Кожа, в которой я живу

Глава 1. Тонкие нити

Город просыпался в смоге.

Джон стоял у окна и смотрел, как утренний транспорт продирается сквозь серую пелену, повисшую над магистралями. Тридцать седьмой этаж спасал от запахов, но не от вида — небоскрёбы по ту сторону бульвара тонули в дымке, их очертания расплывались, будто город ещё не решил, быть ему сегодня реальным или остаться чьим-то сном.

За спиной пискнул синтезатор — дежурный завтрак, овсянка с синтетическими ягодами и кофе, который пах кофе, но не имел к нему никакого отношения. Джон не обернулся. Он смотрел на свои руки, лежащие на подоконнике. Обычные. Пальцы чуть пожелтели от дешёвого никотина, который он курил. Ногти обломаны. На правом запястье старый шрам — в детстве упал с велосипеда, напоролся на арматуру, Эвелин тогда проплакала весь вечер.

— Кофе стынет, — сказала Лора из кухни.

Она сидела за столом в его старой футболке, с планшетом в руках, листала новости и хмурилась. Свет из окна падал на её лицо, делая тени глубже, и Джон вдруг заметил, как она устала. Не сегодня, не вчера — вообще. Последние полгода она тащила на себе их обоих, его мать, долги, бесконечные разговоры по ночам, когда он не мог уснуть и смотрел в потолок, прикидывая, где взять деньги.

— Иду, — сказал он, но с места не сдвинулся.

На улице, внизу, маленькие фигурки людей втекали в двери офисных зданий. Им не нужно было думать, где взять двадцать тысяч на операцию. У них, наверное, были страховки, накопления, родители, которые не лежали в палате с капельницами и не гадали, доживут ли до следующей недели.

У Джона не было ничего, кроме этой квартиры в рассрочку и Лоры, которая смотрела на него сейчас с тем особенным выражением, каким смотрят на человека, которого любят, но который вот-вот сломается.

— Ты опять не спал, — сказала она. Не спросила — констатировала.

— Спал.

— Ты смотрел в потолок. Я слышу, когда ты не спишь. У тебя дыхание меняется.

Джон усмехнулся, подошёл к столу, сел напротив. Кофе был горячим, овсянка — пресной. Он жевал и смотрел в стену, где на проекторе зависла реклама: девушка с идеальной кожей рекламировала клинику, где можно «обновить себя за неделю».

— Я нашла вариант, — сказала Лора.

Она говорила тихо, будто боялась, что их подслушивают. Положила планшет на стол, развернула к нему. На экране был сайт донорского центра «РеГен». Яркие картинки, улыбающиеся люди, крупные цифры: «Компенсация до 35000».

— Я знаю, что ты скажешь, — быстро добавила она. — Но просто посмотри. Это не продажа органов. Это регенеративный забор. Они берут кожу, немного тканей, фибробласты — организм восстанавливает за месяц. Ты даже не заметишь.

Джон отодвинул тарелку.

— Лор...

— Просто прочитай, — перебила она. — Пожалуйста. У твоей матери осталось две недели от силы, если не сделать операцию. Ты сам мне это говорил. Мы перебрали все варианты. Кредиты не дают, страховка не покрывает, друзья... у нас нет друзей с такими деньгами.

— Это не продажа органов, — медленно повторил Джон, глядя на экран. — А что это тогда? Бесплатный сыр?

— Это легальная программа. Тысячи людей так делают. Там написано — клетки используются для выращивания трансплантатов тяжелобольным. Ты помогаешь другим и получаешь деньги. Всё честно.

Он взял планшет, пролистал несколько страниц. Всё выглядело чисто: лицензии, сертификаты, отзывы. Люди писали, что процедура безболезненная, восстановление быстрое, деньги приходят на счёт через три дня после забора.

— А мелкий шрифт? — спросил Джон.

— Я читала. Там стандартные риски: отёк, временное онемение, аллергические реакции. Всё, как у стоматолога.

— Как у стоматолога, — повторил он. — Которого я боюсь с детства.

Лора улыбнулась, но улыбка вышла грустной.

— Джон, я не заставляю. Просто... это вариант. Единственный вариант.

Он молчал долго. Смотрел на экран, на улыбающихся людей, на цифру, которая могла спасти Эвелин. Потом перевёл взгляд на Лору. На тени под её глазами, на то, как она сжимает край футболки пальцами — нервничает, ждёт приговора.

— Ты правда считаешь, что это безопасно? — спросил он.

— Я считаю, что это лучше, чем смотреть, как она угасает.

Она сказала это без надрыва, просто факт. И в этом «просто факте» было столько боли, что Джону захотелось закурить, хотя он знал, что она ненавидит запах в квартире.

Он встал, подошёл к окну. Город всё так же тонул в смоге, люди всё так же втекали в двери, а у него внутри вдруг образовалась пустота. Та самая пустота, которая приходит, когда выбора больше нет.

— Запиши меня, — он не оборачивался. — На завтра, если можно.

Лора молчала. Потом он услышал, как скрипнул стул, как её шаги приблизились сзади, как руки обняли его за пояс, а лицо прижалось к спине между лопаток.

— Спасибо, — шепнула она.

— Не за что, — ответил Джон, глядя на свои руки.

На правом запястье белел старый шрам. На левом — чистая кожа, которой завтра, возможно, уже не будет.

Лора ушла на смену в половине восьмого, но она часто перерабатывала.

Джон слышал, как она возится в прихожей, как ищет второй ботинок, как чертыхается тихо, чтобы не разбудить. Потом щелчок замка, и квартира опустела.

Он не провожал её. Лежал на диване, глядя в потолок, и слушал, как затихают шаги за дверью. Семь трещин. Он считал их каждую ночь последнюю неделю. Семь линий, расходящихся от люстры, как напоминание, что даже потолок не вечен.

Когда шаги стихли совсем, тишина стала другой. Более плотной, более липкой. В ней начинали размножаться мысли, как плесень в тёмном углу.

Джон встал, вымыл посуду, протёр стол, сложил в синтезатор пустые контейнеры — механические движения, которые не требовали участия мозга. Тело работало само, а мозг тем временем листал старые фотографии.

Эвелин.

Он видел её последний раз в больнице. Она лежала на такой же белой койке, как все остальные, только под капельницей и с монитором, который пикал ровно, но слишком редко. Врачи говорили, что сердце слабеет, что нужна операция, что без неё не будет и месяца. Эвелин улыбалась ему с койки той самой улыбкой, какой улыбалась, когда он приносил плохие оценки из школы: «Ничего страшного, сынок, всё образуется».

Она всегда так говорила. Даже когда отец ушёл. Даже когда денег не было на еду. Даже сейчас, когда её собственное тело решило, что пора на покой.

— Всё образуется, — вслух повторил Джон и сам не заметил, как улыбнулся её интонацией.

Он подошёл к окну. Город за стеклом жил своей жизнью, равнодушный к умирающим матерям и сыновьям, которые готовы продать кусок себя ради лишнего месяца.

В горле встал ком.

Телефон лежал на столе, тёмный, молчаливый. Джон смотрел на него минуту, две, пять. Потом взял, набрал номер больницы, попросил соединить с палатой.

Гудки были длинными. Он считал их, как в детстве считал секунды между молнией и громом.

— Да? — голос Эвелин был слабым, но узнаваемым. Таким же, как тридцать лет назад, когда она будила его в школу.

— Мам, это я.

— Джонни, сыночек. Ты чего звонишь? Что-то случилось?

— Всё нормально. Просто... хотел услышать тебя.

Пауза. Он слышал, как на том конце что-то пикает, как ходят медсёстры, как она переводит дыхание.

— Ты не спал опять, — не спросила. Сказала. Потому что знала его лучше, чем он сам.

— Спал.

— Врёшь. У тебя голос такой, когда не спишь. Тонкий, как у мальчишки.

Джон усмехнулся. Она всегда это говорила. Даже когда ему было тридцать с большим хвостом, даже когда сорок будет, если доживёт. Для неё он навсегда останется мальчишкой с дурацкой улыбкой.

— Мам, я тут... — начал он и замолчал.

Не мог сказать. Не мог признаться, что собирается продать своё тело по частям, чтобы заплатить за её жизнь. Она бы не позволила. Она бы сказала: «Не смей, я лучше умру, чем это».

— Что, сынок?

— Ничего. Просто люблю тебя.

Пауза стала длиннее. Потом Эвелин сказала тихо, почти шёпотом, будто чувствуя:

— Я тоже тебя люблю. И знаешь что? Ты не должен ничего делать. Ты слышишь? Я прожила хорошую жизнь. Ты — моё главное счастье. Всё остальное не важно.

У Джона защипали глаза. Он отвернулся от окна, будто город мог увидеть его слабость.

— Ты ещё поживёшь, — сказал он жёстко, почти зло. — Я не дам тебе умереть.

— Джон...

— Всё, мам. Я перезвоню вечером. Отдыхай.

Он сбросил вызов и замер.

В груди что-то дрожало. Не сердце — что-то другое, то самое место, где живёт детство, где хранятся тёплые воспоминания, где мать гладит его по голове и говорит, что всё будет хорошо. Это место сейчас сжималось в тугой узел.

Джон подошёл к бару — маленькому шкафчику, где стояла бутылка виски, купленная год назад на день рождения и так и не открытая. Налил на два пальца, выпил залпом. Обожгло горло, желудок, мысли.

Потом налил ещё. И ещё.

Он не пил почти никогда. Не любил терять контроль. Но сегодня контроль был врагом. Сегодня нужно было заглушить голос в голове.

Джон сел на пол, прислонившись спиной к дивану. В комнате темнело, вечер подбирался к окнам, город зажигал огни. Джон посмотрел на левую руку — пока ещё свою, пока ещё с родинкой под указательным пальцем, пока ещё с той кожей, которую мать касалась тысячу раз.

Он встал, подошёл к столу, взял планшет, открыл сайт «РеГен».

Календарь вывесил завтрашнее утро, 10:00. Подтверждение пришло ещё давно: «Вы записаны на первичную консультацию. Ждём вас».

Джон выключил планшет, лёг на диван, не раздеваясь, и уставился в потолок. Там, на белой поверхности, плясали тени. Они двигались бесшумно, плавно, как рыбы в аквариуме.

Он думал об Эвелин. О её руках. О том, как она гладила его по голове, когда он болел. О том, как пахло от неё — хлебом и чем-то тёплым, домашним, неуловимым.

Завтра он пойдёт в клинику.

Завтра начнётся обратный отсчёт.

А сегодня он лежал и смотрел, как тени танцуют на потолке, и впервые за долгое время не пытался уснуть. Потому что знал: во сне придёт мать, молодая, смеющаяся, поведёт за руку в парк — и тогда проснуться будет невыносимо больно.

Он не спал до утра.

А когда за окном загорелся первый серый свет, Джон встал, умылся, надел чистую рубашку и вышел из дома.

Глава 2. Белый коридор

Надпись светилась мягким голубым: «РеГен: Твой второй шанс».

Джон стоял у входа, вчитываясь в вывеску, и думал о том, что второй шанс обычно дают тем, кто первый упустил. Он свой не упускал. Он просто родился не в том районе, не в то время и не с теми деньгами.

Пахло стерильностью и ванилью. Странная смесь — химия, перебитая сладким, будто здесь пытались замаскировать смерть под десерт. Полированный камень пола отражал свет так чисто, что Джон видел своё лицо внизу — размытое, искажённое, с глазами, которые смотрели на него снизу вверх, как из могилы.

— Мистер Риверс? — женский голос выдернул из транса.

Она стояла в двух метрах — высокая, худая, в белом халате, который сидел на ней как часть её. Лицо гладкое, без морщин, без эмоций, без намёка на возраст. Такие лица бывают у манекенов и у людей, которые давно разучились чувствовать.

— Да, — сказал Джон и сам удивился, как хрипло это прозвучало.

— Пройдёмте. Меня зовут доктор Силвер, я буду вести ваш случай.

Она не предложила рукопожатия. Просто развернулась и пошла по коридору, цокая каблуками по зеркальному полу. Джон двинулся за ней, чувствуя себя нашкодившим ребёнком, которого вызвали к директору.

Коридор тянулся бесконечно. По бокам — двери без табличек, только номера: 7, 9, 11. Чётные куда-то исчезли, будто их вырвали с мясом. Из-под одной сочился жёлтый свет, из-за другой — тихий, ритмичный гул, похожий на дыхание огромной машины.

Кабинет оказался продолжением коридора. Белые стены, белый стол, белые стулья. На столе — планшет и чашка с водой. Ни бумаг, ни фотографий, ни единой личной вещи. Будто здесь никто не работал, только принимал таких, как Джон, только считал чужие жизни в кредит.

— Садитесь, — Силвер указала на стул и села напротив, сложив руки на столе. Пальцы длинные, тонкие, без колец, без маникюра, без единой царапины.

Джон сел. Стул был жёстким и холодным, пластик противно скрипнул.

— Вы здесь, потому что нужны деньги, — начала Силвер. Не спросила — утвердила. — Это нормально. Почти все наши доноры приходят за деньгами. Редко кто — из альтруизма.

— Я не альтруист, — сказал Джон.

— Я знаю. Мы проверили ваши данные. Мать в больнице, операция стоит двадцать тысяч, кредитная история плохая, родственников, кроме неё, нет. Вы работаете в логистической компании, зарплата ниже среднего, Лора Беннет — ваша жена, работает медсестрой, зарплата чуть выше.

Джон молчал. Ему было не по себе от того, как легко она перечисляла факты его жизни, будто читала его личное дело. Впрочем, так оно и было.

— Это стандартная процедура, — добавила Силвер, заметив его напряжение. — Мы должны знать, кто к нам приходит. Вы нам подходите.

— Подхожу? — переспросил Джон. — Как товар?

— Как биоматериал, — поправила она без тени улыбки. — Не нужно драматизировать, мистер Риверс. Вы продаёте то, что ваш организм восстановит за месяц. Кожу, немного мышечной ткани, фибробласты. Это всё равно что сдать кровь, только оплата выше.

— Тогда почему у вас такие цены? За кровь дают минимум, а тут бешеные деньги.

Силвер чуть наклонила голову, и в этом жесте вдруг мелькнуло что-то живое. Что-то, что Джон не успел поймать.

— Потому что кровь восстанавливается за день. А кожа — за месяц. Вы теряете не просто жидкость, вы теряете часть себя. Мы это компенсируем.

— Часть себя, — повторил Джон. — Красиво сказано.

— Это не красота. Это физиология.

Она подвинула к нему планшет. На экране загорелся договор — длинный, на десятки страниц, с мелким шрифтом, который даже увеличивать было страшно.

— Прочитайте и подпишите.

Джон взял планшет. Буквы плыли перед глазами. Он пытался вчитаться, но юридический язык был специально сделан так, чтобы никто ничего не понял. Пункты, подпункты, ссылки, примечания, исключения. Где-то в середине мелькнуло слово «нанофаги», потом ещё раз, в разделе «предварительная подготовка». Джон попытался вчитаться, но строчки расплывались.

— Я могу забрать это домой? — спросил он. — Почитать спокойно?

— Нет.

— Почему?

— Потому что завтра вы можете передумать. А нам нужны доноры сегодня.

Она сказала это так просто, будто речь шла о доставке пиццы. Джон посмотрел на неё, и вдруг ему показалось, что в её глазах мелькнуло что-то странное. Не сочувствие — интерес. Будто она изучала его, как биолог изучает амёбу, которая вот-вот разделится.

— Что с вами случилось? — спросил он неожиданно для себя.

— Простите?

— Вы. Вы выглядите... — он запнулся, подбирая слово, — пустой.

Силвер молчала долго. Так долго, что Джон решил, что она не ответит. Потом улыбнулась — впервые за весь разговор. Улыбка была странной: губы растянулись, но глаза остались мёртвыми.

— Я давно здесь работаю, мистер Риверс. Когда каждый день видишь людей, готовых продать себя за деньги, начинаешь экономить эмоции. Они мне ещё пригодятся.

Джон хотел спросить, что это значит, но в горле пересохло. Он взял чашку с водой, сделал глоток. Вода была тёплой и чуть сладковатой, с привкусом.

— Выпейте до конца, — сказала Силвер. — Это витамины. У нас все доноры проходят предварительную подготовку.

Он допил. Поставил чашку на стол. Посмотрел на договор. В голове мелькнула мысль: «Позвони Эвелин. Спроси у неё. Она скажет, что делать». Но мать лежала в больнице с капельницей, и её сердце слабело с каждым днём. У неё не было права голоса. Только жизнь, которую он мог купить.

Джон ткнул пальцем в экран. Подпись.

— Умно, — сказала Силвер, глядя на планшет. — Вы даже не читали.

— Там всё равно ничего не пойму, — ответил Джон. — Главное, деньги получу после процедуры?

— Через три дня. Перевод на счёт. Гарантия.

— А если что-то пойдёт не так?

— Не пойдёт. Мы профессионалы.

Она встала, давая понять, что разговор окончен. Джон поднялся следом. Ноги стали ватными, голова слегка кружилась.

— Это витамины? — спросил он, кивая на пустую чашку.

— Да. Лёгкое успокоительное. Чтобы вы не нервничали перед процедурой. Завтра в десять. Придёте натощак.

— Я думал, процедура сегодня.

— Сегодня только консультация. Завтра забор. Мы должны убедиться, что вы подходите. Анализы, тесты.

Она говорила ровно, но Джону почудилась в её голосе тень насмешки. Или просто казалось от успокоительного.

В коридоре он обернулся. Силвер стояла в дверях кабинета — белая, неподвижная, как статуя. Она не махнула рукой, не улыбнулась, не сказала «до свидания». Просто смотрела ему вслед.

Джон вышел на улицу и глубоко вдохнул смог. Воздух был грязным, воняло гарью и химией, но после стерильной вони клиники это казалось ароматом свободы.

Он дошёл до остановки, сел на скамейку и только тогда заметил, что левая рука слегка покалывает. Не чешется — именно покалывает, мелко, ритмично, как будто под кожей работает крошечный моторчик.

Джон посмотрел на ладонь. Родинка была на месте. Он выдохнул.

Но покалывание не проходило. Оно было ровным, спокойным, почти незаметным, если не прислушиваться. Он прислушался. Под кожей что-то пульсировало. Не кровь — что-то другое, более частое, более механическое. Как будто там, в глубине, работали часы.

— Показалось, — сказал он вслух.

Но внутри уже поселился холод. Тот самый, который не уходит, даже когда на улице плюс двадцать.

Весь вечер он не находил себе места. Ходил по квартире, смотрел в окно, снова ходил. Покалывание то усиливалось, то затихало, но не прекращалось совсем. К полуночи Джон привык к нему, как привыкают к тиканью часов, — оно просто было, фоном, где-то на периферии сознания.

Он думал о договоре. О пункте, который мелькнул и исчез. Нанофаги. Слово было знакомым — когда-то читал статью про медицинских микророботов. Но тогда не придал значения. Теперь придавал.

Он достал планшет, вбил в поиск: «нанофаги реген». Ничего. «нанофаги донорство». Ничего. «РеГен технология». Только реклама, только улыбающиеся лица, только обещания вечной молодости.

Джон отложил планшет и посмотрел на левую руку. Покалывание было ровным. Спокойным. Почти убаюкивающим.

Он лёг на диван, закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо доктора Силвер — гладкое, пустое, с мёртвыми глазами. Она смотрела на него и улыбалась той улыбкой, какой улыбаются люди, знающие больше, чем говорят.

Где-то в темноте города человек, которому нужна его кожа, тоже не спал. Тоже чувствовал что-то странное. Тоже ждал утра.

Их общее утро.

Глава 3. Ночь перед

Лора вернулась с суток в больнице. Джон узнал её шаги ещё на лестнице — тяжёлые, волочащиеся, с паузой перед каждой ступенькой. Сутки в приёмном покое выматывали так, что обычный подъём на лифте казался пыткой.

Замок лязгнул. Сумка упала на пол. Тишина. Она стояла в прихожей, не зажигая света — просто стояла, собираясь с силами. Джон лежал на диване, глядя в потолок, и слушал её дыхание: частое, поверхностное, как у человека, который только что поднялся пешком на тридцать седьмой этаж.

Потом медленные, шаркающие шаги. Она прошла мимо дивана, даже не повернув головы, скрылась на кухне. Зашумела вода — пила долго, жадно, глотками. Потом щелчок чайника. И снова тишина.

Джон ждал.

Она появилась через десять минут. Села в кресло у окна, поджав ноги, обхватив колени руками. Кружка с чаем стояла на подоконнике, пар поднимался к стеклу и оседал мелким узором. В комнате было темно, только свет из окна — жёлтые огни города, рекламные экраны на соседних зданиях. Лора смотрела на улицу, он — на неё. Видел только силуэт: усталый изгиб плеч, наклон головы, неподвижность.

Она не спрашивала. Он не говорил. Это было их общее пространство — тишина, в которой можно было не объяснять.

Потом она допила чай, поставила кружку на подлокотник, поднялась. Подошла к дивану, наклонилась, провела рукой по его лбу. Ладонь была прохладной, чуть влажной.

— Ты горишь, — сказала тихо.

— Нет, просто не сплю.

Она убрала руку, постояла ещё минуту и ушла в спальню. Дверь закрылась плотно, но без щелчка — она всегда придерживала её, чтобы не шуметь. Скрипнула кровать. Тишина.

Джон остался один.

Он думал об Эвелин. О том, как она лежит сейчас в больничной палате, под капельницей, под монитором, который пикает слишком редко. Она не спит — он знал это.

Потом мысли свернули в другую сторону. Туда, куда он не пускал их днём. Почему такая сумма? За кожу. За несколько квадратных сантиметров, которые организм восстановит за месяц. За кусок, который даже не орган.

Цена была неправильной. Он чувствовал это изначально, ещё когда называли цифры. Слишком гладко. Слишком щедро. Слишком легко для человека, который никогда в жизни не видел лёгких денег.

Нанофаги. Слово всплыло в памяти само вновь. Тот пункт в договоре, который он не успел прочитать. Тот самый, где говорилось что-то о «предварительной подготовке». Джон вспомнил воду. Тёплую, чуть сладковатую, с привкусом. Силвер смотрела, как он пьёт. Следила за каждым глотком.

А если это не витамины?

Покалывание в левой руке стало чуть заметнее. Джон прижал ладонь к груди, пытаясь унять его, но не помогло. Оно было под кожей, в мышцах, в костях — везде. Он представил: микроскопические машины, размером с клетку, плывут по его крови, разносятся по телу, оседают в тканях. Ждут. Считают часы до завтрашнего утра.

Зачем? Ответа не было. Только холод, растущий где-то в животе.

Он думал о человеке, которому достанется его кожа. Где-то в этом городе, может быть, в нескольких километрах отсюда, лежит сейчас кто-то другой. Тоже не спит. Тоже смотрит в потолок. И ждёт. Что с ним случилось? Ожоги? Травмы? Болезнь? Или что-то другое?

Эта цена. За кожу, которую можно купить на чёрном рынке в десять раз дешевле. Зачем клинике платить так много? Ответ был только один: им нужно не просто кожа. Им нужно что-то ещё. Что-то, что есть в Джоне. Что-то, что нельзя купить просто так. Нанофаги. Может быть, они не просто ждут. Может быть, они уже работают. Сканируют. Считают. Передают информацию туда, где человек без кожи готовится стать другим.

Джон закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо — размытое, чужое, без черт. Человек, которого он никогда не видел. Который завтра получит часть его. Будут ли они связаны? Будет ли тот человек чувствовать то же, что и он? Будет ли ему казаться, что новая кожа помнит? Или для него это просто медицинская процедура. Просто трансплантат. Просто биоматериал.

Джон не знал. Он знал только одно: завтра его разрежут. Возьмут кусок. Закроют рану. И отпустят домой с деньгами. А потом начнётся что-то другое. Что-то, о чём не говорят в рекламе. Что-то, что спрятано в мелком шрифте, в пунктах, которые никто не читает.

Покалывание не проходило. Он лежал в темноте и слушал своё тело. Оно гудело. Тихо, ровно, как трансформатор. Как будто внутри работала машина.

— Это просто нервы, — сказал он шёпотом. — Просто страхи.

Но голос прозвучал неубедительно.

За стеной всхрапнула Лора. Коротко, жалобно, по-детски. Джон хотел встать, пойти к ней, лечь рядом, прижаться к её тёплому боку. Но не мог пошевелиться.

Он прислушивался к себе.

Он не заметил, как задремал. Провал был коротким, без сновидений — просто темнота, просто отдых для глаз, которые уже болели от напряжения. А когда открыл их, за окном серело.

Джон сел на диване, прислушиваясь. Стало тише, ровнее, будто всё вошло в рабочий ритм. Тело чувствовалось иначе — не больно, не странно, просто с лёгким смещением, как будто каждую клетку слегка подвинули, и теперь они стояли не совсем на своих местах. Он посмотрел на левую руку. Родинка была на месте. Покалывание почти исчезло, осталось только глубоко в костях, там, где не почесать.

Из спальни доносилось ровное дыхание Лоры. Она спала тем тяжёлым сном, каким спят после ночной смены, когда организм выключается принудительно, не спрашивая разрешения. Джон знал: до обеда её не разбудить. И хорошо. Не нужно будет ничего рассказывать.

На столе в прихожей осталась записка. Он писал её ночью, когда Лора всхрапнула за стеной — коротко, глупо, как пишут люди, которые не знают, что сказать. «Ушёл по делам. Вернусь к обеду. Люблю. Дж.». Она прочитает, скомкает или разгладит — он не знал. С ней никогда не угадаешь.

Он встал, прошёл в ванную. В зеркале отражалось лицо, которое он видел каждое утро, но сегодня оно казалось чужим. Не черты — взгляд. Глаза смотрели слишком пристально, слишком внимательно, будто тоже прислушивались к чему-то. Джон умылся холодной водой, провёл рукой по щетине. Бриться не стал — некогда. Надел ту же рубашку, что вчера, чистые джинсы, куртку. В прихожей задержался, глядя на закрытую дверь спальни. Она спала. Он уходил.

В лифте было пусто. Тридцать седьмой, тридцать шестой, тридцать пятый — этажи мелькали на табло, и с каждым этажом странное ощущение внутри становилось чуть громче. К первому этажу оно почти оглушало. Джон вышел на улицу, и звук сразу стих, будто здание работало усилителем.

На улице город уже проснулся. Люди спешили по тротуарам, машины стояли в пробках, воздух пах сыростью и гарью. Он пошёл к метро, стараясь не думать о том, куда идёт. Ноги несли сами.

В вагоне он сел у окна, уставился в чёрный туннель. Напротив дремал пожилой мужчина в рабочей куртке, рядом женщина листала что-то в планшете. Джон поймал себя на мысли, что звучит пафосно, как в дешёвом триллере. На самом деле просто забор биоматериала. Процедура на час. Через три дня деньги на счету. Он почти поверил в это.

Станция мелькнула за окном, потом ещё одна. Джон считал остановки, чтобы не думать. Раз, два, три, четыре. На пятой выходить.

Когда вышел из метро, ощущение стало громче. Теперь оно пульсировало в такт шагам. Он остановился, прижал ладонь к груди. Сердце билось ровно.

— Всё хорошо, — сказал он вслух. — Просто недосып.

Прохожие не обернулись. В этом городе каждый разговаривал сам с собой. Он пошёл дальше.

Клиника встретила его тем же запахом — стерильность, перебитая приторностью. Запах тут же прилип к ноздрям, к одежде, к волосам. Джон поймал себя на мысли, что теперь от него не отмыться.

В холле было пусто, только девушка на ресепшене подняла голову и улыбнулась дежурной улыбкой.

— Мистер Риверс? Вас ждут. Третий этаж, двадцать первый кабинет.

Лифт поднял его на третий этаж. Коридор здесь был такой же, как вчера, — бесконечный, с дверями без табличек. Джон нашёл кабинет, постоял секунду перед дверью, прислушиваясь. Он постучал.

— Войдите.

Голос был незнакомым. Джон открыл дверь и увидел мужчину в белом халате — молодого, лет тридцати, с короткой стрижкой и внимательными глазами. Доктор Силвер не было.

— Мистер Риверс? Я доктор Нойман. Сегодня я буду проводить процедуру. Присаживайтесь.

Он сел на краешек стула. Кабинет был похож на вчерашний: белые стены, белый стол, никаких личных вещей. Только на столе вместо планшета лежала стопка бумаг — настоящих, не электронных.

— Доктор Силвер говорила, что сегодня забор.

— Да. Сначала подпишем окончательное согласие, потом подготовка, потом процедура. Всё быстро.

Нойман говорил спокойно, ровно, но в его голосе не было той мёртвой пустоты, как у Силвер. Он был просто врачом. Обычным врачом, каких много.

— Где доктор Силвер? — спросил Джон.

— У неё другой пациент. Сложный случай. Я проведу всё не хуже, обещаю.

Он улыбнулся. Улыбка была тёплой, человеческой. Джон почувствовал, как напряжение чуть отпускает.

— Давайте смотреть, что там у нас, — Нойман взял верхний лист. — Джон Риверс, тридцать четыре года, группа крови вторая положительная, аллергий нет, хронических заболеваний нет. Донорство кожи левой руки, участок десять на пятнадцать сантиметров. Всё верно?

— Верно.

— Вы читали договор?

— Частично.

— Честный ответ, — Нойман усмехнулся. — Никто не читает договоры до конца. Но основные риски я вам повторю. Отёк, временное онемение, возможный зуд в процессе регенерации. Всё это проходит за две-три недели. Серьёзных осложнений не бывает.

— А нанофаги?

Нойман поднял глаза от бумаг. Секунду смотрел на собеседника, не мигая. Слишком долго для обычного вопроса. Потом улыбнулся снова — той же тёплой улыбкой.

— Читали мелкий шрифт. Молодец. Это стандартная технология ускоренной регенерации. Микроскопические роботы помогают тканям восстанавливаться быстрее. Их вводят донорам перед забором, чтобы материал был качественнее. Полностью безопасно, через месяц выводятся из организма.

— Через месяц, — повторил Джон.

— Да. Но вы их не почувствуете. Они размером с клетку и работают только в месте забора. Никакого влияния на организм.

Нойман говорил уверенно, смотрел в глаза. Ощущение Джона чуть изменилось — стало выше, тоньше. Только в месте забора. Но он чувствовал это везде. Он поймал себя на этом несоответствии и тут же отпустил. Слишком хотелось верить.

— Ещё вопросы?

— Нет.

— Тогда подписывайте здесь и здесь.

Джон взял ручку, поставил подписи там, где показывал доктор. Буквы расплывались перед глазами, но он уже не пытался вчитаться. Поезд ушёл.

— Отлично. Теперь пройдём в процедурную. Раздеваться не нужно, только левый рукав закатать.

Они вышли в коридор, прошли несколько дверей. Нойман открыл одну, пропустил его внутрь.

Комната была небольшой. Посередине стояло кресло, похожее на стоматологическое, только с подлокотниками пошире. Рядом — аппарат, от которого тянулись тонкие трубки. На столике блестели инструменты.

— Садитесь, — Нойман указал на кресло. — Сейчас сделаем местную анестезию, потом забор. Минут двадцать — и свободны.

Джон сел. Кресло было мягким, почти удобным. Он закатал левый рукав, положил руку на подлокотник. Нойман подошёл с каким-то прибором, похожим на сканер. Провёл им по руке от запястья до локтя. На экране загорелись цветные пятна.

— Хорошая кожа, — сказал он. — Плотная, эластичная. Идеальный материал.

— Рад, что пригожусь, — выдохнул Джон.

Нойман улыбнулся, но ничего не ответил. Взял шприц, тонкий, с длинной иглой. Джон отвернулся, глядя в стену.

— Чуть-чуть поколит, — сказал Нойман. — Не двигайтесь.

Укол был почти безболезненным — просто короткий толчок, потом тепло, разливающееся по руке. Джон смотрел на белую стену и считал про себя. Раз, два, три, четыре, пять.

Рука онемела.

— Готово, — сказал Нойман. — Теперь подождём пару минут, и начнём.

Джон кивнул. Смотреть на руку не хотелось. Он смотрел на стену, на аппарат, на трубки — куда угодно, только не туда, где кожа переставала быть его. Внутренний шум стал тише. Или он просто перестал его замечать.

Нойман надел перчатки, взял инструмент, похожий на тонкий нож с закруглённым концом.

— Не смотрите, — сказал он. — Так легче.

Джон закрыл глаза. Сначала было просто давление. Потом пришёл звук. Тонкий, скребущий, влажный — как будто овощечистка проходит по замороженному мясу. Джон стиснул зубы и заставил себя думать о другом. Об Эвелин. О том, как она проснётся сегодня в больнице, как медсестра принесёт завтрак, как монитор будет пикать ровнее, чем вчера. О Лоре, которая откроет глаза в пустой квартире, увидит его записку на столе и, может быть, улыбнётся. Или нет — с ней всегда по-разному. О родинке под указательным пальцем, по которой мать водила рукой в детстве — твоя особенная отметина, Джонни. Скоро этой отметины не станет.

— Готово, — сказал Нойман.

Джон открыл глаза. Рука была перевязана бинтами от запястья до локтя. Ни крови, ничего — просто белая повязка, аккуратная, чистая.

— Через три дня перевязку снимете. До этого не мочить. Может чесаться — это нормально. Обезболивающее принимать, если будет больно. Вряд ли будет.

Джон посмотрел на повязку. Под ней, там, где раньше была кожа с родинкой, теперь была рана. Которая зарастёт. Которая станет новой кожей.

— Спасибо, — сказал он.

— Это вам спасибо, — ответил Нойман. — Деньги поступят на счёт через три дня. Можете идти.

Джон встал. Ноги были ватными, но он дошёл до двери. Обернулся. Нойман стоял у стола, снимал перчатки. Обычный врач после обычной процедуры.

— Доктор, тот человек, которому достанется моя кожа. С ним всё будет хорошо?

Нойман поднял глаза и улыбнулся той же тёплой улыбкой.

— С ним всё будет отлично. Вы ему очень помогли.

Джон кивнул и вышел.

В коридоре мерзкое чувство почти исчезло. Или он просто отступило на второй план.

Он спустился в лифте, прошёл через холл мимо улыбающейся девушки на ресепшене, вышел на улицу. Город дышал смогом, гудел машинами, жил своей жизнью.

Джон пошёл к метро, стараясь не думать о том, что под повязкой, на месте его кожи, сейчас работает что-то чужое. Микроскопическое. Тихое.

Он сделал десять шагов. Потом ещё десять. И замер.

Под повязкой было движение. Слабое, едва уловимое — не боль, не зуд. Именно шевеление. Как будто там, под бинтами, кто-то маленький устраивался поудобнее.

— Показалось.

И пошёл дальше. Но на следующем шаге он поймал себя на том, что прислушивается. Что ждёт. Что уже не знает наверняка, где заканчивается его тело и начинается то, что они туда положили.

И где-то в этом городе человек с его кожей на теле сейчас, может быть, тоже остановился посреди улицы и прислушался к себе.

Джон не знал этого. Но почему-то ускорил шаг.

Глава 4. Чужие ритмы

Три дня после процедуры слиплись в один длинный, тягучий ком. Джон почти не выходил из квартиры. Лора уходила на смены, возвращалась, что-то говорила, он кивал, но слова пролетали мимо. Тело жило своей жизнью, и он всё больше прислушивался к нему, чем к окружающему миру.

На третий день он снял повязку. В ванной горел жёлтый свет. Джон стоял перед зеркалом и медленно разматывал бинт — слой за слоем. Белая ткань падала на пол, свивалась у ног. Последний слой отклеился с лёгким чмокающим звуком. Джон поднял руку к свету. Под повязкой была новая кожа. Серая. Полупрозрачная. Сквозь неё проступали сосуды — тонкие синие нити, которые пульсировали не в ритме его сердца.

Он смотрел на это долго. Сосуды пульсировали ровно, спокойно, с частотой, которую он не узнавал. Джон прижал палец к новому месту. Под кожей кто-то был.

Ночью он впервые не смог встать с кровати. Не потому что болело. Не потому что кружилась голова. Просто ноги отказались слушаться. Джон лежал на спине, глядя в потолок, и приказывал: «Встань». Тело молчало. Через час способность вернулась. Он встал, дошёл до кухни, выпил воды. Руки дрожали. Вода была безвкусной.

На пятый день он впервые увидел сон, который не был его сном. Чужая комната. Огромная, с высокими потолками, с лепниной. Чьи-то руки — старые, с перстнями — гладили кошку. Джон смотрел на это со стороны, но одновременно изнутри. Он чувствовал вес перстней на своих пальцах. Чувствовал шерсть под подушечками. Потом чужие руки поднесли кошку к лицу. Джон увидел отражение в кошачьих глазах — размытое, но чёткое. Старческое лицо. Тяжёлые веки. Улыбка. Он проснулся с криком. Лора сидела рядом, трясла его за плечо. Он не стал рассказывать.

На седьмой день он взвесился. Минус восемь килограммов. Джон стоял на весах голый, смотрел на цифры. Потом подошёл к зеркалу. Рёбра проступали сквозь кожу. Ключицы торчали. Лицо осунулось. Он повернулся к левому боку, где была новая кожа. Место зажило, но кожа там была серая, гладкая, без единой линии. Джон тронул её пальцем. Под пальцем что-то шевельнулось. Не дрогнула — именно шевельнулась, как будто под ней кто-то повернулся. Он отдёрнул руку.

В тот же день он начал искать.

-

Тим открыл дверь не сразу. Сначала из-за двери доносилась музыка — тяжёлая, с визжащими гитарами. Потом музыка стихла, щёлкнул замок.

— Чего?

Тиму было лет девятнадцать. Худой, бледный, в несвежей футболке с незнакомой Джону группой. Глаза красные, но взгляд цепкий.

— Зайти можно?

Тим посторонился. Комната была завалена железом. Три монитора, клавиатуры, платы, провода, мигающие коробки. На стене — плакат с городом в неоне. Пахло паяльным дымом и чем-то сладким.

— Ты же в даркнет лазишь? — спросил Джон без предисловий.

Тим прищурился.

— Допустим.

— Мне нужен доступ. Заплачу.

— Во что вляпался?

Джон помолчал. Потом закатал левый рукав. Пацан смотрел на руку. Потом перевёл взгляд на лицо Джона, на его запавшие глаза, на торчащие ключицы.

— Рассказывай.

Тим слушал не перебивая. Только иногда кивал, когда Джон говорил про нанофагов, про воду со вкусом, про гул внутри. Когда Джон закончил, Тим минуту молчал, глядя в монитор.

— РеГен, — сказал он наконец. — Про них разное говорят. Но в открытую — ничего. У них служба безопасности злая. Чистят сеть профессионально.

— Ты можешь найти?

— Могу попробовать. Но это не быстро. И не дёшево.

— Сколько?

— Пятьсот.

У Джона было триста на карте. Он сказал об этом. Тим поморщился.

— Ладно. Триста сейчас. Ещё двести — когда найду что-то реальное.

Он развернулся к клавиатуре и застучал. Джон смотрел, как на экране мелькают строки, адреса, цифры. Через полчаса Тим присвистнул.

— Есть одна ветка. Закрытая. Нужен ключ.

— Достанешь?

— Попробую. Но если ключ платный, это отдельно.

Джон кивнул.

Он просидел у Тима до утра. Где-то за окном погасли огни, потом снова зажглись. Тим работал молча, только иногда комментировал: «Обходят... тут прокол... старая база... есть контакт...». Кофе в кружке давно остыл, но Джон всё равно пил — горький, холодный, лишь бы занять рот.

Когда за окном начало сереть, Тим откинулся на спинку стула.

— Готово.

На экране открылся форум. Чёрный фон, белый текст. Без картинок, без оформления. Только строки. Обратная связь. Раздел: РеГен. Свидетельства.

— Читай, — сказал Тим. — А я покурю.

Он вышел. Джон остался один перед экраном. Первый пост, который он открыл, был коротким:

User_451: «Два месяца назад сдал кожу. Сейчас вешу сорок три кило при росте сто семьдесят. Врачи говорят — рак. Но у меня нет рака. У меня есть ощущение, что меня выпивают. Как будто я — стакан с соком, и кто-то пьёт через трубочку. Каждую ночь вижу чужую жизнь. Не лицо, нет. Только фрагменты. Я знаю, что это он. Тот, кому досталась моя кожа. Он живёт моей жизнью. А я живу его смертью. Потому что он старый. Он скоро умрёт. И я умру вместе с ним. Мы связаны. Я это чувствую».

Дальше шли ответы. Кто-то писал, что тоже так чувствует. Кто-то спрашивал, как бороться. Кто-то советовал юристов. Кто-то писал, что юристы исчезают.

Джон открыл следующий пост.

User_789: «Нашёл документ. Называется "Протокол сопряжения". Это внутренняя инструкция РеГен. Там написано, что нанофаги не просто передают биомассу. Они синхронизируют нервные окончания донора и реципиента. Через кровоток. Через лимфу. Через спинной мозг. Донор начинает чувствовать то же, что и реципиент. Боль, удовольствие, голод, сны. Это не побочка. Это фича. Реципиенты хотят знать, что их новая жизнь — настоящая. Им нужен свидетель».

Под постом были ссылки на сканы. Он открыл один. Документ был на официальном бланке, с печатями, с подписями. Среди подписей мелькнула фамилия Силвер.

User_102: «Я нашёл своего. Через полгода поисков. Он живёт в Швейцарии. Бывший промышленник. Ему восемьдесят семь. У него мои лёгкие. Моя печень. Моя кожа. Я смотрю его фото в интернете и вижу себя. Не лицо — тело. Он носит мою спину. Мои руки. Мои ноги. А я лежу здесь и не могу встать. Я написал ему письмо. Ответил секретарь: "Господин не ведёт переписку с посторонними". Я для него посторонний. Хотя он сейчас трогает моими пальцами всё».

Джон читал час. Два. Три. Чем больше он читал, тем холоднее становилось. Не страх — понимание. Медленное, необратимое, как подъём воды в тонущем корабле.

Они были везде. В разных городах, в разных странах. Они писали одно и то же: слабость, потеря веса, чужие сны, ощущение, что тебя выпивают. Кто-то выкладывал фото — себя в начале и себя через два месяца. Разница была такой, что Джон отшатывался от экрана. Он увидел снимок мужчины, который через месяц после процедуры весил сорок килограммов. Кожа висела лоскутами, глаза провалились, рёбра торчали. Подпись: «Это я. Живой. Пока».

Джон посмотрел на свои руки. Они дрожали.

В углу экрана мигало сообщение. Тим написал в чат: «Нашёл кое-что про твоего. Глянь».

Он открыл ссылку. Это был сайт на три языка — английском, немецком, русском. Фотография особняка на берегу моря. Белые стены, синее небо, пальмы. Внизу текст: «Частная резиденция. Доступ ограничен». Джон смотрел на особняк и не понимал, зачем Тим ему это дал. Потом заметил подпись под фото.

Владелец: Фонд РеГен Биотех. Управляющий: доктор Э. Силвер.

Силвер. Та самая.

Джон открыл следующий документ, который нашёл Тим. Это был список. Длинный, на сотни строк. Имена, даты, коды.

Активные доноры:

Риверс, Дж. — код 47-А — статус: активен — реципиент: В-23

Ковач, И. — код 51-С — статус: критический — реципиент: В-12

Мейер, К. — код 33-В — статус: ядро — реципиент: А-07

Активные реципиенты:

В-23 — локация: неизвестна — статус: ожидание

В-12 — локация: Цюрих — статус: трансплантация 85%

А-07 — локация: Женева — статус: завершён

Джон смотрел на свою фамилию. Риверс, Дж. — код 47-А — статус: активен — реципиент: В-23. В-23. Не имя. Не лицо. Просто код. Где-то в этом мире был человек с кодом В-23. Который сейчас, может быть, сидел в своём особняке и ждал. Ждал, когда Джон дозреет. Когда станет достаточно пустым, чтобы стать ядром.

Джон закрыл глаза. Перед веками поплыли картинки: мраморный пол, тяжёлые шторы, море за окном. Он не знал, чьи это руки. В-23? Или другой? Может быть, он уже подключён к нескольким сразу? Может быть, его клетки разошлись по миру, питая десятки стариков, которые тянут из него жизнь по капле?

Он открыл глаза. На экране всё ещё светилась его фамилия.

— Тим, — позвал он. — Что значит «статус: активен»?

Тим заглянул через плечо, пахло табаком.

— То и значит. Ты ещё живой. Пока.

— А «критический»?

— Почти готов. На подходе.

— А «ядро»?

Тим пожал плечами.

— Ну, типа как овощ. Подключённый к системе. Только мозг работает.

Джон смотрел на экран. Его фамилия была в списке. Активен. Скоро станет критическим. Потом ядром.

— Тим, — сказал он. — Можно узнать, кто этот В-23?

— Можно попробовать. Но это не быстро. И опасно.

— Пробуй.

Тим кивнул и развернулся к клавиатуре.

— Только, — добавил он, не оборачиваясь, — за это уже не триста. Если полезу глубже, там другие расценки.

Джон молча кивнул. Тим снова застучал по клавишам. За окном окончательно рассвело.

Глубоко в костях, гул стал громче. Ровнее. Почти успокаивающим. Как будто кто-то там, внутри, говорил: «Скоро. Ещё немного. И ты всё узнаешь».

Джон вышел от Тима, когда солнце поднялось. Лора уже ушла на смену. На столе лежала записка: «Ты где был? Я волновалась. Позвони». Он скомкал её и бросил в мусорку.

В ванной он разделся и встал перед зеркалом. Тело было чужим. Левая рука, с серой кукольной кожей, казалась приставленной от другого человека. Он тронул её пальцем. Под кожей кто-то толкнулся в ответ.

Было тихо. Только вода капала из крана.

Ждать не хотелось. Но выбора не было.

Глава 5. Чёрная жижа

Внутри что-то шевелилось.

Не в первый раз. За последние дни Джон привык к этому ощущению — лёгкое шевеление под кожей, будто там, в глубине, кто-то маленький переворачивался с боку на бок. Но сегодня было иначе. Сегодня шевеление стало настойчивым. Почти требовательным.

В комнате было темно. Телевизор не работал. Лора давно ушла спать, оставив его одного с гудящей темнотой.

Шевеление усилилось. Теперь оно было не под кожей — глубже. Там, где кишечник, где желудок, где всё то, что делает тело живым. Джон опустил руку и положил ладонь на живот. Под ладонью кто-то толкнулся.

Он отдёрнул руку, будто обжёгся. Секунду лежал неподвижно, прислушиваясь. Тишина. Потом толчок повторился. Сильнее.

Джон сел на диване, задыхаясь. Комната плыла перед глазами. Он был один. Только стены, только темнота, только то, что росло в нём. Он снова положил руку на живот. Теперь он чувствовал это отчётливо — не просто шевеление, а движение. Там кто-то ползал. Кто-то живой. Кто-то, кого там быть не должно.

Он надавил пальцами. Сквозь кожу чувствовались бугры, перемещающиеся под ладонью. Много. Десятки. Они перекатывались, толкались, искали выход.

Зуд пришёл внезапно — не снаружи, а изнутри. Чесалось там, куда невозможно добраться. Под рёбрами. В печени. В лёгких. Джон заскрёб ногтями по груди, по животу, пытаясь достать, пытаясь унять это чувство, но оно было глубже, чем кожа, глубже, чем мышцы. Оно было в костях, в мозгу, в глазах. Ногти оставляли красные полосы, но зуд не проходил. Он становился сильнее, разрастался, заполнял всё тело. Джон сдирал кожу, не замечая боли, потому что зуд был сильнее.

Кровь потекла по груди. Чёрная. Густая. Медленная.

Зуд перекинулся на живот. Теперь чесалось там, где шевелились те, другие. Джон вцепился ногтями в кожу и рванул. Плоть разошлась с мокрым треском. Не как ткань — как перезревший плод. Из-под неё хлынуло чёрное. Густое, тёплое, вонючее.

Он смотрел, как из его живота вытекает жижа, и не чувствовал боли. Только облегчение. Зуд уходил вместе с ней. Он запустил пальцы в рану глубже. Нащупал что-то скользкое, пульсирующее. Сжал. Потянул.

Из живота выскользнул комок серого мяса. Он был размером с кулак, покрыт такой же полупрозрачной кожей, как та, что выросла на его руке. Комок пульсировал. Дышал. Джон смотрел на него.

— Что ты такое? — прошептал.

Комок дрогнул и лопнул. Из него вывалились новые комки. Меньше. И ещё меньше. Они расползались по его ногам, по дивану, по полу. Каждый пульсировал. Каждый жил. Джон отбросил их, вскочил, но они уже лезли из него самого. Из раны на животе выползали новые, из груди, из рук. Кожа лопалась в разных местах. Он чувствовал, как они копошатся под кожей на лице. Под глазами. В щеках. В губах.

Джон поднял руки к лицу. Глаза вылезли первыми. Они просто выкатились из орбит, повисли на тонких нитях, закачались перед лицом. Рот наполнился шевелением. Джон открыл его, и оттуда хлынула жижа. Вместе с жижей выползли они. Маленькие, серые, слепые. Тысячи. Они сыпались на пол, на диван, на него самого.

Джон упал на колени. Сквозь разодранный живот он видел свой позвоночник. Белый, гладкий, чистый. К нему тянулись серые нити, пульсировали, дышали. Он запустил руку глубже, нащупал позвонок, обхватил пальцами. Дернул. Позвонок хрустнул и вышел. За ним следующий. И ещё. Джон вытаскивал из себя позвоночник по кускам и бросал на пол. Боли не было. Только облегчение. Только свобода.

Когда он вытащил последний кусок, тело перестало слушаться. Он упал лицом в чёрную лужу, но всё ещё видел. Глазами, которые валялись где-то рядом. Он видел себя со стороны — груда мяса, из которой торчали обломки костей, из которой всё ещё что-то лезло. Оно заполняло всё. А он смотрел.

-

— Джон.

Голос был тихим. Женским. Знакомым.

— Джон, проснись.

Он открыл глаза. Лора стояла над ним, трясла за плечо. В комнате горел торшер. Телевизор был выключен. Часы на стене показывали третий час ночи.

— Ты кричал, — сказала она. — Так кричал, что я проснулась.

Он смотрел на свои руки. Чистые. Целые. Поднёс их к лицу, потрогал глаза — оба на месте. Потрогал живот — целый. Сухой.

— Приснилось, — выдохнул он.

Лора присела на край дивана, вглядываясь в его лицо.

— Что тебе снилось?

Он не ответил. Смотрел на пол, туда, где во сне расползались серые комки. Пусто. Только ковёр, только тени от торшера.

— Джон.

Он поднял глаза. Лора смотрела на него с тем выражением, какое бывает у людей, которые уже знают ответ, но боятся его услышать.

— Что происходит?

— Ничего.

— Не ври мне.

Он молчал. Она ждала.

— Я схожу к врачу, — сказал он наконец. — Завтра.

— К какому врачу?

— К обычному. Проверюсь.

Она кивнула. Лора посидела ещё минуту, потом встала и ушла в спальню. Через минуту оттуда донёсся скрип кровати.

Джон остался один. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Он сидел, глядя перед собой, и пытался успокоить дыхание.

Телефон на столе завибрировал. Он посмотрел на экран. Тим. Сообщение: «Есть новость. Это пиздец. Приходи, если можешь».

Руки дрожали.

Он добрался до Тима словно в тумане. Дверь открыл не сразу. Джон стоял в подъезде, прислонившись плечом к косяку, и слушал, как за дверью возится Тим. Шаги, щелчок замка, цепочка. Потом лицо в щели — взъерошенные волосы, на щеке отпечаток от чего-то.

— Заходи.

В комнате было душно. Мониторы горели, разбрасывая синие блики по стенам. На столе — пустые банки из-под энергетика, пепельница, полная бычков, какой-то провод, спаянный с платой. Пахло застарелым табаком и горелым пластиком.

Тим сел за стол, застучал по клавишам. Джон опустился на табуретку в углу, чувствуя, как дрожат ноги.

— Смотри, — Тим развернул монитор.

На экране был документ. Сканированный, с водяными знаками. Джон вгляделся. Медицинский протокол. Его фамилия. Риверс, Дж. И дальше — графики, цифры, термины.

— Что это?

— Твоё досье. Внутреннее. Из их системы.

Джон перевёл взгляд на Тима. Тот сидел бледный, крутил в пальцах зажигалку.

— Как достал?

— Не спрашивай. Лучше не знать.

Джон снова уставился в экран. Страница первая — стандартные данные. Возраст, группа крови. Страница вторая — график активности. Синяя линия ползла вверх, пересекала красные отметки. Тим ткнул пальцем.

— Видишь? Это скорость. У тебя выше средней.

— Что значит?

— Значит, ты у них в приоритете. Твой реципиент важный. Торопятся.

Третья страница. Список маркеров. Печень — 78% замещения, почки — 64%, лёгкие — 52%, костная ткань — 41%.

— Что это? — спросил Джон.

— То, что они уже забрали. Твои органы у него.

Джон смотрел на цифры. 78% печени.

Четвёртая страница. Фотография. Комната, снятая скрытой камерой — зернистое изображение. Кресло, капельница, человек в кресле. Молодой. Красивый. Загорелый. Своё лицо.

Джон смотрел на фотографию и не мог отвести взгляд. Тот же разрез глаз, те же скулы. Но не он. Чужой в его оболочки.

— Как давно?

— Три дня.

Три дня назад он ещё мог ходить без одышки. Три дня назад его печень была наверное целой.

— Дальше, — сказал Джон.

Тим пролистнул. Пятая страница. Текст мелким шрифтом. «Протокол финальной стадии. Донор переходит в состояние ядра при потере массы тела 80% и выше. Извлечение мозга производится в стерильных условиях. Подключение к системе реципиента осуществляется через спинномозговой канал. Донор сохраняет полное сознание».

Он перечитал три раза. Донор сохраняет полное сознание. После — тоже.

— Они меня вынут, — сказал он вслух.

Тим молчал.

Шестая страница. Список с именами. Риверс, Дж. — реципиент: В-23. В-23 — расшифровка: Вейс, Александр. Возраст: восемьдесят семь лет. Место проживания: Швейцария, Цюрих, частная резиденция.

Восемьдесят семь. Ему почти девяносто. Или было. Сейчас, глядя на фотографию с гладкой кожей, этого не скажешь.

— Он старый, — сказал Тим. — Был. Теперь у него твоё тело.

В животе дрогнуло.

— Тим, — сказал Джон. — Адрес дашь?

Тим посмотрел на него долгим взглядом. Хмыкнул.

— А смысл? Ты еле до меня дошел. До Швейцарии пешком? Самолёт не потянешь — рассосёшься по дороге.

— Просто дай.

Тим пожал плечами. Нажал печать. Принтер зажужжал, выплюнул несколько листов.

— Вот. Особняк на берегу озера, охрана, ворота, камеры. Хочешь — повесь на стену. Картинка красивая.

Джон взял бумаги. Особняк был красивым. Белые стены, синее небо, пальмы. Место, где живёт человек с его лицом.

— Тим, — сказал он. — Как я вообще ещё живой?

— В смысле?

— У меня печени почти нет. Почки наполовину чужие. Организм так не работает.

Тим посмотрел на него, потом на монитор.

— Я думаю, это они, — сказал он. — Нанофаги. Они не только забирают. Они ещё и поддерживают. Искусственная подпорка, пока процесс идёт. Пока ты нужен — ты живёшь. Как только станешь не нужен...

— ...меня вынут.

— Ага.

Тим замолчал. Потом застучал по клавишам снова.

— Я нашёл документы. Технические. Схемы, расчёты. Но как это работает — хрен поймёшь. Они пишут про «биомассу», про «перенос». А механизм... — он покачал головой. — Я даже в закрытых базах не нашёл полного описания. Только результаты.

— То есть ты не знаешь, как они это делают?

— Никто не знает. Кроме них. Патенты закрытые, исходники под семью замками. Я нашёл обрывки. Типа нанороботы пересылают информацию между клетками, а клетки сами перестраиваются. Но это как объяснять телепортацию — «оно просто работает, не парьтесь».

Джон кивнул. Важно было не как. Важно было кто.

— Спасибо, — сказал он, забирая бумаги.

— На здоровье, — Тим криво усмехнулся. — Повесишь рамку?

— Иди ты.

Тим хмыкнул.

— Удачи. Хотя куда тебе уже.

Джон вышел в коридор. Лестница плыла перед глазами. Он спускался медленно, держась за стену. Бумаги с адресом нёс в другой руке, сжимал так, будто они могли исчезнуть. Понимал, что никогда туда не попадёт. Но бумаги грели руку. Доказывали, что тот человек существует. Что он не сходит с ума.

На улице серело. Город просыпался.

_

Дома горел свет. Лора сидела на кухне с чашкой остывшего чая. Когда Джон вошёл, подняла глаза.

— Где ты был?

— Гулял. Не спалось.

Она посмотрела на него. На его осунувшееся лицо, на трясущиеся руки, на мокрую от пота рубашку.

— В пять утра?

— Мысли проветрить.

Она не поверила. Но промолчала.

— Из больницы звонили, — вздох. — Деньги поступили. Ей назначили операцию на следующей неделе.

Джон замер.

— Что?

— Операцию назначили. Твои деньги сработали. Она будет жить.

Он взглотнул и не мог ничего сказать. Эвелин будет жить. Ради этого он всё и затеял. Ради этого пошёл в клинику, подписал бумагу, выпил эту воду. Вот только сам он умирал.

— Это хорошо, — голос сел совсем.

— Ты бы сходил к ней, — Лора отвернулась к окну. — Она спрашивала. Скучает.

— Схожу.

Он постоял ещё минуту в прихожей, потом прошёл в комнату. Бумаги сунул под подушку. В голове крутилось одно: восемьдесят семь лет. Особняк на озере. Чужое лицо с его глазами. И мать, которая будет жить.

Лора вошла через минуту. Остановилась в дверях.

— Джон.

— М?

— Поешь. Совсем исхудал.

— Потом.

Она постояла ещё. Ушла обратно на кухню.

Джон выдохнул. 78 процентов печени. 64 процента почек. 52 процента лёгких. 41 процент костной ткани.

Глава 6. Тени

В коридоре кто-то дышал.

Джон не сразу понял, что это звук вообще существует — он вплелся в тишину так незаметно, что мог быть её частью. Ровное, влажное дыхание, совсем рядом, за углом, где вешалка с куртками и старое зеркало в потемневшей раме.

Он сидел в комнате, в кресле, и смотрел в стену. Перед глазами всё плыло — не сильно, ровно настолько, чтобы предметы теряли чёткость, а потом возвращали её обратно, будто кто-то крутил настройки на старом устройстве. Телефон лежал на подлокотнике, тёмный, молчаливый.

Дыхание за стеной стало громче. Джон поднялся. Ноги слушались плохо — не болели, просто отказывались держать вес, как будто кости стали ватными. Он пошёл на звук, держась за стены, считая шаги, чтобы не сбиться. Восемь шагов до коридора. Девять. Десять.

В коридоре никого не было. Он стоял и смотрел на пустую вешалку, на куртки, висящие ровно, на обувь, сложенную у стены. Дыхание стихло. Вместо него появился другой звук — шаги. Лёгкие, почти невесомые, из кухни.

Джон повернулся.

В дверном проёме кухни стояла Лора. Она была в том самом платье, которое носила прошлым летом, — лёгком, светлом, с выцветшими от солнца цветами. Волосы распущены, спадают на плечи. Она смотрела на него и улыбалась. Улыбка была правильной, тёплой, той самой, от которой у него когда-то перехватывало дыхание.

— Ты здесь, — сказала она. Голос звучал глухо, будто из другой комнаты. — А я искала тебя.

Джон смотрел на неё и чувствовал, как внутри, поднимается что-то тёплое. Знакомое. Почти забытое.

— Я думал, ты ушла, — сказал он.

— Я никуда не уходила. Я всегда здесь.

Она шагнула к нему. Один шаг, второй. Джон видел, как движется подол платья, как колышутся волосы, как блестят глаза. Всё было правильно. Всё было так, как должно быть.

— Ты плохо выглядишь, — останавливаясь в метре от него. — Совсем себя не бережёшь.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке.

Она протянула руку. Джон посмотрел на её пальцы — тонкие, с кольцом, которое он подарил на годовщину. Простое серебро, тонкая нить, они выбирали его вместе в маленькой мастерской у метро. Он протянул свою руку в ответ.

Их пальцы встретились.

Её рука была холодной. Не прохладной — мёртвой. Той особенной холодностью, которая не бывает у живых. И одновременно с этим прикосновением мир дёрнулся, сложился гармошкой, и Джон увидел то, чего не замечал раньше.

Платье на Лоре было не просто выцветшим. Оно было старым. Не ношеным — именно старым, как вещи, которые годами лежат в шкафу и впитывают запах нафталина. Цветы на ткани поблекли до полной неразличимости, края обтрепались, подол был в пятнах, которых раньше не было. Волосы — не просто распущены, а спутаны, как после долгого сна в неудобной позе. На плече, чуть ниже ключицы, тёмное пятно. Он не мог разглядеть, что это, но что-то сжалось.

А глаза. Она улыбалась, но глаза смотрели мимо. Сквозь. На что-то за его спиной.

— Пойдём, — голос теперь звучал иначе — глубже, с хрипотцой, которой не было. — Ты устал. Ты совсем забыл про меня.

— Я не забыл.

— Забыл. Ты думаешь о другом. О том, кто тебя ждёт там. — Она мотнула головой куда-то в сторону, но куда именно, Джон не понял.

— Кто?

Она улыбнулась шире. Слишком широко. Уголки губ поползли к ушам, обнажая зубы. Зубы были чёрными.

— Ты знаешь кто.

Джон отдёрнул руку. Её пальцы скользнули по его ладони, оставляя холодный, влажный след. Она не изменилась в лице, не перестала улыбаться, но что-то в её взгляде стало другим. Более внимательным. Более голодным.

— Не хочешь со мной? — спросила она. — Я так скучала. Ты даже не представляешь, как я скучала.

— Ты не Лора.

Она склонила голову набок. Движение было слишком быстрым, слишком резким, как у птицы.

— А кто?

Он не ответил. Пятился назад, в комнату, не сводя с неё глаз. Она не двигалась, стояла в дверях кухни, и улыбалась, и смотрела.

— Ты уходишь? — спросила она. — Опять?

— Я никуда не ухожу.

— Уходишь. Ты всегда уходишь. Сначала в ту клинику, потом к нему, теперь от меня. Я для тебя пустое место.

— Это неправда.

— Правда. — Она шагнула вперёд. Один шаг. Второй. Джон оказался в комнате, у кресла. — Ты думаешь, я не чувствую? Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь сквозь меня?

Ещё шаг. Теперь она стояла совсем рядом. Джон чувствовал запах — сырой земли, старой воды, чего-то гниющего.

— Останься, — прошептала она. — Останься со мной. Не уходи к нему.

— Я никуда не ухожу.

Она подняла руку и коснулась его груди. Пальцы прошли сквозь рубашку, сквозь кожу, сквозь рёбра. Джон не почувствовал боли — только холод, проникающий внутрь, заполняющий пустоты, которых становилось всё больше.

— Видишь? — почти шипение. — Тебя уже почти нет.

Он смотрел вниз, туда, где её рука исчезала в его теле. Кожа вокруг не серела, не кровоточила — просто была, и одновременно её не было. Границы тела стали зыбкими, как сон.

— Я... — начал он, но не знал, что сказать.

— Скоро ты будешь там. А я останусь одна. Как всегда.

Она убрала руку. На груди не осталось следа. Только холод, только ощущение, что внутри теперь есть место для чего-то ещё.

— Пожалуйста. Я не хочу снова быть одна.

Джон смотрел на неё. На платье, которое рассыпалось в труху у подола. На волосы, которые стали седыми у корней. На глаза, которые теперь были не её глазами — чужими, пустыми, смотрящими из глубины.

— Кто ты? — спросил он.

— Я та, кого ты забыл.

— Я не забывал.

— Забыл. Ты забыл всё. Своё имя. Свой дом. Свою жизнь. Ты помнишь только его. Того, кто тебя ждёт.

— Я помню тебя.

— Помнишь? — она усмехнулась. Усмешка была страшной — слишком человеческой для того, что стояло перед ним. — Тогда скажи, как меня зовут.

Джон открыл рот. И понял, что не знает. Имя крутилось где-то на языке, готовое сорваться, но в последний момент ускользало, пряталось в складках памяти, которые истончились почти до дыр. Он знал это имя. Он произносил его тысячу раз. Он любил это имя. Но сейчас оно исчезло.

— Видишь? — сказала она. — Ты не помнишь. Ты ничего не помнишь.

— Я помню, — прошептал он. — Я должен помнить.

— Ты должен уйти. Там тебя ждут. А я останусь здесь. Навсегда.

Она начала отступать. Медленно, шаг за шагом, не поворачиваясь спиной, не сводя с него глаз. С каждым шагом она становилась прозрачнее, таяла, растворялась в воздухе.

Последнее, что он видел, — её улыбку. Тёплую, знакомую, любимую. И глаза, которые смотрели сквозь него туда, где его уже не было.

Она исчезла.

В комнате стало тихо. Только дыхание, только тишина, которая была громче любого звука. Джон стоял посреди комнаты и смотрел на пустой дверной проём. Руки висели вдоль тела, дрожали мелкой дрожью. В груди, там, куда она проникла пальцами, осталась пустота. Холодная, ровная, как раз то место, куда скоро ляжет что-то другое.

Он не знал, сколько простоял так. Минуту. Час. Вечность. Время текло мимо, не задевая.

Потом завибрировал телефон. Джон посмотрел на экран. Тим. Сообщение было коротким: «Я зайду через час. Не исчезай»

Он смотрел на буквы, складывал их в слова, слова — в смысл. «Не исчезай». Смешно. Он уже почти исчез. Но пальцы сами набрали ответ: «Ок».

Телефон погас. В комнате снова стало тихо. Но тишина теперь была другой — не враждебной, не пустой. Просто тишина. Обычная квартирная тишина, в которой нет ни дыхания, ни шагов, ни голосов.

Джон сел в кресло. Посмотрел на свои руки. Они были здесь. Серые, худые, но здесь. Он сжал пальцы в кулак — они сжались. Он разжал — разжались.

За окном серело. Или темнело. Он не знал. Но свет менялся, значит, время всё-таки шло.

Из коридора не доносилось ни звука. Там никого не было. Теперь он это знал точно.

За окном стемнело. Джон не заметил, когда именно — просто поднял глаза, а вместо серого утра там была чёрная ночь с редкими огнями далёких домов.

Лора не вернулась. Он проверил телефон. Ни звонков, ни сообщений. Последняя переписка с ней была вчера. Сегодня — тишина.

Он набрал её номер. Гудки шли долго, потом сбросили. Он набрал снова — абонент недоступен.

Джон сидел в кресле и смотрел на экран. В голове крутились мысли, одна другой страшнее. Что, если они узнали? Что, если РеГен каким-то образом понял, что он копает, что Тим взломал их базы, что теперь Лора в опасности? Что, если та, что приходила днём, была не просто галлюцинацией, а предупреждением?

Он снова набрал. Сброс. Пальцы дрожали так сильно, что он чуть не уронил телефон.

— Я параноик, — голос прозвучал хрипло, чужим. — Она забыла поставить на зарядку.

Он не верил себе.

В дверь позвонили. Джон вздрогнул так, что сердце ушло в пятки.

Звонок повторился.

— Открывай. Это Тим.

Он встал, пошёл к двери, держась за стены. В коридоре было темно — он не включал свет, и теперь тени от уличных фонарей ложились на пол длинными полосами, похожими на пальцы. Открыл.

Тим стоял на пороге с рюкзаком через плечо. В руке держал бумажный стакан с кофе. Посмотрел на Джона, присвистнул.

— Ого, как живой труп, — выпалил вместо приветствия.

Джон отступил, пропуская его. Тим прошёл в комнату, огляделся, скинул рюкзак на пол.

— Один?

— Лоры нет, — сказал Джон.

— Лора? Это... хотя, не важно. На работе может? У подруги?

— Не знаю. Она не отвечает. Уже несколько часов. Она всегда отвечает. Или пишет, что занята. А тут...

Тим посмотрел на него внимательнее.

Он замолчал. Мысли скакали, не давая собраться. Тим протянул ему кофе.

— Пей. Там сахар, тебе нужней.

Джон взял стакан. Руки тряслись, горячая жидкость плескалась через край.

— Тим, — сказал он. — А если это они?

— Кто?

— РеГен. Если они узнали про взлом. Про то, что ты нашёл. И забрали её.

Тим смотрел на него нечитаемым выражением. Потом покачал головой.

— Слушай, я не хочу звучать как мудак, но... зачем им твоя девушка или кто она там?

— Чтобы я молчал. Чтобы не лез.

— Джон, ты посмотри на себя. Ты через неделю станешь овощем. Ты никуда не лезешь. Ты даже из квартиры выйти не можешь. Им нет смысла тебя запугивать — ты и так сделал ровно то, что нужно, просто лёжа на диване.

Джон хотел возразить, но слова застряли в горле. Тим был прав. Он был чудовищно, невыносимо прав.

— И потом, — добавил Тим, садясь на стул. — Я же смотрел их базы. Там нет ничего про родственников доноров. Их это не интересует. Им нужен ты, а не кто-то там. Похищать людей — это лишнее внимание, полиция, шум. Они так не работают.

— Откуда ты знаешь, как они работают?

— Ниоткуда. — Тим пожал плечами. — Но я знаю, как работают корпорации. Им проще купить судью, чем похищать девицу. Так что, скорее всего, твоя Лора просто...

Он замялся.

— Что?

— Ну... не хочу тебя пугать, но может, она просто устала. От тебя. Просто взяла паузу.

Джон смотрел на него и чувствовал тяжесть.

— Она бы не ушла просто так.

— Люди уходят просто так. Постоянно.

— Не она.

Тим не стал спорить. Вместо этого полез в рюкзак.

— Ладно. Я тут другое принёс. Смотри.

Он вытащил небольшую коробку, матово-серую, без опознавательных знаков. Открыл. В ней лежали ампулы — пять штук, каждая с мутноватой жидкостью, и компактный инжектор, похожий на толстую ручку.

— Что это?

— Киберкапы. — Тим произнёс слово так, будто это было название бренда. — Новейшая разработка. Чёрный рынок, военные технологии. В обход всех инстанций.

Джон смотрел на ампулы. Жидкость была неестественно белой, почти светящейся.

— И что они делают?

— Тормозят процесс. Твой процесс. — Тим взял одну ампулу, повертел в пальцах. — Там внутри нано-регуляторы. Они глушат сигналы твоих нанофагов. Не убивают их, нет — просто замедляют передачу. Типа глушилка для тех сигналов, которые уходят к твоему реципиенту.

— Откуда они у тебя?

— Есть один поставщик. Военмед. У них свои разработки, параллельные РеГену. Конкуренция, всё дела. Они не против, если доноры важных шишек будут жить подольше — меньше материала получат.

Тим усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

— Бизнес, понимаешь?

Джон взял ампулу. Стекло было холодным. В белой мути, ему показалось, что что-то шевельнулось. Или просто игра света.

— Это поможет?

— Замедлит. Не остановит. Тебе вколоть одну — и дня три-четыре будешь чувствовать себя почти нормально. Потом снова.

— А потом?

— А потом, когда твой реципиент поймёт, что процесс тормозится, он, скорее всего, заплатит врачам, чтобы те усилили передачу. Или найдут способ обойти глушилку. Это как гонка вооружений, только в твоём теле.

Джон смотрел на ампулу. В ней было что-то неправильное. Не в жидкости — в самом факте. Слишком вовремя. Слиточно. Подозрительно.

— Тим, — сказал он. — Откуда ты знаешь, что это не подстава?

Тим вздохнул.

— Не знаю. Может, подстава. Может, они хотят, чтобы ты дольше мучился. Может, это вообще плацебо. Но, Джон, ты посмотри на себя. Ты через неделю станешь ядром. У тебя есть выбор: лежать и ждать, или попробовать эту хрень. Я свой выбор сделал — я бы попробовал.

Джон молчал. Полез в карман, достал помятую купюру.

— Тут двести. Остальное потом.

Тим посмотрел на деньги, покачал головой.

— Оставь. Рассчитаемся, если сработает.

— Бери.

Тим взял. Сунул в карман не глядя.

— Ладно. Решай. Я оставлю здесь. Если надумаешь — коли в бедро, инжектор сам всё сделает. Если нет — выброси.

Джон взял коробку. Тяжёлая. Не весом — смыслом.

— Сколько я протяну, если буду колоть?

— Недели две. Может, три. Потом они всё равно дожмут. Но две недели — это две недели. Может, успеешь попрощаться.

— С кем?

Тим не ответил. Посмотрел в сторону кухни. Он пошёл к двери. На пороге обернулся.

— Джон. С этой штукой осторожнее. Если будешь колоть — не все сразу. Одну в три дня. Иначе организм не выдержит.

— Откуда ты знаешь?

— Написано в инструкции. Которая, конечно, не прилагается. Но я спросил у поставщика.

Он усмехнулся и вышел. Дверь захлопнулась.

Джон остался один. В руке коробка с ампулами, в другой — телефон с тёмным экраном. За окном ночь, в груди тяжесть, а там, куда втыкала пальцы та, из галлюцинации, — пустота.

Он сел в кресло, поставил коробку на колени. Открыл. Пять ампул. Пять белых, мутных, светящихся. Пять недель. Или три. Или ничего.

Он взял одну, повертел перед глазами. Жидкость колыхнулась, и на секунду ему показалось, что там, в глубине, проступило лицо. Её лицо. То самое, с чёрными зубами и пустыми глазами.

Взял инжектор. Вставил ампулу до щелчка. Закатал штанину. Кожа на бедре была серая, как и везде. Он приставил инжектор, нажал.

Укол был почти безболезненным — просто короткий холод, разлившийся по ноге. Джон откинулся в кресле и закрыл глаза. Сначала ничего не происходило. Потом стало тише. Совсем немного, ровно настолько, чтобы это можно было заметить. Джон прислушался к себе — впервые за долгое время без ужаса.

Шум утихал. Отступал. Прятался. А вместе с ним уходило и то, другое — ощущение чужого присутствия, тяжёлого взгляда изнутри, шевеления под рёбрами.

Джон открыл глаза. В комнате было темно, но теперь темнота казалась просто темнотой, а не чем-то живым.

— Работает, — прошептал он. — Чёрт возьми, работает.

Он сидел и слушал тишину. Настоящую тишину, без гула, без шёпота, без дыхания за спиной. Просто тишину пустой квартиры.

Впервые за много дней ему захотелось есть. Он дошёл до кухни, нашёл в холодильнике сэндвич. Жевал медленно, чувствуя вкус. Хлеб был чёрствым, сыр пластиковым, но это была еда. Настоящая. Со вкусом.

Потом вернулся в комнату, сел в кресло. Телефон на столе лежал тёмный.

— Лора, — сказал он вслух. — Где ты?

Как будто в ответ экран засветился. Сообщение. «Прости, разрядился. Я на смене. Всё нормально?»

Джон смотрел на буквы. Обычные буквы, обычное сообщение, обычная жена, которая просто забыла поставить телефон на зарядку. Он выдохнул. Весь воздух, который держал в груди неизвестно сколько часов, вышел разом.

«Нормально, — набрал он. — Спокойной смены».

Отложил телефон. Посмотрел на коробку с ампулами. Четыре осталось. Четыре раза по три дня. Двенадцать дней. Почти две недели. Почти две недели нормальной жизни. Потом — неизвестно.

Но сейчас, в эту минуту, ему было почти хорошо. Почти спокойно. Почти как раньше.

Глава 7. Пустота

Эвелин выписали через два дня после операции.

Джон видел её мельком — сидел в коридоре, пока медсёстры помогали ей собраться, потом заглянул в палату на минуту. Она улыбалась той самой улыбкой, слабой, но настоящей, говорила что-то благодарное, сжимала его руку своими тёплыми ладонями. Он кивал, улыбался в ответ, но слова пролетали мимо. Главное он знал: она будет жить.

Потом была дорога домой, такси, её квартира, Лора, которая уже ждала с выпечкой и чистыми простынями. Джон посидел полчаса, выпил чай, который не чувствовал на вкус, и ушёл под предлогом усталости.

На улице моросил мелкий дождь. Город был серым, как его кожа, как его мысли, как всё, что окружало его последние недели. Он стоял на остановке и смотрел на мокрый асфальт. В кармане лежала коробка с четырьмя ампулами. Третья неделя пошла. Тим сказал, что этого хватит. Тим много чего говорил.

Транспорт подошёл бесшумно. Джон сел у окна, прижался лбом к холодному стеклу. Запотевшая улица плыла мимо, люди входили и выходили, кто-то говорил по телефону, кто-то смотрел в планшет.

Он вышел на своей остановке. Прошёл два квартала до знакомого здания.

Клиника «РеГен» выглядела так же, как в первый раз. Стекло, бетон, голубая вывеска. Чистота. Спокойствие. Улыбающиеся лица на рекламных щитах. Джон толкнул дверь.

В холле пахло стерильностью и ванилью. Тот же запах, который он запомнил навсегда. Девушка на ресепшене подняла голову.

— Здравствуйте. Чем могу помочь?

— Я хочу записаться на приём. К доктору Силвер.

— Ваше имя?

— Джон Риверс. Я был здесь месяц назад. Донор.

Девушка застучала по клавиатуре. Смотрела в экран, хмурилась, стучала снова.

— Мистер Риверс, — сказала она после паузы. — В нашей базе нет записи о том, что вы проходили у нас процедуру.

Джон смотрел на неё, не понимая.

— Что?

— Я проверила дважды. По фамилии, по дате рождения, по номеру договора. Вас нет в системе.

— Это ошибка. Я подписывал бумаги. У меня брали анализы.

Девушка развела руками. Улыбка стала извиняющейся.

— Я понимаю, но система ничего не выдаёт. Может быть, вы путаете с другой клиникой?

— Я не путаю.

Он достал телефон, нашёл фотографию договора — Тим сделал копию перед тем, как стереть всё со своих серверов. Протянул ей.

— Вот. Номер договора. Дата. Подпись.

Девушка посмотрела на экран, снова застучала по клавиатуре. Потом покачала головой.

— Такого номера нет в системе. Извините.

Джон убрал телефон. Там, где последние дни было почти спокойно, начинало подниматься что-то тёмное.

— Меня принимала доктор Силвер. И доктор Нойман. Они делали забор.

— Доктор Силвер сейчас в отпуске. Доктора Ноймана у нас нет.

— Как это нет? Он проводил процедуру. Я его видел.

Девушка смотрела на него с тем выражением, каким смотрят на сумасшедших.

— Мистер Риверс, в нашей клинике работает только доктор Силвер и два ассистента. Никакого доктора Ноймана в штате никогда не было.

Джон молчал. Слова доходили медленно, тягуче, как патока.

— Я могу показать, — сказал он наконец. — Там, где брали кожу. У меня остался шрам.

— Это не требуется, — начала девушка, но он уже закатывал рукав.

Левая рука. Место, где была серая, полупрозрачная кожа. Где пульсировали чужие сосуды. Он протянул руку через стойку.

— Смотрите.

Девушка посмотрела. Нахмурилась. Потом наклонилась ближе.

— Простите, — сказала она. — Я не понимаю. Что вы хотите мне показать?

Джон посмотрел на свою руку.

Кожа была обычной. Ровной. Загорелой. Без шрамов, без серых участков, без чужой пульсации. Такая же, как на правой. Здоровая. Целая.

— Этого не может быть, — прошептал он.

Он тёр руку, вглядывался, искал следы. Ничего. Ни родинки, которая была там с детства. Ни серого участка, который появился после процедуры. Чистая, гладкая.

— Мистер Риверс, вам плохо? — спросила девушка.

Он не ответил. Смотрел на свою руку и чувствовал, как мир уходит из-под ног.

— Здесь был шрам, — сказал он. — И кожа была серая. Полупрозрачная.

— Я вижу только здоровую руку, — мягко. — Может быть, вам стоит обратиться к врачу? К обычному врачу.

Джон поднял на неё глаза. Она смотрела с сочувствием. С жалостью. Как на больного.

— Я не сошёл с ума!

— Я и не говорю.

— Вы говорите.

Она промолчала.

Джон вышел на улицу. Дождь усилился, вода стекала по лицу, смешивалась с потом, затекала за воротник. Он стоял под серым небом и смотрел на свою руку. Обычная. Нормальная. Здоровая. Как будто ничего не было.

Он достал телефон, набрал Тима. Гудки шли долго. Потом сброс. Набрал снова. То же самое. Он писал сообщения: «Тим, ответь», «Они стёрли всё». Тишина.

Дождь хлестал по лицу, но Джон не чувствовал холода. Он чувствовал только одно — пустоту. Там, где должна была быть серая кожа, где должен был быть шрам, где должна была быть память о том, что с ним сделали, — теперь было ничего. И это «ничего» было страшнее любого шрама.

Дождь кончился так же внезапно, как начался. Джон стоял у входа в клинику, сжимая в кармане коробку с ампулами. Три осталось. Девять дней, если считать по графику. Девять дней, в которые он ещё мог что-то сделать. Он не знал, что именно. Но стоять и смотреть на серое небо было нельзя.

В кармане завибрировал телефон. Тим.

— Ты чего названиваешь? — голос в трубке был хриплым, будто Тим только что проснулся. — Я спал.

— Они стёрли меня из базы.

— Кто?

— РеГен. Я сейчас в клинике. Сказали, что меня у них никогда не было.

Пауза. Тим молчал так долго, что Джон проверил, не сбросился ли вызов.

— Тим?

— Слышу. — Голос стал другим — тише, напряжённее. — И что ты хочешь делать?

— Не знаю. Думал, ты подскажешь.

— Джон. — Тим произнёс имя с усталостью, которая не бывает у молодых. — Я тебе дал всё, что мог. Дальше я лезть не буду. Это выше меня.

— Тим...

— Нет. Ты меня услыш. Я рисковал, когда лез в их базы. Если они узнают — мне конец. А они, судя по всему, уже знают. Раз подчистили за тобой. Возможно... за мной уже следят.

— Значит, ты ничего не сделаешь?

— Я уже сделал. Ампулы у тебя. Дальше сам.

Сброс.

Джон смотрел на телефон. Короткие гудки звучали насмешкой. Он убрал его и пошёл в сторону метро. В голове крутилось только одно: если Тим не поможет, остаётся только одно место, где можно что-то узнать. Больница, где лежала Эвелин. Не к ней — в регистратуру. Там хранятся документы. Там должны быть записи о переводах, о деньгах, которые пришли от РеГен. Если они стёрли его из своей базы, деньги всё равно должны были где-то остаться. Следы.

-

В больнице пахло лекарствами и хлоркой. Джон прошёл мимо поста медсестёр, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, и спустился на первый этаж, в архив.

Окно регистратуры было закрыто пластиковым стеклом. За ним сидела женщина лет пятидесяти с усталым лицом и читала что-то в планшете.

— Здравствуйте, — сказал Джон. — Мне нужна информация о переводе.

Женщина подняла глаза.

— Вы родственник?

— Да. Моя мать, Эвелин Риверс. Ей делали операцию на прошлой неделе. Я хочу проверить, откуда пришли деньги.

Женщина вздохнула, отложила планшет.

— Фамилия?

— Риверс. Эвелин Риверс.

Она застучала по клавиатуре. Смотрела в экран, хмурилась.

— Риверс... операция... да, есть. Оплачено полностью.

— Откуда перевод?

Женщина смотрела в экран дольше, чем нужно.

— Странно, — сказала она. — У нас не отображается источник. Обычно пишут: страховая, благотворительный фонд, частное лицо. А тут пусто.

— Как пусто?

— Просто пусто. Сумма зачислена, дата есть, а откуда — нет.

Джон чувствовал, как внутри поднимается то же тёмное, что и в клинике.

— Можно посмотреть номер счёта, с которого пришли деньги?

— Нет. — Женщина покачала головой. — Это закрытая информация. Только для бухгалтерии.

— А в бухгалтерию можно?

— Вам нужно официальное обращение. Через неделю рассмотрят.

Неделя. У него было девять дней.

Он кивнул, отошёл от окна. Сел на скамейку в коридоре и закрыл глаза. В голове было пусто. Только гул — слабый, приглушённый ампулами, но всё ещё там, глубоко.

Он просидел так минут десять, пока не услышал шаги. Кто-то остановился рядом.

— Джон?

Он открыл глаза. Перед ним стояла медсестра из отделения, где лежала Эвелин. Молодая, с короткой стрижкой, с усталыми глазами.

— Вы что тут сидите? К маме?

— Нет, я по делам.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Вы плохо выглядите. Болеете?

— Всё нормально.

Медсестра кивнула и ушла. Джон смотрел ей вслед и думал о том, что Эвелин права. Он смотрел сквозь всех. Потому что сам становился сквозным.

Из больницы он вышел через час. Ничего не добившись. На улице снова моросило. Он шёл к метро, сжимая в кармане коробку с ампулами, и вдруг остановился.

Напротив, через дорогу, стояло здание. Небольшое, с вывеской «Медицинский центр Альтернатива». Рядом с ним, на стоянке, он увидел знакомую машину. Чёрный седан с тонированными стёклами. Такая же была у доктора Силвер в день первой встречи. Или не такая. Он не был уверен.

Но ноги сами понесли его через дорогу.

В центре пахло иначе — не стерильностью, а деревом и кофе. Приятный запах, успокаивающий. На ресепшене сидела девушка в очках, листала глянцевый журнал.

— Здравствуйте. Я хочу записаться.

— К кому?

— Не знаю. Просто... поговорить.

Девушка посмотрела на него с любопытством. Потом нажала кнопку на телефоне.

— С вами поговорят.

Через минуту из двери вышел мужчина в белом халате. Немолодой, с седыми висками, с внимательными глазами.

— Пройдёмте.

Джон пошёл за ним. Кабинет был обычным — стол, стулья, дипломы на стенах. Врач сел напротив, сложил руки на столе.

— Рассказывайте.

И Джон рассказал. Всё. Про клинику, про нанофагов, про руку, которая стала обычной, про пустоту в базе данных. Говорил быстро, сбивчиво, боясь, что его прервут.

Мужчина слушал молча. Когда Джон закончил, помолчал ещё минуту.

— Знаете, — небольшая пауза. — Ко мне иногда приходят люди с похожими историями. Не такими, но похожими. Технологии развиваются быстрее, чем мы успеваем их осознать.

— Вы мне верите?

— Я верю, что вы в это верите.

Джон смотрел на него.

— То есть вы думаете, я сумасшедший?

— Я думаю, что ваш организм пережил сильный стресс. Донорство, даже добровольное, — это нагрузка. Плюс переживания за мать. Плюс недосып. Мозг мог создать защитный механизм.

— У меня есть доказательства.

— Какие?

Джон замер. Ампулы? Тим сказал, что их нельзя показывать никому. Фотографии? Тим стёр всё с серверов. Договор? Его нет в базе.

— У меня ничего нет.

Мужчина кивнул.

— Это нормально. Паранойя часто стирает доказательства. В вашей голове.

Джон встал. Резко, так что стул качнулся.

— Спасибо за приём.

— Обращайтесь, если что.

Он шёл быстро, не разбирая дороги, пока не упёрся в стену какого-то здания. Прижался лбом к холодному кирпичу.

Они стёрли всё. Его руку. Его документы. Его прошлое. Даже его безумие теперь было их инструментом — если он будет кричать, никто не поверит. Потому что доказательств нет.

Он сунул руку в карман, нащупал коробку. Три ампулы. Девять дней. А потом? Потом он станет ядром. И никто даже не вспомнит, что он был.

Из кармана завибрировал телефон. Сообщение от Лоры: «Ты там как? Я волнуюсь. Я останусь с ней, присмотрю.».

Джон смотрел на экран. Она волнуется. Она есть. Она настоящая. Пока.

Он набрал: «Скоро буду дома. Сегодня к ней не вернусь, есть ещё дела».

И пошёл домой, чувствуя, как под приглушённым волнением, растёт что-то новое. Не страх. Не отчаяние. Пустота.

Город стёк с него вместе с дождём.

Джон шёл домой, но ноги не слушались — они просто переставлялись сами, по привычке, по инерции, как заводные игрушки, у которых вот-вот кончится пружина. Вокруг плыли огни, люди, машины — всё смазанное, нечёткое, будто мир решил стать акварелью и забыл дождаться, пока краска высохнет.

Он остановился у витрины какого-то магазина. За стеклом горел тёплый свет, стояли манекены в осенних пальто, улыбались пластмассовыми лицами. У них не было глаз — только гладкие выпуклости, только намёк на то, что когда-то здесь могло быть что-то живое.

Джон посмотрел на своё отражение. В стекле стоял кто-то чужой. Серый, осунувшийся, с глазами, которые смотрели внутрь себя, а не наружу. Он поднял руку — отражение подняло руку. Он коснулся стекла — отражение коснулось с другой стороны. Тонкая прозрачная стена разделяла их. Такая хрупкая. Такая непреодолимая.

— Кто ты? — спросил он шёпотом.

Отражение не ответило. Только смотрело. Только ждало.

Джон пошёл дальше.

Дома не включал свет. Темнота была привычнее, уютнее, честнее. В темноте не нужно было видеть свои руки, которые с каждым днём становились всё более чужими. В темноте можно было закрыть глаза и представить, что всё по-прежнему.

Он сел на пол, прислонившись спиной к дивану. Коробка с ампулами лежала в кармане, тяжёлая, как свинцовый груз. Три штуки. Три раза продлить жизнь, которая уже не была его.

В голове крутились обрывки. Лицо женщины в регистратуре. Пустые графы в компьютере. Глаза доктора в «Альтернативе» — вежливые, сочувствующие, абсолютно пустые. Они все смотрели на него сквозь стекло, как на манекен в витрине. Видели форму, но не видели содержания.

Потому что содержания больше не было.

Он чувствовал это каждой клеткой — той, что ещё оставалась его. Он становился тоньше. Прозрачнее. Как старая фотография, выцветшая на солнце, где уже не разобрать лиц, только намёки на улыбки, только тени от того, что когда-то было.

Где-то там, в Швейцарии, человек с его лицом пил вино и смотрел на море. Где-то там, в его теле, билось сердце, которое когда-то билось в груди Джона. Где-то там, под чужой кожей, текли его реки, дышали его лёгкие, думали его клетки, но так ли это?

А здесь, в тёмной комнате, сидела оболочка. Тонкая, как мыльный пузырь. Готовая лопнуть от одного прикосновения.

Джон достал ампулу. В комнате не было света, но он всё равно видел белую муть, колышущуюся внутри. В ней снова мерещились лица. Теперь он знал, что это просто игра воображения. Или нет. Он уже перестал различать.

Вставил в инжектор. Приставил к бедру. Нажал.

Холод разлился по телу, как вода по песку. Впитывался, заполнял пустоты, ненадолго возвращал иллюзию цельности.

Вибрация стихла. Почти.

Джон откинул голову, закрыл глаза. В темноте перед веками поплыли узоры — золотые, тёплые, успокаивающие. Он знал, что это просто химия. Просто ампула. Просто отсрочка. Но в этот момент ему было всё равно.

Он плыл в тёплой темноте, и течение несло его куда-то, где нет ни клиник, ни докторов, ни чужих лиц в зеркалах. Где можно было просто быть. Просто существовать. Просто ждать.

Сколько прошло времени — минута, час, вечность — он не знал.

Очнулся от того, что в комнате кто-то был.

Джон открыл глаза. Никого. Только тени, только отражение луны в окне, только коробка на полу с двумя оставшимися ампулами. Но ощущение присутствия не проходило. Кто-то смотрел на него из темноты. Не враждебно — просто смотрел. Ждал.

— Я знаю, что ты здесь, — сказал Джон в пустоту.

Пустота молчала.

— Я знаю, что ты ждёшь.

Ни звука.

— Подожди ещё немного.

Тишина была ему ответом. Густая, почти живая.

Темнота выпустила его не сразу.

Несколько секунд не мог понять, где находится. Комната была той же — диван, окно, стол, тени. Но что-то изменилось. Что-то неуловимое, как запах после грозы.

А если это не случайность? Мысль пришла внезапно и встала поперёк горла, как кость. Что, если они не просто стирают следы? Что, если они хотят, чтобы он сам перестал себе верить?

Это было бы идеально. Не нужно убивать, не нужно прятать трупы. Достаточно просто заставить человека сомневаться в собственной реальности. Стереть документы. Подчистить базы. Сделать так, чтобы каждый, к кому он обратится, смотрел на него с сочувствием и думал: «Бедный, совсем с катушек съехал». А потом, когда он окончательно поверит, что сходит с ума, — забрать то, что осталось. Тихо. Без шума. Без свидетелей.

Джон сжал кулаки. Ногти впились в ладони — он почувствовал боль, но она была далёкой, чужой, как будто не его.

Они хотели, чтобы он усомнился. Чтобы он перестал бороться. Чтобы он сам открыл дверь и впустил их.

В голове крутилось одно: если они хотят, чтобы он сошёл с ума, значит, он должен оставаться в здравом уме любой ценой.

Глава 8. Сползание

Коробка опустела ровно наполовину.

Джон сидел на полу, прижавшись спиной к дивану, и смотрел на две ампулы. Две. Шесть дней, если верить Тиму. Шесть дней, в которые он ещё мог ходить, думать, чувствовать себя почти человеком. Потом — неизвестность.

Он взял одну ампулу, повертел в пальцах. Жидкость была белой, мутной, как молоко, в которое капнули чернил. На свету в ней плясали искры — или просто казалось. Джон давно перестал доверять тому, что видел.

Он вставил ампулу в инжектор, приставил к бедру, нажал. Холод пополз по венам, разливаясь знакомой тяжестью. Джон закрыл глаза и позволил себе минуту просто сидеть, не думать, не бояться, не ждать.

_

Дверь Тима не открывалась. Джон стоял в коридоре и смотрел на облупившуюся краску, на глазок, в котором не горел свет, на щель для писем, из которой не доносилось ни звука. Он позвонил первый раз — тишина. Второй — тишина. Третий — долгий, настойчивый, с паузами, которые должны были разбудить даже мёртвого. Тишина.

Джон прижался ухом к двери. За ней было пусто. Не просто тихо — именно пусто, словно давно покинутая квартира, где даже половицы перестали скрипеть.

Он отошёл на шаг, посмотрел на номер. Сорок седьмая. Та же, что и всегда. Спустился на первый этаж, нашёл ящики с фамилиями. Напротив сорок седьмой было пустое место. Просто пластик.

Из подъезда выходила женщина с маленькой собакой на поводке, седая, в старом пальто. Джон шагнул к ней.

— Извините, вы не знаете, кто в сорок седьмой живёт?

Женщина остановилась, посмотрела на него с лёгким прищуром.

— В сорок седьмой? — Она наморщила лоб, вспоминая. — Там вечно кто-то меняется. Молодёжь, знаете, снимают на месяц-два и съезжают. Сейчас вроде никого нет. А вы к кому?

— К парню. Тим. Худой, вечно в наушниках.

Женщина покачала головой.

— Не припомню такого. Может, и жил, но я не запоминаю. У нас тут каждый год новые лица.

Она пожала плечами и вышла на улицу, волоча за собой собаку. Джон остался один в полупустом подъезде. Смотрел на ящики, на пустую ячейку, на свои руки, которые дрожали всё сильнее.

Вспомнил вдруг, как Тим говорил в тот последний раз: «Я рисковал, когда лез в их базы. Если они узнают — мне конец». И ещё, уже в дверях: «С этой штукой осторожнее. Иначе организм не выдержит». Тогда Джон не придал значения. Думал только о себе, о своей проблеме. А теперь Тим исчез.

Джон вышел на улицу, достал телефон. Набрал Тима. Гудки шли долго, потом сброс. Набрал снова — абонент недоступен. Написал сообщение: «Тим, ты где?» Минута. Две. Пять. Тишина.

Он написал ещё: «Если ты в опасности из-за меня, ответь. Я помогу». Тишина.

Он написал: «Тим, пожалуйста».

Джон стоял посреди тротуара, сжимая телефон, и чувствовал, как внутри, под приглушённой ампулой тишиной, поднимается что-то тяжёлое. Вина. Он втянул парня в это. Тим просто сидел в своей комнате, ковырялся в железе, никого не трогал. А Джон пришёл, попросил о помощи, и теперь Тим исчез, квартира пуста, соседи его не помнят, ячейка без фамилии.

Он набрал снова. Ничего.

Телефон показал время. Половина одиннадцатого утра. Джон посмотрел на экран, потом на улицу, на серое небо, на людей, спешащих по своим делам. Где-то среди них мог быть Тим.

Он сунул телефон в карман и пошёл в сторону остановки. Оставался только один путь — официальный.

Центральный отдел Службы общественного порядка встретил его запахом дешёвого дезинфектора. Огромный зал с низкими потолками, стойки регистрации через каждые десять метров, очереди из усталых людей с бумажками в руках. На стенах голограммы с инструкциями: как подать заявление, как обжаловать штраф, как проверить свой цифровой профиль.

Джон встал в очередь к свободной стойке. Перед ним женщина с ребёнком пыталась доказать оператору, что её не было в зоне платной парковки. Сзади мужчина в рабочей куртке переминался с ноги на ногу и кашлял в кулак.

Очередь двигалась медленно. Джон смотрел на табло с номерами и чувствовал, как нарастает глухое раздражение. Слишком медленно. Слишком много людей. Слишком громко.

Наконец высветился его номер. Он подошёл к стойке, за которой сидел оператор — молодой парень с бейджем «Консультант третьего уровня» и глазами, которые видели слишком много историй, чтобы вникать в каждую.

— Слушаю.

— Я хочу заявить об исчезновении человека.

— Заявление подаётся через цифровой портал. — Парень говорил на автомате, не глядя на Джона. — Заполняете форму, прикладываете документы, в течение трёх рабочих дней...

— Мне нужно сейчас.

— Тогда запишитесь на приём к следователю. Свободные окна через две недели.

Джон сжал край стойки. Пальцы побелели.

— Он мог пострадать из-за меня. Его нужно найти сейчас.

Оператор наконец поднял глаза. Посмотрел на Джона — на его осунувшееся лицо, на трясущиеся руки, на лихорадочный блеск в глазах.

— С вами всё в порядке?

— Мне нужно, чтобы вы приняли заявление.

— Я принял к сведению. Пройдите на портал.

— Вы не слушаете.

— Я слушаю. Но я не могу ничего сделать. Таковы правила.

Джон смотрел на него и чувствовал, как закипает. Тот самый парень, который мог бы помочь, просто отворачивается к экрану, уже забыв о нём, уже думая о следующем в очереди.

— Его зовут Тим, — сказал Джон громче. — Он живёт в сорок седьмой квартире на Третьей линии. Вчера он был там, а сегодня его нет, и соседи его не помнят.

Оператор вздохнул, снова повернулся.

— Гражданин, если вы считаете, что совершено преступление, обратитесь в отдел по киберпреступлениям. Если человек просто уехал — это не наша компетенция.

— Он не уехал. Он пропал. Из-за меня.

— Из-за вас?

— Я попросил его помочь. Он влез в закрытые базы. За ним могли следить.

Оператор смотрел на него теперь с другим выражением. Не с безразличием — с настороженностью.

— В какие базы?

— РеГен. Это медицинская корпорация. Они...

— Постойте. — Оператор поднял руку. — Вы сейчас говорите, что ваш знакомый незаконно проник в базы данных?

— Я говорю, что он пропал.

— Вы подтверждаете, что он совершил киберпреступление?

Джон замер. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, необратимые.

— Я ничего не подтверждаю. Я говорю, что он в опасности.

Оператор уже стучал по клавиатуре, что-то искал в системе.

— Назовите полное имя.

— Я не знаю. Мы звали его Тим.Ф

— Фамилия?

— Не знаю.

— Адрес?

— Третья линия, дом семь, квартира сорок семь.

Оператор стучал, смотрел в экран, хмурился.

— По этому адресу нет зарегистрированных граждан с таким именем. Вообще нет активных регистраций последние полгода.

— Там кто-то жил. Я с ним разговаривал.

— Когда?

— На прошлой неделе.

Оператор откинулся на спинку стула. Посмотрел на Джона.

— Гражданин, вы как себя чувствуете?

— Нормально.

— Давно спали?

— При чём здесь это?

— При том, что по вашему адресу нет жильцов, ваш знакомый не числится в базе, а вы утверждаете, что он влез в закрытые данные. Это похоже на...

Он не договорил. Но Джон понял.

Джон смотрел на него. На его гладкое, сытое лицо. На бейдж с именем. На форму, которая сидела на нём идеально.

— Вы не будете искать его, — сказал Джон. Не спросил — утвердил.

— Я не могу искать того, кого нет в системе.

— Он есть. Вы просто не хотите смотреть.

— Гражданин, у нас много работы. Если у вас нет конкретных данных...

Джон ударил кулаком по стойке.

Звук был громким, хлёстким, как выстрел. Очередь замерла. Оператор отшатнулся, вцепившись в край стола.

— Вы даже не попытаетесь, — сказал Джон. Голос сел, превратился в хрип. — Вы даже не посмотрите. Потому что вам плевать.

— Охрана! — крикнул оператор.

Джон ударил снова. Пластик треснул, но не сломался. Костяшки пальцев взорвались болью, но боли не было — только пульсация, только чёрная кровь, выступившая на коже.

— Вы все часть этого, — сказал он. — Вы все...

Его схватили сзади. Двое в серой форме, крепкие, молчаливые, заломили руки, прижали лицом к стойке. Джон не сопротивлялся. Сил не было.

— Вызывайте бригаду, — сказал один из охранников. — Похоже на психоз.

Джон хотел ответить, но губы не слушались. Он смотрел на свои руки, прижатые к холодному пластику. Из разбитых костяшек сочилась чёрная жижа. Медленная. Густая. Чужая.

Охранники держали крепко. Где-то далеко, в глубине здания, завыла сирена.

_

Камера была маленькой.

Джон очнулся на жёсткой скамье, прикрученной к стене. Голова гудела, во рту металлический привкус. Он попробовал пошевелить руками — запястья свободны, но пальцы не слушались. Разбитые костяшки запеклись чёрной коркой.

Он сел. Комната плыла перед глазами. Стены — серый бетон, потолок — решётка с тусклой лампой, пол — рифлёный металл, чтобы не скользить. Воняло хлоркой и чужим потом.

Джон не сразу заметил, что он не один. На другой скамье, напротив, сидели двое. Мужчина лет сорока в грязной куртке, с заплывшим глазом и распухшей губой — видно, уже успели отметить новичка. И второй — молодой, тощий, в рваных джинсах, с бегающими глазами наркомана.

Джон смотрел на них и не видел. Мысли были о Тиме. О том, что он не успел. О том, что теперь, сидя здесь, он вообще ничего не сделает.

Мужчина в куртке что-то сказал, но Джон не расслышал. Слова пролетели мимо, как ветер.

Он закрыл глаза, пытаясь успокоить дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Когда открыл, мужчина в куртке стоял над ним.

— Слышь, — сказал он. — Ты глухой?

Джон смотрел на него снизу вверх и не мог понять, почему тот стоит так близко. Почему в камере так тесно. Почему лампа мигает, хотя только что горела ровно.

Мужчина наклонился, схватил Джона за плечо, тряхнул.

— Я с тобой разговариваю, утырок.

И тогда лицо мужчины изменилось.

Оно не поплыло, не исказилось — просто стало другим. Заплывший глаз исчез, распухшая губа втянулась, кожа разгладилась, посветлела. Перед Джоном стоял не пьяный бродяга в грязной куртке. Перед ним стоял В-23. Тот самый. С фотографии. С его лицом, с его глазами, с его улыбкой. Молодой, красивый. В дорогой одежде, которая никак не могла быть в этой камере. Он улыбался.

— Ты, — выдохнул Джон.

— Я, — сказал В-23. Голос был спокойным, ровным. — Соскучился?

— Ты... ты здесь...

— А где мне ещё быть?

Джон вскочил. Ноги дрожали, но он стоял. В-23 стоял напротив, всё так же улыбаясь. За его спиной, на скамье, сидел второй заключённый — молодой, с бегающими глазами. Он смотрел на них и не понимал, что происходит.

— Это ты во всём виноват, — сказал Джон. Голос сел, превратился в хрип. — Ты забрал мою жизнь. Ты сделал это со мной.

— Я? — В-23 улыбнулся шире. — Я просто взял то, что мне предложили. Ты сам пришёл. Сам подписал.

— Заткнись.

— Ты продал себя за деньги для матери. Благородно. Глупо. Но благородно.

— Заткнись!

Джон шагнул вперёд. В-23 не двинулся с места. Только смотрел. Сверху вниз. Снизу вверх — Джон не понимал, кто из них выше, пространство плыло, стены сжимались и разжимались в такт его сердцебиению.

— Знаешь, что самое смешное? — сказал В-23. — Ты даже не понимаешь, кто ты теперь. Ты ещё думаешь, что ты — это ты. А на самом деле ты уже почти я.

— Нет.

— Да. Ещё немного — и ты будешь смотреть на мир моими глазами. Чувствовать моими пальцами. Дышать моими лёгкими. Твоими лёгкими. Уже не важно.

Джон зарычал.

Он прыгнул вперёд, вцепился в горло В-23. Пальцы сомкнулись на тёплой коже, и кожа была настоящей, живой, под пальцами бился пульс — чужой пульс, быстрый, испуганный.

Они упали на пол. Голова В-23 ударилась о металл с глухим стуком. Джон оказался сверху, навис, прижимая врага к холодному полу.

— Ты забрал мою жизнь! — закричал он.

Он ударил. Кулак вошёл в лицо с мокрым хрустом. Нос В-23 сломался сразу — кости хрупкие, как у птицы. Кровь брызнула, тёплая, липкая, залила пальцы, запястья, рукава. Джон не заметил.

— Ты! — удар. — Меня! — удар. — Высасывал!

Каждый удар отдавался в костяшках, но боли не было. Только освобождение. Только дикая, животная радость от того, что он может это сделать. Может бить. Может мстить. Может остановить.

Он ударил ещё. Челюсть В-23 хрустнула, рот наполнился кровью, зубы посыпались на пол, мелкие, белые, как детские молочные.

— Ты будешь жить в моём теле? — Джон схватил его за волосы, приподнял голову и с силой ударил затылком об пол. — Будешь?

Ещё удар. Ещё. Металл под головой В-23 покраснел, заблестел в тусклом свете лампы.

В-23 пытался закрыться руками, но Джон отбрасывал их, как ветки. Сломал левую руку — хруст, крик, хрип. Сломал правую — ещё крик, ещё хруст, ещё кровь.

Лицо под ним превратилось в месиво. Носа не было — только дыра, из которой хлестала кровь. Глаз заплыл, губы разорваны, щека висела лоскутом, открывая зубы и дёсны. Кровь заливала пол, заливала Джона, заливала всё вокруг.

Второй заключённый забился в угол, закрыв голову руками, и выл. Выл тонко, по-звериному, не в силах оторваться от того, что происходило в двух метрах от него.

Джон не слышал. Он видел только В-23. Только того, кто украл его жизнь. Кто сейчас лежал под ним и хрипел, захлёбываясь собственной кровью.

— Ты, — выдохнул Джон, хватая его за горло. — Больше никогда.

Пальцы сжались. Кадык под ними дрогнул, хрустнул, но не сломался. Джон надавил сильнее. Лицо В-23 посинело, глаза выкатились, рот открылся в беззвучном крике.

— Умри, — прошептал Джон. — Умри, и всё закончится.

Где-то далеко, за стенами, завыла сирена. Загремели шаги. Застучали дубинки по решётке.

Джон не слышал. Он душил. Смотрел, как синеет лицо, как выпячиваются глаза, как дёргаются в конвульсиях руки, которые он только что сломал.

Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

Решётка распахнулась с лязгом, от которого заложило уши. Дубинка обрушилась на плечи, на спину, на голову. Джон не чувствовал боли. Он вцепился в горло мёртвой хваткой и не отпускал.

Ещё одна дубинка — по рёбрам. Ещё — по лицу. Кто-то схватил за волосы, рванул назад. Пальцы соскользнули с горла.

Джона оторвали от тела. Швырнули на пол, прижали лицом к холодному металлу. Над ним нависли трое в серой форме, тяжёлые, потные, матерящиеся.

— Выбросьте это, — сказал кто-то. — В изолятор. Пока не убил никого.

— Убил, — ответил другой. — Посмотри на этого.

Джон повернул голову. Сквозь пелену крови и пота он видел тело на полу. Неподвижное. Распухшее. Синее.

И вдруг оно дёрнулось.

Село.

Посмотрело на него.

Лицо В-23 — разбитое, сломанное, залитое кровью — улыбнулось. Одним уцелевшим глазом. Исчезающими губами.

— Скоро, — прошептало оно. — Совсем скоро.

А потом лицо снова стало лицом того мужчины в куртке. Разбитым, окровавленным, но обычным. Человеческим. Он хрипел, кашлял кровью, пытался вдохнуть.

Джон смотрел на него и не понимал, кто это.

Охранники поволокли его по коридору. Ноги волочились по полу, оставляя кровавый след.

_

Свет резанул по глазам, даже сквозь веки.

Джон просто слушал. Где-то гудел вентилятор, где-то капала вода, где-то далеко разговаривали двое. Голоса были спокойными, равнодушными, как будто обсуждали погоду.

Он попробовал пошевелиться. Тело отозвалось болью — ныли рёбра, саднило лицо, руки дрожали мелкой противной дрожью. Но главное — он был жив. И, кажется, не в камере.

Помещение было маленьким, метра три на три. Белые стены, пластиковая скамья, стол, привинченный к полу. На стене — тусклый экран с часами и какой-то официальной надписью. Комната для допросов. Или для ожидания. Он не знал.

Дверь открылась, вошёл мужчина в форме Службы порядка. Средних лет, усталый, с папкой в руках. Посмотрел на Джона без интереса, сел напротив, положил папку на стол.

— Очнулись?

— Да.

— Как себя чувствуете?

Джон хотел сказать «хреново», но язык не слушался. Вместо этого спросил:

— Что произошло?

Офицер открыл папку, пробежал глазами по листу.

— Вы устроили драку в камере предварительного задержания. Набросились на сокамерника, нанесли ему несколько ударов в область лица, пытались душить. Пресечено сотрудниками.

Джон смотрел на него и не верил. Несколько ударов? Он помнил, как бил снова и снова. Как ломал нос, как крошил зубы, как лицо под ним превращалось в кровавое месиво. Как душил, сжимая горло, чувствуя, как хрустит кадык.

— Я... убил его? — спросил он.

Офицер поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Убили? Нет. С чего вы взяли?

— Я помню... Я бил его сильно. Очень сильно.

— Ну, пара синяков, разбитая губа, небольшая гематома. — Офицер пожал плечами. — Ничего серьёзного. Ваш сокамерник — наркоман со стажем, у него каждый день такой вид. Он даже заявление писать не стал.

Джон молчал. Слова не складывались в картину. Пара синяков? Он помнил кровь, хлещущую из носа. Помнил зубы на полу. Помнил синее лицо, выпученные глаза, хрип.

— Вы уверены?

— Я читал отчёт. — Офицер постучал пальцем по папке. — Там всё написано. Вовремя оттащили, серьёзных повреждений нет. Ваш счастливый день.

Счастливый день.

Джон смотрел на свои руки. На разбитых костяшках запеклась чёрная корка. Он потёр её пальцем — корка осыпалась, под ней была обычная кожа. Чуть покрасневшая, чуть припухшая, но обычная. Ни ран, ни шрамов, ничего.

— Кровь, — сказал он. — Там была кровь.

— Была. Ваша. — Офицер кивнул на его руки. — Костяшки разбили. Сами о стену, пока буянили в приёмной. Помните?

Джон помнил другое. Но спорить не стал.

— Меня отпустят? — спросил он.

— Уже отпускают. — Офицер закрыл папку. — Формальности заняли больше времени, чем ваше пребывание здесь. Вы не совершили ничего, за что можно было бы вас держать. Буйство в общественном месте — штраф. Но учитывая ваше состояние...

Он помолчал, глядя на Джона с тем же равнодушным выражением.

— Вам придёт уведомление. В течение дня. Обязательное направление на прохождение теста на вменяемость.

— Зачем?

— Затем, что ваши вчерашние показания... — офицер заглянул в папку, — ...про киберпреступления, про медицинскую корпорацию, про исчезнувшего друга, которого нет в базах... Это вызывает вопросы. Плюс ваше поведение в приёмной. Плюс драка. Система ставит под сомнение вашу адекватность.

— Я адекватен.

— Это не мне решать. — Офицер встал. — Тест покажет. Если всё в порядке — забудете как страшный сон. Если нет — поможем.

Он направился к двери, но на пороге остановился.

— И ещё. Ваш друг, про которого вы говорили... Тим.

Джон замер.

— Мы проверили базы. Не по вашему заявлению — просто в рамках проверки. Никто с таким именем по указанному адресу не числится. Никогда. За последние пять лет в той квартире сменилось восемь жильцов, но ни одного Тима.

— Он там был. Я с ним разговаривал.

— Возможно. — Офицер пожал плечами. — А возможно, вам показалось. Знаете, как бывает при недосыпе, стрессе... мозг дорисовывает.

Дверь закрылась.

Джон остался один. Сидел, глядя на свои руки, и пытался вспомнить, что было реально. Кровь на полу. Хруст костей. Синее лицо. Или не было?

Из коридора донёсся голос:

— Эй, вы свободны. Выходите.

Он встал. Ноги держали, но внутри была пустота. Та самая, которая приходила после каждого приступа.

Он вышел в коридор, прошёл мимо постов, мимо охранников, которые смотрели сквозь него, мимо дверей, за которыми ждали другие. На улице было серо. Дождь моросил, но Джон не чувствовал холода.

В кармане завибрировал телефон. Он достал — уведомление от городской системы. Голограмма с гербом развернулась в воздухе: «Обязательное прохождение теста на вменяемость. Явка в течение 72 часов. В случае неявки — принудительная госпитализация».

Джон смотрел на буквы и не мог прочитать. Буквы расплывались, складывались в другие слова. «Скоро». «Уже скоро». «Ты почти готов».

Он тряхнул головой. Буквы стали нормальными. Тест. 72 часа. Три дня.

Он убрал телефон и пошёл домой. Сквозь дождь. Сквозь людей. Сквозь город, который больше не был его.

Где-то в камере, которую он покинул, человек с разбитой губой и синяками под глазами пил воду из пластикового стакана. Он не помнил, что случилось ночью. Помнил только, что кто-то на него набросился, а потом прибежала охрана.

И ещё помнил глаза. Бешеные, пустые, смотрящие сквозь него куда-то очень далеко.

— Псих, — сказал он вслух. — Настоящий псих.

Глава 9. Тест

Он не помнил, как уснул.

Он сидел за кухонным столом. Локти на столешнице, голова тяжёлая, шея затекла — видимо, задремал прямо так, уткнувшись лицом в сложенные руки. Напротив стояла чашка. Пустая. На дне — тёмный осадок, похожий на кофейную гущу.

Он не пил кофе.

Серый свет заливал кухню, делая её чужой, незнакомой. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна.

— Лора?

Тишина.

Он встал, прошёл в спальню. Кровать была заправлена. Подушка — та, на которой спала Лора, — хранила вмятину от головы. Джон прикоснулся к ткани — тёплая. Совсем недавно вставала. Он наклонился, вдохнул запах. Её шампунь, её кожа, её. Знакомый, родной, тот самый, который он вдыхал каждую ночь уже пять лет.

Но что-то было не так. Запах был слишком правильным. Слишком чистым. Как будто его нанесли специально, а не оставили естественно.

Джон выпрямился. Заставил себя не думать об этом.

Вернулся на кухню. На столе лежала записка, прижатая чашкой. Он взял её, прочитал: «Ушла по делам, вернусь вечером. Еда в холодильнике. Люблю». Обычная записка. Обычные слова. Лорин почерк, чуть торопливый, с круглыми «о» и кудрявыми «л». Всё как всегда.

Джон смотрел на буквы и вдруг понял, что не помнит, когда она писала в последний раз. Раньше они обменивались сообщениями, голограммами, стикерами. Бумажные записки остались в прошлом, в том времени, когда телефоны садились быстрее, чем люди добирались до работы.

Он достал телефон, открыл переписку с Лорой. Последнее сообщение: «Люблю». От неё. Он ответил: «И я тебя». Вчера вечером. Пролистал выше. Вчера днём: «Купить молока ?» Ответ: «Купи». Позавчера: «Ты как?» Ответ: «Норм». Всё правильно. Её интонации, её смайлики, её манера писать.

Слишком правильно.

Джон открыл фотографии. Пролистал вчерашние — пусто. Позавчерашние — пусто. Последние три месяца — ни одного снимка Лоры. Только еда, только улицы, только какие-то случайные вещи. А ведь она была. Он помнил, как они сидели в парке, как она смеялась, как он доставал телефон, чтобы снять её на фоне заката. Но фотографий не было. Ни одной. Он отложил телефон.

Он глянул на свои руки. Обычные. Ни серости, ни полупрозрачности, ни чужой пульсации. Кожа как кожа, чуть бледная, с парой мелких шрамов, с родинкой на левом запястье, которую он помнил с детства.

Родинка. Он поднёс руку к лицу, вгляделся. Та самая, маленькая, тёмная, чуть выпуклая. Мать говорила, что это «отметина счастливчика». Лора любила водить по ней пальцем перед сном. Он потёр это место пальцем правой руки. Родинка не стиралась. Сидела крепко, как положено.

— Этого не может быть, — прошептал он.

Но это было.

Он решил проверить.

Встал, подошёл к шкафу в спальне, открыл дверцу. Лорины вещи висели на своих местах — куртка, пальто, несколько платьев. Он прикоснулся к ткани — настоящая, мягкая, с её запахом. Выдвинул ящик комода. Её бельё, аккуратно сложенное. Носки, колготки, те самые, с дурацкими узорами, которые она покупала в интернете. Всё на месте.

Кроме одного.

В нижнем ящике, под стопкой старых футболок, лежала коробка. Деревянная, резная, с рисунком, которого Джон раньше не видел. Он открыл её.

Там были фотографии. Старые, бумажные, распечатанные на принтере — в наше время так уже никто не делал. На фотографиях была женщина. Джон вгляделся. Не Лора. Другая — старше, уставшая, с глазами, в которых не было жизни.

Он перебирал снимки. Вот она в больничной палате, с капельницей в вене. Вот она дома, на диване, укутанная в плед. Вот она смотрит в объектив, и подпись внизу гласит: «Эвелин. Последний месяц».

Эвелин. Так звали его мать.

Но на фотографиях была не та мать, которую он помнил. Джон помнил её другой — моложе, живее, с той самой улыбкой. А эта женщина не улыбалась никогда.

Он перевернул следующий снимок и замер.

На фотографии были он и Лора. Вместе, на какой-то вечеринке, смеются. Но лица у них были другими. Моложе. Счастливее. Без той тени, которая лежала на них сейчас. Он всмотрелся в своё лицо. То же, но другое. Глаза не те. Улыбка не та. Как будто он смотрел на чужую жизнь.

Джон перебирал дальше. Вот он один, в больничной палате, сидит у койки. На койке — женщина. Та самая, с фотографий. Эвелин. Он держит её за руку. На его лице — горе, которого он не помнил.

Последний снимок. Лора и Эвелин вместе. Сидят на скамейке в парке, обнимаются, смеются. Таких фотографий тысячи. Но под ним была дата. Пятилетней давности.

Он выронил коробку. Фотографии рассыпались по полу, засыпали ковёр белыми прямоугольниками, на которых были запечатлены куски его жизни, которые он не помнил.

— Это не моё, — прошептал он. — Это не мои воспоминания.

Но голос прозвучал неубедительно. Потому что где-то в глубине, там, где вибрация становился громче, он знал: это его. Всё это. Просто он забыл. Или ему помогли забыть.

Он опустился на пол, собрал фотографии обратно в коробку. Пальцы дрожали, снимки скользили, не слушались. Последний, с Лорой и Эвелин вместе, он долго держал в руках, вглядываясь в лица двух женщин, которые были важны в его жизни. Одна — мать. Другая — жена.

Джон закрыл коробку и убрал обратно в ящик.

Вернулся на кухню, сел за стол. Чашка с осадком всё ещё стояла на своём месте. Он взял её, поднёс к свету. На дне, в тёмной гуще, ему показалось лицо. Маленькое, серое, с глазами, которые пялилось на него.

— Ты есть? — спросил он в пустоту. — Ты вообще существуешь?

Никто не ответил. Только пульсация, слабый, но настойчивый.

Он поставил чашку, достал телефон. Уведомление от городской системы горело на экране напоминанием: «Обязательное прохождение теста на вменяемость. Явка в течение 72 часов. Адрес: Центр оценки когнитивных функций, драйв 47».

Три дня.

Он опустил взгляд на свои руки. Здоровые. Без следов. Но где-то глубоко, в том месте, где гул становился громче, он чувствовал: это ненадолго.

Джон надел куртку и вышел из квартиры.

_

Центр оценки когнитивных функций находился на окраине, в районе, где Джон никогда не бывал. Серые коробки зданий, пустые улицы, редкие прохожие. Он шёл по навигатору, но телефон сбрасывал маршрут каждые пять минут, предлагая новые варианты, которые вели в тупики.

К нужному зданию он вышел через час. Оно было таким же серым, как всё вокруг, — бетон, стекло, никаких вывесок, только номер. 47. Тот же номер, что у квартиры Тима. Тот же, что у палаты Эвелин в больнице.

Джон постоял перед дверью, собираясь с мыслями. Толкнул дверь.

Пахло стерильностью и чем-то странным — тот же запах, что в клинике РеГен, только слабее, выветренный. Узкий коридор, автомат с водой в углу, пустая стойка регистрации. На стене — экран с надписью: «Ожидайте вызова».

Он сел на стул, встроенный в стену. Стул был холодным, неудобным, как всё в этом месте. Из коридора доносились звуки. Шаги, приглушённые голоса, где-то далеко плакал ребёнок. Или не ребёнок — звук был слишком ровным, слишком механическим. Джон не мог разобрать.

Минуты тянулись. Он считал их, чтобы не думать о Лоре, о фотографиях, о том, что его жизнь рассыпается на куски, которые не складываются в одно целое. Сорок семь. Сорок восемь. Сорок девять.

На пятидесятой открылась дверь в конце коридора, и оттуда вышел человек. Мужчина, немолодой, в сером костюме, с папкой в руках. Он прошёл мимо Джона, даже не взглянув, и скрылся за другой дверью. Джон глянул ему вслед и вдруг понял, что не помнит его лица. Вообще. Только серый костюм, только папку, только то, что он прошёл мимо. Как будто человек был сделан из того же материала, что и стены.

— Риверс.

Голос из динамика. Его фамилия, произнесённая без интонации, как номер.

Он встал и пошёл в открывшуюся дверь.

Комната была мелкой, с белыми стенами и единственным креслом посередине. В кресло был встроен шлем с проводами, уходящими в потолок. Над креслом висел экран, сейчас чёрный.

— Садитесь.

Голос шёл отовсюду и ниоткуда. Джон сел в кресло. Оно было мягким, почти удобным, но от этого удобства становилось только страшнее.

— Наденьте шлем.

Он взял шлем в руки. Лёгкий, гладкий. Внутри мерцали огоньки — синие, красные, зелёные. Надел.

Экран над креслом загорелся. На нём появились цифры, сменяющие друг друга слишком быстро, чтобы прочитать. Потом цифры исчезли, появился текст:

«Тест когнитивных функций. Версия 7.3. Продолжительность: 2 часа 47 минут. Вы готовы?»

Джон сглотнул.

— Да.

Первые вопросы были простыми. Картинки, которые нужно было классифицировать. Последовательности цифр, которые нужно было продолжить. Слова, которые нужно было запомнить и повторить через минуту. Джон отвечал на автомате, почти не думая. Что-то мешало сосредоточиться, но он заставлял себя читать, выбирать, нажимать.

Потом вопросы стали странными.

На экране появилось лицо. Женщина, лет сорока, с усталыми глазами, в больничной одежде.

«Кто это?»

Джон не узнавал лицо. Чужое. Незнакомое. Он никогда не видел эту женщину.

«Кто это?» — повторился вопрос.

— Не знаю, — сказал Джон.

Экран мигнул. Женщина исчезла, появилась другая. Молодая, красивая, с длинными волосами. Лора.

«Кто это?»

— Лора. Моя жена.

«Вы уверены?»

Джон замер.

— Да.

Экран мигнул. Лора исчезла, появилась фотография — та самая, из коробки. Женщина в больничной палате, с капельницей, с пустыми глазами.

«Кто это?»

— Я... я не знаю.

«Вы уверены?»

— Нет.

Экран погас на секунду, потом загорелся снова. Появился текст:

«Вопрос 47 из 347. Вы когда-нибудь видели этого человека?»

На экране возникло лицо. Мужчина, лет тридцати, с короткой стрижкой, внимательными глазами. Джон узнал его сразу. Доктор Нойман.

— Да, — сказал он. — Это доктор Нойман. Он проводил мою процедуру в РеГен.

«Доктор Нойман, — отозвался текст. — Вы уверены?»

— Да.

«Доктор Нойман не существует. Это генеративное изображение, созданное на основе ваших воспоминаний. В реальности такого человека нет».

Джон смотрел на экран, не понимая.

— Как нет? Я с ним разговаривал. Он делал мне укол.

«Вы разговаривали с изображением. Ваш мозг дорисовал детали».

— Это бред.

«Тест фиксирует эмоциональную реакцию. Продолжим».

Нойман исчез. На экране появились цифры, символы, абстрактные узоры. Джон ждал, что сейчас появится Тим — лицо, которое он уже видел на форуме, в документах, в своих снах. Но вместо этого экран мигнул, и пошла новая серия вопросов.

Тима не было.

Ни среди лиц. Ни среди имён. Нигде.

Джон почувствовал, как поднимается что-то тяжёлое. Они стёрли даже его. Даже из теста, который должен был подтвердить или опровергнуть его реальность, Тим был вычеркнут.

Он хотел спросить, но вопросы уже лились дальше, не оставляя пауз.

Следующие два часа слились в один длинный, тягучий кошмар. Вопросы сменялись картинками, картинки — звуками, звуки — кусками видео, которые длились секунду, но успевали оставить след в мозгу. Джон видел своё лицо на экране, но оно было старым, морщинистым, с чужими глазами. Он слышал свой голос, но голос говорил на языке, которого он не знал. Он чувствовал запахи, которых в комнате не было, — больницы, хлорки.

К концу теста он уже не понимал, где он и кто он.

Экран погас. Тишина длилась минуту, другую.

Потом загорелся текст:

«Тест завершён. Результаты будут доступны в течение 72 часов. Вы можете быть свободны».

Джон снял шлем. Было пусто.

Он встал, пошёл к двери. В коридоре никого не было. Только пустая стойка, только автомат с водой, только экран с надписью «Ожидайте вызова».

Он вышел на улицу. На другой стороне улицы, на том месте, где в его мыслях должен был стоять Тим, ничего не было. Тусклый тротуар, серая стена, такое же небо. Никого. Ничего.

Но в этой пустоте что-то было.

Он не видел, но чувствовал — взгляд. Тяжёлый, внимательный, не отпускающий. Кто-то наблюдал оттуда, из серого ничто. Не враждебно. Не дружелюбно. Просто наблюдал. Ждал.

Джон замер. Сердце колотилось где-то в горле.

Взгляд не исчезал. Он давил, заполнял пустоту.

Джон сделал шаг вперёд, к пустому тротуару. Машина пронеслась мимо, оглушив сигналом. Он не обратил внимания. Он смотрел туда, где никого не было, но где кто-то был.

— Кто ты? — спросил он.

Взгляд стал теплее. Почти знакомым.

Но он резко исчез.

Джон стоял посреди дороги, и машины объезжали его, матерясь, сигналя, не понимая, почему этот псих не уходит с проезжей части. Он не слышал.

Он пытался отдышаться.

Резко повернулся и пошёл домой. Через серый город, через серых людей, через серый воздух, который с каждым вдохом становился всё гуще.

Где-то там, в той пустоте зарождалось что-то новое. Тихое. Спокойное. Почти успокаивающее.

_

Он просто очнулся в прихожей, стоя перед закрытой дверью, и понял, что ключи зажаты в кулаке так сильно, что оставили на ладони глубокие вмятины. Пальцы не слушались, когда он пытался их разжать.

В квартире горел свет.

Он замер, прислушиваясь. Шаги. Лёгкие, знакомые, из кухни. Она была дома.

Джон вошёл, стараясь ступать тихо, хотя сам не знал, зачем. Лора сидела за столом, пила чай. Зелёный, без сахара. Перед ней лежала раскрытая коробка — та самая, с фотографиями.

Она подняла глаза, когда он вошёл. Улыбнулась. Обычной, тёплой улыбкой.

— Где был?

Джон смотрел на неё. На её лицо, на руки, на коробку с фотографиями. В голове крутились обрывки теста, лица на экране, голос, который говорил о Ноймане, взгляд из ниоткуда.

— Ты нашла коробку, — сказал он.

— Да. Убиралась и наткнулась. — Она отпила глоток. — Странно, я думала, мы её выкинули.

— Выкинули?

— Ну да. Год назад, когда переезжали. Я помню, что ты хотел оставить, но я сказала — старые фото, зачем они нам?

Джон подошёл ближе. Сел напротив. Опустил глаза на снимки, разложенные на столе. Лора и Эвелин вместе, на скамейке в парке. Он и Лора на вечеринке. Эвелин в больничной палате.

— Кто это? — спросил он, указывая на женщину с капельницей.

Лора посмотрела на фото, потом на него. Взгляд был странным — не удивлённым, не обеспокоенным. Скорее непонятливым.

— Ты не узнаёшь?

— Нет.

— Это твоя мать, Джон. Эвелин.

Он рассматривал лицо женщины на снимке. Больная, уставшая, с пустыми глазами. Это не была та мать, которую он помнил. Не та, что улыбалась и говорила «ничего страшного».

— Она не такая. Моя мать была другой.

Лора помолчала. Потом отложила чашку, взяла его руку в свои. Пальцы у неё были тёплые, живые, настоящие. Она сжала их чуть крепче, заставляя его чувствовать тепло.

— Джон, — тихо, но твёрдо. — Твоя мать умерла пять лет назад. Ты был с ней до конца. Ты очень переживал. Мы даже ходили к психологу, помнишь? Я сидела в коридоре и ждала, пока ты выйдешь. Ты плакал.

Он не мог ничего сказать. Пять лет назад? Но он помнил, как звонил ей в больницу. Помнил её голос, слабый, но живой. Помнил, как она улыбалась.

— Я разговаривал с ней месяц назад.

Лора покачала головой. Медленно, осторожно, как с ребёнком, но в глазах не было жалости — только боль, настоящая, живая.

— Джон, это был сон. Или воспоминание. Или то, что они сделали с твоей головой. Но не реальность. Твоей матери давно нет. Я была на её похоронах. Я держала тебя за руку, когда опускали гроб. Ты сжимал мои пальцы так, что они потом синели. Я помню это. Я помню каждую секунду.

Он отдёрнул руку. Встал, отошёл к окну. За стеклом была ночь — чёрная, глухая, без звёзд.

— А ты? — спросил он, не оборачиваясь. — Ты есть?

Она подошла к нему. Встала рядом, так близко, что он чувствовал её тепло даже через одежду.

— Посмотри на меня, — сказала она.

Он повернулся.

Лора стояла перед ним, прямая, спокойная. Взяла его руки, прижала к своей груди, туда, где билось сердце. Ритмично. Сильно. Живо.

— Чувствуешь? — спросила она. — Это я. Это моё сердце. Оно бьётся пять лет рядом с твоим. Оно билось, когда ты спал. Оно билось, когда ты кричал по ночам. Оно билось, когда ты забывал, кто ты. И оно будет биться, даже если ты перестанешь верить.

Он смотрел на неё. На её глаза, в которых стояли слёзы, но которые не плакали. На её губы, которые улыбались той самой улыбкой — настоящей, тёплой, его.

— Я не знаю, что они сделали с твоей памятью. Я не знаю, что ты видел и чего не видел. Но я знаю одно: я здесь. Я была здесь всё это время. И я никуда не уйду. Даже если ты перестанешь меня узнавать.

Он молчал. Слова застревали в горле, не находя выхода.

Она обняла его. Крепко, как тогда, в начале, когда всё только начиналось. Прижалась лицом к его груди, туда, где билось его сердце.

— Ты есть, — прошептала она. — Я есть. Мы есть. Остальное неважно.

Он обнял её в ответ. Медленно, неуверенно, как будто учился заново. Как будто тело забыло, как это делается.

Так они стояли долго. Минуты, часы — Джон потерял счёт времени. В какой-то момент он почувствовал, что её голова лежит у него на плече. Настоящая. Он знал это теперь.

_

Утром пришло уведомление.

Телефон завибрировал, на экране загорелась голограмма с гербом города. Джон взял его, прочитал:

«Результаты теста когнитивных функций. Гражданин: Риверс, Джон. Идентификатор: 477-А-23. Статус: неопределённо. Рекомендовано дополнительное наблюдение. Явка к психиатру в течение 14 дней. В случае неявки — принудительная госпитализация».

Неопределённо. Ни здоров, ни болен. Ни здесь, ни там. Ничего.

Лора спала на диване, укрытая пледом. Он пытался вспомнить, как они легли. Не мог. Но теперь это не имело значения. Она была здесь. Она дышала. Она была реальной.

Он встал, подошёл к окну. Город просыпался — редкие машины, первые пешеходы, серый свет, заливающий улицы.

Где-то в этом городе была клиника РеГен. Где-то жил человек, который носил его кожу и дышал его лёгкими. Где-то в этом городе пять лет назад умерла его мать. Или не умерла. Он уже не знал, что правда, а что нет.

Но одно он знал точно.

Он был не один.

Джон прижался лбом к холодному стеклу. В отражении, рядом с его лицом, никого не было. Только он. Только усталый, измученный человек, смотрящий на мир глазами, уже наполовину чужими.

Но за спиной, на диване, дышала Лора.

— Всё будет хорошо, — прошептал он сам себе или ей.

Четырнадцать дней. Срок, за который можно сойти с ума окончательно. Или, наоборот, прийти в себя.

Джон не знал, что выберет его мозг.

Но теперь у него был кто-то, кто мог напомнить, кто он.

Хотя бы на время.

Глава 10. Пустая

Последняя ампула кончилась.

Коробка всё ещё лежала на столе — пустая, серая, с откинутой крышкой. Джон смотрел на неё каждое утро, как смотрят на могилу. Внутри, на мягком поролоне, остались вмятины от пяти ампул. Пять точек. Пять недель. Пять раз, когда он продлевал себе жизнь, не зная, продлевает или просто оттягивает неизбежное.

Теперь всё кончилось.

Он ждал, что всё вернётся. Ждал голосов, теней, серой кожи, чужого лица в зеркале. Но ничего не происходило. Только тишина — густая, ватная, давящая на уши. И Лора. Она была рядом всегда. Слишком рядом.

Джон поднял глаза от коробки. Лора стояла у плиты, спиной к нему. Что-то помешивала — он не видел что, да и не хотел видеть. Движения её были плавными, размеренными, без лишних жестов. Рука поднималась и опускалась с одинаковой амплитудой. Раз. Два. Три. Четыре. Как метроном.

Он смотрел на её спину, на серую кофту с ромбами. Она была здесь. На ней. Каждый день. Каждую минуту.

Джон перевёл взгляд на её отражение в тёмном экране выключенного телевизора. Лицо Лоры было пустым. Не уставшим, не задумчивым — именно пустым, как у куклы, у которой нет внутреннего мира. Губы слегка приоткрыты, глаза смотрят в одну точку. Она не моргала.

Он задержал дыхание, считая про себя. Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Лора не моргнула ни разу. Только рука продолжала двигаться — вверх, вниз, вверх, вниз.

— Лор, — позвал он.

Она обернулась мгновенно. Слишком быстро. Как будто не слышала, а считала — дошла до нужного числа и развернулась по программе.

— Что? — улыбнулась она.

Улыбка была правильной. Тёплой. Любимой. Но глаза остались теми же.

Джон молчал, глядя на неё. В утреннем свете, сочившемся сквозь грязное стекло, она казалась ненастоящей. Слишком чёткой. Слишком яркой на фоне выцветших стен.

— Ты чего? — спросила она. Голос был ровным, без интонаций.

— Ничего.

Она кивнула и отвернулась обратно к плите. Джон снова посмотрел на её отражение в телевизоре. Теперь, когда она стояла к нему спиной, лицо в отражении снова стало нечитаемым. Глаза смотрели прямо на него сквозь собственный затылок. Он моргнул. Отражение не моргнуло.

День тянулся медленно.

Джон ходил по квартире, касаясь стен, мебели, вещей. Всё было на своих местах. Диван, на котором он спал. Стол, за которым сидел. Шкаф с одеждой, которую почти не носил. Но мир вокруг казался картонным, нарисованным, лишённым глубины.

Он заглянул в спальню. Кровать была заправлена идеально — ни складочки, ни вмятинки. Подушка Лоры лежала ровно посередине, как в гостиничном номере. Он прикоснулся к ткани — холодная. Провёл ладонью по простыне, пытаясь найти след тепла, запах, хоть что-то живое. Ничего. Только холод и гладкая ткань, пахнущая порошком.

Из кухни донеслось:

— Джон, иди есть.

Он вернулся. На столе стояли две тарелки с одинаковой едой. Рис, овощи, кусок мяса. Всё разложено симметрично, будто по линейке. Лора уже сидела на своём месте, сложив руки перед собой.

Джон сел напротив. Взял вилку. Поднёс ко рту. Еда была безвкусной. Совершенно. Он жевал, но не чувствовал ни соли, ни специй, ни самого мяса. Только текстура — мягкая, резиновая, чужая.

Лора ела напротив. Он смотрел, как она двигает челюстью. Раз, два, три, четыре, пять — глотает. Раз, два, три, четыре, пять — новый кусок. Ритмично, как машина.

Он отложил вилку.

— Ты всегда так ешь?

Она подняла глаза.

— Как?

— Размеренно. Как по расписанию.

Лора улыбнулась. Губы растянулись ровно настолько, чтобы показать зубы. Ни больше, ни меньше.

— Просто ем, — сказала она.

— Ты никогда не пробовала что-то другое?

— Например?

— Не знаю. — Джон обвёл рукой кухню. — Поставить чашку не на то место. Сказать что-то не то. Поспорить со мной.

Лора смотрела на него долго. Слишком долго. Её лицо не менялось, но в глазах что-то мелькнуло. На долю секунды. Он не успел понять что.

— Ты хочешь, чтобы я с тобой спорила?

— Я хочу, чтобы ты была живой.

Она опустила глаза в тарелку. Снова начала жевать. Раз, два, три, четыре, пять.

Джон смотрел на неё и чувствовал, как глубоко, там, где раньше была вибрация, поднимается что-то другое. Не страх. Не злость. Отчаяние.

Он встал, подошёл к ней. Опустился на корточки, заглянул в лицо.

— Лор, — сказал он тихо. — Ты слышишь меня?

Она подняла глаза. Кивнула.

— Конечно, слышу.

— Ты настоящая?

Улыбка не дрогнула. Но в глазах, в самой глубине, ему показалось, что кто-то дёрнулся. Как будто там, за пустотой, кто-то бился в стекло, пытаясь вырваться.

— Я здесь, — вздох. — Я всегда здесь.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Он смотрел на неё ещё минуту. Потом встал и отошёл к окну.

Он прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. В темноте перед веками поплыли лица.

Когда он открыл глаза, Лоры за столом не было. Тарелки исчезли. Кухня была пуста и чиста, будто здесь никто никогда не готовил.

Джон прошёл в спальню. Кровать всё ещё была заправлена. Подушка Лоры — всё такая же. Он открыл шкаф. Её вещи висели на своих местах. Кроме одного.

Серой кофты с ромбами не было. Нигде.

Он обыскал все ящики, все полки, все углы. Пусто. Как будто её никогда не существовало.

Из кухни донёсся звук. Шаги. Лёгкие, знакомые.

— Джон? — позвала Лора. — Я чай сделала.

Он вышел в коридор. Она стояла у плиты, спиной к нему, в той же серой кофте, помешивала что-то.

Джон смотрел на неё, на её ровную спину, на плавные движения руки, и не знал, что реально.

— Лор, — сказал он.

Она обернулась. Улыбнулась.

— Что?

— Ты была в спальне?

— Нет. Я здесь всё время.

— Твоей кофты нет в шкафу.

Она опустила глаза на себя. Потом снова подняла на него.

— Она на мне, — сказала она просто.

Джон молчал. Потому что это было правдой. Кофта была на ней.

Он уже не знал.

Гул внутри стал громче.

Следующие два дня слились в один.

Джон перестал различать утро и вечер — за окном всегда было одно и то же небо, один и тот же мутный свет, не менявшийся часами. Он ходил по квартире, касаясь стен, проводя пальцами по обоям, проверяя реальность на ощупь. Стены были холодными. Настоящими. Но мир за их пределами казался нереальным.

Лора была рядом. Всегда. Она появлялась в каждой комнате, на каждом шагу — бесшумная, с пустыми глазами. Она не готовила, не предлагала чай, не задавала вопросов. Просто была. Присутствовала. Наблюдала.

Джон ловил её взгляд в отражениях — в тёмном экране телевизора, в стекле книжного шкафа, в зеркале в прихожей. Она смотрела на него отовсюду. Смотрела и улыбалась. Одинаково. Неизменно. Как манекен, у которого одно выражение лица навсегда.

Вскоре он начал замечать другое.

Машина у подъезда. Она появилась накануне вечером и с тех пор не двигалась. Чёрная с тонированными стёклами, без номеров, без опознавательных знаков, просто чёрный провал в реальности, припаркованный у самого входа. Джон смотрел на него и внутри поднималось липкое, тягучее чувство. За ним следили. Он не знал кто, но знал точно — следили.

Он отошёл от окна. Лора сидела на диване, сложив руки на коленях, смотрела в стену. Её профиль был безупречен — точеный, неподвижный, как на фотографии.

— Там машина, — сказал он. — Чёрная. Уже сутки стоит.

Она медленно повернула голову. Как будто внутри у неё были шестерёнки, прокручивающие каждый жест.

— Тебе кажется.

Джон наблюдал за ней минуту, другую. Она не двигалась. Вообще. Только грудь поднималась и опускалась в ровном, механическом ритме. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Как насос.

Он отвернулся и снова подошёл к окну.

Вечером он решил спуститься.

Вышел из квартиры, закрыл за собой дверь. В лифте было пусто, только тусклый свет. Джон считал этажи — тридцать седьмой, тридцать шестой, тридцать пятый. С каждым этажом внутри нарастало глухое напряжение.

Первый этаж. Двери лифта открылись. Тёмный холл.

Воздух был сырым, тяжёлым, пах гарью и прелыми листьями. Он сделал несколько шагов в сторону машины, вглядываясь в тонированные стёкла. За ними ничего не было видно — только чёрная пустота.

Он подошёл ближе. Метров пять осталось. Три. Один.

В тот же миг фары вспыхнули, ослепив его белым светом. Двигатель взревел так, что заложило уши. Машина рванула с места, взвизгнув шинами, и исчезла за поворотом, оставив после себя только запах жжёной резины.

Джон стоял посреди тротуара, щурясь от боли в глазах, и смотрел на пустую дорогу. Вокруг ни души. Только редкие огни в окнах и шум города где-то вдалеке.

Он поднялся обратно. Лифт, коридор, дверь. Было тихо. Лора сидела на том же месте, в той же позе.

— Машина уехала, — сказал он, проходя мимо.

— Хорошо, — ответила она.

Он остановился. Посмотрел на неё. Она не повернула головы, не изменила выражения. Просто сидела и смотрела в стену.

— Ты даже не спросишь, кто это был?

— А кто?

— Не знаю.

— Значит, неважно.

Ночь пришла незаметно.

Джон не спал. Сидел на диване в темноте, глядя перед собой, и слушал тишину. Лора ушла в спальню час назад. Он слышал, как стало тихо. Слишком тихо. Ни дыхания, ни шороха, ни привычного вздоха во сне.

Он сидел и ждал. Чего — не знал. Но ждал.

Время растянулось. Минуты казались часами, часы — вечностью. Он считал удары сердца, чтобы не сойти с ума.

На сотом ударе он услышал.

Звук шёл снизу. Издалека. Тяжёлый, глухой удар, от которого, казалось, дрогнули стены. Потом ещё один.

Джон вскочил. Подбежал к окну. Высунулся, пытаясь разглядеть, что происходит внизу. На тридцать седьмом этаже это было почти невозможно — двор казался игрушечным, машины — спичечными коробками, люди — точками. Но он увидел. У самого входа в подъезд суетились фигуры. Много. Они двигались быстро, слаженно, без лишних звуков.

Удары повторились — теперь ближе. С лестничной клетки. Кто-то выбивал двери.

Джон метнулся в спальню. Дёрнул ручку — заперто.

— Лора! — закричал он, колотя по двери кулаками. Тишина. Ни звука, ни движения.

Он навалился плечом, ударил, ещё раз, ещё — дверь даже не дрогнула.

Снизу, с этажа, где-то далеко внизу, донёсся грохот. Шум поднимался выше. Они двигались быстро.

Джон бился в дверь спальни, пока плечо не онемело. Бесполезно.

Грохот приближался.

Он отступил от двери, огляделся. Входная дверь. Там единственный выход. Он побежал в прихожую.

Не успел.

Удар с той стороны — такой силы, что стена дрогнула. Ещё удар — дверь выгнулась внутрь. Третий — она слетела с петель, рухнула на пол, подняв клубы пыли.

В квартиру ворвались люди.

Их было много. В обычной одежде — куртки, джинсы, кроссовки. Лиц не разглядеть — чёрные маски скрывали всё до глаз. Они двигались молча, заполняя коридор, комнату.

Джон попятился, вжался спиной в стену. Двое схватили его за руки, заломили за спину. Он рванулся — бесполезно. Их было слишком много.

И вдруг, сквозь шум, сквозь топот ног, сквозь удары собственного сердца, он услышал.

Крик.

Из глубины квартиры. Из спальни, дверь в которую была заперта. Женский крик — тонкий, отчаянный, разрывающий тишину.

Он узнал этот голос.

— Лора! — закричал он, рванувшись с такой силой, что двое едва удержали его.

Крик повторился. Ближе. Совсем рядом.

Она была там. В нескольких метрах. За стеной, за дверью, за спинами этих людей.

Он вырывался, бился, пинался — его держали крепко, двое, трое, цепко, как клещами. Крик становился тише, удалялся — её уводили, тащили куда-то.

— Нет! — крикнул он, собрав последние силы. Рванулся так, что чуть не вырвался.

Удар по голове пришёлся откуда-то сбоку. Короткий, жёсткий, профессиональный. В глазах вспыхнуло белое, потом всё поплыло, потемнело, сжалось в маленькую точку.

Последнее, что он слышал перед тем, как провалиться в пустоту, — её голос. Тонкий, далёкий, затухающий.

А потом тишина. Густая, ватная, бесконечная.

Глава 11. Последний бастион

Голова раскалывалась.

Это стало первым осознанием — боль. Тяжёлая, пульсирующая, раздирающая череп изнутри. Она накатывала волнами, и каждая волна оставляла после себя тошноту и звон в ушах.

Джон попытался открыть глаза. Веки не слушались — слишком тяжёлые, сухие, будто их склеили. Он дёрнулся, пытаясь поднять руку, чтобы протереть лицо, но конечность не отозвалась. Вообще. Просто лежала где-то там, внизу, не подавая признаков жизни.

Страх пришёл мгновенно — ледяной волной от затылка до копчика. Он дёрнулся сильнее — тело отозвалось тупой болью, но не сдвинулось с места. Пальцы не сжимались, ноги не чувствовались, даже шея, казалось, принадлежала кому-то другому. Только глаза ещё слушались.

Джон заставил себя открыть их. С третьей попытки вышло.

Белый потолок. Чистый, гладкий, без единой трещины. Он всматривался в него и не мог понять, почему это кажется важным. Почему ищет что-то, чего нет.

Повернул голову. Медленно, очень медленно — каждый градус отдавался новой вспышкой боли. Белая стена. На тумбочке — стакан с водой и несколько таблеток в пластиковой упаковке. Рядом — металлическая койка, застеленная тонким больничным бельём. За ней — окно.

Решётка.

Он вглядывался в неё долго, пытаясь заставить мозг работать. Решётка на окне. Белые стены. Боль. Таблетки. Психушка. Мысль пришла откуда-то извне — готовая, чужая. Он не знал, откуда взялась, но она казалась верной. Он в психушке.

Но как?

Воспоминания всплывали обрывками, не желая складываться в картину. Люди в масках. Выбитая дверь. Крик. Женский крик — тонкий, отчаянный, разрывающий тишину. Лора. Имя пришло само, вместе с новой волной боли. Лора. Она кричала. Её уводили. Он не смог...

Дальше пусто.

Джон закрыл глаза и попытался дышать ровно. Боль немного отпустила, спряталась глубоко в затылке, затаилась.

Он снова попробовал пошевелить рукой. На этот раз пальцы дрогнули. Совсем чуть-чуть — но дрогнули. Сжал их в кулак — получилось. Медленно, с трудо. Поднял руку, поднёс к лицу. Левая. Та самая, которая когда-то серела. Сейчас она выглядела почти обычно... за исключением нового следа. Его не было раньше.

Перевернул ладонью вверх. Вгляделся в то место. Гладко. Потёр это место пальцем правой руки — ничего.

Где-то рядом загудел прибор. Ровно, монотонно, с одинаковыми промежутками. Джон повернул голову на звук. У койки стояла машина с мигающими огоньками, от которой тянулись провода. Куда вели — не видел.

Попытался сесть. Рванул резко вверх — и тут же рухнул обратно, ослеплённый новой вспышкой боли. В глазах потемнело, к горлу подступила тошнота. Лежал неподвижно, боясь дышать, ждал, пока боль отступит.

Когда ушла, снова открыл глаза. В палате ничего не изменилось.

— Где я? — прошептал.

Голос прозвучал хрипло, чужим, будто не его горло. Сухие губы едва шевелились.

Сглотнул. Во рту пересохло, язык прилипал к нёбу. На тумбочке стоял стакан с водой. Потянулся к нему — рука дрожала так сильно, что пролил половину, прежде чем поднёс к рту. Вода оказалась тёплой и безвкусной. Пил жадно, захлёбываясь, проливая на подбородок, на больничную рубашку. Поставил стакан обратно. Откинулся на подушку.

В голове крутились обрывки. Лора. Люди в масках. Крик. Тим. Доктор Нойман. Тест. Бесконечные коридоры клиники. Вибрация.

Прислушался к себе.

Внутри пусто. Ни голосов, ни чужого присутствия. Только боль и странная, непривычная тишина. Он не знал, хорошо это или плохо.

Хотел позвать кого-нибудь, крикнуть, но голос пропал. Из горла вырвался только слабый хрип.

За дверью послышались шаги. Приближались. Повернул голову, вцепившись взглядом в белую дверь. Шаги стихли прямо перед палатой. Дверь не открылась. Шаги удалились.

Тишина давила.

Джон лежал неподвижно, уставившись в потолок, и считал минуты. Сбился после сорока — мысли путались, боль в затылке то усиливалась, то затихала, но никогда не уходила совсем. Чёрная линия на запястье пульсировала в своём ритме, не совпадающем с биением сердца.

Он снова попытался сесть. На этот раз медленно, осторожно, прислушиваясь к каждому движению. Спина оторвалась от подушки. Руки упёрлись в койку. Замер, борясь с тошнотой, потом рывком выпрямился. Мир качнулся, поплыл, но устоял.

Сидел свесив ноги, и рассматривал свои ступни. Босые, бледные, с синими венами под тонкой кожей. Они казались чужими. Всё тело казалось не его.

Приподнялся и конечности подкосились сразу, а затем рухнул, ударившись о холодный кафель. Боль вспышкой взорвалась в коленных чашечках, но он не обратил внимания. Ухватился за край койки, подтянулся, встал снова. Пол качался под ногами, но он стоял.

Шаг. Ещё один. Добрался до окна, вцепился пальцами в решётку. За стеклом — серое небо, такое же, как в той, другой жизни. Ни солнца, ни облаков — просто серая муть, разлитая от горизонта до горизонта. Всматривался в неё и не мог понять, утро сейчас или вечер.

Дёрнул решётку. Бесполезно. Вделана намертво. Дёрнул сильнее. Ещё. Металл даже не скрипнул.

— Гадство, — выдохнул.

Кулак сам врезался. Боль обожгла костяшки, но не остановился. Ударил снова. Металл не поддавался, а пальцы уже намокали от крови. Отшатнулся, посмотрел на руки. Костяшки разбиты, но кровь обычная — красная, не чёрная. Вглядывался в неё и не понимал, радоваться или бояться.

Он подошёл к дверям, толкнул. Закрыто. Забарабанил кулаками.

— Эй! — голос сорвался, превратился в хрип. — Выпустите меня! Кто-нибудь!

Тишина.

Бил в дверь, пока костяшки не онемели. Отступил на шаг, разбежался и ударил плечом. Дверь даже не дрогнула.

Он резко заметался по палате, как зверь в клетке. Схватил тумбочку, опрокинул на пол. Стакан разбился, осколки разлетелись по кафелю, вода растеклась лужей. Пнул койку — сдвинулась на пару сантиметров, жалобно скрипнув. Подскочил к прибору, дёрнул провода. Прибор взвизгнул и захрипел, огоньки замигали хаотично. Рванул его на себя — аппарат рухнул на пол, разлетевшись на куски.

— ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ! — заорал в потолок.

Стоял посреди палаты, тяжело дыша, и рассматривал то, что натворил. Осколки, лужи, разбитая техника. Руки дрожали, кровь капала на пол, смешиваясь с водой.

Из угла под потолком раздался щелчок. Потом шорох.

— Джон.

Он повернулся на звук. В углу, под потолком, горел красный огонёк динамика. Голос шёл оттуда — ровный и спокойный.

— Джон, остановитесь.

Доктор Нойман.

— Где вы? — крикнул, вглядываясь.

— Я там, где должен быть. А вы там, где должны быть вы. В безопасности.

— В безопасности? — рассмеялся — смех вышел истерическим. — Вы заперли меня здесь! Где Лора? Что вы с ней сделали?

— Джон, послушайте меня внимательно. — Голос оставался ровным, почти убаюкивающим. — Сейчас вы в состоянии аффекта. Это нормально для первой стадии. Но если не прекратите, нам придётся принять меры.

— Какие меры?

— Ограничение свободы передвижения. Фиксация. Препараты, которые вводятся принудительно. Вы этого хотите?

Слова доходили медленно, но дошли.

— Вы не посмеете.

— Посмеем, Джон. У нас есть все законные основания. Вы находитесь здесь на принудительном лечении по решению суда. Ваше поведение сейчас только подтверждает правильность этого решения.

Джон стоял неподвижно. Гнев исчез так же внезапно, как нахлынул. Осталась только тянущая боль в разбитых руках.

— Что вы хотите? — вышло тихо.

— Я хочу, чтобы вы успокоились. Сели на койку. Привели себя в порядок. Через три часа у нас индивидуальная сессия. Мы поговорим. Я отвечу на ваши вопросы. Но для этого вы должны быть спокойны.

— А если я не хочу говорить?

— Тогда останетесь здесь.

Джон молчал.

— Через три часа, — повторил Нойман. — Ведите себя сдержанно, Джон. Это в ваших интересах.

Красный огонёк погас.

Стоял посреди палаты, слушая тишину. Потом медленно, как во сне, подошёл к койке и сел.

_

Дверь открылась ровно через три часа.

Джон сидел на том же месте, просто сидел и смотрел в стену, пытаясь собрать мысли в единое целое. Они не собирались. Просто рассыпались, как ртуть, стоило к ним прикоснуться.

Вошли двое. Санитары — крупные, молчаливые, в одинаковой серой форме. Один кивнул на дверь:

— Пошли.

Джон встал. Ноги держали лучше, чем утром, но всё равно казались чужими.

Коридор оказался длинным, белым, с лампами дневного света под потолком. Справа и слева — такие же двери, как у него, с маленькими окошками на уровне глаз. За некоторыми мелькали тени. Кто-то смотрел ему вслед.

Санитары привели его к кабинету в конце коридора. Дверь была обычной, деревянной. Один постучал, а затем пропустил внутрь.

Кабинет оказался небольшим, но не похожим на больничную палату. Здесь было тепло, на стенах висели картины с пейзажами, на столе горела зелёная лампа. За столом сидел доктор Нойман в белом халате, перед ним лежала раскрытая папка.

— Садитесь, Джон, — сказал, указывая на стул напротив.

Джон сел. Санитары вышли, прикрыв дверь.

Нойман смотрел на него долгим взглядом, потом улыбнулся — той самой тёплой улыбкой, от которой у Джона внутри всё переворачивалось.

— Как ваши руки?

— Нормально.

— Дайте посмотрю.

Джон протянул ладони. Нойман взял их, кивнул.

— Заживёт. В следующий раз, когда захочется крушить, просто скажите мне. Договорились?

— В следующий раз?

— Да, Джон. В следующий раз. Мы уже проходили это. Много раз.

Джон отдёрнул руки.

— Что значит — много раз?

Нойман откинулся на спинку стула. Сцепил пальцы в замок.

— Джон, сколько, по-вашему, вы здесь находитесь?

— Не знаю. Дня два?

— Три года, Джон. Три года и два месяца.

Слова упали в тишину, как камни в воду. Джон смотрел на Ноймана и не мог ничего сказать.

— Этого не может быть, — выдавил наконец.

— Может. И есть. — Нойман подвинул к нему папку, раскрыл на первой странице. — Смотрите.

Джон уставился в бумаги. Фотография — его лицо, но старше, худее, с пустыми глазами. Дата внизу — два года назад. Ещё снимок — он лежит на койке в той же позе, в какой проснулся сегодня. Ещё — сидит в этом самом кабинете, напротив Ноймана, и у него такое же растерянное лицо, как сейчас.

— Это не я, — прошептал.

— Это вы, Джон. Каждый раз одно и то же. Приходите в себя, не помните ничего, начинаете искать Лору, потом срываетесь, затем мы с вами говорим, и вы уходите в палату с новыми мыслями. А через месяц-два всё повторяется.

— Лора существует.

— Нет, Джон. — Нойман покачал головой. — Лоры никогда не было. Есть только вы и ваша память.

— Моя память?

— Ваша жена, Джон. Её звали Эвелин. Она умерла три года назад. Рак. Вы были с ней до конца. Очень хотели помочь, но ничего не могли сделать. Врачи разводили руками, деньги кончились, болезнь прогрессировала. Вы винили себя. И когда она ушла, ваш мозг не выдержал.

Джон смотрел на него и не мог вдохнуть. Слова падали внутрь, заполняли пустоту, но не становились правдой.

— Эвелин — моя мать.

— Нет, Джон. Эвелин — ваша жена. Мать умерла задолго до неё. Вы пережили две потери, но вторая оказалась фатальной.

— А Лора?

— Лору создали вы. Идеальная женщина, которая всегда рядом, всегда поддерживает, никогда не болеет, никогда не уходит. Ваш мозг создал её, чтобы выжить. Чтобы не смотреть в ту пустоту, которая осталась после смерти Эвелин.

Джон замотал головой.

— Нет. Нет. Я помню её. Помню, как она смеялась. Как пила зелёный чай. Как носила дурацкие кофты. Помню запах её волос.

— Это воспоминания об Эвелин, Джон. Ваш мозг просто перенёс их на другой образ. Идеализировал. Сделал удобным.

— А Тим?

— Собирательный образ. Ваше сознание нуждалось в помощнике, в том, кто объяснит, что происходит, кто поддержит. Вы создали Тима из обрывков памяти о людях, которых встречали когда-то. Он никогда не существовал.

— А клиника? А нанофаги?

— Всё, что вы рассказывали мне прошлые разы, — это классический сюжет о заговоре. Корпорации, высасывающие жизнь из простых людей. Вы очень хотели верить, что ваша боль имеет причину, что вы не просто так страдаете. Мозг дорисовал детали.

Джон вскочил. Стул опрокинулся.

— Это ложь!

Нойман не шелохнулся.

— Сядьте, Джон.

— Нет! Вы меня просто хотите заткнуть! Я знаю, что всё было! Я знаю, что Лора была! Я слышал её крик, когда меня забирали! Она кричала моё имя!

— Это были вы, Джон. Вы кричали. Я слушал записи. Ваш голос, ваши интонации. Просто вы не помните.

Он замер. Стоял посреди кабинета, тяжело дыша, и смотрел на Ноймана. Внутри всё кипело, но где-то глубоко, в самой темноте, зарождалось сомнение.

— Зачем мне всё это? — спросил тихо. — Зачем мне придумывать такой кошмар?

— Чтобы не помнить настоящий, — ответил Нойман. — Настоящий кошмар был в том, что вы не смогли спасти ту, кого любили. Это невыносимо. Легче придумать, что вас самих убивают по частям. Легче быть жертвой, чем тем, кто не справился.

Джон молчал. Смотрел в пол, на свои босые ноги.

— Я не верю, — сказал. — Я не могу поверить.

— Не надо верить сейчас. Просто подумайте. Просто дайте себе время.

Джон поднял глаза.

— А если это они? Если РеГен правда существует и они просто хотят меня заткнуть? Если я им нужен живой, чтобы я не мешал?

Нойман вздохнул. Взял ручку, что-то пометил в папке.

— Это тоже часть сценария. Мы это проходили. Каждый раз, когда вы приближаетесь к принятию реальности, ваш мозг включает защиту. «А вдруг они врут? А вдруг это заговор?» Это классика параноидального синдрома.

— Откуда вы знаете, что это синдром? Откуда вы знаете, что не ошибаетесь?

— Я не знаю. Никто не знает наверняка. Но у меня есть три года записей, десятки ваших же рассказов, сотни страниц истории болезни. А у вас — только память, которая говорит, что вы правы. Чьи слова надёжней?

Джон поднял стул, поставил на место.

— Что мне делать?

— Лечиться. Принимать препараты. Разговаривать. Со временем вы либо примете реальность, либо создадите новую. Мы будем рядом.

— А Лора? — голос дрогнул.

Нойман помолчал. Потом сказал мягко:

— Лора — это вы, Джон. Та часть вас, которая хотела любви и покоя. Она не исчезнет просто так. Но со временем вы научитесь отличать её от воспоминаний об Эвелин.

Джон закрыл глаза. В темноте перед веками поплыли лица. Эвелин, улыбающаяся на больничной койке. Лора. Они сливались, разделялись, снова сливались.

— Я не знаю, — прошептал. — Я совсем ничего не знаю.

— Это нормально, — сказал Нойман. — Первый шаг — это признать, что ты не знаешь.

Нажал кнопку на столе. Дверь открылась, вошли санитары.

— Проводите Джона в сорок седьмую, — сказал Нойман. — И проследите, чтобы он принял вечерние препараты.

Джон встал. Ноги не слушались, но он заставил себя идти. У двери обернулся.

— Доктор, — позвал. — Если я всё придумал... откуда у меня это?

Показал левое запястье. Чёрная линия под кожей пульсировала — тонкая, живая, чужая.

Нойман посмотрел на неё. На мгновение его лицо изменилось — чуть-чуть, на долю секунды. Но он быстро взял себя в руки.

— Родимое пятно, Джон. Оно у вас с рождения. Просто вы раньше не обращали на него внимания.

Джон хотел возразить, но санитары уже взяли его под руки и вывели в коридор.

Сорок седьмая палата находилась в самом конце. Дверь открылась, впуская внутрь. Всё было как прежде. Только прибор убрали, а осколки исчезли.

Лёг на кровать. Уставился в потолок — чистый, без единой трещины.

Считать было нечего.

Закрыл глаза. В темноте перед веками кто-то стоял. Женщина с длинными волосами. Она смотрела на него и молчала.

— Прости, — прошептал.

Где-то под кожей, на левом запястье, пульсировала линия. В ритме, который он не узнавал.