Критический баг в железе

Глава 1

Сектор 7, Уровень D. Влажность воздуха сорок два процента. Температура за стеклом моего аэрокэба плюс тридцать один по Цельсию. Я чувствую легкую испарину на лбу. Это не я её чувствую. Датчики нейроинтерфейса «Синтез-9», вживлённого в мой затылок, считывают микроскачок температуры кожи и переводят его в понятный пакет данных: [Лёгкое_неудобство_v2.1].

Вместо паники от пробки над Мегаполисом у меня загорается иконка заказа: [Терпение_Премиум] со скидкой десять процентов. Мой счётчик лояльности мигает зелёным. Идеальный гражданин.

Я Лео Рено, курьер Службы быстрой доставки информации. Моя работа перевозить зашифрованные пакеты памяти из архивов корпораций в частные хранилища. Физически это выглядит как доставка пиццы, только вместо теста с пепперони ‒ терабайты чужих воспоминаний о первом поцелуе или падении акций.

Сегодняшний груз весил ровно двести граммов. Капсула с базовым набором для корпоративного тимбилдинга: умеренная эмпатия, командный дух и лёгкая паранойя к конкурентам. Я закрепил кейс на пассажирском сиденье, активировал протокол полёта и потянулся рукой к виску, чтобы переключить фоновый плейлист на что-нибудь ритмичное.

Щелчка не было.

Пальцы наткнулись на холодный гладкий пластик заглушки порта обслуживания. Кожа под ногтями была влажной и липкой. Чужой.

‒ Запрос статуса! ‒ Голос звенел от напряжения.

Интерфейс молчал. Мёртвая тишина там, где двадцать семь лет подряд звучал успокаивающий шелест операционной системы. Пропала даже заставка закрытых глаз на внутренней стороне век. Темнота стала абсолютной, пугающей, физической. Как если бы мне выкололи глаза изнутри.

И тогда пришла боль. Не информационный маркер боли, который можно приглушить до уровня лёгкого покалывания, а настоящая. Ослепляющая вспышка в основании черепа, словно кто-то вбил раскалённый гвоздь прямо в спинной мозг. Нейроны, привыкшие получать питание через шлюз интерфейса, начали биться в асинхронных конвульсиях.

Воздух перестал быть просто смесью азота и кислорода. Он стал густым, тяжёлым, обжигающим. Сердце ударило в ребра так, что перехватило дыхание.

[Критическая_тахикардия]_, попытался выдать привычный ярлык аналитический модуль мозга, но модуля больше не было. Был только молот, бьющий изнутри грудной клетки со скоростью триста ударов в минуту.

Это был страх. Нефильтрованный, животный, первобытный ужас существа, которое осознало себя запертым в тесном мешке из мяса и костей.

Аэрокэб дёрнулся, бортовой компьютер вежливо сообщил об отклонении от курса. Звук сирены ударил по барабанным перепонкам.

А потом страх перерос во что-то иное...

За бортом мелькнула громоздкая тень, и перед машиной завис боевой дрон. Конкуренты! Как не кстати... И почему именно сегодня они решили вставить мне палки в колёса?

В подобной ситуации я должен нажать кнопку экстренной аннигиляции груза. Маленький имплант на большом пальце. Одно нажатие, и капсула превращается в пепел.

Но прежде чем палец коснулся импланта, мир взорвался красным.

Это не была симуляция агрессии. Не пиктограмма [Боевой_азарт_Каратель_v4]. Это была чистая, химическая лава, хлынувшая в кровь из надпочечников. Зрение сузилось до туннеля. Дыхание превратилось в звериный рык, рвущийся из самого живота. Я схватил тяжёлый титановый ключ и, распахнув дверь кабины прямо в стометровой высоте над трущобами Сектора G, прыгнул на дрон.

Я бил металлом по полимерному черепу, пока не брызнуло масло гидравлики. У дрона не было лица, только фасеточные линзы, но мне казалось, что я вижу в них ужас. Мой собственный ужас отражался в мёртвом стекле.

Я чувствовал вкус крови во рту. Солёный, горячий, абсолютно реальный. Каждый удар отдавался эйфорией. Я хотел уничтожить его, разорвать на части голыми руками за то, что он нарушил границы. Это была ярость. И она была прекрасна в своей абсолютной бессмысленности.

Дрон рухнул вниз, увлекая меня за собой. Мы пробили пластиковую кровлю теплицы какого-то агрохолдинга. Тяжёлый запах мокрой земли, гниющих водорослей и аммиака ударил в нос. Я лежал среди раздавленных кустов гидропонного салата, тяжело дыша. Мышцы дрожали мелкой, неконтролируемой судорогой. Энергии нет. Интерфейса нет. Я ‒ просто кусок сломанной плоти посреди чужого огорода.

Паника вернулась, но теперь она была другой. Страх перед смертью сменился ледяным, рациональным ужасом социального падения.

У меня нет прав. Нет счета. Без чипа я невидим для систем оплаты, для лифтов, для дверей собственной квартиры. Меня подберёт санитарная служба Департамента ментальной гигиены, определит как «декомпилированного» и погрузит в медикаментозную кому до конца дней, потому что жить без фильтров в нашем мире невозможно. Психика сгорит за неделю от сенсорной перегрузки, когда обычный шум вентиляционной шахты станет пыткой, а цвет неона вызовет эпилепсию.

Я шёл по улице, шатаясь как пьяный. Мимо проходили люди. Их шаги были бесшумными благодаря активным экзоскелетам, но я слышал скрип их суставов, видел их лица без наложенных масок благополучия. Уставшие, серые, настоящие. Одна женщина споткнулась. Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнул испуг. Настоящий человеческий испуг. Раньше я считал это багом лицевых мышц, но сейчас понял всё.

Нужно было решить проблему. Вернуть фильтры. Нажать ту самую несуществующую кнопку выключения.

Нужно пойти в клинику корпорации «Нейрософт». Прямо сейчас! Они просканируют мой пустой порт, увидят выгоревшие контакты, признают брак сборки двадцатилетней давности и заменят интерфейс. Проблема решится. Вместе со мной. Стандартная процедура при потере связи предполагает полное форматирование личности для исключения утечки корпоративных протоколов. От Лео Рено останется только чистый биологический субстрат.

Но есть и другой путь: искать подпольных нейрохирургов. Мясников из Подуровня А, тех, кто ставит пиратские прошивки нелегальным бойцам арен. Они могут попытаться вскрыть мой череп кустарным лазером и залить туда самопальную эмульсию чувств. Скорее всего, они выжгут мне мозги током на третьей минуте операции. Или зальют такую синтетическую любовь, что я буду целовать ботинки первому встречному мусорщику, пока не умру от обезвоживания.

Я сидел в тени рекламного голографического баннера, предлагающего купить картридж «Безмятежность вечности», и смотрел на свои руки. На разбитые костяшки. На настоящую грязь под ногтями. Желудок свело от голода. Голод тоже был настоящим, тянущим, сосущим.

И вдруг сквозь тошноту и отчаяние проступило третье чувство. Самое опасное.

Прямо надо мной завис патрульный дрон. Синий луч упал на лицо. Визг сервоприводов турели. Команда синтезированным голосом: «Гражданин, предъявите нейростатус. Вы создаёте помехи общественному спокойствию своим визуальным диссонансом».

Раньше я бы улыбнулся ему дежурной улыбкой пакета [Социальная_адаптивность], а сейчас я смотрел на слепящий синий свет, на хромированный корпус машины, которая собиралась отправить меня на переформатирование, и во мне поднималась волна. Тёплая, тяжёлая, пахнущая озоном после грозы, но совершенно не к месту и не кстати. Она смыла остатки страха за собственную жизнь.

Любовь...

Не романтизированный суррогат из картриджа «Первая встреча», от которого хочется покупать цветы, а острое, пронзительное, почти болезненное чувство сопричастности. Я любил эту разбитую теплицу. Любил женщину с испуганным лицом. Любил даже этот тупой патрульный дрон, потому что он был частью этого невыносимо громкого, вонючего, несовершенного мира. Мира, в котором больно дышать, но в нём воздух пахнет жизнью, а не стерильным озоном серверных.

Ярость схлынула, оставив после себя звенящую ясность. Паника растворилась. Осталась только эта новая, огромная эмоция, заполнившая каждую клетку.

Проблема перестала быть проблемой. Сломанный интерфейс оказался не болезнью. Он оказался ампутацией катетера, через который мне почти тридцать лет впрыскивали жидкий покой.

Лео Рено, курьер мёртвых воспоминаний, поднялся на ноги. Колени дрожали, но позвоночник выпрямился сам собой.

Я не пошел в клинику. Я не пошел к мясникам Подуровня.

Я начал идти. Пешком. Вниз. По аварийным лестницам, которые обычные граждане никогда не видят, потому что их лифты заблокированы для лиц без рейтинга. Каждая ступенька отдавалась болью в икрах. Каждый вдох рвал лёгкие. Громкость города выкручивалась на максимум: скрежет металла, плач детей, гул реакторов глубоко внизу. Это была чудовищная, невыносимая симфония.

Но я учился делать главное, чего лишён человек с чипом. Я учился выбирать, на чем фокусироваться.

Вот звук капающей воды.

Вот тепло ржавой трубы под ладонью.

Вот ритм собственных шагов.

Мой мозг, оставшись без программного обеспечения, лихорадочно пытался писать новые алгоритмы прямо на ходу, заново учился фильтровать реальность биологическими методами ‒ вниманием и намеренным игнорированием.

Я вышел на Площадь Забвения, самое дно Мегаполиса. Здесь жили те, чей интерфейс сгорел естественным путём. Они сидели вокруг костров на пластиковых ящиках. Никто не носил масок. Их лица покрыты морщинами и шрамами, а мимика была непривычно живой.

Они увидели меня. Свежего, чистого офисного планктона, выползшего из верхних уровней. Один из них, беззубый старик с кибернетическим глазом, протянул мне почерневшую металлическую кружку с кипятком.

‒ Первый день? ‒ просипел он. ‒ Всегда так, ломает сильно. Суставы выворачивает. Терпи! Через месяц рецепторы сгорят наполовину, станет полегче. Зато небо здесь настоящее. Серое, конечно, в копоти, зато своё.

Я взял кружку. Обжёг пальцы. Поморщился. Почувствовал, как по щеке сама собой течёт горячая, солёная слеза боли и облегчения.

Я не буду искать выход. Баг стал моей новой операционной системой.

Завтра я пойду в центральный офис своего бывшего работодателя и разобью витрину их идеального мира тем же самым титановым ключом. Не из мести. Из любви к чистому стеклу, которое рассыпается на тысячи осколков. Пусть попробуют поймать курьера, который чувствует скорость ветра на собственной коже и которому нечего терять, кроме настоящей, нефильтрованной боли.

Я прислонился спиной к тёплой стене, закрыл глаза и впервые в жизни позволил себе просто уснуть, слушая, как бьётся моё собственное, ничем не управляемое сердце. Оно стучало неровно. Живое.