Медиация

Глава 1

Светило солнце –

а что еще ему оставалось делать? –

и освещало обыденное.

С. Беккет

Постиндустриальные джунгли: сталь, бетон и стекло, клубящийся смрад индо-азиатской кухни, дешёвые люди, визжащие над головами машины – Полис – концентрированное многообразие жизни – парадоксально изменчивый, предсказуемо-цикличный город. Неудивительно, что Создатель его, «на сваях мудрости воздвигший Пятый Рим», растворился в многосложных переплетениях вычерченных улиц, оставив после себя единственный портрет – вот этот – в кабинете Мэра, напротив рабочего стола. Огромный, в строгой рамке, ультрареалистичный и абстрактный, некая константа присутствия, встречающая и выпроваживающая очередного архонта, портрет являл античное, пепельно-белое лицо, уходящее во тьму, или из этой тьмы выступавшее.

В остальном кабинет под стать владельцу. Сейчас в нём полумрак: панорамные окна затемнены, тонкие фиолетовые лучи простреливают вдоль стен, и единственный сколь-нибудь яркий пучок света ниспадает на стоящий по центру громоздкий карбоновый стол, на шахматную доску, на застывшие лакированные фигуры. Тишина… чуть доносится шелест кондиционера.

Отказ.

Заведомо проигрышная партия.

Мэр – тридцатилетний, в строгом костюме-тройке, многогранных очках с золотой оправой и тонкой цепочкой на левой дужке, больше образ, чем человек – смотрит на такого же безликого, разодетого в чёрное с белыми вкраплениями, стриженного с косым пробором оппонента.

Разве?

Лёгкая дедуктивная зарисовка, и Мэр кивает: да, стоило подготовиться лучше. Но идея, вдруг возникшая, казалась столь игриво-заманчивой, что, увлёкшись, не уложился во времени – вы нескромно быстро ходите, господин Медиатор – и не успел всё прибрать. Оппонент ограничивается полуулыбкой. Где-то там, за поглощающими свет окнами, вторую неделю кряду в южном Порту кипит протест, стоит работа, а местные гоплиты палец о палец не ударили, игнорируя инструкции, тогда как лучшие их части окружили башню Торвальдса и никого не впускают и не выпускают, грозясь уморить голодом. Ситуация нестандартная, потому он здесь, сидит перед шахматной доской в ожидании.

«Всё, что мне нужно, – размеренно выговаривает Мэр, – чтобы рабочие работали, военные исполняли свой долг, а городская администрация не делала мне мозги».

Медиатор протягивает руку, что право, не обязанность – небольшой инфографик…

Мэр снимает очки, вкладывает в лишённую привычных линий ладонь. Медиатор, потерев пальцы, касается едва заметного приёмника возле шарнира на дужке, после чего казавшиеся прозрачными линзы мигают красным, а через несколько рваных итераций нежно зелёным – каноничным цветом безопасности – теперь можно смотреть. Мэр надевает очки, разом превратившиеся в живую иллюстрацию белого шума, чуть отклоняется в кресле и замирает. Перед ним разрастается масштабная карта-схема Полиса, с яркими точками (южный Порт, Мэрия, Башня Торвальдса, Военный Квартал), от которых тонкими нитями вьются связи к точкам поменьше – бенефициарам. Записи звонков, сообщений и видеонаблюдения, места встреч и финансовые движения – всё, что напрямую и косвенно связано, или может быть связано с разрастающимся беспорядком – проявляется, увеличивается и уменьшается, запускается, считывая движения глаз.

– Благодарю. – Говорит Мэр, и его очки вновь прозрачны, – Хоть использовать информацию не получится…

–…но исходить из неё в дальнейшем…

Что же, Мэр доволен – очень хорошо, господин Медиатор – ничего более он сказать не имеет, а потому молча кивает в сторону двери.

– Прежде чем уйти… этот портрет… говорят, имеет определённое свойство…

– Та-ак?

– Говорят, что портрет действует на каждого сити-менеджера: в моменты успеха он будто удаляется, оставляя хозяина кабинета наедине со своей победой; иначе же, при неудачах, давит и вызывает ощущение, что Создатель вот-вот сойдёт с холста…

– Откуда вы этого понабрались?

– Так говорил ваш предшественник, – Медиатор видит, как меняется в лице Мэр, – когда читал нам лекции в Институте. Это правда?

– Узнаете, заняв это место! – цедит сквозь зубы, сдерживаясь, тот.

– Устраивает своё.

– Закончим!

Дверь скользит в сторону, выпуская Медиатора. К нему тут же пристраивается улыбчивая ассистентка, с ходу продолжая незаконченный утренний разговор, но теперь она выглядит иначе. Медиатор это замечает, как и то, что ассистентка видит, что он замечает, и на всём пути по просыпающимся коридорам Мэрии, она невзначай касается его то ладонью, то плечом, а то, в повороте, и бедром. Но напрасно, и симпатичный молодой человек уходит sans dire au revoir[1], садится в свой самолёт и оставляет её одну проклинать кольцо и провожать проигравшим взглядом упущенные возможности.

Конвертоплан рвётся ввысь, Медиатор, откинувшись в кресле, смотрит утренний выпуск новостей, отключив звук, нехотя и ненароком считывая слова и фразы белозубой брюнетки-репортёрши: мелькает то же – южный Порт, Мэрия, Военный Квартал и Башня Торвальдса; мелькают умело выхваченные кривые лица протестующих, череда отзеркаленных, нарезанных кусками столкновений, грозные комментарии городского Совета, фотографии бездействующих силовиков. Ничего нового.

На часах без двадцати десять.

Это будет сложный день…

В следующие полчаса конвертоплан, маневрируя между полукилометровыми жилыми башнями, заходит на Военный Квартал и приземляется на очерченную жёлтым центральную площадку; Медиатор в сопровождении секретаря поднимается в кабинет Военного Стратега, жмёт тому руку и, будто щелчок приставленного к голове пистолета, слышит беспочвенное: не та интонация, парень…

– Неплохо, – как полчаса истекают, – как давно служишь?

– Первый день.

Стратег продолжает смеяться. Он теперь в хорошем настроении, уже распорядился, чтобы несли на стол, раз тут человек, а не пиджак.

– …сколько тебе?.. двадцать пять?.. вас, институтских, столько учат…

– А сколько было тебе при «Августовском погроме»? Шестнадцать. Трёхдневная осада, кровавый штурм, минимальные потери, лавровый венок и месяц ежедневных новостей – ту операцию изучают по учебникам, не тебе говорить про годы.

Точно в цель!

Стратег польщён, хоть и не показывает – всё же Полис подавляюще – мирный город, военные здесь жмутся в тени большого капитала и не отсвечивают.

Секретарь приносит графин коньяка, бокалы, шоколад, фрукты и сыр.

После двухсот разговор идёт, и Медиатор осторожно недопонимает, в чём причина… «Die Militärs müssen den Politikern gehorchen[2]», как говаривал Клаузевиц… происходящее – нонсенс, и дело не может быть в «личном», не может для солдата с такой родословной, ведь все эти портреты в кабинете, все эти волевые лица и поблескивающие золотом награды – всё это не случайно; и если так подумать, не читая раскупленных СМИ, то дело совершенно точно не в Мэре, не в «личных амбициях» и «столкновениях темпераментов», к тому же, как метко подмечено, «ярким представителям поколения тридцатилетних» лучше держаться вместе… Kein Vorteil ohne Nachteil[3]… никто не выиграет, если те силы, что Мэра ставили, разочаруются в своём решении…

– Чёрт бы их побрал! – заводится Стратег, – И этих в Порту, и этого расфуфыренного щегла! Все я понимаю!.. Дело не в них…

– А в ещё более расфуфыренном щегле?..

Стратег махом опустошает бокал, на несколько секунд закрывает глаза. Успокоившись, отвечает: «Верно», а на утверждение о шантаже молча кивает и смотрит в сторону, где за окном уже разгорелся день, и всё небо пестрит почтовыми дронами. Разговор ему неприятен, что видно, и Медиатор переходит к сути:

– То, что украдено… было защищено?

– Всеми доступными!.. Чёрт, даже не представляю, как у них получилось!

Теперь Медиатор берёт паузу… допивает коньяк и отставляет бокал чуть в сторону, тянется к сыру, но передумывает и отламывает от малиновой горсти четыре виноградины, медленно, прожёвывая одну за другой, съедает; на Стратега не смотрит. Тот не выдерживает, спрашивает, нервознее, чем хотел бы – получится ли? – данные не утеряны, оболочка не вскрыта, пока не вскрыта, но Медиатор лишь пожимает плечами: необходимо выслушать каждого, понять, на что готовы/не готовы пойти для примирения, найти возможные компромиссы и подготовить обязательное для всех решение – таков процесс Медиации.

– Если всё будет возвращено в целости, невскрытым, вопрос с южным Портом и Мэром закроется?

– Без сомнения.

В конвертоплане не предусмотрены иллюминаторы, панорамная крыша или стеклянный пол, но, усеянный десятком высококачественных камер, он выводит картинку на внутренние мониторы и позволяет с выделенного эшелона созерцать Полис, ужасаться и восторгаться архитектурному нагромождению больших и малых форм чуть отстранённо, под защитой от агрессивного ультрафиолета застывшего в зените солнца. Позади – Военный Квартал, экватор первого рабочего дня и сутки с официального назначения; впереди – пятнадцать минут полёта на минимально допустимой скорости, лишь бы перевести дух, выкурить седативную сигарету и, наконец, осознать, что да, парень, ты действительно Медиатор, и летишь на личном армейском «Казуаре», а, значит, декада в Институте завершена успешно… но что-то странно зудит, мельтешит на грани сознания, совсем рядом, не даётся осмыслению…

Не удивительна болезненная ненависть Стратега к обитателям Башни Торвальдса, помимо случившейся кражи – это общеизвестный факт, и нелюбовь взаимна. Не найти момента, в котором эти две плоскости мироощущений пересекались: в отличие от укреплённой цитадели Военного Квартала, Башня Торвальдса торчала самовлюблённо-изысканной свечкой в северном центре Полиса; внутри вместо строгих кабинетов и прямых коридоров – открытые пространства, яркие цвета, нескончаемый гул голосов и нежные огоньки ароматизированных свеч, распиханных тут и там.

На вертолётной площадке Медиатора встречает дрон, изображает кивок, сканируя, приветствует приятным женским голосом, ведёт за собой, бессмысленно петляя между лифтами, этажами, между залами со слепо блуждающими в допреальности сотрудниками и курсирующими подносами с едой и напитками, в обставленную кожаной мебелью переговорную.

– Хотел провести небольшую экскурсию, – объясняет Ичиро, председатель правления, протягивая объёмную кружку ванильного рафа.

– Это было излишне, – говорит Медиатор, принимая кружку, – но скажу, что внутренне убранство под стать внешнему.

Ичиро производит впечатление оторванного от мира человека, витающего в своих материях и видящего реальность сквозь розоватый туман; он спрашивает Медиатора, чем же они обязаны визиту, вполне правдоподобно изображая непонимание, ведь everythinghappensforareason[4], господин откуда-вы-там. Медиатор пробует кофе; отвергая игру, говорит прямо: «Вы взяли вам не принадлежащее. Украли, попросту. Будут последствия». Очередной непонимающий взгляд и попытку подбора явно не признательных слов, обрывает.

– У меня есть всё, – говорит Медиатор, – время, места встреч, стенограммы, условия, по которым работаете, имена и должности спланировавших акцию.

– О чём вы говорите?..

– Зря играете в наперстки над шахматной доской, Ичиро. Ваше дело – бизнес и программирование, где вас любят и ценят. Не политика. Заступиться за протестующих?.. Благородно, отлично для СМИ, только «снайперский выстрел» в Стратега, на который вы рассчитываете, может обернуться атомной бомбой, если то, что украдено и теперь находится у вас, будет вскрыто, а потом ещё где-нибудь всплывёт...

– Мы не собирались вскрывать…

– Замечательно, а те, кто вам так удачно подсветил, обойдя и сняв блокировки, они тоже не собираются? Довольно мимики, Ичиро! Думаете, Институт поверит, что вы это провернули своими силами? Какая простосердечность, и насколько скверный ход. Вам лучше сотрудничать… не надеетесь же в самом деле, что эта башня – надёжная крепость и остановит солдат, как только им упадёт приказ?

Теперь разговор переходит в деловое русло, и когда Медиатор допивает остывший кофе, Ичиро покладист и готов сотрудничать – он действительно не знает, что именно они украли: коды от ОМП, или видеоархив любовных утех Стратега – готов компенсировать убытки, всё вернув, если в решении будет закреплено условие непреследования ни его, ни компании.

Провожает до «Казуара» лично, жмёт руку – «money often costs too much»[5], как говаривал Эмерсон… не забывайте, Ичиро – и чуть ли не машет облегченно вслед.

Конвертоплан взлетает, берёт курс на юг – в Порт.

То, что тревожило, нервировало комариным писком, после разговора с Ичиро обозначилось и выстроилось в решение. Лёгкая взволнованность, чуть учащённое сердцебиение, капельки пота на ладонях. Нужно снять плащ, расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки, закатать рукава – выглядеть чуть проще. На мониторах те же безмолвные новости, проплывающие рифы Полиса.

«Казуар» заходит на посадку.

Порт сияет огнями спонтанных кострищ – исторически сложившимися атрибутами протестов, вокруг которых группами теснятся рабочие, звучит музыка, кое-где пританцовывают. Две недели, считай отпуск, пока военные бездействуют, поубавили первоначальный пыл и агрессию, к рабочим подтянулись жены, дети; всё смахивает на большой корпоративный пикник, где никому нет дела до случайного прохожего. Медиатор, нацепив очки, с которых в реальность транслируется маршрут, без эксцессов проходит от КПП до захваченного административного здания. Принятый за другого, по пути он small-толкует с поддатыми родителями и треплет по голове снующих туда-сюда детей-дошкольников, и только уверенно обосновавшиеся в довольно скудном и стандартизированном кабинете начальника порта моментально признают в нём чужака. Они разношёрстно разодеты, выглядят растерянными, перебрасывают друг другу непонимающие взгляды.

«Я вам ответственно заявляю, – не давая опомнится, говорит Медиатор, огибает присутствующих и встаёт возле т-образного стола спиной к окну, – ваша храбрость не заменит стены, и если не примете условия, то завтра к вечеру ваши жёны и дети будут соскребать с полов то, что от вас, быть может, останется». Берёт небольшую паузу, наблюдает полученный эффект и продолжает: «Тот, кто переживёт неотвратимый штурм, будет арестован, доставлен в малоприятное место, где перенесёт операцию, после которой вернётся сюда, не помня ни семьи, ни себя самого, пустым кожаным болванчиком, и останется работать за просто так, пока тело будет на это способно. А после его спишут, как изношенную деталь».

– Мы лишь хотим справедливости, – отвечает щуплый, с впалыми щеками, неприметно-серый человек, – вы знаете… те условия… та оплата, что хуже, чем в Западном Порту… при одинаковой работе! А единственный аванс за последние три месяца?..

– Мне это известно, но выбора у вас не будет.

– Но… что нам делать?

– Наводить порядок! И начинать прямо сейчас.

– Да кто ты такой, – взрывается другой рабочий, в синей клетчатой рубахе, высокий, лысый, со сломанным левым ухом, – с чего мы должны тебя слушать?

Медиатор шагает к нему, потирая пальцы – сейчас покажу – выкидывает руку и хватает лысого за шею. Электрический треск, и тот безвольно падает, в конвульсиях. Остальные подскакивают.

– Времени у вас – до утра, – говорит Медиатор, – с агитаторами своими можете не связываться – по ним работают другие люди. Я очень надеюсь, что вы меня услышали.

У самого КПП его догоняет серый человек.

– Извините… извините, – задыхается он, – не знаю, как к вам обращаться…

– Говори.

– Как нам быть? – чуть не плача, – Нам обещали, что новый мэр заступится за нас. Он ведь и сам в предвыборных речах говорил: «Я всегда займу сторону рабочего человека». Это был его лозунг! А теперь…

– Всё?

– Ну…

– Слушай сюда, – Медиатор шагает к человеку и тот жмурится, ожидая удара, – вы своим протестом запустили цепочку связей, которую даже вообразить не можете. Я сказал, что делать – прибраться за собой. Остальное от вас не зависит.

Вечереет. Медиатор, оставив на окраинной площадке конвертоплан и пересев на колёсную, гибридную машину, едет с открытым верхом прочь от Полиса в странное место, где бывал единожды, где всё пропитано стариной и духом ушедшей эпохи. Машина приятно следует указаниям, ровная дорога провоцирует на разгон, но Медиатор едет размеренно, медитативно, втягивая носом непривычно свежий воздух.

Минуты спокойствия…

Три четверти часа позади. Медиатор идёт, стараясь не семенить, по выстеленной брусчаткой площади, по обе стороны бьют фонтаны, плотные кустарники живой изгороди проряжают скульптуры, повсюду загораются огоньки в старомодных фонарных столбиках; он идёт к неоклассическому, наподобие Михайловского, дворцу, входит, взбегает по мраморной парадной лестнице на второй этаж, и громко, хоть и нехотя, отстукивает ботинками по паркету, сворачивает влево, и останавливается перед тяжёлыми дубовыми дверями, собираясь с духом. Медиатор толкает двери и в глазах резко темнеет, выстреливают искры, голова начинает раскалываться, и появляется чёткое ощущение, что чья-то грубая рука перебирает холодными пальцами нежные извилины мозга. Он делает ещё два шага вперёд, ничего не видя и не слыша, стараясь не вскрикнуть, не упасть, никоим образом не показать слабость. Вдруг всё прекращается: в голове тишина, зрение восстанавливается.

Медиатор стоит в начале комнаты, стены которой покрыты красным шёлком и увешаны старинными иконами. Посреди комнаты стоит стол, рядом с ним – небольшой диванчик, на котором кто-то сидит. Разглядеть сидящего не удаётся, картинка скачет, подстраивая изображения: видны то стройные женские ноги, то тёмные штанины костюма, то детские сандалии.

– Пришёл? – недовольный мужской голос.

– Я знаю, что ты сделал! – ехидный детский.

– Я видел всё, что ты видел…

– Я слышала всё, что ты слышал…

– Говори, зачем ты здесь?!

Голоса постоянно меняются, как и смутная фигура, сидящая на диванчике.

– Я пришёл просить одобрения… – говорит Медиатор.

– Ты нарушил инструкции! – скрипит старушечий голос и переходит в прокуренный мужской, – Тебе выдали плёвое трёхстороннее дело! Трёхстороннее!

– Инструкции созданы для машин. Как на табличке в Институте? Пинчон. Радуга Тяготения. Цитата, вырванная из контекста…«Королева, Офицер и Король суть лишь великолепные калеки, а пешки, даже доходящие до последней горизонтали, обречены ползать в двух измерениях, и никакой Туре не вознестись и не опуститься — нет: полёт был дарован лишь Скакуну!» И если не выходить за рамки, то зачем возведен Институт? зачем придуманы Медиаторы? и зачем, наконец, здесь мы, как люди?

Комнату заполняет смех десятков, сотен голосов.

– Хорошо, я позволю тебе это сделать.

– Пусть история закончится красиво…

– Но впредь я буду наблюдать за тобой…

– И другие будут наблюдать за тобой…

– И непременно наступит день, когда я напомню об этой встрече, Марсель.

На обратном пути он едет ещё медленней, а когда дорога начинает спускаться в низину напрямую к Полису, сворачивает в сторону, останавливается, выходит из машины, усаживается с ногами на длинный капот. Прямо как на плакате того фильма, которым засматривался в свободные, школьные дни. Достаёт сигарету. Которая по счету? Осталось чуть меньше половины пачки…

Закуривает, втягивает успокаивающий дым.

Завтра, в это же время, его первое дело будет окончено. Стратегу вернётся украденное, и военные снимут осаду с Башни Торвальдса. В Порт поедут вместе с Мэром, где рабочие к тому моменту более или менее наведут порядок. На городские СМИ будет сказано, что никто работы не лишится – это решение Мэра, «соответствующее предвыборным обещаниям», а возместить причинённый вынужденными погромами ущерб вызвался господин Ичиро, «один из главных благотворителей Полиса»…

Но этот ход конём ему, конечно, припомнят…

Медиатор сидит и курит. Прямо пред ним величественной махиной высится Полис. Город не спит, от него пульсирующими волнами доносится перемешанный шум, небо его полно копошащихся беспилотников, и где-то там, среди многоцветных неоновых огней теснятся, сосуществуя, куда менее оптимистичные истории.

[1] Не прощаясь – фр.

[2] Военные должны подчиняться политикам – нем.

[3] Нет преимуществ без недостатков – нем.

[4] Всему есть своя причина – англ.

[5] Деньги часто слишком много стоят – англ.