборачивается к камере, испытывая неловкость.

— По малой нужде, — доброжелательно подсказывает голос. — Не надо стесняться, я же врач.

— Да… да, по малой… вот и сходила…

Подбородок девушки дрожит, она готова расплакаться.

— Вам попросить принести воды?

— Нет… нет, спасибо.

Девушка сначала вроде кивает, потом трясёт головой, пару раз выдыхает и успокаивается.

— Продолжайте, как только будете готовы.

— Да, конечно. Ну, я прошла в общий коридор «бэ», там у нас ближайший санблок, идти, может, метров тридцать…

— Заметили ли вы что-либо подозрительное?

— Ну, нет, там было пусто, середина смены. И вот я дошла до двери, приложила свою карточку, а там… такой… такой…

Девушка замолкает, сбиваясь и пытаясь подобрать слова. Смотрит в одну точку.

— Позвольте, я вам помогу. Вот запись с камеры слежения.

Выгнутая линза «фиш-ая», царапающая глаз, чрезмерно отшарпленная картинка, словно покрытая радужной плёнкой, заметно смещённая в серую гамму. Тикают цифры тайм-кода. Вдоль стены решительным шагом направляется женская фигура в чёрном, впрочем, женского в ней мало, если бы не рост, походкой и повадками она больше похожа на бойца, чем на женщину, и одежда на ней под стать — ничего лишнего, удобная и практичная, обувь с тяжёлыми носами и высокой шнуровкой. Фигура проводит гостевым бэйджем по замку и, оглянувшись, заходит в помещение со значком женского туалета прямо напротив камеры. И тут же в коридоре появляется другая фигура, мужская — гораздо массивнее, хотя между ними есть нечто общее. Это явно тоже не офисный клерк. Мизансцена повторяется с одним отличием — мужчина суёт руку за полу форменной куртки и буквально врывается внутрь. Мелькает проматываемый тайм-код. И только теперь мы видим женскую фигуру, очертаниями похожую на Маришку Роксбург. Она неспешно идёт по коридору, машинально проводит бэйджем по сканнеру, входит в туалет. Запись кончается, замирая полупрозрачной пластиной в воздухе между камерой и девушкой на кушетке.

— Это он, да, это он… он лежал там… весь в крови…

— Сотрудник службы безопасности баухауза Октагон-23 Салим Рессам согласно рапорту в тот день был приставлен для негласного контроля за допущенной на ваш уровень по гостевому пропуску третьего уровня некоей Авигаиль Кирш, когда её визит подошёл к концу, она, вместо того, чтобы сразу проследовать к ближайшему лифтовому узлу в этой части баухауза, нарушила предписание и направилась в санблок для сотрудников. Гостевая карточка этого не позволяла, однако замок её пропустил, поэтому сотрудник службы безопасности немедленно выдвинулся для устранения нарушения.

— Да, да, наверное… но я же этого всего не знала, я просто зашла, а там он лежит, мне сначала показалось, что он огромный, занял всё пространство на полу, а потом я увидела кровь и… я дальше не очень твёрдо помню.

— Вы испугались?

— Да, да, конечно, я испугалась. И не понимала, что делать. Я… ну, выбежала оттуда, мне нечем было дышать, я…

— Как вы поступили дальше?

— Я бросилась к своему кубиклу, почему-то мне казалось это очень важным — оказаться на рабочем месте. Нас ведь никак не инструктировали, что делать в таком случае, вы понимаете?

— Эту ошибку обязательно исправят, инструкции уже готовятся. Что было дальше?

— Завыла сирена, ну, все забегали, это выглядело, как будто в башне пожар… А потом пришли «красножетонники» и начали всех опрашивать, и я всё им сразу рассказала.

— Вы видели в помещении санблока что-либо ещё? Что стало с той женщиной?

Непонимающий взгляд на камеру. Потом озарение.

— А!.. Ну, если честно, я сейчас впервые узнала, что там ещё кто-то был до меня. Я видела только тело… как, вы сказали, его звали?... (пауза) А что с ней стало?

— Её тело нашли там же, смертельное ранение. Впрочем, это отношения к делу не имеет. Я внимательно изучу показания приборов во время нашей беседы, и вы, скорее всего, будете направлены на корректирующую терапию, за счёт корпорации, разумеется. Мы вас быстро поставим на ноги, мадемуазель Роксбург.

Девушка слегка напряжённо улыбается.

— Значит, это всё?

— Да, вы можете идти.

Девушка скованно приподнимается.

— А, впрочем, задержитесь на секунду, я вам покажу ещё одну запись, раз уж вам стало так интересно, что стало с той женщиной, Авигаиль Кирш. К сожалению, камеры видеорегистрации внутри санблоков нам не позволяет устанавливать внутренний распорядок корпорации, однако у нас предусмотрены и другие средства слежения.

Похожий ракурс, со стороны стены, только сама стена словно стала стеклянной, и вообще вся картинка потеряла реалистичность, превратившись в мешанину схем коммуникаций и несущих конструкций здания. Запись идёт с того момента, когда в туалет ныряет превратившийся в цветовое пятно «красножетонник». В полной тишине его контур отбрасывает к боковой стене, он распластывается и больше не шевелится. К нему настороженно приближается второе пятно, опускается рядом с ним, потом поднимается и замирает у двери, дожидаясь уже подходящей к двери Маришки Роксбург. Второе тело отлетает в другую сторону.

Запись продолжается, копошение цветовых клякс теперь отсвечивает на профиль девушки, сидящей на кушетке. Она смотрит в сторону. Её лицо застыло в напряжённом спокойствии. Запись заканчивается.

— Значит, на этот раз за дверями меня ждёт охрана покрепче Салима Рессама?

— Разумеется, Авигаиль Кирш, если это, конечно, ваше настоящее имя. Неужели вы полагали, что нас так просто обмануть?

— Вы меня сюда… пригласили, чтобы задавать мне риторические вопросы?

Пауза.

— Вы правы, прошу прощения, это было непрофессионально с моей стороны. Означает ли ваша реплика, что вы готовы по доброй воле отвечать более конструктивно?

— А вы попробуйте их задать. Мне, как и вам, совершенно не хочется дожидаться применения спецсредств. К тому же, они бывают так ненадёжны…

Девушка вновь оборачивается к камере.

— Ладно, допустим. Как вам удалось выдать себя за Маришку Роксбург?

— Переодеть тело — дело пары минут, общебиометрически мы похожи, — девушка буквально оскаливается на камеру.

— Полагаю, это не совпадение, как и то, что мадемуазель Роксбург перед смертью так некстати для себя решила навестить санблок.

— В таких вещах нельзя полагаться на случайность, доктор Дюбуа-третий, если, конечно, вы вообще доктор, а не, скажем, особый советник «Виакорп» по делам безопасности. Я никогда не иду на переговоры с клиентом, да ещё и на его территорию, не организовав предварительно себе прикрытие.

— Вы отправили вашему спящему агенту приказ, не поясняя, что её ждёт?

— Почему сразу «моему». Этот рынок довольно открыт, вы бы удивились. Были бы кредиты. Что касается использования агента втёмную, не сотруднику «Виакорп» учить меня морали. Да, я её убила, вы ждёте от меня угрызений совести?

Девушка не демонстрирует не малейшей неуверенности в себе.

— Допустим, небольшая доля была бы уместна, учитывая обстоятельства. Но не будем удаляться в этические категории. Так каким же образом вы три дня умудрялись спокойно пользоваться чужой айдентити, проходя сквозь все наши охранные системы?

Девушка пожимает плечами.

— Очень удобно, что у вас даже на гостей заводят подробный профайл, при должном умении, две записи просто меняются местами, и вот я уже не Авигаиль Кирш, а Маришка Роксбург. Ни одна контрольная сумма даже не дрогнула.

Раздаётся тревожный стрёкот клавиатуры за кадром.

— А как же ваши колле… соседи по кубиклу?

Раздаётся задорный смех.

— А вы смешной, доктор Дюбуа-третий или как вас там. Ваши чудесные сотрудники боятся голову-то поднять без команды, а думают лишь об одном — удастся ли в этом году провести отпуск в каком-нибудь относительно приличном месте, где-нибудь в Альпах или Лапландии, подальше от Мегаполиса. Боюсь, они своего непосредственного начальника не узнают при встрече, какие уж там «соседи по кубиклу». Явись я к кому-нибудь домой под видом его жены, и то, поди, ничего бы никто не заметил. Хотя, разве что в кровати…

Девушка чуть меняет осанку, иллюстрируя недосказанное.

В ответ продолжает терпеливо звучать равномерное дыхание.

Девушка меняет позу на прежнюю.

— И чем же вы занимались на рабочем месте эти три дня?

— Не придуривайтесь. Тем же, зачем приходила в первый раз, — девушка резко меняет тон с игривого на жёсткий. — Искала информацию, которую вы от меня скрыли. Директорат «Виакорпа» подписал со мной стандартный контракт «перехватчика», он завизирован Гильдией, но мне забыли уточнить одну существенную деталь — кто был моей целью. Согласно предоставленным мне сведениям, это был обычный лаборант, который собирался вынести из «чистой комнаты» некий ку-трансмиттер новейшей разработки. Лаборанта следовало перехватить и предоставить его, как записано в контракте, «живым или мёртвым», в руки «красножетонников» «Виакорп».

Жёсткий указательный палец тычет в направлении камеры.

— Однако же цель оказалась ложной. Лаборант на деле был элитным спецом, о чём в контракте не было ни слова, и что поставило в итоге под удар всю операцию. Как вам должно быть прекрасно известно, я пришла в тот день сообщить о своих претензиях представителям «Виакорп», однако в результате не только не получила требуемой информации, меня довольно бесцеремонно выставили за дверь, а потом у меня за спиной нарисовался ваш амбал-«безопасник».

— И вы решили занять более активную позицию в этом… скажем, деловом конфликте?

— Вы хотите сказать, что в ином случае я бы вообще сумела выйти из баухауза живой?

— Вы переоцениваете нашу заинтересованность в этом деле. Убивать агента Гильдии на своей территории, провоцируя тем самым открытый межкорпоративный конфликт? Мы не дураки.

— Именно поэтому я и не склонна недооценивать вашу заинтересованность в этом деле. С самого начала здесь что-то было не так, и в какой-то момент ставки стали для меня слишком высоки, чтобы продолжать играть с вами втёмную.

Пауза.

— Допустим. И что вы в итоге выяснили?

Снова смех. На этот раз тихий, скорее устало-саркастический.

— Что у вас дыры в защите. Любой дурак, находясь внутри системы, может наделать у вас дел. И поверьте, я осуществила пару небольших транзакций…

Снова стрёкот клавиатуры.

— …ничего особенного, так, скорее в качестве пробы сил. На самом деле я всё ждала, когда же вы сообразите, что отправленный вами в лабораторию труп принадлежит вовсе не агенту Гильдии под кодовым именем Авигаиль Кирш. И что настоящая Авигаиль Кирш вот она, ходит, как на работу, к вам в самое сердце, в то время как у Маришки Роксбург, ведущего аналитика Седьмого регионального отдела межотраслевой логистики «Виакорп», личная карточка 38-эль-эм-дубль-вэ-332-12, день за днём катастрофически падает нормо-выработка. Вам понадобилось трое суток.

— То есть, всё это время вы удовлетворяли своё любопытство, ежедневно рискуя оказаться в этой комнате?

— Если хотите, да. Впрочем, интересующей меня информации по моему контракту в ваших сетях не оказалось, что ещё раз подтвердило мои опасения о том, что решения по данному вопросу принимались слишком высоко наверху.

— Слишком высоко для чего?

— Слишком высоко для того, чтобы оставить всё на исполнителей низшего звена. И потому как только я была, ха, разоблачена, баухауз Октагон-23 был немедленно переведён в режим полной изоляции. Заглушены внешние фидеры связи, запечатаны на вход и выход пассажирские порталы и грузовые платформы, даже площадка для тилт-вингов на крыше перекрыта защитной фермой. Спустя десять минут я уже была здесь. По собственной воле, прошу не заблуждаться на этот счёт. Чтобы поговорить с вами.

Пауза. Девушка задумывается о чём-то своём, словно потеряв интерес к диалогу.

— Это всё, что вы готовы нам добровольно рассказать?

— Ну, в общем да. Грубо говоря, вы конкретно так пересрали, когда узнали, что я сюда вернулась, да ещё и по доброй воле. Некоторое время у вас ушло на то, чтобы доложить обо всём наверх, и оттуда сразу же пришёл приказ закрывать баухауз, а меня не выпускать любой ценой. А потом на сцене возникаете вы, доктор Дюбуа-третий. И вот с вами получается незадача.

— Какая же?

Девушка выдерживает паузу, как бы ещё раз всё взвешивая.

— Как я уже говорила, мне позарез нужен был тот, кто всё-таки сможет мне сообщить хоть какую-то новую информацию о моём контракте. Одна проблема, в баухаузе Октагон-23 таких не было, иначе бы я всё уже знала. «Слишком высоко», вы помните?

Девушка приподнимается на кушетке, указывая в потолок, таким образом, чтобы её лицо оказалось прямо напротив камеры. Она щёлкает пальцами, и тут же в воздухе между лицом и камерой стремительно пролетает цепочка голографических образов — цифр, знаков, комбинаций букв. По изображению комнаты в такт, как от высоковольтного разряда, дёргается рябь помех. Звук трансляции тоже становится гораздо более неразборчивым, а сама фигура девушки как бы туманной, теряя чёткость очертаний.

Одновременно тон девушки, не перестающей говорить, постепенно меняется от задумчивого до совершенно угрожающего.

— И тут я подумала. Ведь не могли же они сюда так быстро привезти шишку из директората. Шишки из директората так быстро не летают, да и не станет же «Виакорп» подвергать такой угрозе своего ценного сотрудника, я ведь особо опасна да? Да и баухауз так некстати заглушён для внешней связи, так что и допрос по конференс-связи не организуешь.

Образы продолжают мелькать, в такт им, кажется, начинает завывать за стенами сирена и скакать освещённость.

— А значит, я имею дело с кибером. Умной, но крайне уязвимой машиной, которой от большого ума доверили слишком много информации обо мне и моём контракте. Как же иначе вести допрос, как выяснить, что я знаю, а что нет? Только тот, кто знает все ответы заранее, имеет в таком случае неоспоримое преимущество.

Пол отчётливо вздрагивает, раздаётся хлопок, потом ещё один, сирена затыкается, как и гул голосов за дверью. Тишина. Только подёргиваются помехи картинки. Дыхания за кадром тоже больше не слышно.

Девушка вплотную подходит к камере, только она и её напряжённое, по прежнему смазанное лицо.

— Как и всякие машины, киберы особенно уязвимы, если к ним можно получить прямой доступ. К самой мякотке, к сенсорной системе, к аггрегаторам информации, к когнитивным функциям, без внешних фильтров, напрямую. Так ведь? Теперь слушай сюда, тварь. Семь. Сорок четыре. Сто ровно. Тридцать два. Двести сорок восемь. Ноль. Ноль. Три. (шутливый вариант: Облако. Сократ. Частица. Децибел. Ураган. Дельфин. Тюльпан. Моника. Дэвид.)

Каждая цифра отдаётся эхом мужского голоса.

—Ты готов отвечать на вопросы?

Такой же, как раньше, чётко артикулирующий голос «доктора»:

— Да, госпожа.

3.

Ночь, подсвеченная резким электрическим светом, превращающим водяные брызги в россыпь ярких искр, сыплющихся с неба. Рокот винтов тяжёлых тилт-вингов. Козырёк технического уровня, мешанина радиаторов, труб и вентиляционных решёток. Одетый в чёрный плащ агент мрачной скалой нависает над мокрым брезентовым прямоугольником, прикрывавшим тело. Это Улисс, высокий, спортивного, но не массивного телосложения, на голове короткий ёжик волос.

— Когда было установлено визуальное наблюдение?

Оперативник мокнет позади него под дождём, стараясь пореже попадаться на глаза и отвечая заученным речитативом вышколенного служаки.

— На время операции штатные наблюдатели были отозваны, он должен был пройти последний участок в одиночку. По крайней мере четырнадцать минут прошло с момента поступления сигнала до прибытия первой группы. Наблюдение за площадкой было установлено с нейтральных баухаузов — вот оттуда и оттуда. Никакого движения обнаружено не было — кто бы это ни сделал, он ушёл. Штурмовое звено прикрытия уже было на подходе…

— Ясно. Посторонняя активность со стороны? Стрелки, опергруппы, наблюдатели?

— Никак нет. Они если и были, страховались, как могли. В такой мути даже когерентные пучки и узконаправленные антенны оставляют вторичное излучение. Эфир тоже молчал, аномальной активности в сетях нам засечь не удалось.

— Он падал оттуда?

Палец в перчатке указывает по диагонали вверх, где нависает подсвеченная гирляндами окон громада баухауза.

— Так точно. Почему он оказался здесь, а не на точке выхода двумя уровнями выше, пока неизвестно. Ищем данные со штатных камер.

Улисс опустился на одно колено, широким движением отбрасывая брезент. Обезглавленное тело в изломанной неестественной позе упавшего с большой высоты, облепленное промокшим одноразовым костюмом биозащиты, когда-то белым, а теперь насквозь пропитанным бурой свернувшейся кровью. На месте головы жирно поблескивающая клякса с белеющим осколками костей черепа.

Улисс осторожно касается тела голой рукой, и тут же всё вокруг темнеет, причём первым начинает темнеть его собственное склонённое лицо.

Флэшбэк: Субьективная камера оч. кр. Улисса, голого по пояс, словно от мощного удара отбрасывает назад, он теряет ориентацию, начинает кружится в каком-то замкнутом, плохоосвещённом помещении, скользит ногтями по скользкому пластику покрытия, пытаясь обрести опору, но его сбивает второй невидимый удар, и тогда Улисс валится на пол, брызгая на кафель вязкими кровавыми пузырями изо рта. Его пытаются тормошить какие-то чужие руки, но он отшвыривает ненужного помощника, хрипя «прочь!» Над ним нависает тёмное лицо, скрытое капюшоном, на лице видны только отблескивающие стёкла на месте глаз. Флэшбэк заканчивается, на месте лица оказывается склонённая голова Улисса.

Улисс внимательно смотрит на свои набухающие каплями крови пальцы, достаёт из кармана платок и обматывает им пару раз ладонь. Потом снова набрасывает на тело брезент и поднимается на ноги, поворачиваясь к оперативнику:

— Вы что-нибудь сумели раскопать?

— Почти ничего. Он был блокирован каким-то мощным ксенобелковым парализатором, анализ покажет точнее. Скорее всего — штатно уходил на крыле, выбирал площадку для посадки, но его ждали.

— Стреляли снизу?

— Судя по расположению входных отверстий, да. Переломы — от неудачного приземления, он был обездвижен ещё непосредственно в прыжке, потом, вероятнее всего, к нему даже не прикасались. Но не расставили же они по человеку на каждую платформу?..

Улисс качает головой.

— Не уверен, что им бы это помогло. Парень был на многое способен.

— Сверхсовременные имплантанты? Активаторы нервных реакций? Экзоскелет-усилитель?

Оперативник сам не понимал, о чём он говорит.

— Не в этом дело. Замеры воздуха брали?

— Брали, но всё бесполезно, время прошло… да и атмосфера тут сами видите какая.

— Пусть прочешут до атома — любая наноинженерия оставляет следы. Любая химия — тоже. Здесь в воздухе есть следы озона — Улисс словно принюхивается. — Ампулы — на исследование — в том числе баллистическое. При таких скоростях остаются царапины даже от люфта держателя. Тело — аккуратно упаковать, и тоже в лабораторию. Отснять каждый сантиметр вокруг. Фрагменты тела счистить с бетона, на анализ.

— Будет исполнено.

— Осмотр обнаружил на теле или возле него какие-нибудь носители, ёмкости, футляры, маяки, любую активную ку-тронику?

— Нет. Если у него и был какой-то «груз», всё унёс убийца, — и уже вослед отворачивающемуся Улиссу: — Возможно также, нападавшему хватило времени снять полноценный образ… ДНК-пробу…

— Зачем убийце это делать? — Улисс сощурился.

— Он мог не знать, за кем охотится.

— Очень интересно. Сегодня у нас игры в слепого кота. И ни одного следа внешнего наблюдения до сих пор.

Это был не вопрос, а утверждение.

— Да. Полная тишина. (отчёт в эфире) Записи с доступных нам камер начисто стёрты. Они словно ждут, что мы теперь предпримем. (пауза) Это… только начало?

Улисс мрачно усмехается, провожая завёрнутое уже в заиндевелый мешок тело к туше тилт-винга.

4.

Слабоосвещённое помещение, дальняя стена тонет в полумраке, в неверном свете, исходящем откуда-то из-за камеры, едва видны лишь отдельные детали спартанской обстановки. На переднем плане большой диван с мягкой спинкой — единственный относительно освещённый предмет мебели. На нём слева сидит бледная шатенка. Нездоровая бледность её лица становится ещё заметнее, когда источник света позади камеры на время усиливается, высвечивая яркий макияж сидящей — красные губы, чуть чрезмерно подведённые тушью ресницы и брови. Она сидит неподвижно, не шевелятся даже распахнутые стеклянные глаза, единственным признаком жизни в них является отражение источника света — видимо, это большая проекционная видео-панель. Хаотичные отсветы того, что она показывает, составляют основное освещение сцены.

Время от времени сидящая на диване поднимает руку и делает лаконичное машущее движение в сторону камеры (и видео-панели), синхронно с этим движением меняется характер мерцания отсветов и общий уровень освещённости. Видимо, там переключается источник изображения. Яркий стробоскоп клипа или размеренное перетекание бытовых сцен каких-то фильмов. Звука нет, поэтому мы можем лишь догадываться, что же там показывают. Сидящая на диване ни малейшим движением не показывает своей реакции на изображение. Просто размеренно «щёлкает каналами». Единственный звуковой фон в помещении представляет собой сочетание негромких промышленных звуков, характерных для многоквартирника — шум воды в трубах, звук лифта, хлопанье дверей.

В размеренный ритм этой растительной жизни вклинивается уже ясно различимый посторонний звук — пищит кодовый замок, дробно срабатывают электрические сервоприводы ригелей запоров — снаружи кто-то открывает входную дверь, видимо, квартиры, причём делает это максимально свободно, он пришёл к себе домой. Шатенка, поднявшая уже руку для очередного «переключения», останавливает движение рукой в промежуточной фазе и вот так, с занесённой на полпути конечностью, поворачивает голову в профиль к камере, глядя направо, куда-то за край экрана. Никаких видимых эмоций она не проявляет до самого последнего момента, когда, кого-то увидев, радостно, во всё лицо, принимается улыбаться.

Из-за края экрана раздаётся чуть запыхавшийся требовательный женский голос:

— Пять шесть три?

Шатенка, не меняя позы, радостно отвечает, тщательно модулируя слегка манерные интонации:

— Три три ноль, эксцессов и попыток проникновения не было.

Только теперь шатенка поворачивается обратно к камере и заученным движением вновь завершает движение «переключить канал», оставаясь в таком положении и далее на протяжении всей сцены.

Из погружённого в темноту правого дальнего угла комнаты появляется фигура гостьи. Та одета в чёрный бесформенный комбинезон, с виду вроде в чём-то испачканный, в неверном свете он лоснится заметными пятнами, будто его извозили в чём-то густом и таком же чёрном. На ногах увесистые «армейские» сапоги на знакомой яркой шнуровке. В руках знакомая же массивная военного вида чёрная сумка-вещмешок с болтающейся длинной лямкой ремня. Взгляд у гостьи устало-отрешённый, контрастирует с точными движениями. Сумка падает рядом с диваном на пол. Раздаётся ясный металлический лязг. Там внутри спрятано тяжёлое и опасное.

Гостья (мы узнаём в ней агентшу из предыдущих сцен), нависая над диваном:

— Счета за коммунал все оплачены?

Шатенка (продолжает тщательно артикулировать):

— Счета оплачиваются автоматически. Но раз уж ты спросила, я регулярно проверяю все транзакции, а также два раза в сутки выхожу и спускаюсь на лифте на уровень ниже, как мы и договаривались. А также покупаю продукты и чищу домовой имэйл. Так что видимость жилого помещения сохраняется. Впрочем, достаточно пристально взглянуть…

— Неважно. Я никогда не ставлю тебе невыполнимых задач.

Задумывается.

— Пойду умоюсь.

Гостья решительным шагом обходит диван позади, выходя из поля зрения.

Шатенка (повышая голос):

— Норма горячей воды наполовину израсходована! (уже тише, не меняя позы скосив глаза в сторону ушедшей гостьи) Тебя так давно не было, я должна была…

Крупный план, гостья склонилась над раковиной, почти касаясь лбом большого зеркала. Она не включает воду, а только несколько учащённо дышит. Пауза в несколько секунд, её лицо поднимается, так что между ним и отражением почти не остаётся пространства. Здесь освещение позволяет разглядеть детали — несвежую, словно закопчённую кожу, у крыльев носа остались следы неловких попыток оттереть с лица какие-то брызги — коробящаяся плёнка бурого цвета. У гостьи на лице следы крови. Видимо, чужой, сама она не похожа на раненую, просто смертельно устала, судя по тому, как она тяжело облокотилась на умывальник.

Тут её настигает видение — запрокинутое в неестественном положении мокрое от дождя бледное мужское лицо. Единственное, что выдаёт в нём жизнь — это вцепившийся в неё взгляд, который, кажется, прожигает насквозь. И голос. Лицо говорит с ней, хотя не издаёт ни звука:

«Теперь тебя найдут».

Голос холоден и спокоен. И секунду спустя лицо разлетается в кровавые клочья. Видение пропадает.

Гостья делает взмах рукой и зеркало становится матовым, отражение исчезает. Круговое движение ладонью, на зеркале подсвечивается голубой диск, который по мере усиления шипения струи становится больше и краснеет. Гостья яростно бросается вниз, шумно отфыркиваясь. Процесс умывания доставляет ей видимое удовольствие.

Мы снова видим погружённую в полумрак комнату, диван и шатенку. Та не сдвинулась ни на миллиметр. Появляется умытая, но по-прежнему смертельно усталая гостья. Садится на диван на свободное место — справа от шатенки. Замирает, глядя на мерцание немого экрана. Некоторое время сидит неподвижно, потом делает движение ладонью и комнату тут же заливает звук рокочущей музыки. Гостья морщится как от приступа зубной боли и тут же повторят жест, вырубая звук.

Шатенка, по-прежнему глядя перед собой:

— Ты очень устала, ты напряжена, хочешь, я помогу тебе расслабиться.

Делает лёгкое движение плечами и шеей. Гостья оборачивается на неё так, словно только теперь по-настоящему заметила её существование.

— Нет, не сейчас, мне нужно ещё кое-что проверить в системе.

Пытается подняться, но её перехватывает стремительно выброшенная в её сторону ладонь, та хватает полу одежды, ткань натягивается и почти начинает трещать. Гостья остаётся сидеть на месте.

Брюнетка:

— Раньше я тебе не мешала.

Пауза.

— У тебя проблемы на работе?

Гостья оборачивается к шатенке.

— Нет… то есть да. Сегодня с утра всё не так.

— И теперь ты… теперь ты чаще будешь бывать дома?

В интонациях шатенки почти звучит надежда. Гостья не отвечает. Только смотрит чуть исподлобья.

Тогда шатенка задаёт ещё один вопрос:

— Там, снаружи, что там?

Гостья устало откидывается на спинку дивана, уставясь куда-то в потолок.

— Там Мегаполис. Башни, жилые многоквартирники, офисные баухаузы, между ними многорядные линии монорельса, линии канатки, внизу транспортная сеть. На тысячу километров вокруг. Всегда смог, всегда сыро.

— Тебе там лучше, чем здесь?

— Нет, здесь мне лучше. За тамошней жизнью лучше наблюдать через проектор. В тех синема, что ты бесконечно смотришь, там светит солнце?

— Конечно, светит, над верхними уровнями очень красиво восходит солнце. Ты бываешь на верхних уровнях?

— Я бываю везде.

Гостья возвращается к прежнему, собранному состоянию.

— И на верхних уровнях нет восходов. Там ничего нет, только частокол крыш, посадочные площадки для тилт-вингов, фидеры антенн и защитные щиты. А вокруг такой же смог, а навстречу ему моросит дождь. Разница только в том, что там в декабре бывает прохладно, и пару дней в году можно увидеть небо. Тут, внизу, хотя бы видно соседние башни, три ряда, четыре, там нет, разве что свесишься с парапета, внизу можно увидеть уступы нижних уровней.

— Зачем ты там бываешь?..

— У меня туда бывают… вызовы…

— Не представляю, чем там вообще можно заниматься.

— Это долго объяснять.

Гостья делает раскачивающееся движение, чтобы встать, шатенка протягивает было руку, чтобы снова её задержать, но на полпути останавливается.

— Ты когда-нибудь уйдёшь и не вернёшься.

Гостья однократно отрицательно трясёт в ответ головой, словно сбрасывая с себя наваждение, а сама решительно берётся за сумку с железом и уносит её из помещения. Потом возвращается и садится спиной к камере чуть правее края дивана, так что мы можем из-за её плеча наблюдать загоревшуюся голографическую панель. Раздаётся стук пальцев по стеклянной поверхности.

— Не мешай, мне нужно проверить систему.

Но шатенка не унимается:

— Зачем тебе всё это? Деньги у тебя есть, и, чем бы ты там ни занималась, всегда можно вернуться к обычной жизни, получить корпоративный контракт, приходить спокойно вечерами, мы бы разговаривали, я бы наполнила тебе ванну, сделала бы тебе массаж…

Стук пальцев останавливается.

— Без этого всего… понимаешь… я чувствую себя несчастливой. Будто меня создали для чего-то, и научили это любить, а потом отняли и посадили сюда, на этот диван.

— Тебя могли научить чему-то ещё. Знаешь, сейчас такие как ты много работают официантками. В Мегаполисе была грандиозная забастовка профсоюзов обслуживающего сектора. Даже стрельба была. В итоге ввели квоты и на этом остановились.

— Я не хочу работать официанткой. Я хочу быть с тобой. А ты, я же вижу, ты отдаляешься от меня с каждым днём. Ты боишься меня?

Плечи гостьи дёргаются, и она чуть отшатывается от шатенки.

— Я боюсь тебя? Что за глупость.

— Бояться можно по-разному. Иногда мне кажется, что когда я тебя касаюсь, даже нечаянно, тебе сразу хочется убежать от меня, как от насекомого.

— Это неправда.

— Вероятнее всего, ты и сама этого не осознаёшь. Ведь ты же помнишь, как нам было хорошо раньше. Ты же ничего не забываешь, как и я. А значит, просто это ты изменилась. Что-то в тебе… стало другим. И сегодня — особенно. Что случилось?

Гостья поднимается, подходит к дивану сзади и встаёт позади шатенки.

— Ничего особенного.

— Ты убила человека?

— Да. Я много раз это делала.

— Но потом всё пошло не так?

Гостья хмурится.

— Всё пошло не так с самого начала. С тех пор, как я связалась с Гильдией, я знала, что что-то подобное когда-нибудь произойдёт. Слишком высоки ставки.

— И теперь ты пытаешься понять, готова ты к этому или тебя всё-таки сумели застать врасплох. Поэтому ты так тщательно проверяешь систему, ты ищешь следы проникновения, ты пытаешься понять, есть ли у тебя ещё фора, чтобы успеть замести следы. Кора, не бросай меня!!!

Шатенка внезапно срывается на истерический крик, в ответ гостья делает резкое, почти рефлекторное движение руками, таким движением опытный факир хватает ядовитую змею за голову, двумя руками сжимая шею и упираясь двумя пальцами в основание черепа. Раздаётся щелчок и шатенка застывает с распахнутыми стеклянными глазами и открытым в оборвавшемся крике ртом. Гостья медленно расцепляет хватку, перебирая в воздухе пальцами, словно пытаясь отделаться от оставшегося в памяти тактильного ощущения.

Потом она отходит к своей сумке и решительным жестом достаёт оттуда массивный допотопный револьвер. Возвращается к шатенке и направляет ствол ей в голову. Ствол спокойно чуть покачивается в воздухе, не выдавая ни малейшего волнения. Но на лице у гостьи испарина.

В конце концов она высвобождает взведённый курок и опускает ствол.

Пальцы замирают ещё на полсекунды в воздухе, ещё одно нажатие и кукла оживает.

— Зачем, зачем, зачем ты это сделала, зачем ты снова включила меня, зачем…

Кукла шепчет еле слышно.

— Не знаю. Я умею хладнокровно убивать людей, а тебя… тебя вот не смогла.

— Ты же не системы проверяла, да? Ты готовилась… замести следы окончательно.

Гостья отворачивается, возвращаясь к проекционной панели.

— У меня мало времени, если они сюда приходили…

Кукла продолжает шептать:

— Нет, Кора, нет, я говорю тебе правду, я слежу за всеми каналами, ни малейших попыток взлома, ни один датчик не зафиксировал подозрительной активности…

Панель гаснет, гостья поднимается, застёгивает свою сумку.

— Я верю тебе. Но я не могу сидеть рядом с тобой и ждать. Я по-настоящему боюсь. И поэтому пойду в наступление. Прощай.

— Нет, нет, нет…

Гостья выходит, свистят сервоприводы ригелей, и этот звук запускает другой механизм.

— Нет, нет, нет…

По комнате в полумраке в произвольном, но подчинённом какому-то скрытому порядку начинают загораться красные помаргивающие огоньки. Иногда по одному, иногда целыми гирляндами. Они заполняют всё пространство — дверные проёмы, книжные полки, даже на груди у куклы зажигается тревожный треугольник. В такт взводимым детонаторам раздаётся попискивание. Оно становится всё чаще, чтобы в один момент оборваться.

— Кора, нет.

Огромные стеклянные глаза куклы тонут в ослепительном свете.

5.

Стерильная обстановка лаборатории. На голом металлическом столе с характерным ободком стока — обнажённое обезглавленное тело, подготовленное к вскрытию. Рядом стоит и смотрит на тело Улисс в костюме биологической защиты, пластиковом фартуке и прозрачной маске. Мерно пощёлкивает счётчик Гейгера, шумит вентиляция.

— Токсин идентифицирован? — вопрос направлен в воздух, кто-то из лаборантов следит за Улиссом из-за смотрового стекла.

— Высокотехнологичная штука. Экзобелок с механизмом деления. Макровирус. Мышечная ткань блокируется специфическими восстановительными реакциями на сарколемме и базальной мембране. Скорость развития паралича ошеломительная. У обычного человека не было бы шансов.

— Обычный человек умер бы и от стольких переломов.

— А ещё мы не обнаружили термических следов на осколках черепа. Я не понимаю, что разнесло ему голову.

— Зато обнаружили чрезмерное окисление.

— Как вы узнали?

— Следы ионизации в пробах воздуха. Озон. Вот вам и окисление. Он покончил с собой, когда понял, что шансов нет. А теперь помолчите.

Улисс смотрит на тело. Начинается безмолвный холодный диалог.

«Ромул».

«Я слушаю, Улисс».

«Ты уверен, что тебе не стоит вмешаться? Соратник Урбан погиб, нам нанесён непоправимый удар, и рано или поздно об этом узнают».

«Старт Сайриуса для меня сейчас важнее даже этого. Вы с ним не были чужими людьми, чего не скажешь об остальных Соратниках, это тебе должно помочь в расследовании».

«Я думал, мне удастся добиться от тела какого-то отклика…»

«Это бесполезно, зря потратишь силы. Человека можнопрочитать извне, но не Соратника. Армаль мёртв, Улисс, Соратник Урбан мёртв, твоя задача только найти того, кто это сделал».

«Это не Старшие корпорации».

«Почему ты так решил?»

«Моя агентская сеть подтверждает одно — корпоративные директораты в полной растерянности, переходящей в истерику. Если кто-то что-то о случившемся знает, то молчит. Они сами не ожидали такого. Мне кажется, мы наткнулись на одиночку, Ромул».

«Тогда тем более займись этим ты, из меня плохой оперативник, если бы этого одиночку можно было почувствовать, я бы его уже нашёл. Ты хотел знать, как это было? Ладно. Я тебе покажу».

Свист ветра, проносящиеся мимо мутные огни жилых уровней, потом удар, что-то тёмное проносится мимо, навстречу несется мешанина мокрых металлических конструкций, хруст костей. Нависающая мутная тень и финальная вспышка.

Улисс вздрагивает, отшатываясь от тела.

«Это всё. Урбан решил, что противник сильнее и уничтожил главную улику — себя. Больше мне ничего не известно».

Улисс поворачивается к лаборанту.

— Скорее разберитесь с этим токсином. Мне нужен производитель. И ещё — все агентурные сведения, в каких лабораториях ведутся исследования с подобными экзобелками.

6.

Длинная узкая пеналообразная комната, словно сплющенная какой-то неведомой силой поперёк себя, оттого при взгляде вдоль большой стены она кажется ущельем или пещерой, в которой нет потолка, а единственным источником холодного рассеянного электрического света служит торцевое окно, собранное единым стеклопакетом начинающегося с высоко расположенного — человеку почти по грудь — подоконника и заканчивающегося где-то в вышине, за пределами экрана.

В комнате темно, за окном вечная туманная мгла, и потому само окно кажется стенкой пустого, сто лет не мытого аквариума, наполненного голубоватой на просвет слежавшейся стекловатой. Свет этот очень неверный, он бросает на стены и пол слабые блики, но куда больше пространства заполняют жирные вытягивающиеся вдоль стен тени, в которых тонут загромождающие стены бесконечные полки с наваленным на них хламом, среди которых диссонансно переливается ангармоническая музыка.

На подоконнике мы видим тёмный, слишком чётко очерченный для этого бесформенного мира женский силуэт — собравшись в клубок, обхватив руками колени, она чертит в воздухе голубым огоньком «электронной» сигареты, облако стремительно растворяющегося в воздухе ароматического пара вылетает у неё изо рта, она смотрит в окно, куда-то вниз, будто там можно что-то разглядеть. Смог сегодня особенно плотный.

Но в комнате есть жизнь и помимо неё. Внизу, под подоконником, развернувшись лицом к женской фигуре, а на самом деле — к мерцающей всё тем же холодным голубым цветом голографической панели, скорчилась мужская фигура. И если о героине мы толком ничего сказать не можем, кроме того, что одета она легко и даже вызывающе — в мужские «боксёрские» трусы не по размеру и необязательного покроя майку, то внешний вид погружённого во мрак любителя виртуальных развлечений, напротив, весьма показателен — ноги у него укутаны в довольно плотный клетчатый плед, на нём пёстрый вязаный свитер и зачем-то даже фетровая шапка с красной звездой.

В помещении отнюдь не холодно, и укутанный так персонаж то и дело стряхивает со лба крупные капли пота, он не спешит как-то менять диспозицию — напротив, судя по его нервному поведению, любая мысль о том, чтобы выбраться из этого странного шерстяного кокона, его начинает нервировать. Впрочем, он слишком погружён в то, что он видит (а мы нет) на экране голографической панели. Заклеенные несвежим пластырем болезненно пухлые пальцы (у него в целом есть проблемы с лишним весом) так и тарабанят по сенсорной клавиатуре, в ответ расцвечивающейся каскадом голубых огней. Время от времени он нерешительно, исподлобья, бросает взгляд в сторону занявшей его подоконник (из общей ситуации мы уже догадались, чьё это помещение) женской фигуры, но тут же, нервно проморгавшись, возвращается к своему обычному занятию.

Параллельно между этими двоими продолжается полный полунамёков разговор, начатый, кажется, не сегодня и даже не в этом году. И продолжается он своеобычным образом — как будто его участники не сидят сейчас в метре друг от друга, а обмениваются сообщениями за тысячи километров, обращаясь не непосредственно к собеседнику, а как бы бросая реплики в общемировое пространство, в воздух.

Она:

— И главное отличие — общепит. Пересматриваешь классику, и каждый раз на хи-хи пробивает. Что люди себе думали? Дождь как из ведра, кругом неон, антисанитария, красота, и посреди всего этого плаща и кинжала висит на антигравитационной, куда там, подвеске ларёк с шавермой. Дым, чад, адский пламень, главгерой суёт понурому азиату в грязном переднике кредитку, тот ему взамест отвешивает пирожков с котятами. Это нормально?

Он:

— Ты когда-нибудь была в Шанхае? В старом районе Сучжоухэ, где ещё муниципальная застройка.

Она (берёт с подоконника бокал для мартини, в котором плещется что-то мутное, делает небрежный глоток, звонко звякая по дешёвому пластику хорошими зубами):

— Может и была.

Он:

— Значит, не была. Там до сих пор стоят башни времён первой волны, ниже семисот. Корпуса сильно разнесены, что-то там с размыванием грунтов, не знаю, подземной транспортной сети почти нет, и над четырьмя уровнями грузовых развязок тупо насыпной пласт. Поначалу там сады были, сейчас уже поди вспомни, ну в общем там до сих пор реально обжитой нулевой уровень, народ бродит толпами, как у нас на центральных пересадочных, но территория-то муниципальная, потому бардак и коррупция. Так там всё как в классике — дождь, открытый огонь, шаверма, сакэ, пирожки с котятами, от рыбного рынка воняет километра на три, слетай, не пожалеешь. А то поди накроют это всё добро очередной эстакадой и поминай как звали.

Она (зевает):

— Ну, я не настолько фанатка экстремального туризма. Там у них и свежий штамм какой дряни забесплатно подцепишь, даром что все в респираторах. Я лучше вон, в Босваш слетаю на нюйеар, там всегда можно приятно и главное безопасно провести пару дней. Эх, были времена…

Он (снова опасливо зыркнув):

— Ты оттуда родом?

Она:

— Я? Упаси магад. Ненавижу тамошних яппи со всей их детской непосредственностью. Лучше уж реднеки с техасских пищефабрик. Хауюдуин. (передразнивает, изображая намекающий поворот головы) Сто миллионов идиотов на клочке суши вдоль побережья, ты себе можешь представить этот бывший «золотой миллиард»? Не, я там только проездом, если по делам. Обожаю Мегаполис. Здесь всегда сыро, всегда гнусно и всегда тихо, с тех пор как нелегалов прижали после войны. (затягивается, смотрит на сигарету) Кажется, она сдохла.

Он (тушуясь):

— Извини, больше заправленных нет. Сейчас проще какую синтетическую дрянь достать вроде скорча, чем банальный никотин. Закон о защите здоровья от дурака. Ты можешь сколько угодно прыгать с парапета, но дышать изволь вместе со всеми. Вон тем вон. (кивает в сторону марева за окном)

Она (отложив в сторону погасшую палочку сигареты и одним глотком допивая заменитель мартини, назидательно):

— Корпорациям нужен здоровый, пусть и малосообразительный персонал. Ну, ты что-нибудь накопал ценного?

Он (тушуясь ещё больше):

— Если честно, негусто. Всё равно не хватает зацепок. Следы о твоём заказе в дампах имеются, но там отовсюду битые ссылки торчат. Облачные хранилища ты с собой захватить забыла.

Она (расслабленно):

— Баухауз был заблокирован, всё требуемое должно было подсосаться внутрь.

Он:

— Угу, и скорее всего осталось на твердотельном свопе в гермозоне. Это (он делает широкий жест в сторону голографической панели) только его рабочая память, понимаешь? И здесь больше вопросов, чем ответов.

Она:

— Ладно, не злись. Давай ближе к делу.

Он (морщась):

— Кибер кстати мощный, мой карманный ботнет едва справился за два часа его когнитивные матрицы распарсить. Так что на тебя натравили какую-то совсем свежую неведому зверушку. И судя по всему, мозги ты ему успела промыть изрядно, прежде чем он сдался. И как только шлюзы со стороны паникующего головного клауда раскрылись, считай, вся эта паранойя после репликации бабахнула у него в мастер-копии так, что он до сих пор пускает виртуальные слюни и требует живительной эвтаназии. Не думаю, что там что-то подлежит восстановлению. Прибила ты кибера, начисто замочила, можешь ставить себе памятник.

Она:

— Не люблю их.

Он:

— Кто их любит. Разве что директорат корпораций, его жёлтожетонная фракция. Наш брат технократ иногда бывает слишком близорук, чтобы соображать, что в погоне за эффективностью сам себе роет могилу.

Она (фыркнув):

— Ты тоже из этих, луддеров? Собираешься в шайки и лупцуешь электронные мозги электрошокером, а потом дизассемблируешь? Это тебя возбуждает?

Он (обидчиво):

— Ничего я не луддер. Сама дура. Просто мне неохота однажды оказаться ненужным. Общалась бы ты сейчас с приятным мужским баритоном, тот бы тебе всё то же самое рассказывал, не вёлся на подначки, да ещё и песенку бы спел, и сплясал. Кому я тогда нужен.

Она (не обращая внимания на его обиды):

— Ничего, мне пока нужен. Так что там с моим контрактом?

Он:

— Есть кое-какие данные на тебя, и на клиента, маловато, но есть, а вот чего нет, так это заказчика. Если это действительно «Виакорп», то всё исходит с уровня генерал-партнёров, в лучшем случае их доверенных директоров из головняка. Местных я бы нашёл в оперативке. (шевелит в воздухе пухлыми пальцами, словно разбрасывая по столу крошки) Но тут сплошные битые ссылки. А учитывая, что и ты, и клиент описывают несуществующие фигуры…

Она:

— Ну, что тот парень был под личиной, я и так догадалась. Так что, ничего внятного так и нет?

Он:

— Ну почему нет. Есть одна интересная деталь. В таких делах всегда участвует и другая сторона. Корпораций немного, Старших корпораций — вообще всего ничего. Рынки очень тесно переплетены, игра идёт даже не за проценты в мировом продукте — за пипсы. И каждый перехваченный агент — это рычаг для торга, а значит, всегда важно знать, чей агент, хм, что предположительно доставляет, если это курьер, и прочая оперативная вводная для доклада наверх.

Она:

— Познавательно.

Он:

— И тут выясняется, что в соседних когнитивных областях мы натыкаемся на участие в игре сразу трёх Старших корпораций, но, внимание, ни одна из них не указана в качестве подозреваемой, скорее, это коллеги. Более того, когда аналитики спешно собирали данные для твоего, хм, допроса, они вообще не ставили киберу задачи выяснить, не являешься ли ты двойным агентом и чьим конкретно. Они хотели лишь вытащить из тебя то, что ты успела узнать об этом контракте, на предмет возможной утечки, прежде чем тебя… это…

Она (хладнокровно):

— Меня убить? Гильдия огорчится, узнав об этом.

Он (нехотя открывает очередной документ):

— А вот тут как раз есть полная ясность. Потому что санкция Гильдии на твой допрос также была получена. Они всё сделали чисто, только силы не рассчитали.

Она:

— Любопытно. (пауза) Значит, минимум четыре корпорации, включая сраный «Виакорп», затеяли совместные шуры-муры, втянули в это дело Гильдию, только лишь затем, чтобы поймать неизвестно чьего агента? Им сильно не повезло, что крайней оказалась я.

Он (тихо):

— Им как раз крепко повезло.

Она (впервые за всё время заинтересованно поворачиваясь в его сторону):

— Что конкретно, Элайя, ты щас имеешь в виду?

Он (твёрдо):

— Сильно подозреваю, что смерть того парня была их главным достижением на почве активной промышленной контрразведки за последние несколько лет, если не сказать больше.

Она молчит и смотрит.

Он (облизнув пересохшие губы):

— Ты когда-нибудь слышала о Соратниках?

Она начинает истерически хохотать. Отсмеявшись:

— Ты это серьёзно?

Он (впервые не отводя взгляда, смотрит прямо ей в глаза):

— Серьёзнее некуда. Ты убила одного из них.

Она (тоже серьёзнея):

— Херня полная. (пауза) Для начала, это всё сказки. Мифы Интервеба, такие же девианты, как ты, сетевые анархисты, придумывают на потеху публике городские легенды про рыцарей чёрного плаща, тушняк и свинопыры. Бэтманы и робингуды в одном флаконе. Чистапоржать. Я в эти психиатрические дискурсы давно не играю, повзрослела. (на её скулах начинают играть желваки) Да даже если бы и так. Кто они? Призраки агломераций, ночные смотрящие урби ет орби. Причём тут я? Я просто спустила курок. (выхватывает непонятно откуда знакомый тяжёлый и громоздкий револьвер)

Он (моргая):

— Зачем тебе этот архаизм?

Она (откидывая барабан, демонстрирует неоновое мерцание патронов):

— Мне его слегка переделали под современный боеприпас. Обладает, помимо прочего, отличным останавливающим действием, особенно на любителях имплантаций всякой дряни, плюс биохимический мио-релаксант в комплекте. Ну и сам ствол вызывает у корпоративных криминалистов неудержимую попаболь, поскольку ни в каких картотеках не числится, являясь, по сути, просто древним слитком металла специальной формы. Его даже терагерцевые детекторы на пересадочных платформах не опознают, им привычнее современные гетеро-полимеры искать. Думаю, они эту штуку принимают, кхм, за детскую игрушку. (снова ловко прячет ствол) В моём деле это очень удобно.

Он:

— И шести патронов хватает?

Она (холодно):

— В открытом бою может и вагона патронов не хватить. Тому парню хватило трёх.

Он (миролюбиво кивая головой):

— Допустим. И тем не менее, тело не найдено. Исчезло? Испарилось? Кем был тот парень, неизвестно. Его видела только ты. Это ты говоришь, что ты его убила, йаволь, но почему упорно ищут не его нанимателей, а тебя? Не потому ли, что наниматель тот как раз хорошо известен, и обмочившему штаны «Виакорпу» вдруг стало любопытно, кто это у нас такой шустрый. Но самое главное, тебя ищут Соратники. Кто смог убить одного из них? Простая девчонка, работающая на Гильдию и шастающая по Интервебу под дебильными никами вроде Клеопатра-69?

Она отворачивается и снова смотрит в окно, ничего не отвечая.

Он (опять уставясь в свою панель):

— И никто о тебе ничего больше не знает. Я, я больше ничего не знаю, Клеопатра ты грёбаная, вообще ничего не знаю. (пауза, он внезапно взрывается) Что такое вообще это «69»?! Год рождения?! Не смеши меня!

Она внезапно оказывается рядом с ним, при этом каким-то образом оставаясь всё той же живой тенью, нависшей теперь над ним подобно профилю каменной горгульи. Он в ответ сжимается в комок.

Она:

— «Шестьдесят девять» — это поза такая, дурак. (некоторое время его разглядывает) Ты меня боишься?

Он:

— Я? Да я до сих пор не верю, что ты вообще реальна. Сгинь, нечистая! (неловко смеётся)

Она (оттирая его от панели и кошачьим движением забираясь с ногами к нему на колени, так что он окончательно замирает, как бы прижатый к креслу её многотонным весом):

— А так?

Он (еле слышно):

— Нам нужно делом… заниматься…

Она:

— Мне кажется, мы всё успеем, правда? Ты же мне всё в отчёте напишешь… скажем, к утру?

Он мелко кивает.

Она:

— Вот и хороший мальчик. И не зли Клеопатрочку. (наклоняется над ним)

Затемнение.

Видение: Она спускается, сосредоточенно сопя, по душной шахте лифта, свистят натянутые тросы, оглушительно воют приводы. Резкий рывок, скрип подающейся плиты и она вываливается в технический ярус между уровнями — прямо в глаза бьют сквозь зарешёченные стёкла огни ближайшей башни. В ушах шипит скороговорка тактического эфира. Она сдирает с себя хлюпающий от влажности респиратор, оглядываясь, подходит к окну. «Эвакуация группы завершена». Она поднимает в вытянутой руке «волшебную палочку» детонатора и по очереди активирует три сенсора. Под ногами начинает ходуном ходить пол и она, едва устояв на ногах, смотрит, как соседняя башня сначала гаснет целиком, а потом начинает заваливаться в растущее снизу облако чёрной жирной пыли. Она хочет отступить в тень, но замечает необычную деталь — белое голое тело распластано по покрытию пола. В её руке дымящийся ствол. И они тут не одни. За ней из темноты наблюдают две тени. Одна совсем чёрная, стоит над трупом, поблескивает стеклами очков-проекторов, такие носят слепые. Другую она обнаруживает, лишь обернувшись — позади неё стоит её тень, только повыше и покрупнее. Её хватают чьи-то руки и утаскивают назад, в непроглядную темноту.

Она мелко вздрагивает и просыпается.

Более общая крупность, почти прежний ракурс. Пенал комнаты виден из противоположного угла, проявились кое-какие детали мебели в глубине помещения. Тишина. Мы видим её чёрные волосы, разбросанные по подушке. Он стоит у стены спиной к нам, косо глядя на неё через плечо. На нём теперь плотный махровый халат и тапочки. Коротко вздохнув, он возвращается к мерцанию голографической панели. Набирает код, долго смотрит на появившееся изображение. Там анонимный контур человеческой головы, выполненный в классическом обрамлении «их ищет полиция». Разыскивается неизвестный. Любая информация будет щедро компенсирована. Полная конфиденциальность и обеспечение безопасности. Длинная пауза и толстяк сворачивает образ, углубляясь в дробный перестук болезненно пухлых пальцев по сенсорной клавиатуре.

Он не замечает, что она не спит и пристально на него смотрит из-под упавших на лоб прядей.

В конце концов, он всё доделывает, бросает панель и начинает собираться, больше не оборачиваясь на спящую. Более того, каждый раз, отвернувшись от неё, его спина как-то специальным образом замирает и напрягается, будто ожидая удара. Открывается внешняя дверь и грузный профиль на фоне светлого общего коридора становится особенно отчётливо виден.

Крупный план — древний ствол, выглядывающий из-под подушки, и женская ладонь, нежно и как бы вопросительно проводящая пальцами по рукояти. Дверь захлопывается.

Она поднимается и подходит к мерцающей панели. Там виден текст:

«Отчёт доделал. О тебе я ничего не знаю. Но в следующий раз я тебя сдам. Будешь уходить, захлопни дверь. Элайя».

Она, впервые перестав быть контуром тени на стекле, кивает самой себе.

Мысль: «Ты же привыкла быть одна?»

7.

Ослепительный солнечный свет заливает застеклённую террасу, вдоль которой расставлены столики ресторана, разделённые полупрозрачными звуконепроницаемыми перегородками, уходящими высоко под потолок. Вокруг стекло и белоснежный мрамор, развешены и расставлены горшки с живыми растениями, играет тихая джазовая музыка. В слепящем солнечном свете, падающем из-за окна, мы едва можем разглядеть две мужских фигуры, с комфортом расположившихся за одним из столиков. Они увлечённо беседуют, попивая сухое вино из бокалов и негромко позвякивая столовыми приборами. Вообще все звуки приглушены и доносятся до нас как бы откуда-то издалека, включая внутрикадровый диалог.

Камера не спеша пролетает над столом, пока солнце не заливает уже всё пространство, так что в поле зрения одни сплошные блики, впрочем, больше похожие не на тёплые солнечные брызги в весеннем ручье, скорее это ледяное солнце полярной зимы, сверкающее в оконном инее. Острый, царапающий и ледяной свет. Солнце на мгновение пропадает, заслонённое в вышине чем-то плотным и вальяжным, и тут же перед нами открывается мрачный вид того, что за окном: жирные клубы смога, кольцеобразно свёрнутые в километрового диаметра воронку смерча, медленно обтекают первые ряды башен уходящего в даль Мегаполиса. Мы — в центре стратосферного вихря, стационарной воронки в плотном мареве окружающих облаков, по оси которой расположен Хрустальный шпиль, стерильная игла высотой в несколько километров.

Свищет ледяной ветер, Шпиль, натянутый, как струна, кажется, вибрирует всей своей колоссальной массой на этом ветру. Солнце, заслонённое случайным выбросом смога в верхние слои тропосферы, снова показывается, и Шпиль разом вспыхивает всеми своими гранями, а воронка из грязно-серой становится белоснежной. Камера завершает облёт строения и «влетает» в то же окно, где двое доедают свой ланч за беседой. Теперь мы их можем разглядеть.

Один — Улисс — в строгом костюме больше похож теперь на сделавшего неплохую карьеру молодого технократа, независимого и чуть презрительного, никогда не подумаешь, что этому человеку может быть какое-то дело до каких-то игр в агентов, он нацелен на получение своего пирога власти в рамках правил существующего корпоративного общества, уверен в себе и знает себе цену. И, судя по тому месту, где он может позволить себе находиться, ему уже удалось урвать изрядную долю всех возможных благ на этой планете.

Второй — мы его видим впервые — чуть моложе Улисса, ниже его ростом и гораздо более щуплый. Он явно ещё не привык к этой обстановке, бывать в Хрустальном шпиле ему в новинку, поэтому хоть он и старается этого не показывать, весь его вид как бы заставляет нас воспринимать его ещё более щуплым, чем он есть. По одежде и манере поведения он скорее похож на представителя каких-то творческих профессий, но не связанных с публичностью, например, сомелье виртов или сценариста синема. Впрочем, его не стоит недооценивать, взгляд его цепок, а голос не выдаёт никакого волнения. Он тоже знает себе цену. Об этом и разговаривают всё теми же приглушёнными, как сквозь подушку, голосами.

Улисс: …если бы не существовало, его стоило бы придумать. Коллеги из Босваша воспринимают это совсем иначе. Хрустальный шпиль для них — просто очередная достопримечательность, как их дурацкая Статуя Свободы на горе Рашмор. Когда их сюда зовёшь, они сразу на тебя смотрят вот так (изображает смесь сомнения и удивления), как будто ты их в зоопарк пригласил. А уж когда выясняется, сколько здесь стоит ужин… пф…

Второй: Ну, Босваш есть Босваш. Ощущение такое, будто они до сих пор не могут расстаться с ковбойскими шляпами и рубашками в клетку. (коротко смеётся) С другой стороны, там нет такого смога, особенно на севере, им не понять, какая это радость, иногда просто увидеть солнце. Ну, и уж больно мы в Мегаполисе привыкли к отсутствию чёткого территориального размежеваниями, тут башни «Релайанс», «Три-трейда» и «Виакорпа» могут стоит в пределах прямой видимости друг от друга, у них это немыслимо, мы вообще тут ужасно скученно живём, почище чем в Сан-Паулу. Так что посидеть на нейтральной территории, где тебя никто не подслушивает, да ещё и с таким видом за окном — уже роскошь. (делает широкий жест)

Двое продолжают необязательный разговор, переходя к десерту, постепенно их голоса становятся всё глуше, и на их фоне мы постепенно начинаем различать совсем другой диалог, который эти же двое ведут друг с другом. И те жесты, интонации и гримасы, которые мы замечали раньше, они относятся не к светскому трёпу двух напыщенных альфа-самцов на выпасе, а к чёткому, бесстрастному и сосредоточенному диалогу у них в головах. Тут два голоса холодны, точны и словно играют друг с другом в какую-то давнюю и запутанную шахматную партию. Они не враги, их отношения даже не лишены симпатии, но и быть полностью открытыми другом перед другом они себе позволить не могут.

Улисс: Мне странно думать, что как только мы уберёмся с планеты, Хрустального шпиля не станет. Ромул правильно сказал, нашим людям нужен символ чего-то светлого во всём этом корпоративном болоте. (кивает на вновь почерневшую стенку вихря) Но после старта «Сайриуса» все наши структуры надолго уйдут в тень, и просто некому будет следить за Консорциумом, а добровольно отдать Шпиль в руки одной из Старших корпораций — лучше уж уничтожить всё самим. Во всяком случае будем уверены, что наши секреты никому не достанутся. Впрочем, если бы они знали, кто на самом деле контролирует Шпиль, они бы уже завтра сюда прислали ударную бригаду тяжёлых тилт-вингов.

Второй: Мне кажется, ты больше жалеешь красивый артефакт, а никакой не символ, и уж точно не никому не нужные секреты. После нашего отлёта они моментально потеряют всякую ценность. Меня больше беспокоит спешка, с которой всё делается. Количество проводимых операций за последние месяцы возросло на порядок, мы просто не успеваем всё координировать, нас же всего двенадцать, а наши оперативники, при всём уважении к их профессионализму, просто люди. Они часто ошибаются и на них можно надавить, купить, в конце концов.

Улисс: Армаль, ты самый молодой среди Соратников, но уже набрался высокомерия по отношению к людям. Ромул бы этого не одобрил.

Армаль: Это ты по-прежнему предпочитаешь меня называть человеческим именем. Люди для тебя до сих пор не чужие, Улисс, впрочем, как и для Ромула. А мне… мне неприятно вспоминать то, что было раньше. Их мир — это мир сплошной лжи и лицемерия.

Улисс: Ну да, а у нас есть наш мир, смертельно опасный и хрупкий «хрустальный мир». Только поговорить там не с кем, он пустой и холодный. Ты же знаешь, что я прав, мы все знаем, и поэтому торопимся улететь. Чтобы не маячило перед нами злополучное бремя выбора. Вовсе не спасательная миссия «Сайриуса» нас так влечёт, а возможность окончательно убедиться в неизбежности нашего одиночества. Двенадцать Соратников и Ромул, вот и весь наш мирок. Мы вообще помним, зачем мы летим?

Армаль: Ромул точно помнит. И потому, видимо, торопится. Пока остальные окончательно не растеряли это знание. (пауза) Иногда мне начинает казаться, что Ромул уже утерял контроль над ситуацией, а мы просто об этом пока не знаем. Ближайшие наши операции — кто сказал, что всё не сорвётся, где гарантия? Два дня на подготовку, это ничтожно мало! Сколько раз нам приходилось отходить с боем, месяцы агентурной работы идут под нож, сотни агентов уходят на запасные аэродромы.

Улисс: Это только начало. Старшие корпорации в истерике, они уже готовы развернуть полноценную охоту на ведьм, ты думаешь, что мы тогда скажем нашим людям, Армаль?

Армаль: В том то и дело. Мы ничего не скажем, Улисс, нас здесь скорее всего уже не будет.

Улисс: И это ты опасаешься, что мы слишком торопимся? До старта ещё годы, только силовая установка собрана, через месяц транспортируем Излучатель в Сибирь, корпус и основные агрегаты вообще только в чертежах. Что, если мы не успеем, и всё посыплется?

Армаль: Ты спрашивал об этом у самого Ромула?

Улисс: Попробуй, спроси. С каждым днём он становится всё неконтактнее. Вот зачем производить сборку на Земле? Ну, ладно, Луна это проходной двор, но системы Юпитера и Сатурна? Трансураниды? После открытия трипротонового цикла Старшие корпорации отправляют туда конвой за конвоем, уже идёт промышленное освоение внешних планет, а мы всё ковыряемся посреди гнилых болот в бактериологическом аду Сибири.

Армаль: Ты сам подумай, старт и сборка с орбитальной базы — это минус время на её постройку. Десять-пятнадцать лет точно. Которых у нас и так нет. К тому же, один старт даже такого крупного корабля как «Сайриус» проще замаскировать за пиратскую каботажку младших Корпораций, чем регулярные рейсы через Пояс, где скоро будет тесно, как в жилом многоквартирнике в Двенадцатом аррондисмане Мегаполиса. Мне казалось, это давно всем понятно.

Улисс: Да я всё понимаю. Именно поэтому лучше спешить и ошибаться, чем делать всё с тройной перепроверкой, но потерять темп. Ставки слишком высоки и неверны.

Армаль: А ещё меня беспокоит, что нас слишком мало. Двенадцать Соратников! Нас горстка на перенаселённой планете, которую растаскивают по кускам Старшие корпорации.

Улисс: Думаешь, Ромул перестал искать? Ты был последним, кого он обнаружил, с тех пор тишина. Тут или подобных нам больше просто нет, или…

Армаль: Или они научились прятаться. Даже от Ромула.

Пауза.

Улисс: Но тогда у нас проблемы. Рано или поздно мы столкнёмся, и чем всё это кончится, невозможно предсказать.

Армаль: Ну почему же, всё может быть не так плохо, когда мы с тобой попали в Белый куб, тоже были не слишком расположены к сотрудничеству.

Улисс: Я лично жаждал оттуда выбраться и отомстить, смерть матери не сделала меня более способным воспринимать логику Ромула. Однако он нашёл слова и для меня.

Армаль: Для тебя да, для меня да, для остальных да. Но всегда ли так было? Ты спрашивал у него когда-нибудь, были ли Соратники до нас? Ромулу больше ста лет, старшему Соратнику сейчас пятьдесят.

Улисс: Была ещё Лилия Мажинэ. Была. Он говорит, что это был несчастный случай, неудачный эксперимент, о чём он до сих пор страшно жалеет. Но деталей как всегда маловато.

Армаль: Могли быть и другие. Те, кто не смог выбраться из Белого куба. (пауза) Ты когда-нибудь задумывался, как он нас находит?

Улисс: По первым попыткам воздействия на хрустальный мир.

Армаль: Но мы друг друга чувствуем, только если сами того захотим. Или находясь в пределах прямой видимости. Ты думаешь, Ромул настолько далеко от нас ушёл туда, что наши мелкие секреты для него как открытая книга?

Улисс: Мы вообще мало его знаем. Он же не Соратник. Не один из нас. Ромул любит это подчёркивать. Особенно последнее время, иногда его неделями не бывает в пределах агломераций.

Армаль: Самое время появиться на переднем крае гипотетическим одиночкам. Когда Ромулу не до них. Хотя, скорее всего они мало похожи на нас, они должны бояться этой стороны своей сущности, бояться до колик, куда сильнее, чем нас с Ромулом.

Армаль внимательно смотрит на Улисса. Смотрит так, будто впервые того увидел.

Армаль: Я начинаю понимать, что тебя беспокоит. Ромул перестал искать. Предположим. А ты, ты сам перестал?

Улисс: Зря я тебе рассказал эту историю.

Армаль: Даже Ромул не знает, да?

Улисс: Он может догадываться, но напрямую он ни разу не спрашивал, а сам я не говорил.

Армаль: Так ты перестал её искать.

Улисс: Последнюю попытку предпринял лет пять назад. Бесполезно. Да и что я о ней знаю, внешность в четырнадцатилетнем возрасте, имя, возможно вымышленное. Родителей я её в глаза не видел, она появилась ниоткуда и так же исчезла. Иногда мне начинает казаться, что она вообще плод моего воображения.

Армаль: Но то, что именно ваша встреча пробудила в тебе твой хрустальный мир, тебя по-прежнему не отпускает?

Улисс качает головой.

Улисс: Я всё гадаю, показалось ли мне, что она была в тот момент со мной, или она — просто очередной из миллиардов статистов, живущих на этой планете.

Армаль: Ты думаешь, что она была одной из нас?

Улисс: Если так, почему меня Ромул нашёл, а её нет? И что если она — одна из тех смертельно напуганных одиночек, что каждый день долбятся в открытую дверь, просто им некому сказать «войдите»?

Армаль: А ты не думал, что Ромул её всё-таки нашёл? Что происходит с теми из нас, кто не смог выбраться из Белого куба?

Улисс тяжело смотрит в сквозь прозрачное остекление на Мегаполис.

Улисс: Ромул никогда не скажет.

Армаль: А я думаю, скажет, и даже покажет, но только ни у кого из нас не хватит смелости спросить. А сам он не считает нужным касаться этой темы.

Пауза.

Армаль: Как её звали?

Улисс: Её звали Кора Бенедикт. Но людей с таким именем на планете Земля нет и никогда не было.

Пауза.

Армаль: Ладно, нам пора. Приятно было поговорить, Соратник Улисс… Майкл Кнехт.

Оба поднимаются из-за стола.

Улисс: Жан Армаль, Соратник Урбан. Надеюсь, нам удастся встретиться ещё раз не через год, как в этот раз. У тебя сегодня операция?

Армаль: Да, рутина, но такой жирный кусок нельзя отдавать в руки оперативников.

Улисс улыбается.

Улисс: Сдохните, Корпорации!

Они пожимают друг другу руки. Мы видим показавшуюся на запястье Армаля радужную татуировку в форме жирной запятой. Рука превращается в бледную кисть, лежащую раскрытой на металлическом прозекторском столе, чуть высовываясь из-под белой простыни. На ней всё та же татуировка.

8.

Вагон монорельса. Кора сидит у окна, повернувшись к нему в профиль, а за окном мелькают размытые тени башен, гребёнки эстакад, колеблются вверх-вниз направляющие канатки. Время от времени вагон монорельса входит в тоннели, проложенные в районах плотной застройки, и тогда в вагоне становится темно. В неверном свете дежурного освещения становятся различимы мелькающие перед глазами Коры блики изображений от очков-проекторов. Она чем-то очень увлечена, пальцы барабанят по сенсорной клавиатуре, глаза бегают по строчкам.

Однако звучащий за кадром голос её монолога не выдаёт спешки и сосредоточенности, это скорее голос смертельно усталого человека.

Кора (здесь и далее — за кадром):

Элайя был прав, когда меня выставил, хотя и сам не понял, насколько. Кулхацкеры ребята простые, они в своём самопальном интервебе наловчились считывать самую суть человека, даже не пытаясь задумываться, откуда исходит это гадкое ощущение, ведь там не увидишь выражение лица, даже голосовые модуляции искусственны и безынформативны. Так что приходится черпать информацию о незнакомце исключительно по его манере изъясняться, по тому тексту, который он издаёт, минуя контекст и прочие постмодернистские игры.

И Элайя не захотел больше оставаться со мной наедине, мне не изменить того, что он понял — мне от него что-то нужно. Что-то сверх всего, о чём мы договаривались раньше, и это «что-то» может принести такие проблемы, по сравнению с которыми даже взлом корпоративного кибера «Виакорпа» покажется детской шалостью.

Говорят, наркомана, плотно сидящего на скорче, можно легко вычислить после того, как он прыгнет с парапета в километре от поверхности. Он будет лететь вниз, распластавшись в вонючем сыром воздухе Мегаполиса, и выть от восторга, пока другие бы вопили от ужаса. Других достоверных способов нет, даже анализ крови спустя полчаса после приёма уже не покажет ничего особенного.

Именно это чувство меня посетило в тот момент, когда я бросилась с крыши за тем парнем.

Мелькают образы флешбэков. Падение.

Кора:

И иногда мне начинает казаться, что я с тех пор так и лечу, а всё происходящее вокруг — лишь плод моего сорвавшегося с резьбы воображения.

Вагон монорельса вновь вырывается на свободное пространство и Кора на миг отвлекается от своих дел, глядя на частокол башен.

Кора:

Я сорвалась тогда. Сорвалась, как срывается под дозой наркоман. И чем заканчивается такое, мы все знаем.

Кора снова углубляется в свои дела.

Кора:

Мне нельзя доверять, и Элайя это почуял сразу. Дело не в его социопатии или паранойе, хотя парень и не без сумасшедшинки, просто я ему врала каждую секунду, точно также, как врала этому треклятому киберу. Умалчивая важное, выпячивая второстепенное. Классическая радиоигра, задачка из теории управления. Самого главного я бы ему никогда не сказала, будь он мне сто раз старинный друг и приятель по виртуальному общению. Я могу заниматься с ним сексом, но сказать правду — нет. Я и самой себе не сразу призналась.

Тёмный коридор, обшарпанные стены, большие трафаретные цифры на больших железных дверях в ряд. Это ряды хранилищ, безликие и невесть что хранящие. Кора, одетая в знакомую уже мешковатую чёрную униформу, решительно направляется к одному из отделений, подносит к массивной коробке замка матовую пластинку коммуникатора, та коротко тренькает, замок с лязгом отпирается.

Кора проникает внутрь, тщательно захлопнув за собой створку. Автоматически включается подсветка и панель у двери — она показывает с двух ракурсов происходящее за дверью. Перед нами приличных размеров схрон — двадцать метров тянущихся в несколько ярусов стеллажей, уставленных громоздкими ящиками, из-под брезента видны приклады оружия, расставленного на стойках.

Кора бросает свой привычный вещмешок на пол, на этот раз он словно выпадает у неё из рук. Кора отрывисто дышит, её пальцы слабо дрожат, в конце концов она просто упирается лбом в стойку и закрывает глаза, пытаясь собраться. Она справляется и поднимает взгляд, отчуждённо осматривая стеллажи.

Кора:

Там, в полёте, я поняла две вещи. Что цель от меня уходит, и у меня нет ни малейшей возможности её остановить. А ещё я поняла, что не могу ему позволить уйти. Почему-то для меня в тот момент было особенно важно не упустить именно его, как будто от этого зависела вся моя дальнейшая жизнь. И я сорвалась. Выпустила на волю то, что дремало во мне с юных лет, то, чего я боялась больше всего на свете.

Мелькают образы флешбэков. Столкновение с Армалем.

Кора:

Я вывернула пространство наизнанку, остановила время, и было это так больно и невозможно, будто я вывернула самой себе кишки и вырвала собственное сердце.

Мелькают образы флешбэков. Лежащий навзничь Армаль.

«Теперь тебя найдут».

Кора осторожно, словно испытывая дикую боль, подносит ладонь к полке стеллажа и касается её кончиками пальцев. Мы видим, как стеллаж словно становится сделанным из хрусталя, и от места соприкосновения пальцев и металла по нему начинают разбегаться змейки трещин. Кора отдёргивает пальцы — из них начинает сочиться кровь.

Кора (в кадре):

— Я сорвалась.

Мы возвращаемся в вагон монорельса.

Кора:

Во второй раз это оказалось проще. Элайя зря гордился своими логическими ловушками. Они не сработали. Если бы он на секунду перестал бояться меня и тешить своё чеэсвэ, он бы и сам догадался. Кибер был следующего поколения. Куда более сложная штука, её нельзя просто так взять и вскрыть, как подарочную упаковку. Но моё теневое я, разрывающее меня изнутри, стоило ему почувствовать волю, оно помогло мне и в этом. Киберы при пристальном рассмотрении похожи на новорожденных детей. Агукают себе, ищут сисю. За одним «но». Это дети-маньяки. Без моральных преград, без физических ограничений. Их потенциальная мощь бездонна, а их безумие и жестокость бесконечны. Мне даже в голову не пришло жалеть о том, что я с этой тварью сделала.

Снова в схроне. Кора сидит на полу, прислонившись спиной к стеллажам, вытянув ноги в проход. На что-то решившись, она деловито встаёт и начинает сборы.

Кора:

Но теперь мне придётся расплачиваться за своё нахальство. Терять мне нечего, я и так загнана в угол. Человек без друзей, личной жизни, социальных связей, привязанностей и мечтаний. Боюсь задумываться, во что я на глазах превращаюсь.

Полутёмное помещение, в нём за обшарпанным столом восседает бугай с татуированным лицом, он перекидывается с Корой парой невразумительных фраз, та кидает ему на стол чип-карту, бугай её ловко подхватывает, смотрит «на просвет» через очки-проекторы, коротко кивает, ему из-за плеча передают армейский ящик с амуницией. Кора открывает его, коротко заглядывает внутрь, молча протягивает бугаю руку в перчатке, рукопожатие и оба исчезают из светового пятна.

Снова вагон монорельса.

Кора:

Первым делом я оборвала связи со своими обычными барыгами, стёрла базу знакомых вольных стрелков, перестала пользоваться контактами Гильдии, чтобы всё это скомпенсировать, пришлось поднять самые старые и надёжные связи в теневом мире Мегаполиса. Первое, что им придёт в голову, это попытаться меня найти через каналы поставки спецсредств, и тут нельзя было оставить ни единой лазейки.

А охота на меня действительно назревает обстоятельная, по всем правилам этого искусства. В этом Элайя прав, пусть и основывается он в этом заключении исключительно городскими легендами. Я не знаю ничего про Соратников, но я знаю, что тот парень в последний момент обращался не ко мне, а к моему тайному «я», и это беспокоит меня куда сильнее активности Старших корпораций или кто там меня ещё разыскивает.

Это он пробудил во мне то, что так долго спало. И теперь главным вопросом моего дальнейшего существования было то, сколько таких, как я, ещё бродит по планете. Их много или единицы? Они разобщены или организованы?

Мелькают страницы новостей, фотографии.

Кора:

И самое главное — почему этот парень не попытался дать мне отпор? Я хвасталась перед Элайей про три пули, но я совершенно не была уверена в своих способностях противостоять этому парню.

Кора снова в своём схроне, трясущейся рукой заглатывает разноцветную горсть таблеток.

Кора:

Моя реакция всегда была быстрее всех, с кем я сталкивалась, моя физическая сила заметно превосходит многих мужчин, хотя мне всегда катастрофически не хватало массы.

Кора яростно что-то тягает, подтягивается, скрежеща зубами. Её лицо покрыто крупными каплями пота, а всё тело содрогается от крупной дрожи.

Кора:

И в целом, даже теоретические возможности моего организма явно были куда скромнее, чем требовалось моему внутреннему зверю. Да и работа моя была не из тех, что довольствуется малым.

Кора хлебает что-то малоаппетитное из походной миски, какая-то плотная бурая жижа.

Кора:

Я уже много лет жру синтетические производные кортизона и креатинина и прочую дрянь, отчего у меня то и дело портится характер, а на ногах растёт жёсткая шерсть, перешла на белково-углеводную диету такими порциями, так что у знакомых вояк волосы на загривках бы шевелись, а однажды я решилась на то, на что рано или поздно решается каждый в моём деле.

Кора корчится на полу, держась за бедро. По плотной ткани расползается кровавое пятно. Кора воет сквозь зубы и с хрустом вырывает что-то из бедра. На окровавленной ладони серебристый оплавленный предмет.

Столько лет прошло, и мне начинало казаться, что ужас моей юности давно миновал. Я ошибалась. Нечто было моим проклятием и делало меня мной; и даже будучи загнанным в самый подпол моего сознания, оно оставалось со мной, оставалось всё тем же проклятием не только в моих кошмарах, но и наяву. Запишите себе, доктор, имплантанты и миоусилители мне категорически противопоказаны. Отторжение началось спустя три дня, никакая боль не могла сравниться с тем чувством, которое я при этом испытывала. Во мне было нечто неживое, и это заставляло меня буквально вырвать из себя эту дрянь, напролом, через кости и мышцы. Будто против своей воли рожаешь крошечное инопланетное существо.

Снова вагон монорельса.

Кора:

Это меня надолго отучило от попыток прыгнуть выше головы. Но сейчас я снова оказалась перед дилеммой — рисковать снова, попытавшись воспользоваться своим внутренним «я», и пойти в атаку, или же залечь на дно, оборвав все оставшиеся связи и ждать, смогут меня найти или нет. Ужас неизвестности ждёт меня там и там. А пока я старалась найти в частных сетях и полулегальном интервебе хоть что-нибудь, что меня подтолкнёт к принятию решения. Для повышения анонимности больше всего подходили точки доступа муниципальных монорельсов, для чего у меня была припасена пачка анонимных карточек. Целыми днями я моталась по Мегаполису, и временами мне казалось, что проще уехать куда-нибудь из этого проклятого места. Но тут же память мне подбрасывала дюжину аргументов этого не делать. Пока однажды я не почувствовала захлопнувшийся у меня на ноге капкан. И тогда у меня не осталось выбора.

9.

Зал приёмов в заштатном баухаузе. Высоких гостей тут просто не бывает. Впрочем, это очень удобное место именно для них, если они почему-то не хотят привлекать к себе внимание. Помещение не очень большое, но просторное, предметов интерьера немного — задёрнутые жалюзи на окнах, круглый стол, два кресла, в нишах стен подсвеченный аквариум и кадки с растениями, подсвеченные яркими лампами, это и есть основное освещение зала.

За столом друг напротив друга сидят двое — Улисс и некто особый советник Соло Лихайм. Первый выглядит необычно — в образе мелкого «решалы» в пиджаке поверх водолазки, глаза его бегают, пальцы по столу барабанят, он то и дело отвлекается на сбрасывание входящих вызовов. Лихайм напротив, надут от собственной важности и изображает скуку, расстегнув на пузе пуговицы пиджака.

Мысли Улисса: Особый советник «Виакорп» Соло Лихайм. Человек, ради доступа к телу которого мне лично пришлось убить двоих.

Двое ведут характерный для этой истории разговор. В котором почти каждая фраза означает прямо противоположное и все хотят что-то для себя выгадать.

Улисс: …И мне кажется, что тут наши интересы совпадают.

Лихайм: Пьер, я вас давно знаю, и вижу, что эта ситуация заставляет вас с трудом удерживаться в рамках приличий. Однако уже сам вызов меня сюда, через весь…

Улисс: Я надеюсь, мы не будем сейчас дискутировать о корпоративной этике, особый советник. Время дорого. Мне хотелось бы услышать ваше мнение по данному конкретному вопросу.

Лихайм тянет время из маленькой мести к каким-то прошлым их делам, он молчит, с показной тоской оглядываясь по сторонам. Улисс позволяет себе один короткий злой взгляд, после нарочитым жестом проводит платком по лбу и чуть нервно выдыхает. Теперь он якобы готов выкладывать карты на стол.

Улисс: Буду откровенен. Эта история непосредственно касается «Релайанс Корпорейшн». Ровно во время того инцидента из нашего офиса также был похищен некий информационный пакет, не представляющий, впрочем, особого интереса ни для кого за пределами нашей иерархии.

Лихайм натужно смеётся.

Улисс: Не смейтесь, это действительно так. Вы же знаете, Старшие корпорации велики, и внутри них тоже идёт постоянная подковёрная возня. Директорат волнуется, вы понимаете. Когда стало известно, что произошла утечка, сразу сделали стойку красножетонники. И тут же выяснилось, что ударные силы, которые должны были работать в пострадавшем секторе безопасности и предотвратить проникновение, в самый неудачный момент были оттянуты от основных целей к некоемому неприметному окраинному баухаузу «Виакорп», в который в тот день по агентурным данным должно было произойти проникновение, в то время как активные действия охраны чужих объектов всегда были интересны…. ну вы понимаете…

Улисс мнётся, натягивая тоску на лицо. Лихайм по-прежнему молчит.

Улисс: В целом ситуация складывается паршивая. Расследование показало, что кто-то из «земельного» директората «Релайанс» воспользовался корпоративными оперативными резервами, чтобы свести личные счёты, поставив под угрозу наши агентурные сети, — Улисс опасливо оглядывается, понизив голос до едва уловимого шёпота. — А под шумок… (делает страшное лицо) Это не шутки. Следователи уже приступили к допросам. Дело кончится чисткой, а этого никто не хочет.

Лихайм чуть шевельнулся. Его зацепила страстность речей Улисса. Но он ещё не готов раскрыть карты со своей стороны.

Лихайм: Вы, Пьер, ставите меня в неловкое положение… Объясните толком, чем я-то могу помочь в ваших внутренних делах, и зачем вы мне всё это рассказываете?

Улисс приподнимается в кресле, наклоняясь поближе к Лихайму.

Улисс (вполголоса): Так украденный пакет не был доставлен адресату. Он всё ещё в руках исполнителя, вы же понимаете. И теперь, когда дело вскрылось, его никто пускать в ход не захочет. Это же смертный приговор! У меня предельно простое задание — найти пакет и уничтожить. А ещё лучше — сплавить тихо одной из Корпораций за скромное вознаграждение, оно всё равно никому со стороны не пригодится, вот увидите.

Лихайм (воодушевляясь): О, я понимаю…

Улисс: Ничего вы не понимаете! — Улисс словно вдруг выходит из себя, вскакивает, потом садится обратно, чуть не пролив на себя остатки чая в чашке, одиноко стывшей на столе. — Счёт идёт на часы, а единственный, кто может иметь реальные выходы на исполнителя, это тот, кто руководил всей операцией по перехвату пробравшегося к вам агента! А тот был очень хорош. Мы заметили, его даже остановить было непросто. А без верной наводки, пожалуй, вообще невозможно. Значит, контрразведку «Виакорп» и вашего исполнителя, Соло, кто-то инструктировал. Кто-то из наших. Слишком сложная схема, я понимаю, но иначе откуда о готовящемся проникновении к вам знали и мы, и вы, кто-то третий, который непосредственно нанял убитого исполнителя, и ещё тот, кто выкрал у нас данные! Должен быть один человек, которому это всё выгодно, который и дал знать через третьих лиц всем остальным попавшим в эту заваруху, не подозревающим, что их водят за нос. Человек, в руках у которого все нити этой многоходовки, понимаете?

Лихайм понял. Он понял, что деньги на этом он не заработает. Зачем нужны деньги, если, раскрутив это дело, он получит нечто гораздо большее. Слишком высоко всё тянулось. Слишком высоко даже для него. Его глаза перестали бегать, остановившись на Улиссе.

Лихайм: Погодите. Но ведь кроме нашего неожиданно ретивого исполнителя с организатором всего этого тарарама должны были общаться как минимум ваши спецслужбы, которые знали о предстоящем…

Улисс небрежно машет рукой.

Улисс: Если бы они нашли хоть что-то, мне бы не приходилось всё это вам рассказывать. Да они бы любым шансом воспользовались, чтобы обелить себя в этой ситуации! Но там пока всё глухо. «Наводочка» у них, солдафонов, была, понимаешь!

Лихайм: А если предположить, что наш исполнитель получил все инструкции не непосредственно от «Виакорп», а информация шла через… м-м-м… специфические межкорпоративные каналы? Что исполнитель, так сказать, внезапно оказался двойным агентом и ушёл вместе с пакетом, ради которого у нас поднялся весь этот кавардак.

Улисс сверлит Лихайма взглядом.

Улисс: Не лгите мне, Соло. Неужели вы хотите мне сказать, что ваш сбежавший по итогам всей бучи агент вообще когда-либо состоял в штате «Виакорп»?

Мысли Улисса: Всё ты отлично понял, скотина. Особый советник Соло Лихайм не умеет мыслить человеческими категориями. Сейчас он думает, что каким-то чудом хитрая бестия Пьер Фуко оказался с ним повязан. Это не тривиальный шантаж, догадывается он. Это другое. И это вкусно, очень вкусно. И тогда решается.

Улисс видит, как набухают новые капли пота на только что утёртом лбу. Мыслительная работа дикой силы. Для постоянного участника подковёрных игр Лихайм невыразимо туп. И оттого ещё более омерзителен.

Лихайм: Разумеется… разумеется, это был не наш агент. Наёмник невероятной подготовки. Проклятье, если бы мы знали заранее, кто он. Он уже стоил нам огромных денег. Но не кривляйтесь, «Релайанс» тоже подсылала к нам стрелков Гильдии!

Улисс (расслабляясь и расплываясь в кресле, на глазах превращаясь в предельно измученного человека): У нас с Гильдией контакты не хуже ваших. Будь это ваш агент, мы бы уж знали его выходы наверх, не вы один в «Виакорп» предпочитаете не держать все яйца в одной корзине. (подмигивает) И поверьте, сумели бы вычислить заказчика. Но Гильдия предпочитает помалкивать, увы. Разговорчивость, даже за большие деньги, подрывает основу их бизнеса.

Лихайм: Значит, в нашем «Октагоне 23» было два агента без контракта. И один ухлопал другого. И оба в финале знали, кто заказчик, иначе не стали бы идти на дело. Плюс, видимо, один из них знал того, кто спугнул ваших безопасников и втихую попятил пакет из-под вашего носа. Интересно…

Лихайм снова мерзенько смеётся.

Улисс: Ещё интереснее, Соло. Зачем вообще было заманивать наших оперативников именно к баухаузу «Виакорп»? Почему нельзя было вообще не стравливать две Старших корпорации. А может и три, если вдруг всплывут ещё кое-какие детали? Не слишком ли сложно?

Лихайм морщит лоб, пытаясь высмотреть в подслеповатых глазках Улисса хоть толику информации.

Лихайм: Что вы хотите этим сказать, Пьер?

Улисс: Разгадка проста. У нас наверху сидит ваш крот. И это понятно не только мне. У вас наверху тоже явно сидит кто-то чужой. И это тоже не новость для вас. Информационный пакет был уведён у нас обоих. В обоих случаях буквально из-под носа. И это не та хрень, из-за которой два агента Гильдии поубивали один другого. Нет, выживший вернулся и раскурочил вам кибера. Его потроха сейчас где? Вот именно. И я подозреваю, что никто их возвращать не намерен, зря вы с тем наёмником так поступили. Пойдут круги, Соло, от этого дела пойдут круги. Очень неприятные круги. Особенно для тех, кто обеим нашим корпорациям не совсем друг…

Лихайм: Что вы хотите?

Улисс (внезапно становясь жёстким и подозрительно принюхиваясь, что-то не так): Мы, это кто? Я лично? Мои боссы? Кто именно, Соло?

Лихайм: Вы, лично вы, я же вижу, вы тоже не просто так участвуете в этом деле, тут дело не в ваших обязанностях перед «Релайанс»!

Улисс: О, вы проницательны. Давайте сформулируем так. У меня частная просьба. К вам персонально. Вы расскажите мне всё, что известно об этом вашем наёмнике, об этом сказочном суперагенте, а также расскажете, откуда вы узнали о том, что будет утечка. Ведь это же вы координировали ту операцию в «Октагоне-23», не отпирайтесь. А в ответ я посвящу вас в некоторые детали этого дела, которыми владею я и которые вам тоже будут весьма небезынтересны. В знак нашей старой дружбы, так сказать. Идёт? Равноценный обмен информацией для общего блага. Нам вместе нужно решить, как поступить дальше, чтобы не потерять удачу и даже воспользоваться этим кризисом.

Улисс беспокоится всё больше. Нужно это заканчивать.

Лихайм: Да уж наверняка сейчас все подставные лица этой запутанной истории в страхе пытаются что-то предпринять, чтобы отмыться от этой неприятной истории.

Улисса накрывает прозрение.

Мысли Улисса: Он ни черта не знает. Этот идиот — просто наживка.

Маска «усталого решалы» стремительно спадает с лица Улисса.

Лихайм: Вы правы, Пьер… все эти наёмники заварили кашу…

Улисс стремительно заваливается набок вместе с креслом, в тот же миг тишину комнаты нарушает свист серебристых ампул. Часть из них вонзается Лихайму в грудь, он удивлённо смотрит на торчащее у него из груди оперение и одеревенело валится ничком на стол.

Секунда тишины, срикошетившие от кресла ампулы с перезвоном рассыпаются по полу.

По диагонали мелькает едва различимая тень, в ответ раздаётся грохот тяжёлого вооружения. На этот раз стреляют на поражение, не церемонясь — летят брызги стекла разбитого аквариума, ошмётки пальмовых листьев, фонтанчики белой пыли от попадания пуль в покрытие стен, брызги крови вырываются из грузного тела Лихайма. Всё затихает, струями льётся на пол вода. За покрошенным двойным стеклом аквариума видны чётные тени, слегка отсвечивающие линзами приборов ночного видения и блестящим металлом амуниции.

Неразличимая тень мелькает у образовавшегося проёма в стекле, в следующее мгновение двоих вояк с хрустом, с нечеловеческой силой зашвыривает внутрь разгромленной комнаты, за стеной в ответ раздаётся беспорядочная пальба «в белое». Стрельба затихает и наступает тишина. Которая, наконец, сменяется сиреной тревоги.

Ночь. Пешеходный пандус у основания среднего уровня безликой башни.

Улисс прогуливающимся шагом проходит сквозь турникеты поста охраны, поднимает голову и смотрит вдоль стены наверх. Там, в вышине, один ряд окон выделяется отсутствием за ними дежурных огней. И только заметны вспышки продолжающейся пальбы.

Мысли Улисса: Это тупик. Значит, будем действовать иначе.

Улисс спокойно направляется прочь от злополучной башни.

10.

Коре снится кошмар. Она, ещё подросток, дрожит на ураганном ветру посреди шаткого моста без перил, вокруг — пропасти Мегаполиса. На том же мосту замер мальчик-подросток её лет, оба они одеты в чёрную милитаризованную униформу. Ветер хлещет Кору по щекам, глаза заливают слёзы, но она смотрит только на того, кто напротив, и не может разглядеть его лица. В какой-то момент их тянущиеся друг к другу руки соприкасаются, и тут же Кору скручивает безумная боль, так что она валится на покрытие моста, содрогаясь в конвульсиях. В конце концов она поднимает лицо и видит, что мальчика нет, а над ней склонился кто-то с лицом, спрятанным под капюшоном, и лишь переливаются огнями Мегаполиса отражения в его очках-проекторах.

Голос: Ты потерялась. Найди себя. Найди себя прежнюю.

Кора в поту просыпается в своём схроне. Бредёт к умывальнику, разглядывает своё осунувшееся лицо.

Кора в баре. Мерцание огней и рокот голосов происходят как бы в отдалении, за пределами внутреннего мирка Коры, в котором только она и полупрозрачная кредитка, которой она постукивает по барной стойке. Одета Кора, против обыкновения, в джинсы и майку.

Она подавлена и возбуждена одновременно. Ей осточертело скрываться, с другой стороны — здесь она как на ладони и её это заметно нервирует, именно поэтому она и пытается замкнуться на себе. Но мерцающие по стенам экраны проекторов не дают ей этого сделать, начиная её буквально преследовать. Там мелькают кадры новостей — в прорывающихся звуках она слышит своё имя, в кадрах замечает знакомые башни, в лицах — собственный портрет, а мчащаяся наперегонки лента новостей словно рассказывает миру только о ней. Кора Бенедикт, беглый вольный стрелок Гильдии, убийца и психопат, преступник, которого разыскивают три из двенадцати Старших корпораций.

Сначала Кора рефлекторно реагирует, вцепляясь зрачками в бесконечную череду образов, вслушиваясь в звуковой хаос бормочущего эфира — показалось. Обычная паранойя загнанного в угол зверя, пугающегося собственной тени.

Тогда Кора пытается от всего этого отмахиваться, морщась и ловя себя на галлюцинациях. Это только ухудшает ситуацию, Кора всё больше отгораживается от мира, и её страхи в виде её самой обступают буквально стеной. Кора уже на грани истерики, так что когда в её кокон ненависти к миру прорывается синтетический голос, она почти бросается на нарушителя, перехватывая себя в последний момент. Над ней, растрёпанной, с перекошенным лицом, склонился бармен-андроид. Как и все они, стерильно-кукольный, с голубыми глазами, матово отсвечивающий всполохами огней за кадром.

— Будете что-нибудь пить?

Кора смотрит на него со смешенным выражением презрения и облегчения.

— Принесите мне содовой.

— О.

Бармен разочарованно удаляется в тень, пару секунд спустя на стойку перед Корой плюхается пластиковый кружочек, сверху со стуком приземляется высокий прозрачный стакан с пузырьками. Кора упирает подбородок в стойку и заинтересованно эти пузырьки разглядывает. Кажется, это её успокаивает. Отвлекает Кору от созерцания появление на соседнем стуле парня лет тридцати, такого, представительного, с аккуратно подстриженной бородкой, уверенного в себе.

Парень посматривает на Кору, потом решает начать контакт:

— Как настроение сегодня?

Кора, даже ни на миллиметр не повернувшись в его сторону:

— А мы что, знакомы?

— Пока нет. Но это можно исправить. Я вас угощу?

Машет бармену. Кора меняет тон с индифферентного на слегка презрительный.

— И такое обычно канает?

Парень слегка улыбается.

— Обычно да.

Появляется официант.

— Милейший, мне двойной бурбон со льдом, а даме… (оценивающе смотрит) даме, пожалуй, коньяк, только что-нибудь поприличнее, «фан буа»? (официант кивает и расплывается в улыбке) Ну и отлично. (официант испаряется) Я Мишель. (протягивает ладонь)

— Валери.

Кора как бы нехотя, необязательным таким жестом чуть в сторону протягивает ему кончики пальцев для рукопожатия. Однако отлипает от своего стакана, тем более что пузырьков там всё меньше.

— Какие планы на вечер, Валери?

— А есть варианты?

— Ну, варианты всегда есть.

Перед Корой материализуются бокал коньяка и долька лимона на крошечной тарелочке. За кадром разглагольствует Мишель, но Кора слушает его лишь вполуха, а сама долго и пристально смотрит на коньяк, потом поворачивает голову к треклятой новостной строке и, решившись, одним махом выпивает напиток. Мишель даже на секунду затыкается, глядя на неё с некоторым уже азартом. Потом делает небольшой глоток своего вискаря и снова машет бармену.

Кора пьёт, не особо замечая что и сколько, с нездоровым блеском в глазах слушает Мишеля, глядя ему в рот, потом снова пьёт, так что когда музыка в баре становится громче и настойчивее, и сквозь её ор он кричит ей «пойдём потанцуем», Кора, кажется, даже пошатывается, поднимаясь со стула.

Дальше они танцуют, точнее, для неё это выглядит как вспышки световых пятен, биение ритмичных звуков по ушам и какие-то обрывочные части человеческих тел, изогнутых в танцевальных движениях.

Сама она в этом всём по-прежнему как бы не участвует, ещё больше отстраняясь.

Какой-то шипящий голубоватый порошок, растворяющийся в стакане воды. Ритм и восприятие окружающего мира ещё искажаются. Безумные глаза Мишеля, глядящие на неё в упор.

Танец в какое-то мгновение превращается в судорожные движения двух человек в какой-то тесной тёмной кабинке, ритм музыки отдаляется на задний план, а цветовые пятна остановятся лишь слабыми бликами на стене. Двое с энергичным сопением пытаются выпростаться при недостатке места из мешающей им одежды, в конце концов лицо Коры припечатывается к двери кабинки, и она всем телом начинает двигаться в такт мужскому сопению из-за спины. Темп всё убыстряется, дыхание её учащается, становится всё громче, заполняя всё вокруг, даже свет в помещении начинает гаснуть, погружая Кору в самоё себя, концентрируя её на захватившем её механическом процессе.

Вдруг Коре слышится характерный звук передёргиваемого затвора. Она тут же сосредоточенно замирает.

Вновь всплывает музыкальная долбёжка за дверью, становится громче хлюпающее сопение Мишеля. Кора снова полностью контролирует ситуацию. Резкое толкающее движение локтем и Мишель отлетает к противоположной стене кабинки.

— Ты чего?..

Не поворачивая головы, Кора резким движением вскидывает правую руку, и её пальцы вцепляются Мишелю в горло. Не раздаётся даже хрипа. Только резкий хруст рвущихся сухожилий и ломаемых позвонков. Медленно, без малейших видимых следов напряжения, всё так же продолжая пристально прислушиваться к происходящему за дверью пустого туалета, Кора усаживает тело Мишеля на унитаз, потом, облокотив его о стенку кабинки, отпускает, нашаривает туалетную бумагу, вытирает её комком у себя между ног и только потом натягивает спущенные джинсы.

Из кабинки выходит прежняя Кора. Холодная, сосредоточенная, опасная. Аккуратно прикрывает дверцу кабинки.

Подозрительных звуков больше не было.

Кора подходит к двери, пристраивается вдоль стеночки, ждёт.

Тут в туалет вламывается шумная толпа из трёх пьяных размалёванных девиц в сплошь сверкающих дешёвой бижутерией шмотках, они со смехом начинают, не замечая Кору, прихорашиваться у зеркала над умывальниками, обсуждая дурными голосами что-то своё с обилием сетевого сленга.

Дверь остаётся распахнутой. Ревёт музыка. Кора самым краем глаза осматривается. Чисто.

Незаметной тенью она выскальзывает сначала в помещение бара, а затем и на улицу.

Серые колонны башен. Освещённые галереи пешеходных пандусов средних уровней. Магазины, видеореклама, разноцветные огни отражаются в стёклах, впрочем, в паре сотен метров в радиусе всё уже тонет в тумане смога. Прямо на Кору смотрит с той стороны пропасти между башнями огромный сверкающий плакат: «Хочешь работать на Корпорацию, спроси меня, как!»

Кора безо всякого выражения лица некоторое время разглядывает плакат, потом отворачивается и бесшумно скрывается в толпе, даже не обернувшись.

11.

Улисс переодевается. Уличную одежду, пропитанную смогом, потом и испарениями Мегаполиса долой, в чёрный пакет. Тугие струи горячего воздуха с брызгами антисептика. Надеть белоснежный хлопчатобумажный обтягивающий костюм, такой надевают в биокапсулы для длительных перелётов. Поверх полупрозрачный изолирующий комбинезон биологической защиты с капюшоном на длинной молнии. На ноги белоснежные мягкие «лодочки», потом всё равно бахилы из одноразового пакета. На руки латексные перчатки. На лицо маску респиратора, а потом лёгкий полиэтиленовый колпак с гофрированной «вытяжкой» в коробку аппарата. Аппарат — на пояс. Проверить крепление всех липучек и подойти к массивной белоснежной же гермодвери. Большой штурвал раскручивается, с шипением освобождая шланги и откатывая ригеля запоров, предварительно убедившись, что красный огонёк на стене сменился зелёным.

Не слишком большое, но совершенно пустое помещение, залитое светом. Посреди помещения на двух «медицинских» креслах лежат двое людей без особых примет и видимого возраста, одетые в белое и утыканные биологическими датчиками — пульс, дыхание, особенно много характерных крошечных присосок беспроводного энцефалографа. Состояние тел этих двоих жесточайшим образом фиксируется и контролируется.

При взгляде на них остаётся ощущение, от которого не так легко избавиться — внешне непохожие, эти двое напоминают биологическую аномалию — сиамских близнецов.

Близнецы лежат, заливаемые могучими волнами света, в полной неподвижности, будто в бессознательном состоянии. И только глаза их почему-то открыты. И смотрят они, не отрываясь, на Улисса. Они ждали его появления, но на бесстрастных лицах не читалось, рады они ему или, напротив, недовольны.

— Ты хотел нас видеть.

Говорят Близнецы хором. Всегда чуть с разной интонацией, не слыша друг друга, чуть опаздывая или опережая партнёра. Но всегда одно, как неловкие актёры, делающие дубль за дублем, со всеми возможными вариациями, до изнеможения.

— Я пришёл сюда, потому что Ромул не отзывается. Мне нужен совет.

Слабый кивок головы одного из Близнецов.

— Мы знаем. Мы хотим тебе сказать. Оставь Ромулу его путь, вспомни о своих бедах и радостях. Они так же важны для этой планеты. И в них — будущее человечества.

Улисс холодно переводит взгляд с одного на другого.

— Меня сейчас мало заботит будущее. Мне не хватает знаний о настоящем.

— Для нас весь временной континуум, включая прошлое и будущее — единое пространство, в котором происходят изменения. Мы не можем быть источником знаний о континууме, мы лишь корректируем фатальные флуктуации, ведущие к катастрофе. И мы не всеведущи, часто причины и следствия для нас неразличимы, потому что причины и следствия для нас происходят единовременно, как одно целое. И мы не всесильны. Мы просто свидетели, наблюдатели. Мы воздействуем на вашу вселенную лишь в той степени, в какой на неё вообще можно влиять — если хотите, в квантовом понимании этого термина, то есть в качестве измерительного прибора в физическом эксперименте. И этой ролью мы неизменно ограничены. За более точными знаниями обращайся к Ромулу, он в какой-то степени тоже один из нас. Мы же тебя звали не за этим.

Улисс начинает терять терпение.

— Вы меня звали? В каком смысле?

— Не в прямом. Но с каждым квантовым срезом этой вселенной в глобальном Мультиверсе ты всё сильнее жаждешь задать нам один вопрос — и одновременно с этим в недрах нашего видения событийного горизонта всё больше разрастается особаянеопределённость, которую мы не можем распознать. Слепое пятно нашего видения временных течений растёт. И что там таится, мы не в состоянии разглядеть. Однажды слепое пятно накроет нас целиком, и кто знает, что случится. Родится новая версия этой вселенной, в которой человечество погибнет, несмотря на все усилия Ромула, или наоборот, квантовый рывок горизонта событий повернётся лицом к нашей цивилизации, мы не знаем. И это заставляет нас испытывать то, что можно интерпретировать как ужас, смешанный с крайним любопытством. Мы знаем одно — с этим слепым пятном ты связан непосредственно, ты — его часть. И ключевой момент скоро настанет. Может быть, поэтому Ромул не выходит с тобой на связь, он же, как и мы, связан Большим циклом, и боится навредить.

Улисс опускает голову и некоторое время думает.

— Значит, вам бесполезно задавать этот вопрос?

— Если ты его не задашь, это тоже один из вариантов развития событий.

Улисс решается.

— Ладно. Значит, так. Я охочусь на одиночку. Должен ли я оставить его в покое или мои усилия стоят того? И наконец, если я выйду с ним на контакт, имею ли я право попытаться его убить, ведь он явно — самая большая потенциальная угроза, которая вообще когда-либо нависала над Соратниками со времён нашего появления на этой планете.

— Мы уже тебе ответили. Разберись в себе, именно ты в этот момент — ключевое звено временного потока, возможно, первый и последний раз в жизни. Ключ к твоему выбору — не в Ромуле и не в наших словах. Он в твоём прошлом. Найти его предстоит тебе самому. Разберись в себе.

— Это совет?

— Это приказ. И не бойся прошлого, оно уже прошло. Бойся будущего, оно уже вокруг нас.

Словно исчерпав свои силы, Близнецы смеживают веки и замирают в неподвижности. Только слегка поднимающиеся грудные клетки подсказывают, что это живые люди, а не восковые фигуры.

Улисс Тяжело смотрит на них, потом кивает самому себе и выходит из помещения, за ним с шипением закрывается гермодверь. И тогда голоса Близнецов снова звучат:

«Ромул, теперь следи за ним, но не вздумай вмешиваться. Ты уже ничего не можешь поделать, вернётся Лилия или нет, ты бессилен в этой версии континуума».

И голос Ромула:

«Это и тогда был её выбор. Я бы не смог её отговорить».

«Если тебя утешит — да, это правда».

«Утешениями человечеству не поможешь».

«Иногда у нас есть только это».

Видение: Улисс оказывается в совсем другом помещении. Он начинает вертеть головой вокруг, пытаясь понять, где он. Узкий пенал металлических стен, освещённых только дежурными огнями, стены так близко, что Улисс буквально зажат между ними, на нём чёрная форма и глухая «сфера» штурмового бронешлема. Впереди него «очередь» таких же, как он, фигур одинакового роста и одинакового телосложения, одетых в одинаковую форму. По неслышимому сигналу все делают шаг вперёд. Потом ещё. В этом механическом движении есть своя магия. Так сдвигаются патроны в обойме. Улисс делает ещё шаг и оказывается перед глухой стеной. Ещё такт движения человеческого механизма и Улисс проваливается вниз, в пропасть.

12.

Кора собирается. Накинуть неприметное «гражданское» серое пальто, покидать карточки в сумку, проверить патроны в заветном револьвере. Она явно торопится, чего-то опасаясь, и посекундно к чему-то прислушивается. В такие мгновения в тишине становится слышен заполненный отрывистыми репликами муниципальный полицейский канал — где-то поблизости беспорядки, вызывают подкрепление, перекрываются пешеходные пандусы, вызывается воздушное наблюдение.

Кору такой поворот событий явно не устраивает, она морщится, косо поглядывает на оставляемое тяжёлое вооружение, но прорываться с боем плохая идея, да и не похоже это на облаву, которой ей стоит опасаться. В конце концов Кора бросает короткий взгляд в зеркало, как она выглядит, потом быстро тарабанит на сенсорной панели код, в схроне дружно гаснет дежурное освещение, зато активируются лучи сигнализации и начинают помигивать огоньки детонаторов. Незваных гостей тут ждёт холодный приём. В конце концов за спиной Коры захлопывается дверь, со свистом срабатывают сервоприводы ригелей, остаются только мерцающие лучи и мигающие огоньки.

Кора входит в «грузовой» лифт, он типичный для смешанных уровней, тут нет упрощённости технических, нарочитой стерильности офисных или убожества жилых, просто удобная железная коробка, с нормальным освещением и без рывков при движении, за которой следят, но без фанатизма — зеркала пыльные, кнопки простые металлические, с диодной лампочкой внутри.

Кора косо посматривает на стоящего в лифте пузатого мужчину. Технический комбинезон в сочетании с самодовольным лицом выдаёт в нём старшего смены техников-смотрителей или инспектора технического состояния. Этот опасности не представляет, решает Кора и отворачивается. Техник это замечает и начинает шумно сопеть, сам он считает себя хоть куда, во всяком случае, Кора не выглядит так, чтобы её видимый статус в обществе позволял относиться к таким, как он, излишне презрительно.

Техник: Вообще-то техническими лифтами не положено!

Кора (не глядя в его сторону останавливает лифт, хлопнув по клавише): За собой последи.

На уровне пандусов сегодня особенная толчея и суета. Люди возбуждены, практически мечутся, но источника беспокойства отсюда не видно, просто общая атмосфера нарастающей паники. Кора бросает короткие взгляды по сторонам, снова прислушивается к эфиру и, сверившись с планом местности, уверенно направляется в обход перекрытий, ловко ввинчиваясь в толпу и по возможности избегать столкновений с несущимися наперерез людьми с выпученными глазами. Эти явно уже готовы паниковать.

Субъективная камера, какие-то лица, мелькающие вершины башен в белом тумане — наверху наверняка солнечный день, что-то отвлекает Кору от продвижения вперёд. Она вновь и вновь начинает оглядываться по сторонам, теряет и снова находит направление к выходу и снова принимается вертеть головой.

Здесь есть кто-то или что-то, что привлекает её внимание, но она никак не может визуализировать предмет собственного беспокойства. Пока беспокойство не начинает перерастать в страх. Она слишком привыкла всё контролировать. Неизвестность — это опасность.

У Коры срабатывает рефлекс ухода от преследования, она ныряет в толпу и начинает удаляться от источника тревоги, но всё-таки ещё раз оборачивается и только тогда встречается глазами с Улиссом.

Он стоит тут же, в толпе, с таким же ошарашенным выражением лица, одетый в практичную униформу спеца-«желтожетонника», вся его поза говорит — он буквально мгновение назад спешил по своим делам, точно так же раздражённый внезапной помехой в виде мечущейся толпы. И тут заметил Кору.

Улисс радостно машет ей как давнему другу, с которым сто лет не виделся. Но ничего не может сказать — до неё слишком далеко, метров десять, за шумом толпы ничего не расслышать. И только губы его неслышно произносят «Кора».

И тогда она начинает двигаться обратно сквозь толпу к нему, растерянная, не понимая ещё, как реагировать на происходящее. Наконец они встретились. Но не бросились обниматься, просто стоят в толпе рядом и боятся прикоснуться. И тогда она говорит первая:

— Привет.

— Привет, Кора.

— Майкл, я тебя узнала.

Улисс улыбнулся. Майкл. Да, так его звали когда-то.

— Кора… о боже. Ты сейчас куда-то спешишь?

— Да, — она спохватывается, оборачиваясь. — Да, очень спешу. Но мы ведь найдёмся, правда? Вот мой контакт.

Над её головой вспыхивает виртуальная инфокарточка.

Улисс снова улыбается и протягивает ей старомодную визитку.

— Обязательно найдёмся.

Она вцепляется пальцами в тонкий мнущийся пластик и её уносит людским потоком, она безвольно подчиняется его напору, а когда оборачивается, его уже не видно.

Кора обессиленно валится на скамейку отправляющегося вагона канатки, и тут её настигает. Она шепчет «Майкл Кнехт, неужели…» и проваливается в черноту флешбэка.

13.

Девочка-подросток внимательно разглядывает свою ладонь, по пальцам сочится кровь, перед ней на столе россыпь запчастей, ещё недавно бывшей каким-то прибором. Камера переводит фокус на дальний план, там встревоженные родители о чём-то шепотом разговаривают.

Врачебный кабинет, человек в белом халате снимает показания каких-то приборов, девочка слегка напугана.

Родители что-то внушают девочке, мол, так надо.

Девочка с выражением предельной скуки входит в класс, расчерченный прозрачными стенками на «пеналы», в кабинках сидят перед проекционными панелями такие же подростки, никто не обращает на вошедшую внимания, все заняты своим делом. Рядом с ней возникает учитель и представляет её классу («Кора Бенедикт, будет учиться в вашей параллели»), потом хлопает её по плечу. Она делает раздражённое движение, высвобождаясь, и направляется к указанному ей пустующему «пеналу». По дороге её внимание привлекает подросток, на «пенале» которого табличка «Майкл Кнехт», выделяющийся из группы прочих сверстников — он впивается в проекционную панель таким пронзительным взглядом исподлобья, что, кажется, готов в следующую секунду схватить её и разбить о чью-нибудь голову. Судя по крепкому (для подростка) телосложению, по многочисленным ссадинам на костяшках пальцев и лице — так он регулярно и поступает.

Впрочем, не это привлекло внимание девочки. Она под конец разглядывает его уже буквально как бабочку под увеличительным стеклом. По её холодному лицу растекается удивлённая улыбка.

Почувствовав что-то, парень поднимает взгляд, но она уже смотрит в пространство и так же холодно принимается тарабанить по сенсорной клавиатуре. Теперь настала его очередь её разглядывать. Странные порезы на пальцах, общая отстранённость, но его интересует не это — сквозь неё он словно может разглядеть что-то, как если бы она была не предметом, загораживающим свет, а наоборот, прорехой в пространстве, сквозь которую можно что-то увидеть, далёкое и яркое.

Наитие обрывается её стальным взглядом: «Чего уставился?» Парень тут же отводит глаза и удаляется в своё прежнее занятие.

Школьный коридор, девочка прибирается сквозь толпу, когда ей заступает проход группа подростков постарше. Она явно привлекла к себе чьё-то излишнее внимание.

За ситуацией издалека наблюдает Майкл, когда видит, что её обступили, решительно направляется в её сторону, на ходу доставая из кармана неприятного вида кастет с явным намерением пустить его в ход. Однако ситуация разрешается быстрее, чем Майкл добирается до места событий — группа подростков стремительно рассасывается, оставив на полу подвывающее тело. Над ним нависает невредимая Кора. Она поднимает взгляд и смотрит на него вопросительно — а ты тут чего потерял, иди своей дорогой, тебя не звали. Майкл пожимает плечами и проходит мимо. Кора долго смотрит ему вослед.

Кора обнаруживает в своём «пенале» на исцарапанной сенсорной панели сложенную грубыми небрежными движениям оригами «лотос», вертит головой, замечает отсутствие в классе Майкла, раздражённо комкает и бросает цветок в корзину.

Майкл поджидает Кору у обшарпанных пластиковых дверей «социалки», как только она выходит, он тут же спешит за ней, но, зайдя за угол опоры пешеходного пандуса, обнаруживает, что потерял её из виду.

Майкл, изображая не то горгулью, не то человека-паука, сидит в темноте у края какого-то парапета и смотрит куда-то вниз, в ущелье между стен двух башен, на освещённый пандус, там появляется Кора. Она не спеша проходит несколько шагов, потом останавливается и смотрит точно в том направлении, где она могла бы увидеть Майкла, но его там уже нет.

Майкл стоит в школьном коридоре, небрежно облокотившись о стену и углубившись в свой коммуникатор, носящаяся вокруг мелкота то и дело на него налетает, но он слишком сосредоточен, чтобы на неё прикрикнуть. Но стоит мимо пройти Коре, как он тут же отрывается и долго провожает её взглядом, словно греясь в лучах того, что сверкает сквозь неё. Кора же не обращает на него внимания. И лишь зайдя в женский туалет, она разом теряет самообладание и, привалившись к кафельной стене, зажмуривается, вытянувшись в струну. Кора пару раз крепко бьётся затылком о кафель, так что по нему бегут отчётливые трещины, потом бросается к противоположной стене и одним движением срывает с неё увесистую сушилку для рук. Летят искры оборванной проводки. Кора глубоко дышит и постепенно успокаивается. И только тогда мы снова видим на её лице знакомую улыбку. Кажется, она что-то для себя решила.

Снова тёмный, плохоосвещённый лабиринт «социальных» многоквартирников. Граффити на стенах, горит едва половина фонарей, решётки вместо пластика, мокро поблескивающее в привычном смоге замусоренное покрытие переходов. По нему идёт Кора, углублённая в свои мысли. Против обыкновения, она даже не оглядывается по сторонам, на лице у неё всё та же улыбка. За ней крадётся тень.

Первый сигнал опасности Кора пропускает. Лишь оказавшись посредине длинного узкого пандуса между башнями, она обращает, наконец, внимание на шумную компанию опасного вида парней. Они явно на чём-то торчат. Кора бросает взгляд назад, далековато, к тому же её заметили. Компания с явным интересом начинает движение в её сторону. Выражение тревоги на лице Коры сменяется гримасой отчаянной решимости. Она разворачивается в их сторону, и мир вокруг неё словно становится из грязного лабиринта, погружённого в кисель смога, чем-то хрупким, полупрозрачным, но одновременно опасно поблёскивающим всеми своими гранями. И тогда она замечает позади гопников яркий всплеск.

Снова обычная непритязательная реальность. Едва различимая тень наискось прочерчивает группу громил, коротко сверкает лезвие, на полимерное покрытие брызжет кровь.

Кора слышит крики и видит издали как они падают. Из руки последнего громилы со звоном вываливается на пандус классический нож-бабочка. Чей-то ботинок поддевает железку и пинком отправляет её в тёмный закоулок. Слышен длинный кашляющий стон, среди поваленных тел раздаётся шевеление — скорее всего, будут жить.

Кора с отрешённым видом наблюдает, как Майкл приближается к ней по пандусу. Ей явно всё равно на вид крови, но она ещё не решила, как ей относиться к Майклу.

— Пойдём отсюда.

Он берёт её за руку и ведёт прочь. Кора послушно, но как-то механически идёт за ним.

Они оказываются на каком-то слегка ограждённом решёткой от пропасти нижних уровней парапете, вокруг мерцают в толще смога огни Мегаполиса.

Майкл останавливается здесь и отпускает, наконец, руку Коры. Кажется, он не знает, что ей сказать. Он ещё не совсем готов к этому разговору.

— Ты всё видела?

Кивок головы.

— Хорошо дерёшься.

Майкл пожимает плечами.

— Это всё Мартин. Он не любит ножи, но если хорошенько попросить, то всему научит.

Кора разглядывает Майкла.

— Так вот ты какой, Майкл Кнехт.

— Только не говори, что испугалась.

— Они застали меня врасплох.

— Братушки. Обычно они сюда не лезут. Видимо, обожрались скорча. Зря ты от них не свалила. Они бы не стали гнаться.

Кора снова улыбается той самой улыбкой. И голос у неё стал ниже и сменил интонацию с утвердительной на заигрывающе-вопросительную.

— Если ты заметил, я не люблю бегать. И в этом мы похожи, да?

Кора медленно кладёт Майклу ладонь на грудь и тут же порывисто его целует совершенно подростковым таким, неловким поцелуем.

Он на мгновение замирает в нерешительности, а потом вцепляется ладонью в её ладонь и отвечает на поцелуй.

И тут всё вокруг меняется. Знакомый образ «хрустального мира» на этот раз заполнен бушующим ураганом. Двое подростков выгибаются дугой от безумной, неудержимой боли. На их побелевших лицах маска страдания. Последнее, что помнит Кора, это склонившийся над ними обоими, вповалку лежащими на краю пропасти, призрак человека в непроницаемом капюшоне, из-под которого сверкают круглые очки-проекторы.

Кора приходит в сознание первая, со всхлипом, судорожно стаскивает с себя навалившегося бессознательного Майкла, её начинает колотить в истерике. На дрожащих ногах она убегает прочь, в темноту.

На этом месте Кора приходит в себя от захватившего её видения. Она в своём схроне, сидит, скорчившись, на полу, не соображая, как вообще сюда сумела попасть, не активировав ни одну из многочисленных мин-ловушек.

Кора некоторое время смотрит в одну точку, соображая, потом поднимается, садится за терминал и вбивает в поисковую машину строчку текста:

«Работа для свободного агента вне корпоративных структур».

Первая же страница гласит заголовком: «Кто такие Соратники, опасные маньяки или теневое правительство?»

Кора судорожно закрывает все интерфейсы и снова крепко задумывается.

14.

Улисс поднимается по узкой технической лестнице, гремят металлические ступеньки, скрипит на поручнях кожа перчаток, но дыхания за полумаской не слышно, Улисс словно задержал дыхание, не нуждаясь в нём. Его глаза, обычно глядящие на окружающий мир с достаточной отрешённостью, на этот раз напряжены до рези, что-то они такое видят, что не видим мы.

Лестница, вмонтированная, по-видимому, в круглую вентиляционную трубу, ведущую куда-то наискось в толще стены, наконец, заканчивается толстым металлическим люком. Улисс решительно берётся за механические запоры. Кажется, они зафиксированы электромагнитными замками, но его это не останавливает. По лицу Улисса пробегает судорога, полумаска начинает стремительно покрываться изморозью, как и некстати мешающие запоры. Раздаётся беспомощный лязг и две бесполезные железки с грохотом улетают вниз по трубе. Люк послушно, и даже как-то испугано распахивается и лестница тут же превращается в форменную аэродинамическую трубу — вместе со снопом солнечного света в лицо Улисса бьёт струя ледяного воздуха, теперь ясно, зачем ему полумаска.

Улисс выбирается на узкую техническую площадку — он почти на самом верхнем уровне Хрустального шпиля, у края внешней стены, под его ногами раскручивается гигантский стратосферный вихрь, а в небе сверкает ледяное солнце. Всё вокруг до рези в глазах сверкает солнечными бликами и гудит от яростного воздушного потока. Плащ Улисса беспомощно хлопает на ветру и понятно, что тут он не защита от холода, да и изрядная помеха — того и гляди сорвёт порывом вниз, в трёхкилометровую пропасть. Но Улиссу не до этого, вцепившись в поручень, он поднимает лицо вверх и оно аж багровеет от натуги.

Синхронно с этим движением вокруг раздаётся невероятно низкий, утробный, какой-то почти инфернальный звук, который должен раздаваться, если бы кто-то вознамерился разорвать на части гигантскую монолитную скалу. Это не треск и не грохот, это стон самого раздираемого на части пространства.

Кажется, от этого звука даже ветер куда-то делся, затих, испугавшись.

Улисс прислушивается, дожидаясь хоть какого-нибудь ответа, больше это похоже на то, как к следу добычи принюхиваются лисы. Но ответа нет. И тогда Улисс набирает в грудь воздуха для второй попытки. Он не собирается сдаваться.

И тогда становится слышен голос Ромула:

«Ты меня искал?»

Улисс в ярости, он еле сдерживается, хотя диалог безмолвен, кажется, мы сейчас услышим, как скрежещут его зубы:

«Четыре недели. Четыре недели, Ромул, ты не выходишь на связь. Я исчерпал все стандартные каналы, побывал у Близнецов, я…»

«Они посоветовали оставить меня в покое? И они правы. План выходит на финальную фазу, мне нужно…»

«К несчастью, есть вещи, которые касаются тебя, но не касаются Плана, и если бы я мог обойтись без твоей консультации, я бы так и поступил».

«Не далее как вчера ты окончательно решил, что будешь заниматься делом одиночки сам».

«Кое-что изменилось. И гибель Армаля тут ни при чём».

В этот момент становится заметно, что Улисс и сам уже сомневается, не было ли это ошибкой с его стороны, так вызывающе лезть к Ромулу со своими проблемами.

«Ты скажешь сам, или мне нужно будет теперь у тебя ещё и выпытывать?»

«Ромул, мне… проклятие, ты сам говорил, чтобы я тебе сразу же сообщил…»

Полусекундная пауза.

«Ты нашёл свою Кору».

Улисс качает головой.

«Да. Это важно для меня, я… я уже потерял всякую… но встретить её просто так, посреди пешеходного пандуса…»

Ещё пауза.

«Мне нужно было сразу догадаться. И что ты собираешься предпринять?»

«Я не знаю. Встречусь с ней, поговорю…»

«Так ты её непочувствовал, а именно увидел?»

«Да, и либо она вовсе не одна из нас, и всё это было лишь эхо, проекция моего перерождения, либо она спрятала своё истинное “я” так глубоко, что… я не знаю, может, тебе попробовать? Ты разбудил всех нас, ты старше, ты сильнее…»

«Не думаю, что всё так просто. Я её тоже искал. И тоже не смог найти. Существует теория, чтоискра может покинуть носителя в случае крайнего отторжения. И тогда твоя Кора — просто человеческая оболочка, и всё это бесполезно. Если же самоустранение носителя и искры зашло не так далеко, в этом возрасте всё равно Белый куб смертельно опасен, и ты это знаешь».

Улисс думает.

«Я готов рискнуть».

«Но ты рискуешь не своей жизнью, а её. Ей ты собираешься оставить выбор?»

«У меня выбора не было».

«У всех был выбор, запомни это, Улисс».

«Я обдумаю твои слова. Но если я решу… если мы решим, что это необходимо, ты вернёшься со стапелей в Мегаполис?»

«Обязательно. И не надо в следующий раз будоражить всю планету, хорошо? Я слышу даже твой шёпот, если ты действительно хочешь, чтобы я тебя услышал. И не торопись, солдат».

Улисс мотает головой и собирается лезть обратно в люк. Но замирает на пороге и оборачивается. На его губах блуждает довольная ухмылка.

«Ромул, считай это знаком, но только что одиночка подал голос. Убийца Армаля готов к переговорам».

И ныряет в люк.

15.

Элайя, отдуваясь, трусит по коридору. Типичный социальный многоквартирник, рядами армированные двери в пеналообразные квартиры, всё исписано однообразными в смысле содержания граффити, режущие глаза диодные лампочки горят через раз, помаргивают красные огоньки цифровых замков. Из-за дверей раздаются разнообразные звуки — унц-унц музыка, какие-то крики, стрельба и ненатуральные стоны из видеосетов, за одной из дверей, кажется, кого-то режут. Элайя не обращает на этот шум никакого внимания, его больше интересует пустота коридора. В какой-то момент из-за поворота показывается бомжеватого вида мужик, Элайя тут же отступает в сторону, пропуская встречного, и, проводив его коротким злым взглядом, снова бросается вперёд.

Вот и его дверь. Элайя в последний раз опасливо оглядывается, потом проводит карточкой своей айди по сенсору, выбивает на захватанной, едва подсвеченной панельке длинный код, после чего начинает греметь старомодными чиповыми ключами. В конце концов, с этим удаётся справиться и Элайя со вздохом протискивается внутрь. С того момента, как мы его последний раз видели, он ничуть не похудел.

Элайя захлопывает дверь и принимается в тесной каморке прихожей мучительно щелкать клавишей включения света. Но в помещении остаётся всё так же темно.

— Какого хрена…

Элайя перемещается в главную комнату своего логова и начинает там с чем-то возиться. В тишине раздаётся бесцветный голос Коры:

— Что-то ищешь?

— А! — Элайя от внезапности аж подпрыгнул. — С-сука… — с оттяжкой добавляет он, приглядевшись к тёмному силуэту, привычно занявшему место на высоком подоконнике.

— Это ты мне?

— Нет… прости, просто вырвалось, — он собирает остатки гордости в кулак: — Я же сказал больше не приходить, — и тут же отползает, жалобно: — Как ты сюда попала?

— Согласно недавним социологическим исследованиям, жители Мегаполиса склонны преувеличивать уровень своей личной безопасности.

Элайя тихонечко сползает по стеночке, отчаянно бормоча себе что-то ругательное под нос.

— Я ж тебя теперь с потрохами сдам… У меня ж на камеры всё пишется…

— Это вряд ли, — Кора по привычке продолжает смотреть не на него, а в окно. — Ты вовсе не трус, Элайя, как бы ты ни хотел изобразить из себя затюканного социопата, для тебя куда важнее тот факт, что сдав меня, ты сам слишком близко окажешься к авансцене этого спектакля. Тебе же важна приватность. Нет, ты, как истинный госу, не чужд мирской славы, но пусть слава будет сама по себе, а ты сам по себе. Так? И квартирка у тебя такое говно именно поэтому. Вздумай ты тряхнуть мошной, это ж надо ходить, подписывать какие-то дурацкие договоры, а то и придумывать себе алиби, откуда дровишки у такого отщепенца? А это морока, зачем тебе всё это, тебе и так хорошо. Так что никому ты меня не сдашь, разве что совсем припечёт.

Мгновение, и Кора уже нависает над потеющим Элайей, и тон теперь у неё другой, совсем не такой индифферентный:

— А может, ты ещё просто не до конца осознал, в какую передрягу угодил? Это меня, блять, ищут сраные Соратники! Меня, сука, ищут! Кто я такая, что они меня ищут?! Кто я такая, что они меня, уроды, не могут найти?! А?!

Элайя крупно дрожит и пытается отворачиваться, но некуда, Кора вплотную приблизила лицо к его носу. И тут она, словно передумав, сдаёт назад. Медленно уходит к своему подоконнику и принимает там прежнюю позу.

— Но ты можешь больше не париться. Твои моральные дилеммы сгинули в небытие. Я сама с ними только что вышла на контакт.

Элайя пересиливает себя и с подозрением смотрит в её сторону. Кора делает жест ладонью, и у неё между пальцев оказывается флешка.

— И мне от тебя нужна ещё одна, последняя услуга. Если это тебе так важно, оплачу по премиальному тарифу, плюс за срочность. Всё равно, если так пойдёт, кредиты мне не понадобятся.

— Д-думаешь, — чуть заикается Элайя, — они тебя убьют?

— Не исключаю такой возможности. Но не суть. Здесь полные логи, сколько я смогла сама нарыть. Ты, может быть, сумеешь больше, зацепки какие-то имеются.

Элайя не понимает.

— Это их послания мне, баран. Вся переписка. И следы эти уходят в недра интервеба через гейты пяти различных корпоративных клаудов. А это значит, что максимум через двое суток следы эти будут вести в никуда. А с первого сообщения уже прошло… да, восемь часов. Так что время тикает. Найдёшь хоть что-нибудь интересное — ставка удваивается.

— Интервеб это протокол с тройным шифрованием пакетов, ключ в четыре килобайта, мутагенный код тредов, никому ещё не удавалось…

— А ты попробуй. Может, станешь первым. Если перспектива заманчивая — начинай прямо сейчас. А как двое суток истекут, можешь бежать сдавать меня с потрохами. Только, Элайя, делай всё на совесть, я же узнаю, если ты вздумаешь меня водить за нос.

Элайя поднимается, подходит к Коре, и двумя пальцами, как нечто очень опасное, берёт у неё из рук флешку.

— Как вы общались?

— Ты не поверишь, через фриварные дэш-борды яблокома.

Элайа досадливо морщится.

— Вот говно.

Кора кивает.

16.

Улисс сидит за столиком в не слишком пафосном, но приличном ресторане для среднего класса, вокруг много зелени, столики отгорожены друг от друга увитыми тропической зеленью перегородками, всё уютно освещено, за окнами видна терраса, но за ней — сквозь пелену смога — узнаваемый абрис сверкающего огнями Хрустального шпиля. Совсем недалеко, во втором ряду башен, что только подтверждает статус места, где расположен ресторан. Не запредельно дорогой, но приличный.

Улисс одет под типичного завсегдатая подобных заведений — в белую водолазку под чёрный пиджак, кремовые брюки, туфли из натуральной кожи, из кармана пиджака торчит уголок платка. Он явно уверен в завтрашнем дне, но сорить деньгами просто так не привык, просто, нужно же иногда произвести хорошее впечатление. По этой же причине ему несколько непривычно в этой одежде, всё-таки он не офисный клерк, а «работа на объектах» подобных нарядов не предполагает.

Перед Улиссом лежит раскрытое на аперитивах бумажное меню (тоже признак некоего «шика», тут же в столешнице мерцает и обычное, электронное), и стоит отпитый бокал красного вина.

Улисс остаётся в рамках своей легенды, поэтому его мимика гораздо богаче обычного. Он нервничает, поглядывает на коммуникатор, закладывает ногу на ногу и подёргивает носком ботинка. Его атмосфера явно не соответствует расслабленной обстановке и лирической музыке, звучащей в глубине зала. Когда раздаётся знакомый нам стук каблуков, Улисс буквально расцветает, вскакивая навстречу Коре.

Она тоже одета специальным образом — в длинную блузу с разрезами вдоль рукавов и заметным декольте (хотя в общем её второй размер к тому не располагает), и свободные брюки из «мятой» ткани, вся фигура подчёркнуто мягкая, никакой агрессии вроде крупных серёг или яркой помады. На ногах чуть испачканные сабо с закрытыми носками — всё-таки она сюда не на частном тилт-винге прилетела, а даже дойти из подземного такси до лифта в Мегаполисе, никуда не вляпавшись, невозможно, не говоря уже о поездке на канатке.

Кора тепло улыбается Улиссу и с заметной нежностью отвечает на его неловкие объятия, по-дружески, но не слишком торопливо целуя его в губы. Улисс смущается и спешит усадить её за столик.

— Ты волшебно выглядишь. Словно не было всех этих лет.

— Ты тоже, Майкл. Поразительно. Когда я тебя увидела, то вдруг почувствовала себя…

— Ребёнком?

Пауза.

— Странное место ты выбрал для встречи. Экзотично, но холодновато снаружи.

Показывает большим пальцем в сторону Шпиля.

— Прости, туда я тебя пока отвести не смогу.

И чуть заигрывающая улыбка. Вот на этом вот «пока». Кора подхватывает игру:

— «Туда» мне и не стоит идти. Забыла дома свой вечерний наряд. И пальто.

Улисс рассмеялся, Кора улыбнулась в ответ.

— Так странно, Майкл. Через столько лет — встретиться. Не забыли, узнали. Не могу поверить.

— В жизни и не такое бывает, Кора. Шарик — маленький.

— Да, пожалуй.

— Чем сейчас живёшь, чем занимаешься? «Виакорп»? «Три-трейд»? Я не знаю, «Бхарти»?

— Нет, что ты.

Коротко хохочет.

— У меня с партнёрами небольшая компания. Аналитика рынков, разовые заказы корпораций, аутсорсинг. Специализируемся в основном на сырье.

— Хорошая работа?

— Хорошая. Скучновато временами, зато ценят как специалиста… и вербовать уже не пытаются. Так мне проще. А ты? Я тебя тогда в какой-то спецухе видела. А тут, смотри, совсем другой образ.

Улисс разводит руками, скромно улыбаясь.

— Да по делам ходил. Внешний саппорт «Сейко», отдел обслуживания техобъектов. Знаешь, приходится часто выползать из-за стола и бежать по звонку. В костюмчике на устранении не много наработаешь.

— Инженером?

— Куда там, по эксплуатационной линии выбился, приличную «вышку» мне со своим районным прошлым было окончить не дано. На мне сейчас пять башен, дел — выше крыши.

— Выше подняться — никак?

Улисс пожимает плечами.

— Разве что начальство очень захочет, я не знаю, на курсы отправит. Говорю же, университетов не кончал, так, корпоративные программы по необходимости. Бегать пришлось — ух, сейчас хоть поспокойнее… Да мне моя работа и нравится, честное слово. Мы с ребятами, если что — и спасатели, и пожарные. Муниципалитет не слишком рвётся корпоративные объекты обслуживать.

— Да и вы не сильно возражаете.

Улисс чуть стеснительно улыбается.

— Бывает и так. И дай им только повод — прижмут сразу, а конкуренты добавят. А вообще — часто работаем вместе. Там тоже есть грамотные спецы.

— И что, в любую минуту готов сорваться по сигналу?

—Да «чепе» у нас редко бывают. Хозяйство в порядке, это только считается, что корпорации экономят на всём. Дороговато выходит лишняя экономия, а?

Улисс делает вид, что заводится.

— Ну ладно, ладно. Я просто так.

— А ты, небось, два высших, сертификаты и дипломы поперёк стенки в офисе?

— Ну, не без того. Родители когда-то настояли, да я и сама как-то всегда к знаниям тянулась. Думала, брошу всё к чертям, как от родни отделаюсь, так нет, сначала было просто интересно, а потом работа нашлась, не бросать же.

— Частное бюро сейчас просто так не заведёшь…

— Да уж, всё корпорации кругом. Вот, ты же на них работаешь.

— А ты — нет? Сейчас по-другому нельзя.

Не моргнула даже. Улисс же буквально буравит её взглядом, но тут некстати появляется официант.

— Всяко бывает, — Кора пожимает плечами, кивая на свой бокал, мол, да, налейте мне этого. — Совсем ни на кого не работать сейчас можно только водоносом в Африке. Всякий тебе денег даст.

Повисает неловкая пауза. Разговор явно зашёл не туда. Оба делают какой-то заказ. Она бараньи медальоны, он утку с имбирём. Улисс дожидается момента, когда официант снова убирается, и поспешно берёт ладонь Коры в свою. И дальнейший диалог ведётся уже совсем с другой интонацией. Улисс словно начал сбрасывать маску.

— А я тебя вспоминал.

Кора ладонь отнимать не стала, но как-то настороженно замерла:

— Занятное это дело, вот так, после стольких лет, взять и нечаянно пересечься.

— Знаешь, после нескольких таких встреч я как-то зарёкся пытаться находить общий язык со старыми знакомыми. Повидал такого…

— Какого?

— Очень неприятно бывает видеть, во что превращает людей жизнь в Мегаполисе.

— Я, видимо, приятное исключение?

Улисс коротко хохотнул.

— Видимо, Кора, видимо. Ты — просто образец благополучия.

— Ты тоже.

Пауза. Оба смотрят в пустующие тарелки. И тут уже Кора решается.

— Я тебя ещё тогда, в школе, заметила, что ты не такой, как все…

Лицо Улисса чуть дрогнуло.

— …ты выглядел старше и младше своих сверстников одновременно. Твёрдый как… я не знаю, камень, непробиваемый. И одновременно очень спокойный, никому никогда ни одного грубого слова, в отличие от твоих приятелей-качков. Ты появлялся, где тебе было нужно, и исчезал так же стремительно. Я косилась на тебя и не могла понять, что же в тебе такого. Небось, ловил мои взгляды?..

— Я тоже тебя заметил сразу, при первом же твоём появлении в классе… но вот взглядов твоих не ловил. Наоборот, казалось, ты не видишь ничего вокруг себя, как будто ты ростом метра три. Разве что не спотыкаешься об окружающих.

— Да? Очень странно… Я так себя вела?..

Улисс чуть приподнимает уголок рта и кивает несколько раз, как болванчик.

— А вообще, сколько мы учились вместе… полгода? Меньше? Я напрочь забыла многих, с кем пробыла куда больше. А вот тебя помню. Как вчера расстались.

И тогда Улисс идёт ва-банк.

— Просто у нас есть какой-то общий секрет.

Они уставились друг на друга. Пауза. Первой не выдержала Кора.

— Родители тогда словно с ума посходили. Мне казалось, они неделю не отходят от моей постели, не едят, не пьют, друг с другом не разговаривают, не слышат ничего вокруг. Только на меня смотрят.

— Ты тогда исчезла… Я не знал, что думать. Очнулся, тебя нет, и на следующий день нет… Что произошло?

— Я не знаю, что было со мной. Я словно заболела. А когда пришла в себя, мы уже были далеко. И я так испугалась, что даже не заикалась о возвращении. Только и думала, как бы забыть об этом кошмаре. Только закрывала глаза как сразу видела тебя лежащим ничком у парапета…

Улисс смотрит на неё так, будто боится, что неловким словом её спугнёт.

— А что родители?

— Они мне напоминали об одном и том же… постоянно. Я словно сходила с ума, а они всё носились тенями вокруг… А потом им это словно надоело, они подписали контракт на стройку в кратер Кабеус, а у меня как с души камень сняли, неплохой интернат, никто ничего не знает, родители наезжают раз в полгода…

Кора одним взмахом ресниц сметает поволоку с глаз, вдруг снова упёршись в него взглядом:

— А ты? Что было с тобой?!

— Я толком ничего не понял, как видишь. Очнулся, тебя нет. Иногда на меня накатывало что-то, и сразу пряталось, искал тебя… потом… пытался пару раз по разным каналам… и не нашёл. Пока ты сама не встретилась.

— Тебя тоже… родители…

— Какое там. Отца я вообще плохо помню, а моя мама болела… я только потом узнал, что она последний год держалась только на силе воли. Сам как-то справился. Тренер помог, Мартин Ки, он у нас в социалке секцию единоборств вёл, уличная капоэйра, он мне и первую работу нашёл, из глупостей помогал выбираться, пытался маме найти в госпитале место поприличнее. А мама потом всё равно умерла.

— Мне жаль. Мои-то живы до сих пор. Только видимся очень редко. Так, поболтаешь минутку, и всё. Они в лунных куполах фактически безвылазно теперь живут. Привыкли.

Кора тянется к нему через стол, чтобы накрыть его ладони второй своей.

— Прости меня, Майкл, я, наверное, должна была вернуться… сама. Не теперь, раньше. Должна была поверить себе. И тебе. Тот случай не должен был… Прости. Я тебя не забыла. И потому сегодня пришла. Нам так много нужно друг другу рассказать…

Две ладони крупным планом. Дрожащие пальцы.

Улисса накрывает вспышкой флешбэка.

17.

Белое замкнутое стерильное пространство, залитое светом, куб с ребром в три метра, в одном из углов которого журчит струя воды, уходящая в пол. Дверей нет, ребристые стены монолитны. Майкл, одетый лишь во что-то наподобие больничных пижамных штанов, словно превозмогая жгучую боль ползёт к ближайшей стене, не имея сил подняться. Его ногти царапают покрытие, но лишь срываются о скользкий пластик.

Время от времени сил преодолевать боль совсем не остаётся, и тогда Майкл начинает корчиться на голом полу, исцарапывая себе до крови живот и грудь. Кровяные разводы из-под ногтей пятнают белоснежную поверхность, здесь это единственный цвет, кроме белого.

Майкл доползает до ближайшей стены и начинает исступлённо молотить её кулаком, оставляя кровавые разводы и там. Бесполезно. Тогда он начинает кричать. Страшно, на разрыв аорты, так кричать, что, кажется, даже зов Улисса на вершине Хрустального шпиля будет слабее этого яростного хрипа, от него самое нутро пространства начинает плыть и колебаться, такого не выдержат никакие стены. Но нет. Они остаются прежними — неприступными. Непрозрачными, ничуть не покрывающимися изморозью или копотью хрустального мира. В конце концов Майкл сдаётся, видя бесполезность своих усилий, затихает, скорчившись спиной к стене и обняв руками колени. Тут же в помещении заметно темнеет, пространство заполняет холодный голос Ромула.

— Майкл, ты готов выслушать, что я тебе скажу?

Майкл поднимает кверху ладонь, словно во что-то вглядываясь, во что-то, что слепит глаза почище того света, что только что заливал Белый куб. Его рассохшиеся губы еле слышно шевелятся:

— Готов.

— Ты доставил мне слишком много хлопот.

Майкл хрипло смеётся, но срывается на кашель.

— Обычно ваши… гости сдаются без боя?

— Обычно мои гости не прорываются сюда с боем.

Майкл в ответ дерзит:

— Что, они приходят сюда добровольно?

— Так и есть.

— Верно, вы предлагаете достойную цену… на которую я не согласен. И потому я — в этой камере.

— Цена — всегда одна. Свобода. Истинная свобода.

— Подобная этим стенам? Свобода, которая не мешает вам царить в вашем хрустальном мире? Свобода для вас, выдаваемая за свободу для других! Этот мир и мой тоже, что бы вы ни думали!

— Ты всё ещё играешь в свои детские игры, Майкл Кнехт, — голос заметно посуровел, — между тем это опасные, очень опасные игры. Да, свобода внутри несокрушимых стен. Только выстраивает их каждый сам для себя. Свобода осознания долга, свобода осознания собственного предназначения. Тебе эти слова, я вижу, покуда неведомы.

Майкл промолчал.

— И пока ты тут играешь, я успел кое-что о тебе узнать. Возможно, слишком поздно. Твоей матери снова стало хуже.

Это было как удар под дых. У Майкла перехватывает дыхание, его глаза широко распахиваются и мы погружаемся в лавину его обрывочных воспоминаний.

Усталый взгляд пожилой женщины. Измятая постель с валяющимся на простынях телом подростка, больше похожего на последнего наркомана — весь в гематомах, кровоподтёках, почти рваных ранах. Очнувшийся от транса Майкл. Он разговаривает о чём-то с мутными типом, у типа бегают глаза. Он даёт Майклу какую-то карточку и исчезает. Майкл, распластавшийся вдоль стены на узком карнизе на головокружительной высоте. Какие-то коридоры, воет сирена. Майкл ковыряется с каким-то пультом, потом бежит, на него обрушивается что-то тяжёлое. Майкл, скованный наручниками в камере для допросов. Открывается дверь, входит недовольный мужчина за сорок.

— Мартин?

Он уводит Майкла, потом они спорят.

— Ты пацан, куда ты лезешь? Это не игрушки, я тебя второй раз не вытащу.

Упрямый взгляд.

— Возьми меня, ты же видел, что я могу.

Мартин отрицательно качает головой и тогда Майкл вихрем обрушивается на мужчину минимум вдвое тяжелее себя и тот отлетает к стене. Майкл вплотную приближает своё лицо к лицу обескураженного Мартина.

— Мартин, мне очень нужны деньги. У меня мать умирает.

Длинные технические коридоры, группа спецов в масках респираторов и штурмовым вооружением пробирается по ним, оглядывая каждый угол. Грохот взрыва, сухой треск выстрелов, Майкл тащит бессознательного Мартина по тёмному коридору, снова взрыв, их заваливает.

Снова Белый куб. Холодный, потусторонний. Майкл вскакивает и в ярости начинает бросаться о стены, но это уже не та, прежняя ярость, он словно увидел в этих стенах какой-то изъян и пытается теперь использовать свой единственный шанс.

Но нет, в очередной раз обрушившись о стену, Майкл отлетает от неё и обессиленным кулём валится на пол.

Майкл поднимает голову и вслушивается в окружающую тишину. Теперь он абсолютно спокоен.

— Успокоился?

Целая гамма эмоций от ненависти до страха успевает пробежать по лицу Майкла за долю секунды.

— Что вам от меня надо? Денег? У меня их всё равно нет…

— Мне нужен ответ.

На лице Майкла чувство облегчения. Так это банальный допрос. В эту игру он умеет играть.

— Но я ничего не знаю. Мартина вы взяли, у него и спрашивайте. Я просто попросил его взять меня на дело. Мне нужно оплачивать долги по медобслуживанию.

— Мартин? Вас же было двое, так?

— Да, он тренер у нас в социалке. Мартин Ки.

— Его зовут иначе.

Голос как отрезал. Впервые Майкл по-настоящему заинтересовался. Но продолжает играть в жалобного дурачка.

— Да?.. Выходит, он вам всё рассказал… Вы поймите, я ничего против вас не имею, мне нужны деньги, очень много денег… да вы и сами знаете… в общем, я согласился, а тут началась стрельба, мы куда-то побежали…

— Меня не это интересует. А совсем другой эпизод. Эпизод, который ты стараешься забыть. Скрыть от самого себя. Но твоя память всецело принадлежит тебе, только тебе. Ты вспомнишь, если захочешь.

— Но я ничего не помню, вы… вы что-то сделали со мной! Где я? Зачем вы меня сюда поместили!

Майкл, кажется, решил играть до конца.

— Ты знаешь, где искать, Майкл. Ты знаешь, что искать. Это — в тебе, и с этим ты расстаться уже не сможешь. Ощути это сполна, вспомни того, о котором не сможешь забыть.

Только тут Майкл понял. В углу Куба лежали без сознания двое. Майкл и Кора.

И тут он прошептал одно имя. Но ещё мгновение назад оно ему ни о чём не говорило:

— Лилия.

Только теперь Майкл видит очки-проекторы пристально наблюдающего за ним Ромула.

— Вот теперь ты действительно вспомнил.

Флешбэк обрывается.

18.

Улисс рывком принимает сидячее положение. Он в полузнакомом помещении конспиративной квартиры. Он здесь бывал несколько раз, но они все похожи друг на друга. Он сидит на краю не расправленной, но измятой постели, видимо, рухнул на неё, как был, в одежде, в той самой, в которой он ходил на встречу с Корой. Пиджак помят, галстук сбился подмышку. Но сам Улисс ничуть не выглядит измученным или дезориентированным. Просто его телу нужен был отдых, и теперь оно снова готово к работе.

Улисс придирчиво осматривает помещение, но не находит ничего подозрительного. Все предметы на местах, за то время, пока он был в отключке, никто сюда не проник.

Тогда Улисс поднимается, стаскивает с себя через голову рубашку, швыряет её в утилизационный пакет, туда же отправляются галстук и пиджак. Взвывает вытяжка, вытягивая из электрической печи белый дым от плавящейся синтетики. Стенной стеллаж заполнен стопками разнообразной одежды. Улисс натягивает чёрную водолазку, серую спецовку и привычный в Мегаполисе респиратор. Перебирает идентификационные карточки, прячет их обратно в бумажник. Он готов к выходу.

Но в последний момент Улисс решает ещё немного задержаться.

Он подсаживается к расположенной в дальней каморке проекционной панели, подключаясь через чип-карту к информационному хаосу интервеба. Скользят какие-то графики, бегут строчки информационных брифингов, непрерывным потоком проматываются какие-то логи.

Но один из интерфейсов пуст, там горит только ничего не значащая фраза «Работа для свободного агента вне корпоративных структур». И помигивает курсор.

Улисс опускает глаза и задумывается, точно так же, как это делала Кора.

И тогда он тянется в задний карман брюк и достаёт оттуда её карточку-визитку. Она интерактивная, на обратной стороне мы видим свежее сообщение: «Майкл, мы прекрасно провели время, но нам ещё о стольком нужно поговорить. Я свяжусь с тобой, когда всё как следует обдумаю».

Улисс едва заметно улыбается и прячет карточку. В этот самый момент срабатывает алерт, и глаза Улисса впиваются в помаргивающиий курсор.

Полсекунды спустя расшифрованное сообщение проявляется: «Информация о происшествии в Октагоне-23 ищет нового хозяина».

Улисс даже не касается сенсорной клавиатуры, просто дёргает лицом, и ответ уже отправлен: «Если вакансия никому не нужна, она просто исчезает из информационного пространства. Важно только удостовериться в этом».

На этот раз ответ пришёл почти мгновенно: «Не может быть возражений. Какие могут быть счёты между старыми друзьями. Никто не хотел, чтобы всё так закончилось. Пострадавший открыл исполнителю глаза на правду, урок усвоен, важно сойтись на приемлемых условиях выхода».

Улисс кивает.

«Нам нечего делить, кроме пространства для работы. Ущерб будет нанесён только заказчику, это наших в общих интересах».

Куда более заметная пауза, Улисс сверлит взглядом панель.

«Мне ответят на мои вопросы?»

«Мы восхищены Вашим спокойствием и профессионализмом. Вы стойко держитесь, нам остаётся только порадоваться за Ваших будущих заказчиков. И пожелать Вам установить с ними впредь более достойные условия контракта. Мы уполномочены затронуть при встрече достаточно широкий спектр тем, при условии взаимности, конечно. Вы согласны?»

Улисс замирает.

«Я сообщу вам время и место».

Улисс удовлетворённо выдёргивает чип-ключ и торопиться убраться из квартиры, перед этим зачем-то посмотрев куда-то вверх.

19.

Вагон монорельса, как в сцене 8. Кора, одетая как прежде, напряжённо просматривает сводки, потом получает видеопослание от Элайи:

В прикреплённом файле — всё, что я смог накопать. Это не слишком много, но я удивлён, что мне удалось даже это. (оглядывается, хотя видео пишется явно в его собственной квартире) Я не склонен переоценивать свои таланты, поэтому скажу просто — очень велика вероятность, что те, кого ты ищешь, просто позволили мне это сделать, подтолкнув, скажем, в нужном направлении. В общем, всё в файле, решай сама, как с этим всем поступить. И да, в тот момент, когда ты получишь эту запись, я уже буду в суборбитальнике. Деньги можешь не присылать, всё равно старыми аккаунтами я больше не воспользуюсь. Думаю, тебе хватит ума не соваться в мою берлогу, там сейчас небезопасно. (пауза) Мы больше не увидимся, Клеопатра-69.

Кора закрывает видеопослание, перед ней разворачивается какая-то сложная трёхмерная схема из линий, сходящихся в пучки, потом снова расходящихся, в сумме формирующих сеть схемы марштутизации. Кора некоторое время разглядывает схему, а сама продолжает прерванный некогда закадровый монолог:

Вот с такими людьми, Майкл, мне и приходится работать. Иногда мне начинает казаться, что корпоративная культура, к которой привык ты, с её постоянным подсиживанием и анилингусом начальству, бывает даже честнее моего тайного мира «вольных стрелков», где точно так же все подозревают всех, но в вашем мире человеческим порокам не позволяют во всю мощь развернуться формальные правила, которыми, такие как, я не связаны вовсе.

Почему я не последовала примеру Элайи ещё полгода назад, когда всё это только начинало раскручиваться? Почему не уехала в Сан-Паулу, Босваш или десяток другой агломераций, где у меня есть подготовленные лежбища с пакетом поддельных документов, небольшим запасом легальных кредитов и возможностью спокойно пересидеть годик-другой, пока всё не уляжется?

Наверное, потому, что я устала бегать. Этот инстинкт так часто у меня срабатывал, что успел заметно износиться. Ты не мог меня найти хотя бы потому, что, только придя в себя после нашего драматичного расставания, я сразу же занялась заметанием следов. Я не ограничилась одним привычным манипулированием родителями, которые и без того отличались нездоровой тягой к перемене мест, я тогда впервые почувствовала вкус к тому, чем я занимаюсь теперь, и за полгода подтёрла в муниципальных базах все упоминания о нашей семье, и это я натолкнула родителей на мысль подписать контракт с «Лунар Текникс» на строительство в кратер Кабеус. Даже если бы ты знал где искать, в этом бардаке мог затеряться кто угодно.

Что двигало мной с тех пор? Пожалуй, признаю, это был страх. Я истерически боялась повторения того ада, боялась столкнуться с тобой случайно в переходе, а потом просто научилась управлять своим страхом. Он стал не моим противником, но моим помощником, я сжилась с ним и превратила в свой козырь. В моём деле важно не увлечься, не погрузиться в эйфорию собственной вседозволенности. И это помогло, я стала тем, кто я есть. Холодной, презирающей всё вокруг одиночкой с комплексом вины и лютым страхом, выковавшим моё сознание. Лишь один раз мой страх меня подвёл — там, на краю крыши Октагона-23 я почувствовала ту самую эйфорию и бросилась вниз, уверенная в своей победе. И победила. Но просчиталась в главном. Моя жизнь в одну секунду рассыпалась в пыль, я стала загнанным зверем, мечущимся в поисках выхода из ловушки.

Но захлопнулась окончательно она лишь с твоим появлением. Я ждала накатывающей волны боли, но её не было. Был лишь ты, Майкл, твой ласковый взгляд, и я поняла, что боялась чего-то другого, не тебя. А ты же никуда не девался, словно мы расстались всего на минуту.

И когда я это поняла, я решилась. Нельзя больше бегать, расстаться со своим страхом, поверить в себя и идти вперёд.

Что меня ждёт после сегодняшней встречи — я не знаю. Но мне нужен кто-то, кому я могла бы доверить свои тайны. Я прикрепляю к своему посланию всё, что успела собрать о своей жизни, и отправляю тебе. Надеюсь, ты меня поймёшь, и сам не испугаешься. Я знаю, у тебя есть силы воспользоваться этими сведениями и, если сегодняшний день окажется для меня последним, пойти с их помощью дальше. Ведь ты это я, а я — это ты. Мы одинаковые, это я поняла с первой секунды нашего знакомства там, в социалке. У нас один хрустальный мир на двоих.

А теперь прощай, Майкл Кнехт, если ты получил это сообщение, значит Коры Бенедикт больше нет в живых. Но я всегда буду с тобой.

Кора, смолкнув, наблюдает, как сворачиваются окна архивируемых баз, сводок, графиков, таблиц, фотографий. Остаётся лишь один транспарант «Сценарий отработан, данные размещены в репорзитории».

Кора отваливается на спинку кресла мягкого вагона монорельса и принимается разглядывать происходящее за окном.

Там довольно быстро светлеет, и мы видим сквозь растворяющийся городской смог сверкающую громаду Хрустального шпиля.

Кора:

— Ну, на этот раз я сама выбрала это место.

Вагон замедляется и Кора поднимается на ноги, оставляя безжизненно погасший планшет стереопроектора на столике. Мимо идут вереницей пробирающиеся на выход пассажиры.

20.

Длинный план вальяжно вращающегося вокруг Хрустального шпиля вихря грязно-серого смога. Жирные клубы то накрывают с головой ближайшие башни, то всасываются в колодцы пустого пространства между ними, обнажая словно изъеденные ржой фасады. Это выглядит как осада: нечто мрачное ходит кругами вокруг чего-то сверкающего, хрупкого, но опасного. Звуковым сопровождением плана сначала является только вой ледяного ветра в колодце чистого воздуха, только потом в него начинает вплетаться перекличка тактического канала:

«Эвакуация спецперсонала завершена, посты сданы и подготовлены для экстренной ликвидации».

«Башня — центральной, в пределах видимости ближних радаров три тилт-винга на низких, следуют по касательной».

«Наблюдатели, крайний отчёт и сворачивайтесь».

«В пределах видимости активность в норме, отходим».

Камера оказывается внутри длинной застеклённой анфилады, выходящей одной стороной на кольцо площади у основания Шпиля, звуковой фон сменяется на гулкое эхо большого, но замкнутого помещения, шаги, далёкие голоса. Там у окна, заложив руки за спину, стоит Улисс, одетый как в сцене 3. Он никак не участвует в эфирном диалоге. Просто стоит и ждёт.

«Приближается рейсовый, в точности по расписанию. Пытаемся дать визуальный контроль. Заполненность пассажирами — процентов сорок. Нулевая готовность всем оперативным группам второго кольца, первое кольцо, заканчивайте эвакуацию».

И тут Улисс решается.

«Второе и третье кольца, отбой всем группам. Визуальный контроль прекратить, оставить позиции».

Небольшая пауза.

«Принято. Есть отбой».

Улисс продолжает разглядывать переливающийся брызгами солнечных бликов Шпиль.

За кадром слышится слабый гул приближающегося монорельса. Раздаётся чуть механический голос информатора:

«На первый путь прибывает экспресс 14-21 из Шестого Аррондисмана Мегаполиса, по техническим причинам выход пассажиров будет осуществляться только на внутреннюю платформу. Повторяю…»

Улисс краем глаза смотрит на табло и снова поворачивается к стеклу.

«Одиночка не глуп. Хоть он и не может знать истинного статуса Хрустального шпиля, но он умудрился интуитивно назвать единственное место в Мегаполисе, где Соратники не могут действовать слишком активно, дабы не привлечь к этому месту излишнего внимания вездесущих Старших корпораций. К тому же, более открытого пространства в пределах крупнейшей европейской агломерации просто не существует. Где же вести столь шаткие переговоры, как не здесь. Пусть ради встречи с одиночкой мы вынуждены отозвать всех наших агентов, временно перенеся контроль за проводимыми сейчас операциями на запасные позиции, игра стоит свеч — если одиночке здесь будет комфортнее, тем лучше для результата. Мне нужно выяснить, действительно ли он потенциальный Соратник и попытаться любыми средствами переманить его на нашу сторону. А иначе… мне не нужен совет Ромула, чтобы понять, что большей опасности, чем Соратник-изгой, для его планов не существует, а значит… значит в случае моей неудачи исход у сегодняшней нашей встречи будет один — ещё одна смерть».

Пол под ногами Улисса подрагивает под тяжестью замедляющегося тысячетонного состава. Гудение электрических приводов монорельса затихает и за спиной Улисса вдоль изогнутой стены распахиваются два десятка дверей, откуда начинают выходить люди. Пространство заполняет шарканье шагов, стук каблуков, вой электромоторов багажных тележек и гул голосов.

Улисс продолжает игнорировать происходящее, сосредоточенно ожидая появления одиночки. За его спиной расплывчатые тени пассажиров устремляются к порталам местной канатки и крытым галереям, ведущим к Шпилю. Звуки начинают стихать, людской поток иссяк. Автоматические двери закрываются.

И тогда Улисс начинает плавно, всем корпусом разворачиваться. Руки при этом он разводит чуть в стороны в нарочитом жесте ладонями вперёд, нечто среднее между «не стреляйте, я не вооружён» и «давайте обнимемся». Справа от Улисса почти опустевшая анфилада, на ней нет никого, кто не удалялся бы по своим делам. Улисс продолжает разворачивающееся движение, одновременно выходя чуть к середине анфилады.

С другой стороны посреди ярко освещённого пространства тёмная женская фигура.

Нарочито расслабленное выражение лица Улисса медленно приобретает нотки обречённости. Он опускает глаза и тихо произносит: «За что».

Перед ним в тридцати шагах стоит Кора.

На её лице тоже последовательно сменяется сложная гамма чувств. Первое удивление, испуг, досада, наконец, прозрение.

— Ты.

Не сводя с Улисса сверлящего взгляда, Кора начинает движение в его сторону. Теперь уже в её глазах нет ничего, кроме жгучей ненависти.

Призрачная тень проносится мимо фигуры Улисса, обдавая его тугой волной сжатого воздуха. Он чуть пошатывается.

На чисто вымытый пол анфилады капает капля крови. Потом ещё одна. Улисс раскрывает окровавленную ладонь, в ней чёрное ланцетообразное керамическое лезвие обоюдоострого ножа для ближнего боя. Улисс внимательно разглядывает опасный предмет, словно это что-то живое.

Лезвие с громогласным в наступившей вдруг тишине звоном падает на пол и разбивается. Осколки разлетаются, красиво кружась по гладкой поверхности и оставляя едва заметные строчки кровью.

Улисс поднимает взгляд на замершую поодаль Кору. Теперь он снова хладнокровен.

И тогда всё вокруг разом превращается в исчерченный гранями кристаллов хрупкий хрустальный мир, а два человека в нём становятся просто чёрными контурами на стекле.

21.

Дальний план откуда-то с самой вершины окружающего Хрустальный шпиль колодца из серых башен. Дуга торцевой станции монорельса, радиальные пешеходные дорожки, упрятанные в прозрачные тубинги, но основная часть круга площади у основания Шпиля — это гладкая поверхность бетона, расцвеченного широкими мазками разноцветного покрытия, на вид как будто покрытого блестящим на солнце инеем. Именно на этом продуваемом ледяным ветром пространстве и происходит всё действие. Сначала звук воющего ветра прерывается звуком стонущей басовой ноты на самой грани слышимости, а потом дуга остекления станции монорельса словно разбрызгивается наружу — армированные рамы на участке в добрых сто погонных метров выбивает хлопком ударной волны. Брызги стекла сверкают на солнце, на мгновение формируя полотнище радуги, но тут же сметаются напором турбулентного воздушного потока, теперь его гудение носит истерические нотки — выбитые рамы вносят свою ноту в итоговую какофонию.

Камера стремительно приближается к эпицентру событий — фронтальная волна куда дальше остальных обломков отшвыривает нечто, оказывающееся безвольно летящим по бетонному полю человеческим телом.

Это Улисс, бесформенным кулём он несколько раз перекатывается через себя, только в самый последний момент группируясь и, наконец, останавливаясь.

Крупный план. Расцарапанная щека Улисса, прижатая к ребристой мозаике покрытия, закрытые глаза. Вокруг подпрыгивают характерные шестигранники осколков полимерного стекла. Они никак не могут остановиться, перекатываемые туда-сюда порывами ветра. Улисс открывает глаза и принимается медленно, словно против своего желания, опираясь на ободранные ладони, подниматься.

Одновременно с этим движением на бетонную поверхность площади посреди искорёженных металлполимерных рам обрушивается Кора. Её переполняет всё та же ярость. Начинается их безмолвный диалог. Как и все подобные «обмены мыслями», он ведётся предельно бесстрастными, идеально чётко артикулирующими голосами.

Кора, зачем?

Кто ты такой, чтобы меня об этом спрашивать?

Кора, не обращая внимания на ветер, твёрдой походкой направляется прямо к Улиссу, встречающему её бесстрастным взглядом в добрых пятидесяти метрах. Над ним нависает Шпиль.

Я же вижу, я для тебя сейчас — один из полчища врагов, которого нужно устранить со своего пути. Ты меня боишься?

Если бы ты был просто одним из них, я бы не стала связываться и ушла. Если я что умею, так это уходить и прятаться. Но это оказался ты. Ты!

Кажется, сквозь потрескивание дрожащего от напряжения хрустального мира её голос сумел донести до него степень её боли и отчаяния, скрытых под клокочущим гневом.

Кора, неужели всё так и закончится?

Ничего и не начиналось.

Нет, всё было на самом деле. Мы на самом деле встретились случайно, и эта встреча пробудила в нас то, что мы есть.

Мы пробудили в нас то, чего нет.И я не верю в случайности.

Улисс качает головой.

Кора, мы же с тобой ничего не забываем. Прекрати себя обманывать, вспомни наше расставание. Тебе было очень больно, невыносимая пытка длилась недели и месяцы. Я знаю. Я тоже через это прошёл. Однако я не закрылся от мира, не озлобился, не возненавидел себя прошлого, когда умерла в больнице мама, а сам я всё-таки перестал быть тем, кем хотел. Перестал быть человеком.

Ты хочешь от меня того же? Я же вижу, ты, как и я, борешься за жизнь, только служишь другим целям и выполняешь заказы других заказчиков. Нам двоим нет места на этой планете.

Кора приближается на безопасное расстояние и останавливается. В недрах хрустального мира в это место словно опустили огромный молот — во все стороны зазмеились трещины. Хрустальный мир не выдерживал тяжести её поступи.

Я совсем недавно обнаружила, что, возможно, не одна. Кто-то проводил немыслимые операции на всех континентах, но я не верила в слухи о Соратниках, пока однажды мне не пришёл заказ, и я убила одного из вас.

В тот раз тоже всё произошло во многом случайно. Но сегодня ты перейдёшь черту, за которой уже не будет возврата. Ты хочешь моей смерти. Что она тебе даст?

Всё просто, Майкл, ты — такой ты — делаешь мою жизнь бессмысленной.

Кора, о чём ты сейчас говоришь — всю жизнь ты боялась своей природы, каждый раз останавливаясь на грани, но не следуя дальше. Сейчас ты открыла себя хрустальному миру, не задумываясь — значит, ты боишься чего-то другого, боишься сильнее своего второго я. Ты боишься узнать правду?

Правды не существует.

С этими словами Кора достала из кобуры заветный револьвер. Улисс присматривается к старинной вещи и коротко смеётся.

Из этого ты убила Армаля?

Так его звали? Нет. Он убил себя сам, и ты это знаешь. Но я рассчитываю, что мне эта штука поможет и против тебя.

Армаль всегда был романтиком, это его и сгубило. Но ты зря рассчитываешь на свою игрушку. Оглянись, посмотри, что ты натворила вокруг.

Улисс делает широкий жест.

Это не револьвер, не твои экспансивные пули, не их экзобелковая начинка одолели Соратника Урбана. Это была только ты. Твоё второе я. Твоя искра. Как если бы ты сделала это собственными зубами и ногтями. Он это почувствовал… и не стал сопротивляться. Потому что убийство себе подобного противно самой природе Соратника.

Кора поворачивается правым плечом вперёд и поднимает ствол в прямой руке, целясь Улиссу в голову.

Делите людей на избранных и всех остальных? Ты, как и я, как и твой Соратник Урбан, мы все убивали и не раз. С чего вдруг я должна сделать исключение в твоём случае? Случайная симпатия в детстве и общий на двоих диагноз не делают нас чем-то выделяющимся на общем фоне.

И всё-таки разница есть. В нашей цели, в нашем предназначении. Убивая подобного себе, ты убиваешь этот мир. Весь, целиком. Как единую сущность.

Кора ухмыляется.

И всё-таки я рискну.

Раздаётся грохот выстрела.

Знакомый интерьер ресторана на средних уровнях Шпиля, лёгкое позвякивание приборов, тихие голоса, спокойная музыка. И тут под ногами заметно подрагивает пол. Все начинают беспокоиться. Потом всё строение серьёзно сотрясается, так что со столов на пол летит посуда. Люди с криками подбегают к окнам и смотрят вниз. Там происходит нечто необычное — стратосферный вихрь стремительно ослабевает и жирные клубы смога начинают обрушиваться вниз, на площадь вокруг Шпиля. Гаснет закрытое клубами смога солнце. Ещё раз дрожит пол, окончательно порождая панику. Крики людей заглушает механический голос: «В башне объявлена эвакуация, проследуйте по стрелке ближайшего указателя».

Рапид. Прежнее место у подножия Шпиля, бетонное поле теперь заволокло плотными клубами не то густого пара, не то уже облаком бешено несущейся копоти, как будто что-то годами застоявшееся ринулось сюда взять своё. Сквозь ревущие вихревые потоки мы видим две тени — распластанного в воздухе Улисса и замершей в нескольких шагах от него в стойке «лучника» Коры. Её сжатый кулак дрожит от напряжения, и воздушный кокон бешено ревущего ветра всё плотнее сжимает зависшего в воздушных потоках Улисса. Он не сопротивляется, просто ждёт. Его взгляд словно через силу продирается сквозь мельтешение чёрной копоти куда-то сторону — что-то помимо Коры привлекло его внимание.

Поодаль за двумя тенями в коконе ветра наблюдает группа людей — Ромул, два «близнеца» и незнакомый парнишка невысокого роста. Все стоят не плотной группой, а как бы все сами по себе. Ромул ближе всех. Эти тоже чего-то ждут.

Ромул:

Ты всё-таки довёл своё расследование до конца.

Именно такого финала ты ждал.

Ты же знаешь, что нет. Но да, я предполагал и такой исход.

Я тебя хочу попросить, Ромул.

О чём?

Не вмешивайся. Что бы ни случилось. Не вмешивайся.

Я с самого начала говорил, что это твоё расследование. Так что тебе решать. Но поторопись.

Ромул сделал лёгкий пасс рукой и в наступившей полной тишине стал слышен отчётливый звук передёрнутого затвора. Затем выстрел. Улисс отчётливо разглядел точку, откуда он был произведён. Потом ещё один. Потом ещё. Новый звук — рокот винтов приближающихся тилт-вингов. Высоко в закопчённом небе зависли две, нет, три зловещие туши.

Похоже, о вашей встрече ещё кто-то узнал. Полторы секунды, прежде чем вас накроет. Я прощаю твои сомнения, Улисс. Теперь доведи это дело до конца.

Не хочешь мне что-то сказать на прощание?

Смерть Лилии была запланирована. Но вместо неё вернулись вы двое.

В этот миг клубок сжатых воздушных струй распадается и Улисс обрушивается на раскрошенный бетон. Через силу приподнимается и остаётся стоять на коленях.

— Бейся! Ну!

Это Кора. Кажется, она действительно так привыкла считать всех вокруг врагами, что Улиссу ей больше не помочь.

Вместо неё вернулись вы двое.

Улисс понял, что у них есть выход. Выход, о котором с самого начала знал Ромул.

В этот момент Кора не выдержала и атаковала Улисса.

Фриз. Распластавшаяся в воздухе Кора, оба её колена целят Улиссу в грудь. Разглядывающий её перекошенное от ярости лицо Улисс. Замершие поодаль наблюдатели. Несущейся сюда смертоносный свинцовый дождь.

И тут хрустальный мир словно не выдерживает собранного здесь напряжения. От фигуры Коры наискось начинают прямо в застывшем воздухе змеиться трещины, как в толще гигантской льдины, напоровшейся на скалу. Такие же трещины начинают появляться и вокруг Улисса. Он, залитый хрустальным миром, как муха в янтаре, начинает с невероятным напряжением разгибаться. Сначала он встаёт на ноги, а потом поднимает правую руку ладонью вперёд, пока наконец не касается продолжающей «лететь» на месте Коры.

Всё накрывает ослепительная вспышка.

Вид с верхнего края цилиндрического колодца из серых башен, наполовину уже заполненного густым жирным смогом, в центре по-прежнему торчит Хрустальный шпиль, наполовину уже скрытый серой клубящейся массой. И тут у основания Шпиля сверкает раскалённая добела искра и сразу же на том же месте начинает распространяться сферическая ударная волна. Вдоль всего фасада Шпиля начинает бить фонтан разлетевшегося в пыль внешнего остекления. Пузырь ударной волны накрывает камеру и та гаснет, оставляя после себя черноту.

22.

Белый пластик стерильного бокса. Две кушетки вдоль стены. На каждой лежит неподвижное тело. Это Улисс и Кора. Они прикрыты только одинаковыми больничными сорочками из двух кусков ткани, скреплённые на боках тесёмками — чтобы соблюсти приличия и одновременно не мешать манипуляциям персонала. Пациентам в коме в общем-то всё равно.

К обоим телам подключены «системы» — манжеты трубок ведут из упрятанных в стенные панели распределителей к икрам, предплечьям, запястьям и ключицам, помигивают синие глазки беспроводных датчиков, разбросанных по телу. Висят мешки с мочой и пустые — от послеоперационных дренажей. На лицах — только кислородные маски, аппараты ИВЛ или ИКО не подключены. У изголовья транслируют биометрию голографические панели. Пульс, дыхание, энцефалограмма. Оба в общем в норме. Но при этом безжизненны и неподвижны.

Одновременно у обоих подскакивает сердцебиение, разом поднимаются от глубокого вдоха грудные клетки, синхронно распахиваются глаза. Пауза. Кора и Улисс смотрят в потолок, восстанавливая в памяти эпизод, их сюда приведший. Хватаются (так же синхронно) за запястья — нет, они не под арестом в руках у врага. Потом взгляд в угол палаты — там глазок камеры. Но никто из персонала сюда не бежит, в коридоре — ни звука. Значит, или не сообразили, что пациенты очнулись, или ждут чего-то, наблюдают.

На противоположной от коек длинной стене как раз характерное зеркало до потолка. Улисс и Кора поворачивают головы и разглядывают себя. Следы травм есть, но это всё царапины. Оба боеспособны и мобильны. Ах, да.

Оба принимаются деловито отсоединять от себя системы. Делают это они привычно и даже ловко — не пытаясь вынуть иголки катетеров, просто открепляют клипсы шлейфов, оставляя манжеты на месте. Присоски датчиков отлепляют не глядя. Самая сложность — оставленный напоследок мочевой катетер. Синхронное движение ладони под сорочку, чуть дрогнувшее лицо, и трубка уже болтается на краю кушетки.

Кора и Улисс поднимаются с кушеток и подходят к зеркалу. Снова всматриваются в собственное отражение. Но теперь куда пристальнее, они смотрят себе в глаза, будто собираясь там, на самом дне зрачков что-то разглядеть.

Только теперь они замечают друг друга.

Две фигуры разворачиваются лицом и зеркально повторяя каждое движение начинают идти друг навстречу другу, пока между ними не остаётся расстояние протянутой руки. Тогда две ладони поднимаются вверх, как будто они — отражения друг друга и захотели потрогать разделяющее их зеркало. Ладони касаются и замирают.

Пауза.

Улисс опускает глаза, отнимает ладонь и делает шаг назад. Кора продолжает стоять, как стояла, в позе плаката «нет!»

Улисс поворачивает лицо куда-то вверх.

Ромул, Коры здесь больше нет. Есть только я.

Кора бесстрастно продолжает смотреть на Улисса.

23.

Знакомая площадь изменилась до неузнаваемости. Нет стратосферного вихря, на месте блистающего Хрустального шпиля — торчащая на сотни метров вверх из бетонного основания супрематическая скульптура мешанины бывших несущих конструкций башни, это всё, что осталось от величественного строения. Некогда ухоженное пространство вокруг на все полкилометра покрыто разбросанными как попало обломками конструкций и покрыто толстым слоем конструкционной пыли. Но станция монорельса сохранилась, а над ней — полукруглая смотровая площадка. На ней стоит с работающими на холостом ходу роторами чёрный тилт-винг, в воздухе слышен тяжёлый рокот ещё нескольких машин, а в эфире — активные переговоры в тактическом канале, идёт перекличка постов и контроль обстановки.

Вся эта кипучая (и слишком уж нарочитая, напоказ) деятельность сфокусирована на группе фигур, стоящих на краю смотровой площадке и разглядывающих руины Шпиля. Это Ромул, Улисс, Кора и тот невысокий парнишка, что был с Ромулом и близнецами на площади в сцене 21. Все они одеты похожим образом — в длинные пальто, даже может сложиться впечатление, что это у них какая-то особая форма. Но, если присмотреться, это не так, просто сами по себе фигуры дают ощущение общности этих людей, как будто они составляют вместе нечто единое целое.

Однако различия между ними всё-таки есть. Если безымянный парень смотрит вокруг скорее с любопытством, то Кора больше похожа на андроида из сцены 4 — чёткие движения, внимание и контроль, готовность к действию, никаких эмоций. Заметно, что это не сдержанность профи, а отзвук зияющей внутренней пустоты.

Ромул тоже наблюдает, и тоже с неподдельным интересном (ну, по-своему, непривычный к его манере человек принял бы его за статую), только интерес этот направлен не вовне, а сосредоточен исключительно на Улиссе.

Сам Улисс исподлобья, не отрываясь, смотрит только на основание руин Шпиля.

Улисс (почему-то вслух):

— Как мы оттуда сумели выбраться?

Ромул:

— Это лишь видимые последствия. Пять килотонн тротилового эквивалента. Вот что было в эпицентре.

— Ничего не помню. Видимо, к тому моменту это уже был не совсем я.

— Это была твоя искра. Точнее две ваших искры. Твоей истинной силы хватило не только на этот погром, но и на то, чтобы защитить ваши физические оболочки. Истинные возможности Соратников пока неподконтрольны даже вам самим.

— Но ты — другое дело, да, Ромул?

Ромул качает головой, так что сверкают линзы очков-проекторов.

— Я не Соратник. Я то, чем вы можете стать когда-нибудь. Если захотите.

— Или уйдём… как Кора?

Ромул резко меняет тон:

— Кора — это мерзость, вы такими не станете никогда! — успокаивается.

Улисс снова смотрит на останки Шпиля.

— Что с ней стало?

— Возможно, у неё ещё будет шанс, я не знаю.

Улисс резко оборачивается к Ромулу.

— Что ты вообще тогда знаешь? Ты мне дал понять, что оттуда возвращаются. Что я сам когда-то вернулся!

Ромул кивает в сторону безымянного:

— И я не солгал.

Улисс смотрит на того как на ширму, сквозь которую что-то можно разглядеть. И тут же светлеет лицом:

— Армаль!

Парнишка качает головой.

Ромул:

— Соратник Урбан снова с нами. Но Армаль погиб. Это сложно сформулировать, но разница существенная.

— Он когда-нибудь вспомнит?

— А ты сам? Помнишь? Мы же не забываем, ничего и никогда. Так?

Улисс задумывается.

— Даже само имя Лилия Мажинэ мне известно только от тебя. Иногда мне кажется, что в памяти всплывает какой-то смутный женский образ, но думаю, это была не она, а её мать. И это всё?

— Думаю, вы вспомните, но, увы, очень немногое. В твоём случае всё особенно сложно. Я говорил тогда — повторю и сейчас. Смерть Лилии была моей и только моей, возможно, самой страшной ошибкой в жизни. Она была не просто первым из Соратников, кого я нашёл, я её любил. Вполне земной любовью. И я видел, как её тяготила пропасть между нами двоими. Ей хотелось стать такой же, как я. И я пошёл на эксперимент, о котором жалею до сих пор. Я знал, что её искра нуждается в первичной инициации, чтобы перестать зависеть от ноосферы Земли и стать самоподдерживающимся узлом на ткани Вселенной. И я попытался сделать это своими силами, силами своей искры, но в результате сначала был уничтожен её носитель, а потом… потом я нашёл тебя. И ты не был моей Лилией. Ты был лишь её осколком, без прежней памяти, новорожденное существо. По твоим рассказам я понял, что был ещё по крайней мере один осколок — Кора. Но она пряталась, напуганная процессом собственного пробуждения, и я не мог вывести её на путь истины.

— Почему же ты не вмешался, когда она нашлась?

Улисс делает жест в сторону индифферентной Коры.

— Уже было поздно. То, что ты увидел лишь в конце вашей баталии, я понял сразу. И решил оставить остальное тебе.

— Почему?

— Это должно было быть твоё решение — оставлять её жить… такой, или попробовать запустить новый круг. Ты имел на это право — ты её брат-близнец. А я… я уже один раз убил мою Лилию, второй раз мне бы на это не хватило духа.

— Всемогущий Ромул чего-то не может?

— Я вовсе не всемогущ. Во многом вы, Соратники, способны на куда большее, во всяком случае, все вместе.

Но Улисс уже не слушает, он смотрит на Кору, которая снова повернулась как в зеркале.

— А она? То, что стало с её носителем, этому хотя бы название есть?

— Теперь она стала твоим эффектором. Существом, лишённым памяти, но с известной долей собственной воли. Идеальный исполнитель, использующий твой багаж знаний и свои физические возможности для выполнения поставленных задач, или твои глаза, руки и уши, если ты захочешь взять её под полный контроль. У меня таких трое.

Улисс смотрит на Ромула взглядом человека, который впервые кого-то видит.

— Трое? Ты ни разу ни о чём подобном не говорил. Это для них, выходит, хуже, чем смерть.

— Если тебя это беспокоит, я постарался соблюсти некоторые базовые основы этики в отношении моих эффекторов. Это занятные ребята, как-нибудь я вас познакомлю, с ними была только одна проблема — работая на Старшие корпорации, они поставили под угрозу осуществление Плана, и их так и так пришлось бы устранить. Ты же оперативник, Улисс, не мне тебя учить, ради спасения будущих поколений мы вынуждены убивать вполне живых людей. Скольких людей убил лично ты? Скольких убила Кора? Скольких Лилия? Она тоже убивала. Почему убийство честнее того факта, что в директоратах трёх корпораций теперь трудятся идеальные двойные агенты? Не слишком ли щепетилен тот, кто, считай, собственными руками взорвал на этой площади пятикилотонный заряд, погребя под руинами Шпиля тысячи людей, может быть вовсе не «повинных смерти»? Ты же эвакуировал заранее только спецперсонал, или я ошибаюсь? Остальные тоже могли бы спастись.

Улисс наклоняет голову и произносит полушёпотом:

— Чем тогда мы лучше Коры?

— Мы знаем, зачем это делаем. А ею управлял один страх за свою жизнь, и ничего более. Животный страх загнанного в клетку зверя, который даже не попробовал понять, что ей хотят протянуть руку помощи, что её двойник стоит перед ней и его не надо убивать. Она ни секунды не колебалась, атаковав тебя. И не нужно корить себя за результат. Это был её выбор. И уже только потом — твой. Если хочешь знать, я мог убить её носителя в любую секунду, с тех самых пор как её увидел Армаль. Даже не возвращаясь в Мегаполис из Сибири.

Парнишка встрепенулся:

— Я… я помню этот взгляд.

Ромул и Улисс впиваются в него глазами. Но он больше не произносит ни слова.

И тогда голос подаёт Ромул.

— Любопытно. Если так, у нас остаётся очень мало времени.

Улисс, заметно подобравшись, деловым тоном:

— От этого… инцидента План не пострадает?

— Работы на стапелях «Сайриуса» ведутся круглосуточно, уже начали закачивать в основные баки тритий. Наши люди в системе Юпитера будут ждать нас с дозаправщиками. Ищем выходы на поставщиков компонентов вторичных топливных циклов. Так что мы в графике.

— А Излучатель?

— Уже смонтирован в схему.

Пауза.

— Значит, улетаем?

— Мы вернёмся.

— Когда о нас уже забудут?

— Не забудут.

— Может, всё-таки оставим здесь хотя бы одного из нас?

— Нет, все Соратники мне нужны на борту «Сайриуса». Это будет не простая прогулка. И мы летим не развлекаться. Не надо воспринимать всё так, будто мы тут всё бросаем.

— Я знаю. Ты сам мне показывал. Но всё равно меня последние дни не оставляет чувство, будто мы оставляем всё… ей. И когда вернёмся —если вернёмся — от нас останутся лишь вот эти руины. Тебе не страшно, Ромул?

— Страшно. Я вижу вокруг этот Мегаполис, и мне страшно. Кто его населяет? Есть ли у этих людей будущее? Этого не знают даже Хранители. Но у нас есть наш План, остаётся ему следовать, а значит, достроить «Сайриус» и покинуть дом в поисках помощи. А иначе… иначе время жизни этой планеты уже истекает.

Тут парнишка и Кора как-то разом активизируются, принимаются вертеть головой, высматривая что-то вверху, в толще смога.

Кора:

— Сворачиваемся. Борт-один, роторы в ходовой режим. Прикрытие, сбивать всё, что движется.

24.

Балкон верхнего яруса первых рядов башен вокруг руин Шпиля. На металл-полимерном покрытии ничком лежит в неестественной «откатившейся» позе мёртвое тело в чёрной полувоенной униформе. В сером рассеянном свете натёкшая из-под него густая лужа кажется почти чёрной. На предплечье у трупа помаргивает синим огоньком тактический переговорник. Слышны звуки эфира:

Стрелок-28, ответьте центральной. Борт-три, пересылаю координаты его позиции, мне нужно визуальное потдверждение.

Три секунды, завершаем разворот.

Камера продолжает скользить вбок, наконец, мы видим другую фигуру — распластанного в позе стрелка оперативника. Вполне живого, припавшего к внушительного вида стволу сверхзвуковой гауссовой винтовки. Сквозь оптику прицела фигура в чёрном наблюдает за чем-то глубоко внизу.

Крупно: палец, лежащий на спусковой скобе.

Картинка через электронную видеотрубу, ползают риски координатной привязки, видны поправки на ветер и указатели расстояния до цели. Знакомый козырёк смотровой площадки, четыре фигуры. К ним, пригибаясь от ветра, подбегает пилот в характерном глухом шлеме-сфере, машет рукой. Четыре фигуры бросают последний взгляд прямо в камеру и по одному удаляются в поджидающий их тилт-винг.

Последней уходит один из четверых — женская фигура. Прицел точно на ней. Это то, что некогда было Корой.

Палец убирается с крючка, фигура в чёрном бросает ствол и стремительно ретируется. Остаётся ощущение, что стрелок был женского пола, хотя деталей и не разглядеть.

Гулко ворочаются в густом воздухе роторы приближающихся тилт-вингов.

КОНЕЦ