Курсач

Глава 1

Корабль тихо трясся в безгранных объятиях космоса. До Земли оставалось ещё пара-тройка парсеков, но это если не сворачивать в кафешку. Если свернуть, тот тут уж крюк делать придётся.

Ронт мягко погладил иконку, которую ещё дед повесил над рулём. Вздохнул, поставил корабль на автопилот и обернулся к нежданному попутчику. Несмотря на то, что вместо задних сидений уже лет как двести был присобачен диван, тот, завернувшись в полотенце, забился в самый угол и тихонько дрожал. Причём дрожал не полностью, а как будто каждая часть его тела дрожала по отдельности — всё это собиралось в причудливую мелодию, которую уж точно было бы интереснее слушать, чем постылое “Косморадио.FM”. Но попутчик, только заметив любопытный взгляд Ронта, тут же замер и стал как будто даже меньше в размерах.

Ронт подобрал его у какого-то полураздолбанного Имперского корабля. После Переплавки таких много ещё шатается по галактикам. Вроде и не нужны никому, а в металлолом не сдашь — записаны как частная собственность какого то Б. Л-М. Сотова. Этот, в полотенце, сидел на самом носу с таким выражение лица, словно познал жизнь и настолько преисполнился в познании, что вся вселенная для него не значила ни то, что ничего — наоборот, как будто это он стал что-то значить для Вселенной. Но кто он и как туда попал? Загадка. Ронт загадки не любил, потому что жутко любил их разгадывать, а ему это часто сделать не давали. Вот, вся та фигня, которую передают по радио — сплошь загадки, а ответов нет. Или есть, но в следующем выпуске, а кто его будет умышленно искать?

А тут — живой пример. Чёрт знает кто, трясётся, смотрит ошалело. А спрашивать страшно. Лучше его сразу в Центр Помощи— там его и оформят, и то, и сё… А скажут ли ему, что там с ним случилось? Вопрос спорный. Поэтому надо рискнуть.

—Тебя хоть как зовут-то,-спросил Ронт, хотя вовсе и не надеялся услышать вразумительного ответа. Собственно, невразумительный и получил. Но хуже от этого не стало.

—Тёмный коридор,-пролепетал незнакомец в полотенце засохшими губами,-Тёмный коридор длиною в жизнь. Вы знаете, что это такое?

—Я...-неловко ответил Ронт.

—Нет!-вскрикнул тот,-Не отвечайте! Вам не понять! Из всей вселенной это знали только мы двое — я… и Петька. Жаль только, что об этом знании я никогда не просил…

Повисла напряжённая пауза. Настолько напряжённая, что даже корабль перестал гудеть и тихо замер. Эта тишина склизкой змейкой заползла Ронту в голову и впилась в мозг со всей своей тихонно-змеиной силы. Терпеть её он долго не мог.

—Так а что случилось-то?!-резко вскричал он и обернулся на попутчика. Но тот только покачал головой.

—Боюсь, если я попытаюсь вновь вспомнить всё то, что случилось за эти два дня, то сойду с ума окончательно. Извините, но эту тайну я унесу с собой в могилу…

Вновь повисла тишина. Ещё более склизкая и более злобная. Но Ронт терпел, скрежеща зубами. Импланты от напряжения начали гудеть, но всеми фибрами и чем-то там ещё Ронт понимал, что давить на него нельзя — иначе точно ничего не скажет, и тогда потом будет ещё больнее. И надежды его оправдались. Секунды через три.

—Да, я ни за что не вспомню этого снова, пролепетал незнакомец и ещё сильнее закутался в полотенце,-Но, может быть, аналогия поможет мне… поможет хотя бы смириться… О, Петя, дорогой мой друг… вы когда-нибудь писали курсач?

От неожиданности Ронт поперхнулся, но сдержал кашель, чтобы не сбить рассказчика. Курсач? Писал ли он? Это… типа важной работы, если ты хочешь получить специальность. Ну да, вроде даже когда-то было дело. Но довольно давно…

—Да не припоминаю как-то…

—Тёмный коридор… длинный тёмный коридор… Наверху горят лампочки.

Одна через три. Давайте… давайте скажем, что это университет. И-и… и это вовсе не лампочки, а двери кабинетов, и не коридор, а… да, а большая закрученная лестница! И я иду с другом, с Петькой, наверх — у меня пара, а я опаздываю. Сильно. А Петьке плевать. Он авантюрист. Он рисковать любил… любит! Он любит рисковать! Проверяет, успеет ли в последнюю секунду в кабинет влететь, особенно когда препод самый злой. Ну и я — за компанию.

И вот Петька решил забить на расписание и плыть по течению. Ну и я — за компанию. А староста говорит, что так нельзя, что по законам проникновение на сотовский объект запрещено… то есть так нельзя, так нельзя! Плыть по течению нельзя! Ну и я, как Петька, плыть решил — за компанию.

И мы прогуливаем пары. Гуляем, где хотим, думаем, что всё вот так безнаказанно, что дозволено и разрешено. Никого ведь нет, да и кто за нами наблюдать станет. И всё хорошо, о, уверяю Вас, всё отлично! Но тут — почти на целых десять секунд он замер, даже не моргал — из маленькой выемки в стене просачивается он. Маленький. Быстрый. Вёрткий. Курсач. О, он ещё не скоро, он ещё совсем далеко, так далеко, что можно ещё гулять и гулять. Но он, всё-таки, есть, и я его прекрасно вижу. Но Петька не видит. И даже когда я прямым текстом сказал ему о безотлагательном факте курсача, он только повёл плечом. А ухом не повёл, ха-ха… Вот мы бредём дальше по металлическому полу современности, смотрим на опустевшие комнаты мечт и желаний и пытаемся найти что-то хоть сколько-нибудь ценное. Но ничего ценного нет. А время идёт. Курсач приближается, он почти под самым потолком, а мы совсем не готовы. Ведь и методички никакой у нас нет, и списывать неоткуда, а бежать бесполезно — тупик там впереди, понимаешь, тупик!

Но Петьке плевать. Об бесстрашный. Он готов. Во всяком случае, он так говорит. И курсача не замечает.

Все уже сдают. Все уже сдали. Казалось бы, во всей вселенной не осталось больше незащищённых курсачей. А наш остался — маленький, но очень сильный. Казалось бы, от него зависит вся твоя жизнь… но Петька! Ему плевать! Ему плевать, понимаете?!! Е-МУ ПЛЕ-ВАТЬ!

ВСЁ! Срок! Пора сдавать, и никто вас ждать не собирается! Курсач вырывается из-за какой-то стены и бросается прямо на Петьку! У него было время спастись, было! Но он наплевал, и поплатился за то жизнью! Теперь ему конец, и, восседая не его бритом отчисленном теле, курсач медленно переводит взгляд на тебя. Ты следующий!

Пути назад нет — незнакомец начал задыхаться своими словами — и только коридор, ведущий неизвестно куда. Тёмный коридор, в конце которого виднеется маленькое пятнышко тусклого света. И я бегу… то есть готовлюсь, готовлюсь изо всех сил! Использую все возможные источники, не сплю ночами, грызу гранит, раскалывая зубы. Вот он! Почти за мной, почти поймал, сейчас вцепится, разорвёт, растерзает и отложит в моё распоротое брюхо сотню маленьких курсачат! Всё, конец, не успею-не успею-НЕ УСПЕЮ!…

Незнакомец снова замер, как будто обратился в камень, и Ронту даже почудилось, будто он услышал, как внутри у него всё обрушилось до самых пяток. Но на лице его медленно, как воск, капающий со свечи, растянулась улыбка.

—Тройка,-вздохнул он и потуже закутался в полотенце,-И жизнь прекрасна. Жаль, Петьке об этом никогда не узнать.

Всю оставшуюся часть пути они ехали молча. Ронт решил даже не оглядываться на него, ведь человек, можно сказать, опустошил себя до дна, как могут опустошаться только люди, поборовшие смерть, и студенты. Больше из него всё равно вытянуть ничего бы не получилось.

Последним, что он услышал перед тем, как его и полотенце сдали в ПолисЦентРазбПравСоюз, была короткая фраза, в которой, казалось бы, немного было смысла: «Не будь, как Петька, коридор-то недлинный...», но Ронт всё понял и до конца своей жизни — а, может быть, до того момента, как он передал свою колымагу сыну прыгнул в крио-капсулу — помнил её и очень старался ей следовать.