Кошка, прожившая миллион жизней

Глава 1. Запределье

Когда Отора открыл глаза, перед ним пронеслась пропасть.

Бетонные монолиты сменяли один другой невзрачными коробками с узкими проходами между ними, достаточными, чтобы перепрыгнуть — но если оступишься, то смерть становилась неминуемой. Далеко, вниз, уходили лазы, и там не за что было зацепиться. Повезет, если раньше разобьешься о коробку кондиционера.

Всякий раз, когда Отора вглядывался в эту пустоту, у него уходило сердце вниз — словно падало в эту пропасть и утягивало его за собой. Он никогда не мог понять, что «Коты» находили в том, чтобы день за днем носиться со смертью в перегонки. По крышам, избегая падений, все дальше и дальше — туда, где солнце еще было видно сквозь толщу смога и низких облаков. Адреналин ли гнал их, или же страх, что-то иное? — кто знал. Отора не мог найти ответа на этот вопрос, потому что он никогда не испытывал потребность в том, чтобы заставить себя ощутить вкус жизни. А потому он не мог так же легко перепрыгнуть пропасть. Ведь для этого была нужна причина, которую он, сколько бы не искал, осознать не мог.

Поэтому, когда он запнулся, он тихо вдохнул — и приготовился к падению вниз. Сейчас ветер ударит его в лицо, он пролетит по узкому лазу несколько десятков метров, и, если повезет, он умрет от остановки сердца раньше, чем разобьется о кондиционер или бетон и окропит стены вокруг своими кишками. Отора испугался и зажмурился — и в этот самый момент ощутил, как его крепко схватили за руку.

Чьи-то пальцы обвили запястье, а ногти вцепились в кожу.

И Отора дернулся назад, не упав в пропасть. Подождал секунду, две, прежде чем резко распахнуть глаза и уставиться вперед, на человека, чья рука крепко держала его все это время.

Тонкая, красивая. Как и вся она. Словно богиня Каннон спустилась на бренную землю и приняла человеческий облик. Если в жизни Оторы и было что-то прекрасное, то именно она — Кагура, его родная сестра. Они были близнецами, но на ее фоне он казался самым скучным и невыразительным человеком в мире, когда как ее улыбкой можно было очаровать весь мир. Он старался, правда, сымитировать ее — и даже выбелил волосы, как и она, попытался отрастить, но все было тщетно. Если божества не захотели наградить тебя тем же даром, что и сестру, то не стоило и пытаться. Все равно он был лишь ее блеклой копией, фальшивкой, когда как Кагура была тем несравненным идеалом. Словно роза, выросшая в бетоне, она поражала всех вокруг своей красотой.

Среди них, брошенных детей трущоб, она выделялась. И Отора был готов на все, чтобы Кагура продолжала освещать их путь одним лишь своим существованием. У него не было ничего дороже. И никого.

Шаманы считали, что близнецы — это часть одного целого. Один человек, разделившийся надвое. И Отора думал, что, наверное, самое счастливое и лучшее отошло Кагуре, когда как его обязанностью было защитить свою вторую половину.

Он вздрогнул, когда на лице Кагуры сверкнула улыбка и она дернула его на себя, помогая выпрямиться окончательно. Позади донесся смешок, и мимо них, словно тени, пронеслись остальные «Коты». Лишь один из них не улыбался даже — Миназуки — что спешил впереди, как лидер их маленькой команды. Миназуки был страшным человеком. Отора боялся и уважал его одновременно. А потому он был благодарен за то, что тот даже не взглянул в его сторону после такого — ведь чужой смех заставил его ощутить, как мгновенно потеплели кончики ушей. Смущенно он отвел взгляд в сторону, стараясь при этом краем взгляда не упустить улыбки Кагуры.

Та рассмеялась — громко, звонко.

— Не расстраивайся! Все мы оступаемся! — затем Кагура развернулась, и в блеклом свете неоновых вывесок ее волосы приобрели розовые и синие оттенки, разметавшись по ветру. — Идем! Мама Кошка ждет!

И сжала его руку крепче, утягивая за собой в водоворот крыш и пропастей.

Мама Кошка дала им задание. Дал. Он постоянно назывался этим странным именем, кличкой, и Отора никогда не понимал почему. В этот раз — украсть и доставить небольшую посылку, вроде бы, ничего серьезного, но почему?.. Какие-то тонкости скрывались в работе Мамы Кошки, но Отора никак не мог понять, что конкретно. Для него оставалось огромной загадкой это, как и то, с кем он работал. Им, исполнителям, курьерам, никогда не давали имена заказчиков. Может, простая предосторожность…

Но Оторе казалось, что Мама Кошка скрывает от них что-то.

Все они жили на одном из верхних этажей одной из мегабашен, тех, где беззаконие царило там, куда не добирались лифты. Настолько старых, что они помнили еще многих, кто давно покинул этот мир. Их место звалось «Хорай», тут жили люди других континентов, и все вместе они создавали этот симбиоз криминала и имитации порядка. Этажи, о которых никто не знал, секреты самых верхов. Корпорации строили такие «муравейники» с целью обеспечения жильем как можно большее количество людей, но по итогу прямо под носом у них развелось еще больше паразитов, которых они никак не могли выкурить. А может, поэтому Мама Кошка не позволял им знать о клиентах — потому что это были люди из корпораций, что закрывали глаза в обмен на услуги. Ведь их, детей трущоб, никто не мог отследить. Официально в этом мире их даже не существовало, таких детей никогда не появлялось на свет.

Кроме них с Кагурой. Потому что…

Когда над ухом раздался голос Мамы Кошки, Отора вздрогнул и резко поднял голову:

— Ты вновь пришел последним.

Мама Кошка смотрел на него с неодобрением, но шуточным. Он никогда не осуждал никого из своих воспитанников взаправду — словно настоящий родитель, мог пожурить их, но никогда не кричал и не устраивал истерик.

Иногда Отора приходил к мысли, что понимал, откуда пошел псевдоним. «Мама Кошка» — он был тонок, элегантен, словно красавицы с журналов и реклам «Йошивары». С подведенными глазами, яркими губами, в роскошной одежде… Он был очень красив. Не так, как Кагура, но Отора считал его весьма привлекательным. К нему он ощущал странную тягу, словно к родителю, хотя ему, в общем-то, не было смысла тянуться — он помнил мать, и, в отличие от остальных «Котов», у него не было надобности в замене родительской фигуры.

Так Отора считал.

Он ощутил, как зарделся, и пролепетал что-то невнятное, но в то же мгновение вперед выступила Кагура. Уверенно она заглянула сначала ему в глаза, заставляя поверить — не стоило волноваться, а затем обернулась к Маме Кошке и намеренно осуждающим тоном заговорила.

И уперла руки в бока.

— Нумачи-сан! Между прочим, если бы не брат, то мы бы туда и не забрались! Вы бы видели тех дронов! В конце концов, — ее голос был полон гордости, искренней, — лучше Оторы в киберпространстве никто не ориентируется!

Нумачи закурил тонкую длинную трубку и подозрительно сузил глаза. Он взглянул на Отору, внимательно, обошел его, обвивая едким запахом любимого парфюма, а затем опустил руку на плечо. Пальцы крепко сжали его, но острые ногти сквозь перчатки не царапали кожу. Может, Нумачи и был экстравагантным в чем-то, включая поведение, но уж точно никогда не вредил своим воспитанникам.

Потому что любил их. Как отец. Или как мама-кошка любила своих котят.

— Правда?.. Как любопытно…

— Ничего серьезного, — промямлил Отора, и Кагура громко фыркнула.

— Ой, пожалуйста! — она обернулась назад, к остальным «Котам». — Скажите же, ну!

— По-моему, ты была лучше всех!

— Отвлекла, украла и сбежала!

— Словно настоящий шиноби!

На лице Кагуры промелькнула гордость, но затем она вернула себе прежний сердитый вид. И цокнула.

— Ну я же не об этом…

Кагура и правда была звездой.

Пожалуй, если бы она снималась в фильмах, то всегда была бы в главных ролях. Легко можно было вообразить ее почти в любой роли: отчаянная героиня, телохранитель, танцовщица, принцесса государства Ва, шаманка, балерина, любовница… Тысячи ролей, и ни одной, в которой Кагура смотрелась бы неуместно. Существовали люди, которые были великолепны во всем, и, пожалуй, сестра была одним из таких — словно кто-то решил одарить одного человека столькими талантами, что хватило с лихвой. Своей энергией Кагура заражала и остальных.

Словно сердце их маленькой команды «Котов».

Словно настоящая звезда в небе, до которой невозможно было дотянуться.

И, наблюдая за ней, в центре внимания, окруженной остальными «Котами», Отора ощущал… радость, что хотя бы она чувствовала себя тут на своем месте. Сам он сидел поодаль, в полумраке общей комнаты, а в руках держал пачку лапши быстрого приготовления. Подцепив ее палочками, он взглянул на нее, переваренную, и подумал о том, что был точно таким же — слишком чужим тут.

Честно говоря, уличная жизнь была не для него. Совсем.

Он был хорош лишь во взломе, но разве этого было достаточно? Остальные «Коты» имели множество талантов, когда как он мог лишь разбираться в коде. Да, виртуозно, так говорила Кагура, и Отора предпочитал ей доверять, но это было сущим пустяком на фоне всех ее умений. Он, как и переваренная лапша, в целом был ничего, но если смотреть внимательней…

Вдруг свет что-то заслонило; рядом опустился кто-то, и Отора нервно вскинул голову — резко, испугавшись. Но, увидев, что это был Миназуки, заставил сердце перестать биться так быстро. Капитан, он, в конце концов, пусть и был страшным человеком, но все еще хорошим. Ведь так говорила Кагура. А Отора предпочитал доверять ее словам.

Он был рослее и старше их всех. Другие не-техи уважали его за то, что единственным его имплантом был глазной, накладка. В остальном Миназуки прекрасно обходился и без хрома вовсе. Он был силен и рассудителен… Честно говоря, Отора завидовал ему. А кто нет? Он не был таким же идеалом, как Кагура, но очень близким к ней.

В руках у него была такая же упаковка лапши.

— Не хочешь присоединиться к остальным? — губы Оторы исказила кривая тоскливая ухмылка, и Миназуки лишь пожал плечами.

— Зачем? Перехваливать ее?

— Но все…

— Она и так знает, что она справилась. Мне кажется, — заметил Миназуки типичным для себя равнодушным твердым голосом, — кое-кто другой тут нуждается в похвале гораздо больше ее. Но это всего лишь догадка. Как думаешь, кто бы это мог быть?

Поджав губы, Отора отвел взгляд и уставился вниз, в пол. Он смущенно пробормотал:

— Ты мне льстишь.

— Ты хорош во взломе. Даже нетехи это заметили. А они никогда не хвалят никого, кто умеет обращаться с декой, пусть даже портативкой.

— Это все, что я могу.

Миназуки одарил его не впечатленным взглядом и отвернулся к Кагуре, которая что-то задорно рассказывала толпе. На мгновение его взгляд потеплел, и затем более спокойным голосом он проговорил:

— Иногда достаточно уметь немного и быть спецом именно там. Понятно, почему Кагура о тебе так печется. Для своего возраста ты хорошо ориентируешься в Сети. Я бы сказал… что это настоящий талант. А ты что думаешь?

Они помолчали, и затем Миназуки тихо добавил:

— Но все было бы еще лучше, если бы ты стал моим напарником.

— Ой, да отвянь!

Отора прикрыл глаза и тихо вздохнул. Ну еще бы. Кагура постоянно его хвалила… но он знал, что не был ни на йоту хорош так же, как рассказывала она. Удивительно, что эти глупости проникли даже в голову Миназуки, уж обычно он был самым рассудительным из них всех. И никогда не велся на лесть и излишнюю похвалу.

Раскрыв глаза, он хотел было сказать это — но не сумел выдавить и слова.

Потому что вновь увидел ту сцену. Которую умолял всех богов, что услышат, больше никогда не посылать ему в сновидениях. Никогда не воспроизводить в воспоминаниях. Просто убрать — спрятать в ящик и забыть. Нос вновь щекотал запах гари, а там, впереди, где сейчас стояла Кагура, он видел лишь ее — но не толпу.

С бледной белой кожей. Закатившимися глазами. По лицу у нее ползала жирная черная муха. Медленно она прочесывала лицо, потирая лапки, а затем заползла на глазное яблоко.

Отора моргнул — и вновь увидел толпу.

Миназуки смотрел на него неотрывно, заглядывая в глаза. Его лицо ничуть не изменилось, но в голосе промелькнуло едва заметное беспокойство — то, какое все «Коты» научились различать со временем, пытаясь понять, что же именно творилось на уме их мрачного и вечно сердитого капитана.

— В чем причина сбоя? На тебя непохоже.

Губы у Оторы вдруг исказились в оскале, оголяя десны; крепко сжав пачку лапши, он швырнул ее на пол и резко поднялся на ноги, после чего, игнорируя озадаченный взгляд Миназуки, рявкнул в пустоту:

— Что это за дерьмовая симуляция?! У нас был уговор!

И затем, стоило ему моргнуть, картинка исчезла.

С сиплым вздохом он распахнул глаза.

Не было больше ни Миназуки рядом, ни сестры, ни остальных «Котов». Лишь черное всепоглощающее ничего, пустота, которая, пиксель за пикселем, начала осыпаться, освобождая место темному зеленому залу, залитому холодным светом. Ветхие стены и тысячи экранов, возвышавшихся в центре, словно нелепый постамент. И на всех них — лицо Миназуки, все такое же озадаченное, как и в последнюю секунду.

Тут было так холодно. В отличие от теплого приятного сна.

Резко дернув за шнур, Отора выдрал его из шейного порта и швырнул на пол, после чего обернулся. Но никто не ответил ему; хромовые скелеты в черных плащах продолжили свою молитву в немой тишине, игнорируя его присутствие, будто уже достигая нирваны — той, где не было лишнего шума. Кулаки невольно сжались так сильно, что от ногтей на ладони остались кровавые полумесяцы.

— Эй! Я к тебе обращаюсь!

Отора успел сделать несколько шагов вперед, к колонне телевизоров, прежде чем рядом зашелестел мягкий приятный голос:

— Что-то не так?

И он обернулся.

Перед ним стоял он — тот, кто и привел его сюда, дав запретный плод знаний. Наслаждение и спасение в одном флаконе. Человек, чье лицо было безмятежно спокойно, хромовый бог, что спустился к Оторе и протянул ему руку в нелегкий час. Руки у него были сложены на груди, остальные же несколько — в молитвенном жесте.

Майтрея — так его звали.

Отора боялся его; Отора любил его. Обожал, молился, ненавидел и вместе с тем считал тем, кто мог решить все его проблемы и ответить на все вопросы. Майтрея был в его понимании богом нового мира — весь из хрома, он словно был посланником небес… или же преисподней, но Отору это заботило мало. Сейчас ему нужен был бог, которому он мог бы молиться, и Майтрея подходил на эту роль идеально.

Ради такого бога можно было умереть.

Как ради Кагуры.

— Мы так не договаривались, — гневно выплюнул он, чувствуя, как колотится жилка на виске. Он резким жестом указал на колонну телевизоров, где на всех, кроме одного, уже шли помехи. — Ты говорил, что не подсунешь мне этот блядский чип! Единственный из всех! И что я вижу?!

Проигнорировав его гневную тираду, Майтрея задумчиво взглянул на изображение на экране, и затем медленно направился вперед. Картинка вдруг пошла помехами, отматываясь назад; все дальше и дальше, пока не остановилась на изображении Кагуры. Где она улыбалась. Внутри у Оторы все сжалось сильнее, и он закусил губу, сдерживаясь от дальнейших ругательств.

И взглянул на Майтрею — как дикий загнанный зверь.

— Хороший чип, — вдруг улыбнулся он и обернулся. — Это последний рубеж. Не беспокойся. Наш договор все еще в силе, я не стал бы так просто нарушать свое обещание. То, что туда проникла та сцена… — он покачал головой, с видом, будто это и правда расстроило его не меньше Оторы. — Скорее просто ошибка. Чтобы дойти до идеала, нужно много времени и сил.

— Ты так уверен?! — с вызовом прошипел Отора, и Майтрея не ответил ему ничего, лишь загадочно улыбнувшись.

Значит, да.

Больше слов не требовалось. В самом деле, Майтрея всегда знал лучше. Ему можно было верить. Глупо было не последовать совету милостивого божества. Отора и так совершил ошибку, когда-то давно не послушав чужих слов; больше он такого не допустит.

Шнур подключался уже быстро, уже не люфтил.

И Отора вновь упал в темноту.

В это время один из экранов зажегся вновь.

Когда он моргнул, он удивился: потому что помнил это место весьма смутно. Родной дом, особняк, из которого им пришлось сбежать, словно из рая. И эту ночь он тоже помнил, отчетливо: ведь именно с нее все и началось. Когда все изменилось. Когда слова были сказаны, а затем они окунулись в совершенно другую жизнь, холодный и жестокий мир, который вовсе не желал принимать их, отпрысков богатого общества.

Напротив него, рядом с щелью между стеной и дверью, на корточках сидела Кагура. Она внимательно наблюдала за тем, что творилось внутри, сощурив один глаз, и он двинулся к ней — и вздрогнул, когда из-за двери раздалось оглушительное:

— Ты не понимаешь!..

Истеричным женским голосом.

Кажется, им тогда было от силы двенадцать.

Коснувшись пальцами деревянной двери, Отора прижался ухом к щели. Он помнил этот спор. Он намертво отложился у него в голове после того, что случилось следом. Почему-то каждый раз он запоминал что-то подобное, незначительное, что затем выливалось в огромные проблемы. Пробежка, чей-то разговор… Взлом ЛЕДа. Но здесь не было ничего из этого: лишь они с Кагурой, подслушивающие, как мать ругалась с дедом.

Не было смысла смотреть внутрь. Он и так хорошо все вообразил.

Она была красива — Утахиме. Отора помнил ее хорошо, голос, руки, улыбку. Только глаза стерлись — как бы он не старался, никак не мог вспомнить. Много смотрел с ней фильмов, но после них каждый раз забывал, словно что-то вынуждало. Может, то, что он увидел потом, в самом конце этой безумной истории. Утахиме беспокойно ходила по комнате, заламывая руки, а напротив нее, в мягком кресле, сидел дед. И смотрел — взглядом человека, что не желал слушать других возражений.

Дед был страшным человеком.

Если Отора и боялся кого-то в этой жизни, то именно его. Упертый, постоянно опасающийся чего-то, он ненавидел вещи вне своего контроля, и одной из таких вещей были они с Кагурой — нежеланные дети его младшей дочери. Дед ненавидел их, потому что их отцом был Ниттэн, телохранитель матери, который плевать хотел на указы свыше. Ниттэн был элементом хаоса, и дед наверняка думал, что такими же станут и они с Кагурой.

Тогда Отора еще не понимал, почему.

Они не были виноваты в том, кем был их отец. Они и не видели-то его никогда толком — слишком быстро тот умер.

— Как ты можешь говорить такое после того, что устроил?! — продолжила причитать Утахиме, и сережки ее звенели при каждом новом шаге. — После того, как отказался платить выкуп за собственных внуков! Неужели у тебя настолько черствое сердце?!

Отора моргнул. Перед глазами вновь предстало бледное лицо Кагуры с закатившимися глазами, но это наваждение спало ровно в ту секунду, когда следом раздался скрипучий голос деда — неприятный, слишком жесткий. Он был похож на машину, скупую, сухую, которой не были известны никакие человеческие чувства, и чем дольше Отора слушал этот голос, тем сильнее в его груди зарождался страх.

— У меня огромная семья, и если я заплачу похитителям хоть единственную иену, то завтра вместо двух похищенных внуков у меня пропадут все дети.

Голос деда звучал строго, твердо.

Такие люди, как он, никогда не отступали от своей позиции. И всегда делали то, что именно они считали нужным.

— У тебя столько денег, что можно поедать с двух концов!.. Неужели тебе настолько жалко их, что ради какой-то жалкой парочки миллионов ты готов лишиться собственных внуков?! Они тебе настолько омерзительны?!

— Я сказал свое слово.

Трость ударила по полу.

Кулаки Утахиме непроизвольно сжались, и на ее лице проступила ярость. Чем-то — этим взглядом — они были очень похож с дедом. Но Утахиме редко злилась, поэтому Отора каждый раз забывал; и всякий раз, когда видел, удивлялся.

— Всегда знала, что родные дети тебе чужды, — голос ее звучал горько.

— Утахиме.

— Можешь не продолжать. Я поняла твою точку зрения. Ведь тебе, — в голосе ее проступил яд, — куда важнее сохранить собственное наследие в виде корпорации, чем задуматься о другом. О детях, внуках. Тех, кто продолжит твой род.

— Прекрати это.

— Зачем прекращать? Ты сам это доказал. Но знаешь? — голос ее звенел от ярости, — я рада. Рада, что это всплыло, что эта новость стала достоянием общественности. Потому что иначе ты продолжил бы упрямиться до конца, но ты сдался, и все — из-за своего глупого престижа. Тебе плевать на семью, папа, тебе плевать вообще на все! И Ниттэна ты тоже убил только потому, что он тебе мешался! Я права?!

— Я сказал прекратить!

Голос деда стал громче, и затем повисла тишина.

На фоне шли часы.

Зажав рот рукой, Утахиме отшатнулась. Отора не видел ее лица, лишь то, как дрожат ее плечи, и как гневно смотрит на нее дед. Их споры всегда сводились к одному. Никто и никогда не мог его переспорить, просто потому, что его мнение всегда имело больший вес для него же, чем остальные. Он был строг со всеми: к детям, ко внукам, к семье. Лишь корпорация была его любимым детищем.

— Это пора прекращать, — дрожащим голосом проговорила Утахиме. — Я уйду. Слышишь? Уйду из этого дома.

— Не будь дурой. На что ты способна без моего финансирования?

— Я найду способ. Найду! У меня есть связи, у меня…

Ее голос дрогнул.

— Стоит мне захотеть, ни один спонсор не посмотрит в твою сторону. Я уже сказал это — прекрати этот бессмысленный разговор, пока не стало слишком поздно. Что тебя в итоге не устраивает? Твои дети тут, живы и целы.

— Что меня не устраивает…

Они долго ругались. Спорили, и их тени на стене приобретали причудливые формы, искажаясь от приглушенного света ламп. Голоса постепенно сливались в единый тяжелый гул, смыслом которого было лишь одно — это пора было прекращать. Утахиме объявляла своему отцу бойкот, обещала уйти, начать жизнь, свободную от него и корпорации «Номура».

Затем, она вылетела из комнаты — и, словно не заметив их с Кагурой, удалилась прочь быстрым шагом. Серьги ее продолжали покачиваться из стороны в сторону, и вместе с ними звенела и тишина.

В комнате же повисло молчание. Лишь стрелки часов продолжали свой ход.

Наклонившись к нему так близко, что было ощутимо ее дыхание, Кагура заговорщическим тоном шепнула:

— Давай посмотрим! Там наверняка случится что-то интересное!

Почему, так и не озвучил Отора; но Кагура выглядела уверенной, и они вновь прильнули к дверному глазку — туда, где, наверное, сейчас что-то должен был сделать дед. Это было похоже тому, как смотреть на огонь — очень и очень опасно. И, когда Отора опустился на корточки совсем рядом, он заглянул в замочную скважину, где…

— О боже! Это же… ну, ты знаешь! Тот самый! Обожаю его!

Кагура хлопнула в ладоши, и Отора моргнул.

Ах да, он уже забыл. Что они на сеансе, включили проектор в старом брошенном кинотеатре и смотрели. Они часто ходили на этот фильм вместе. Там еще снималась их мать. И сейчас они вместе сидели на одном из киносеансов… Он так часто видел этот фильм, что иногда отключался посреди сеанса — даже так все равно мог легко подхватить и продолжить просмотр, помнил почти каждую фразу. Хорошее кино. Не самое его любимое, но, пока Кагуре нравилось, он мог смотреть его бесконечно.

«Хоши Утахиме», значилось в титрах.

На экране продолжалась фантасмагория, а затем — лицо Утахиме. Кагура тут же хлопнула в ладоши, глаза ее загорелись, и радостно она огласила:

— Давненько мы не смотрели ее фильмов, ты так не думаешь?

Ну да. В последнее время Нумачи гонял их по заданиям, было не до развлечений. Хорошо, что еще оставалось время на отдых. Честно говоря, вся эта работа с ЛЕДом начинала потихоньку утомлять, чем больше он взламывал, тем труднее давался каждый новый слой. Усталость, наверное. Или просто надоело. Отора никогда себе в этом не признавался и не говорил даже Кагуре. Ей-то так нравилось, когда он им помогал и открывал все двери.

Чувствовать себя нужным было приятно.

— Чем чаще я смотрю этот фильм, тем меньше я в нем понимаю. В первый раз все казалось в тысячу раз проще.

Оторе было все равно на кино, но он улыбнулся, когда Кагура резко отвернулась от экрана и взглянула ему в глаза. Вот, что он на самом деле хотел видеть — ее взгляд, как зло поджимает она губы и смотрит на него с прищуром, будто не веря в сказанное.

— Ну ты и дурак! Что тут можно не понять? — она откинула прядь волос с лица и гордо произнесла: — Это кино про онре, мстительного духа. У него отняли нечто ценное, и он пытается забрать все у своего обидчика. Ну, это, конечно, только верхний слой грандиозной задумки. Все куда глубже на самом деле. Может, обидчика на самом деле мучает совесть, или же это фильм о проносящихся перед смертью воспоминаниях… Скажи, как думаешь, это правда? Что перед смертью видишь всю жизнь?

— Не знаю, как-то не довелось умирать.

Кагура тихо фыркнула и толкнула его локтем.

— Дурак! Я же не о том.

— Не знаю. Мне кажется, это глупость.

— Просто ты плохо смотрел, — в ее голос просочился яд. — Очень плохо, очень невнимательно!

Вместе они вновь устремили взгляды на экран. Человек в яркой алой маске вышагивал вокруг Утахиме в роскошном кимоно, и вместе они сплелись в едином танце, словно дикой пляске. Так, наверное, она ощущала себя с Ниттэном, вдруг пронеслась мысль. Яркие краски после серого монохрома строгих правил семьи Номура.

— Иногда мне тоже хочется стать актрисой, — обронила Кагура, и, ощутив на себе пристальный взгляд и услышав смешок следом, надменно свела брови на переносице. — Я серьезно! Что может быть лучше, чем играть тысячи ролей? Каждый раз ты примериваешь новую маску и становишься кем-то другим, а потом частичка этой роли остается в тебе. Разве это не замечательно? Такой опыт!

На экране Утахиме продолжала танцевать с человеком в красной маске.

— Она всегда красиво это делает, да?

Там же, на экране, он продолжался — ее танец. Сделав оборот и скрывшись за рукавом дорого кимоно, Утахиме появилась из-за него вновь — лишь фон за ней сменился на серое небо, затянутое облаками, а дорогая одежда сменилась окровавленным рваньем. На чистой белой коже появились раны и синяки, но она все равно продолжала — уже в одиночестве на краю крыши, под дождем.

Грация никуда не исчезла, лишь обострилась. Будто бы кровь лишь сильнее подчеркивала образ мстительного духа, утратившего все. Но нет, вдруг подумалось Оторе. Она не онре. Она — и есть то, что тот потерял.

Пальцы Кагуры крепче сжали подлокотники, и она вдруг наклонилась вперед. В глазах ее словно сверкали звезды, и взбудораженным тоном, перебирая пальцами, она прошептала — тоном, словно говорила о чем-то священном:

— Моя любимая часть.

Язык змейкой пробежал по ее губам.

— Обожаю криминальные драмы. Плохие парни якудза, трудности на пути… Никто не понимает злодеев, они делают их скучными, просто злыми — но не в таких фильмах. Нет никого лучше злодеев… За ними интересней всего наблюдать.

Последнее движение танца, оборот — и прыжок. Вперед, в бесконечную пустоты, прочь с крыши — и, в последнем па, Утахиме словно вновь стала тем же прекрасным духом с постеров своих фильмов, лишь вместо грима в этот раз была же ее кровь.

Рядом раздались аплодисменты, и Кагура вскочила со своего места, продолжая смотреть на экран с лицом, будто ничего прекраснее в жизни не видела никогда. На лице ее застыла улыбка, и, опустив взгляд на Отору, она радостно огласила:

— Браво! Браво! Ну разве не замечательно?

Отора моргнул и отвернулся — и в лицо ему ударил мелкий моросящий дождь.

Следы крови на крыше вели вперед, к ее краю, и он медленно двинулся туда, после чего, замерев на секунду, с опаской взглянул вниз — а там, совсем близко, на асфальте распласталось тело Кагуры, искаженное, изломанное, словно кукла. Глаза у нее закатались, а кровь на лице давно высохла. И единственным живым, что было тут, была жирная черная муха, продолжавшая ползать у нее по лицу.

Нос. Скулы. И затем — глаз.

«Чтобы дойти до идеала, нужно много времени и сил».

Подсознание играется со мной, понял Отора и отшатнулся прочь от края крыши. Он зажмурился и отвернулся, так крепко, что глаза заболели — и вздрогнул всем телом, когда ему на плечо опустилась чужая крепкая рука. Она сжала сильнее обычного, но затем отпустила и легонько ударила его плечу. И голос — голос Миназуки — раздался совсем рядом:

— Ты успешно взломал ЛЕД. Все в порядке? Ты какой-то бледный.

На фоне раздавался шум, крики, но Отора во все глаза смотрел лишь на Миназуки — то, как тот сжимает его плечо, как произносит это. Во взгляде, в том, как был изогнут рот, были заметны мелкие детали — то, что Миназуки был доволен. И особенно в том, как лежала его рука на плече.

— Это был корпоративный ЛЕД, но ты справился. Ты молодец, Отора.

Ну точно, вдруг вспомнил он. Они же, «Коты» с нетехами, решили устроить облаву. И смогли. А все воспоминания до этого были лишь его борьбой с ЛЕДом. Ну конечно, с облегчением выдохнул он. Не было никакого кинотеатра. Просто он так настроил взлом — чтобы вместо скучного куба было что-то другое.

Он сидел в тесной комнатушке на одном из ящиков, рядом валялась дека — шнур от нее все еще был подсоединен к затылочному разъему. Аккуратно вынув его, Отора покрутил провод в руках, после чего взглянул на Миназуки, что никак не уходил. И продолжал держать за плечо, отчего-то.

Но затем он все же объяснился:

— Ты залез так глубоко, что мы думали — все. Сейчас твой мозг спечется.

Настолько глубоко…

Рядом появилось яркое пятно, и словно из темноты выпрыгнула Кагура. На лице у нее светилась счастливая улыбка, а в руке был зажата бутылка какой-то дешевой газировки со стеклянным шариком вместо пробки. И, пританцовывая, она едва не облила их с Мотизуки — и радостно заголосила:

— У нас получилось, получилось! Я всегда знала, — на лице ее сверкнула лукавая улыбка, — что ты гениальнейший хакер.

Когда она ускакала прочь, к остальным «Котам», Миназуки проводил ее долгим взглядом. И, не поворачиваясь, бросил:

— Ну и зачем все это было?

— Месть. За нашу мать.

За то, что дед бросил их. За то, что его упрямство погубило ее. За то, что…

Сегодня они начнут его — свой план по уничтожению «Номуры». Сегодня они…

— Мне кажется, это немного мелочно, — заметил Миназуки.

И это так.

— Лучше бы ты стал моим напарником.

— Миназуки…

— Шучу, — проговорил он с абсолютно каменным лицом. — Но я не возражаю. По крайней мере, вас ведет не просто выгода. В наше время это уже многого стоит. Но ты уверен? Это именно то, чего ты хочешь?

— О чем ты? — вяло бросил Отора.

И обернулся — туда, где веселились Кагура и остальные. За ними, на одном из экранов, мелькали новости: сначала бессмысленные, абсолютно разные, но, затем, картинка остановилась. Изображение небоскреба «Номура» сопровождалось подписью о том, что компания меняет направление своей деятельности. О том, что новый глава готовит все к тому, чтобы компания стала более открытой, к тому, что…

«Хоши Утахиме погибла!» — кричали новости, сменяясь на белый шум. — «Самоубийство звезды?»

— Это именно то, чего я хочу, — упрямо повторил Отора и обернулся, когда позади, вместо слов, до него донесся треск огня.

О нет. Только не огонь. Только не опять…

— Эй!

Вздрогнув, он вскинул голову — и уставился в глаза Кагуре.

Ну точно. Они же сейчас были в конференц-зале, а трещал камин. Он постоянно пугался, не привык еще к тому, как звучало настоящее дерево в пламени. К такому — к роскоши и лоску — привыкаешь не скоро. Кто-то, Нумачи, например, говорил обратное, но Отора им не верил. Привычки оставались, как и взгляд на жизнь… Но тут было красиво. Очень. Они постарались, чтобы привести это ужасающе скучное место, чтобы сделать из него что-то более живое — а не очередной безликий строгий зал в сером монолите небоскреба.

Они сделали это. Сделали!

— Поздравляю всех вас, неудачники! — заголосила Кагура рядом и звонко рассмеялась.

— Да пошла ты!

— Пошел ты! И вообще, оттащите Миназуки от пунша, он сейчас надерется!

Все они были тут. «Коты», нетехи. А на сцене, вдвоем, стояли они с Кагурой, и в руках у них был какой-то дрянной алкоголь. Она улыбалась одной из своих светлых улыбок, тех, на которые можно было смотреть вечно, и Оторе думалось — да, вместе, они смогут все изменить. Их жизни, «Номуру» — все сделать в тысячу раз лучше. Такая, в красивом дорогом кимоно, с собранными волосами, она так сильно напоминала маму, и Оторе думалось — да, вот тут она и должна всегда была быть. Там, где ее красоту ничто не затмит.

Но затем улыбка Кагуры изменилась.

Она склонила голову набок и взглянула ему в глаза тоскливым горестным взглядом, после чего уголки рта ее опустились и тихо, так, что музыка вокруг стала неразличима, так он напрягся, вслушиваясь, произнесла:

— Но этого ли ты действительно хочешь?

Отора странно взглянул на нее.

И моргнул.

А распахнув глаза, вместо конференц-зала увидел лишь пепелище. Огонь, пожирающий комнату за комнатой, догорающую вывеску бара Нумачи. И множество тел, обугленных, искаженных, что тянулись к нему черными страшными руками. Все они, как один, причитали — это ты виноват. Это ты нас убил. Все это — лишь твоя вина.

Тебе нет прощения. Твоя кровь проклята, и ты сам это знаешь.

Кровь Номуры.

Отора зажмурился… и, когда открыл глаза, перед ним вновь был конференц-зал. Но никто не смотрел на него, все говорили между собой. И лица их, словно маски, были пусты, фальшивы. Не настоящие люди, лишь их имитации.

— Ты ведь знаешь, — раздался далекий знакомый голос. Спокойный, умиротворяющий, на фоне которого даже пожар утихал, казалось, вслушиваясь. — Что все было не так.

Майтрея.

На руке вдруг стало щекотно, и Отора опустил взгляд вниз, туда, где по ладони ползла огромная жирная муха. Как завороженный, он уставился на нее и затем обернулся назад, где раздался уже другой голос, но тоже знакомый. Тот, что вызывал странную дрожь в руках. Из-за которого он решил плюнуть на запрет Нумачи убивать и расправиться с ним лично.

Нанами и двое его подчиненных, безликих. В руке у него был пистолет.

— Этого ли ты хотел, Отора? — заговорил Нанами, и голос его звучал сладко, как патока. — Этого ли ты пытался добиться своим неудачным взломом?

Глава 2. Земляничное заявление

В голове вновь раздался голос Нанами; тягучий, неприятный. Словно патока, он все лился и лился, затмевая приторным сахарным тоном все то ужасающее горькое нутро, что он скрывал за всем этим. Отблески огней сверкали на разбитых окнах, а он все так же стоял впереди, и в отсветах огня его лицо резко очерчивали пляшущие тени.

— Очень плохо, Отора. Очень невнимательно.

Затем, он занес кулак, но, когда опустил — Отора не почувствовал ничего. Лишь глубоко вдохнул, сипло, после чего резко распахнул глаза и в ужасе уставился вперед, будто бы там все еще мог поджидать его Нанами, будто бы там все еще был страшный пожар, запах гари и горелой плоти. Но вместо этого нос защекотал приятный сладкий запах, а к нему, ниже, склонился абсолютно другой человек. Ее волосы щекотали лицо, и Отора громко чихнул, после чего проморгался и непонимающе взглянул на Кагуру, что, упершись руками в стену за ним, смотрела ему прямо в глаза.

Она иногда так делала — неприятно жутко просто — смотрела пристально и не моргала, после чего обычно произносила какую-нибудь чушь и убегала, посмеиваясь. И этого человека хвалил Миназуки. Невероятно.

Когда ее лицо опустилось неприлично близко, Отора поморщился и отпихнул ее в сторону локтем, осматриваясь. Ну конечно, их комната. Опять странные сны. После выходов в матрицу всегда было так, и он никак не мог объяснить, почему; наверное, мозги перегружались лишней информацией и так сбрасывали стресс. Честно говоря, он бы предпочел, чтобы они показывали ему что-то другое, а не Нанами.

В плечи ему крепко вцепились чужие пальцы, и Кагура вновь заглянула ему в глаза — но лукаво, будто сейчас у нее в голове вертелась какая-то интересная мысль. Она лишь пробежалась языком по губам, смотря за тем, как темнеет с каждым мгновением лицо брата, после чего сдавленно хихикнула и ткнула его пальцем в бок, вызвав поток ругани и полный ненависти взгляд.

— Вставай, соня! Сегодня нас ждет важный день!

— У тебя каждый день важный.

— А вот и неправда! — возмутилась Кагура и разочарованно причмокнула. — Только особый повод может сделать день по-настоящему важным. Знаешь ли, это прям супер как важно. Не могу даже сказать! Как… ну… помнишь, мы устроили конкурс по поеданию собы?! Вот примерно вот так важно!

Отора, конечно же, был не согласен — но решил не умничать. Он тенью последовал за ней по узким коридорам, вниз, где их ждала Мама Кошка, между делом еле вслушиваясь в то, что болтала Кагура.

Наверное, она всегда была странная — не от мира сего.

Дома, у деда, это было тяжелее заметить, но она постоянно делала что-то, за что потом их гувернантка ругала ее и таскала за уши. Отора никогда не мог понять, почему она делала то или это, и только потом, уже в более сознательном возрасте, понял — она просто такая. Себе на уме. Потенциал странности раскрылся полностью, когда они перебрались к Нумачи.

Все дело было в том, что больше всего на свете Кагура обожала кино. Это пошло у нее от матери, не иначе.

Она изучала иностранный язык — в коммуне китайцев десятком этажей ниже она ловила каждое их слово, вынудила даже Нумачи припомнить свои корни, и все это лишь затем, чтобы смотреть старые гонконгские фильмы с дискеток без перевода. Бегала по крышам быстрее всех, потому что вечерами занималась пробежками по лестнице — шутила, что хочет стать чемпионом страны по легкой атлетике, чтобы утереть деду нос, а все потому, что в свое время впечатлилась «Огненными Колесницами», которые она нашла на одном из старых флоппи-дисков. Организовала свой кружок по просмотру фильмов, в котором по итогу остались лишь Отора с Миназуки, и второй просто спал каждый их просмотр. Кагура не была сторонником какой-либо идеологии, она просто ненавидела деда больше всего на свете — но один раз попыталась высказаться против Нумачи и его порядков после того, как посмотрела «Земляничное заявление», после чего они нашли ее перед входом в его бар с огромной шишкой на голове и трусами наружу.

Кагура постоянно смеялась, улыбалась в ответ на все — считала, что так неудаче надоест ее доставать, и она отстанет.

Но вместе с этим она легко завоевывала доверие, люди ее любили — и Отора этому завидовал, как можно было завидовать чему-то хорошему без злых умыслов за спиной. Просто ему хотелось быть таким же: популярным, веселым, но по итогу за ним закрепилось лишь звание плаксы и взломщика, когда как Кагура, казалось, была способна на все.

Даже переспорить Нумачи.

Они опять вцепились друг в друга, обильно жестикулировали, и в такие моменты маска рокового красавца сползала с его лица, обнажая истинное нутро. Стоя в стороне, пока остальные «Коты» тихо обсуждали их очередную стычку, Отора краем глаза наблюдал за тем, как изменилось лицо Кагуры — она всегда разительно отличалась от себя обычной, улыбчивой, когда что-то начинало ее раздражать. Но она все равно оставалась красивой — и, в такие моменты, когда она не дурачилась, она жутко напоминала мать. Ей бы и правда пойти в актрисы, но Кагура забывала о своих мечтах так быстро, что и сама не могла перечислить все, что когда-либо приходило ей в голову. Она не могла — но мог Отора.

Но то, что ему думалось — что Кагура легко переспорит Нумачи — было лишь иллюзией, потому что не было в мире человека более упертого, чем он. И потому, когда Кагура широко распахнула глаза, готовясь к очередному аргументу против, он резко — иногда поражало воображение, как быстро он мог двигаться во всей своей мешковатой одежде — выхватил кисэру и ею же захлопнул Кагуре рот, отчего та вдохнула немного табака и закашлялась. И воспользовался возникшей паузой в бессмысленном споре:

— Все это, конечно, славно, — он по-быстрому стрельнул в ее сторону взглядом, — но работа сама себя не сделает. У вас очередной заказ, дорогуши, и если вы сделаете его быстро и тихо, то наниматель наградит нас всех… м-м-м… чем-нибудь очень интересным.

— Он заберет все наши деньги! — завизжала Кагура, за что получила трубкой уже по лбу.

— Не слушайте эту бациллу и идите выполнять. Там потребуются все ваши умения, — Нумачи многозначительно обвел их всех взглядом, на мгновение остановившись на Оторе. Взгляд в эту секунду у него изменился, вместо знакомого лисьего выражения приняв какой-то отчаянный вид. Но всего на секунду. — На пути встретится система защиты с несложным ЛЕДом. Отора-тян, разберешься?

Затем, картинка словно мигнула. Вокруг была лишь темнота, обожженные стены. Нумачи все так же смотрел на него из-под густо накрашенных ресниц, но на лице у него была чужая кровь, губы дрожали. И, уже дрожащим голосом, он переспросил:

— Ты же разберешься, да? Отора-тян? Ты справишься? Боже, я так виноват…

Наваждение спало так же быстро, как и пришло, и, не получив в ответ нужной реакции, их учитель лишь выдохнул ему в лицо облако дыма, горького и приторного, от которого запершило в горле. И раздосадованным голосом заметил:

— Не спи на ходу. Ты у нас единственный с мозгами.

— Он нас еще и обсирает! Бей его!

Нумачи громко цокнул и закатил глаза.

— Миназуки, дай ей подзатыльника.

— Не смей!.. Ай! Караул!

То есть, никто его и не спрашивал. Как обычно.

Таскать с собой портативную деку было тяжело — она весила немало, тем более хорошая, а на установку в голову у Оторы не было денег (да и желания тоже, если откровенно говорить). Он был не особо большим фанатом хрома, полагая, что на стандартном головном импланте можно было и остановиться; а потому придумал для себя способ более эффектный и удобный. Нашел на свалке старого бота, пересобрал его, приделал пару лап и хвост. С Кагурой они долго сидели над его внешним видом, придумывая, как бы незаметней украсть меховое боа у Нумачи, и, в конце концов, создали его.

КОТа. Кибернетического Осведомителя Транслятора.

Имитацию настоящей кошки. Черную, как ночь. Отора никогда в своей жизни не видел кошек: они вымерли еще до того, как он родился, а потому мог ориентироваться лишь на старые фильмы и картинки в Сети. КОТ умел мяукать, даже ласкался, но он все еще был роботом — холодным и бесчувственным.

Они наделали несколько копий, но работал пока только черный.

Настраивая соединения, чтобы штекер не люфтил, Отора украдкой поглядывал на Кагуру: та прихорашивалась перед зеркалом, примеряя недавно стащенные ею кроссовки. Им бы, по-хорошему, давно разъехаться — они были уже далеко не в том возрасте, когда мальчик и девочка могли быть соседями — но Кагура наотрез отказывалась. Оторе же казалось, что это было как-то неправильно. Но он, на всякий случай, не возражал. И был вполне доволен.

— Если бы кто-то увидел, как я взламываю ЛЕД портативной декой первого поколения, меня бы засмеяли даже суши-бои.

Кагура провернулась на ноге и лопнула пузырь ртом.

— Кого волнует мнение каких-то задротов? Ты еще спросил бы у ребят с шестьдесят восьмого.

— Вообще-то, я у них и…

— Ну конечно! — Кагура широко распахнула глаза и взглянула на Отору настолько выразительно, что ему вдруг стало стыдно. — Кто вообще слушает придурков с шестьдесят восьмого? Не-техи предоставили тебе хорошую деку, совершенно бесплатно! Удивительно, что у них она вообще была. Ты видел Миназуки? У него даже порта нет. Как живет?.. Больной, наверное.

— Он хотя бы не пускал слюни у входа к Нумачи.

Отора даже не поднял головы, когда поймал прилетевшую в него расческу. Лишь едва заметно улыбнулся, стоило Кагуре рядом сделать несколько шагов, обойти его кругом и затем задеть КОТа ногой. Неторопливо она подняла ногу вдоль хвоста, и КОТ заурчал, ощутив прикосновение. Наверное, расценил как поглаживание.

— Тебе бы стоило ценить то, что имеешь...

— Имею что? Мне тут не место, — отрицательно покачал головой он. — Я вообще высоту не люблю, а мы только на ней и работаем.

— Зато ты лучший взломщик в «Котах»! Кто еще сумел бы собрать своего маленького дрона?

Кагура опустилась рядом и начала ласкать КОТа, в ответ на что тот потерся мордой ей о ладонь. Играя с ним, она мягким голосом продолжила:

— Ты много работаешь, и твои заслуги окупаются. Знаю, это не так заметно, но все тебя тут ценят. Миназуки не просто так постоянно говорит тебе о партнерстве. Он считает, что с ним ты сможешь раскрыть свой потенциал.

— Но я не хочу уходить от тебя.

Отора поджал губы.

— Не после всего… что произошло.

— Так говорят люди, которые влюбились, — когда он резко вскинул голову, Кагура прикрыла рот ладонью с широко растопыренными пальцами и с намеренно глупой паникой на лице забормотала: — Ах-х-х! Вот оно как! Но это запрещено! Мы с тобой близнецы, тут даже никакой лазейки нет!

— Идиотка.

— Ничего, я тебя понимаю, — поджав губы, она закивала и продолжила свою глупость. — Прекрасно понимаю! Как в меня не влюбиться? Зуб даю, даже Миназуки по мне сохнет больше, чем он любит молоко.

В этой жизни Миназуки признавался в любви лишь к молоку.

— Нет ничего лучше чашечки синтомолока, — с каменным лицом произнес он один раз и затем выпил из стакана. Молочные усы ему совсем не шли.

Так и сказал.

Почему-то от воспоминаний о Миназуки и его страсти к молоку у Оторы мгновенно пропало настроение шутить: слишком много глупости на один квадратный метр. Он поморщился, когда КОТ затарахтел громче нужного — видимо, вентилятор еще барахлил — и уже было потянулся к тому, но не сумел. Чужая рука крепко перехватила его за запястье, а следом ногой в грудь его толкнули на пол. Раздался звон покатившихся инструментов, и Отора замер, в шоке смотря на оседлавшую его Кагуру.

Ведя языком по губам, она смотрела на него так, как Нумачи всегда глядел на клиентов.

— Знаешь, Нумачи-сан верно говорил, что пока не попробуешь… не узнаешь.

— Попробуешь что? — тупо переспросил Отора, и Кагура наклонилась к нему ближе.

Ее пальцы пробежались у него по лицу, пока, наконец, не замерли, обхватив его за подбородок. И она наклонилась ближе, так неприлично близко, что Отора сумел ощутить ее дыхание на щеке. Сердце отчего-то забилось чаще, и он задрожал, когда пальцы опустились ниже, на шею…

— Попробуешь запретный плод…

И Кагура наклонилась окончательно.

Их губы соприкоснулись, всего на секунду.

Но никакого глубокого поцелуя не вышло, Отора не успел ничего ощутить — Кагура мгновенно отпрыгнула в сторону, будто самая настоящая кошка, и начала плеваться с таким видом, будто бы съела что-то острое. И, откашливаясь, она начала нарезать круги вокруг КОТа, далеко высунув язык.

— Фу, ну и гадость! Ты почему ничего не сделал?!

— А что я мог сделать?.. — Отора непонимающе заморгал, и Кагура свела брови на переносице.

— Как это что? О боже… Ну, знаешь! — она потрясла головой, будто бы не сама начала эту глупость. — Слушай, не всегда надо слушать то, что я говорю, и поддаваться тому, что я делаю! А то выглядит, будто тебе и правда понравилось! Ух, знаешь? Я буду ждать тебя на крыше. А то Миназуки что-то заподозрит, а у него просто нюх на такое!

И ушла, оставив Отору в растерянном состоянии.

Нет, в самом деле, Кагура была безумна… Иногда. В этом было что-то очаровательное, во всех ее недостатках, и Оторе нравилось, что она не старается гнаться за идеалом, живя так, как хочется ей. Она всегда так делала: поступала так, как полагала нужным сама, не считаясь ни с кем. Он так не умел.

— На тебя всегда легко было повлиять. Такой открытый. Скажи я тебе: «давай убьем Нанами», ты бы так и поступил, да? Ты ведь именно так и поступишь. Жаль… Очень жаль. Ты единственное, о чем я жалею.

Отора резко вскинул голову, не понимая, к чему Кагура это сказала, но в комнате он был один.

На крыше как обычно дул пробирающий до костей ветер, и стайкой они бежали тенями по высоткам, пролетая над каменными колодцами мертвых дворов. Отора ненавидел эти моменты. В близящейся смерти не было ничего хорошего, только сердце билось сильнее и на лбу выступал холодный пот. Он не мог вынести ощущения пустоты под ногами, но, зажмурившись, прыгать он не мог. И, как и во сне, он моргнул всего-то на секундочку — чтобы оступиться и ощутить, как сердце пропустило удар, как под ногами ничего нет, как…

Боже, лучше бы он упал. Если бы он только упал в тот день, ничего бы не произошло. За что ему все это, за что он заслужил? Он ведь правда хотел лишь лучшего, хотел показать себя таким же сильным и умелым, как и Кагура. О боги, за что же вы так сильно его не любили? Неужели все это было наказанием за то, что их мать убила себя? Но ведь они не нарушали никаких уставов, не умерли раньше родителей. Им незачем было отправляться в ад.

Чужая рука резко обхватила его запястье, и Отора вскинул голову — на него во все глаза смотрела Кагура.

В горле пересохло.

— У меня ощущение, — пробормотал он, — что я это уже видел.

В ответ она улыбнулась самой мягкой из своих улыбок и помогла ему выпрямиться.

Они бежали дальше, и каменные джунгли начали сменяться низкими крышами; ниже, пока, наконец, они не добрались до складов на окраинах. В таких местах людей было немного, но кто-то наверняка был: корпорации, владевшие складами, прекрасно знали о том, что есть голодные до их богатств люди, такие, как они. Но это были не секретные сервера, что-то, что властителям города не столь было нужно — а потому взломать местный ЛЕД было ничуть не сложно.

Отора опустил КОТа на землю, и тот побежал вперед, ища, где мог подсоединиться к местной Сети. Затем, он поднял голову — и долгим взглядом уставился на огромный логотип корпорации «Номура».

Эта корпорация. Эта семья. Это место…

— Отора-а-а! — раздался оклик позади. — КОТ нашел разъем!

Ну конечно. Именно с этого все и началось.

Им заказали «Номуру». Сложно было сказать зачем. Отора никогда не мог понять, что кому-то могло понадобиться у них, но это в начале — уже потом, вне симуляции, он понял, что эта корпа была накрепко повязана с тем страшным миром, что лежал за Эдо. Так сказал ему Майтрея. Майтрея всегда говорил правильные вещи, он всегда указывал на то, на что нужно. Он — божество, будда, спустившийся к ним в бренный мир с горы бессмертных, и Отора был бы полным дураком, не послушайся его совета.

Да. Точно. Все это — лишь симуляция.

— Он и правда на тебя так сильно влияет…

Отора качнул головой, и затем поднял взгляд — на Кагуру рядом. Тоскливым взглядом она смотрела вперед, туда, где Миназуки отчитывался Нумачи о проделанной работе и передавал щепку с данными. Несколько секунд пронаблюдав за тем, как растягивал Нумачи губы в жеманной улыбке, он еще раз опасливо взглянул на сестру и проморгался.

— Кто? Нумачи?

— Если бы только, — улыбнулась она.

И, затем, не отвечая, шагнула вперед.

После таких дел Нумачи всегда раздавал им награды. Большинство брали деньгами — этого было немного, но достаточно для жизни в их мега-башне. Нумачи содержал их, они жили и ели у него абсолютно бесплатно, поэтому особо много им нужно и не было. Сам Отора просил только их, для траты на хром; Кагура же каждый раз заказывала какую-то чушь, начиная от дисков и заканчивая какими-то доисторическими плакатами фильмов. Вся комната была в них.

Фильмы с их матерью Нумачи приносил им бесплатно. Наверное, что-то знал.

Отора никогда не спрашивал.

— И что в этот раз?

Они сидели в своей комнате, и Отора настраивал КОТа. Корпоративный ЛЕД заставлял того глючить, и иногда он бесконтрольно мяукал, упираясь при этом в стену. Тем временем Кагура кружила по комнате, продолжая держать в руках свежую добычу: глаза ее сверкали, и, расслышав вопрос, она остановилась прямо позади Оторы.

— Старые газеты. Распечатки. Круто, да?

— Чем больше я за этим смотрю, тем больше мне кажется, что тебе просто нравится собирать хлам.

Кагура резко опустила на него взгляд. Последующий пинок в спину не был неожиданным, так что Отора лишь хмыкнул, же не уклоняясь. Значит, он был прав.

— Если ты живешь со мной в одной комнате, значит, ты тоже хлам?

Она причмокнула и опустилась на пол рядом, после чего прижалась в бок. Она была теплая, пахла клубничкой жвачкой, которую раздобыл кто-то из «Котов», и Отора замер, наблюдая за тем, как ее пальцы порхают над страницами самодельного альбома. Там была целая куча газетных вырезок. Если их не приносил Нумачи, то Кагура доставала их где-то в «Хорае». Самые разные новости: от каких-то незначительных событий, до чего-то крупного.

Разгладив свежо закрепленную новостную сводку, Кагура с гордостью отозвалась:

— Мне нравится наблюдать за историями в заголовках. Помнишь, раньше на сороковом этаже была фотокабинка? Которая еще печатала фото на настоящей бумаге. Самым интересным было смотреть на неудачные фотографии. Потому что в них, — она высунула язык, ровняя вырезку, — всегда есть что-то настоящее. Как и в газетных вырезках. Мир вокруг кричит только о самом громком, но никто не обращает внимания на мелочи. Как в местных газетах. Ты слышал? На семьдесят третьем вчера родились тройняшки. И они совсем одинаковые! Ну вот, не отличишь совсем! Как думаешь, мы в детстве такие же были?..

Она продолжала говорить и говорить, перелистывая страницы, а Отора наблюдал за тем, что было написано в заголовках. Один сменялся другим. «Наследники семьи Номура похищены! Отчего Номура Хиробуми так медлит?!», где крупным планом было лицо деда; «Самоубийство звезды! Хоши Утахиме обнаружили мертвой в трущобах!»…

— Даже такие моменты, — пальцы Кагуры пробежались рядом со старым изображением Утахиме, еще живой, — нужно ценить. В конце концов, она сделала нас теми, кто мы есть. И надо уметь принимать события… Даже если они были не самыми хорошими. Уроки извлекаются из всего, даже из самого плохого.

Затем, она несколько секунд подумала и начала листать страницы, так быстро, что Отора уже не мог разобрать, что там было написано. И воодушевленным тоном бросила:

— Слушай! Если дело Нумачи-сана прогорит, то мы тоже можем попасть на страницы газет! И стать частью чего-то большего! Круто было бы, да?

— Каким образом?

Отора склонил голову набок, и Кагура раздраженно цокнула:

— Ну, сделаем что-то неимоверно крутое! Нассым деду в ботинок, боже. Столько вариантов, это сейчас совсем не важно! Ты бы хотел, ну?

— Я бы… — помедлив, Отора опустил взгляд на альбом. И медленно кивнул, затем улыбнувшись. — Да. Я бы хотел.

А там, на странице внизу, и правда была их фотография. Всех их, «Котов», прямо напротив бара Нумачи. Вырезка из местной газеты, что делали ребята из «Хорая»: о страшном пожаре на верхних этажах, что унес с собой жизни множества детей.

Глава 3. Заводной апельсин

— Два — две сосновые иглы…

Отора с Кагурой играли в тэмари.

В старом доме это было одно из немногих развлечений, которое им позволяли; дед не любил шум, поэтому беготню и прятки запрещал. Удивительно, что он позволил им играться с мячом во дворике, наверное, все дело было в том, насколько тот был удален от его кабинета. Лишь бы не мешались под ногами, лишь бы не попадались на глаза. Дети, появившиеся без его ведома, контроля, несшие в себе кровь человека, из-за которого все это началось.

Потомки Ниттэна.

Отора плохо помнил Ниттэна. Тот почти не бывал дома, а умер, когда им не было от силы десять. За что они так заслужили ненависть деда? Что они сделали?

— Украшенья доставай…

На самом деле, сколько Отора не вспоминал, он никогда не мог вспомнить, чтобы они с дедом хоть как-то пересекались, исключая редкие семейные встречи или те, где присутствовали СМИ. Это сейчас уже он прекрасно осознавал, что все это было лишь показухой для журналистов, чтобы те съели сладкую пилюлю о счастливой семейной жизни, а на самом-то деле ничего из этого не было. Наверное, слухи про свою связь с гибелью Ниттэна дед тоже пресек на корню, чтобы в глазах общественности семья Номура продолжала сохранять свой престиж. Но дома они почти не виделись. Каждый раз, когда дед смотрел в их сторону, внутри у Оторы что-то в ужасе сжималось — только Кагура и отвечала ему долгим вызывающим взглядом, наверное, тем самым вызывая ненависть деда еще больше. Потому что так смотрел Ниттэн, тот человек, что подарил Утахиме что-то намного важнее детей.

— Кадомацу наряжай…

Силу воли возразить контролю собственного отца.

— На цвета их посмотри…

Отора с Кагурой играли в тэмари…

— Три — сосновые ростки…

Когда мяч пролетел намного выше его головы, Отора обернулся — и, словно в замедленной съемке, увидел, как тот неторопливо катится в сторону вышедшей из внутренних покоев делегации. Дед вместе с его самым верным подчиненным, тем строгим стариком. Когда мяч мягко ударился о его ноги, наконец, затормозив, Отора замер, в ужасе смотря на него — и не в силах поднять глаза на деда.

Потому что ему не нужно было знать, как тот смотрит на него.

— На вершине Кадзусы…

Дед всегда смотрел на одинаково. Что бы не случилось, что бы не произошло. В день рождения, во время похода в храм. После похищения, во время болезни. В его взгляде всегда было чистейшее презрение, словно перед ним стояли не люди, а лишь две жалкие ошибки его расписанной по минутам жизни. Этот человек никогда не любил их, они были лишь грязью под его ногами и следами ошибки, когда он доверил жизнь своей дочери такому человеку, как Ниттэн. Когда назначил его ее телохранителем.

Отора медленно поднял взгляд, зная, что этого не избежать.

Но там, вместо чужого хмурого лица, был яркий экран. В полумраке он всегда казался ослепительным — Кагура всегда выключала свет, когда они смотрели фильмы по ночам. Почему-то это приводило ее в ужасающий восторг. Словно в настоящем кинотеатре, так она всегда говорила, и затем готовила какую-нибудь быструю закуску, чтобы они вновь окунулись с головой в какой-нибудь бессмысленный фильм, о котором она на прошлой неделе прочитала в Сети.

После переезда с матерью жить стало попроще — никаких строгих указов деда, можно было даже не спать после полуночи. Ну, по секрету, разумеется. Мать уходила на встречи, пыталась договориться с режиссерами, продюсерами. Она, все же, была известной актрисой, но из-за конфликта с дедом количество работы у нее значительно убавилось. В такие ночи дома было особенно одиноко, поэтому они заполняли пустоту в сердце кино.

— В фильмах есть настоящая магия, — говорила Кагура, когда они смотрели очередную ленту. Глаза ее неотрывно наблюдали за происходящим на экране. — Когда я смотрю фильмы, больше всего внимания я уделяю злодеям. Видишь ли, хорошему злодею тоже можно сопереживать. Он творит зло только в понимании главного героя, но на самом-то деле точно так же просто хочет выжить и добиться поставленной цели. Из-за этого конфликта главному герою приходится переживать уйму страданий, отчего зрители ненавидят злодеев. Но фильм, в котором злодей победит, не заинтересует зрителя. Поэтому злодеи всегда проигрывают, а зритель получает чувство катарсиса. Но мне нравятся злодеи. Поэтому мне нравишься ты, Отора.

Ее пальцы пробежались по волосам, и затем она взглянула на него с улыбкой, широкой и светлой.

— Случайно ты заманил братца Нанами к нам в мега-башню и убил этим всех, кроме Миназуки! В чьем-то понимании ты настоящий злодей!

С каждым словом ее голос искажался, меняясь. Становясь более грубым, мужским, и, когда Отора моргнул, черты лица Кагуры распылись, меняясь на похожие, но другие — на лицо Нанами, что смотрел на него с той же блаженной улыбкой.

— Поэтому умри и подари мне наконец чувство катарсиса.

Иногда Отора удивлялся, как они с Кагурой были похожи. Глаза, улыбка, что-то во взгляде. Нанами словно был ее искаженной копией, фальшивкой, созданной его сознанием, чтобы смириться с утратой. Но Отора знал, что это не так — что Нанами существовал на самом деле, и именно он и был главным злодеем этой истории.

Нанами тоже был в поместье.

Отора помнил его — потому что тот всегда приходил с Генсаем и задирал их с Кагурой. Он был старше всего на пару лет, но он всегда вел себя иначе, не как ребенок. Словно постоянно пытался чего-то достичь, сделать. Стать кем-то другим. В его взгляде постоянно было презрение, обращенное в их сторону, и Нанами постоянно над ними издевался.

Ничего не помогало. Матери жаловаться не было смысла, а их гувернантка говорила, что все это глупость. Не то, что Нанами над ними издевался, пока никто не видел, не то, что он бил их и пинал, а тренировки с боккэном, которые устраивал Генсай, использовал, чтобы выплеснуть свой гнев.

— Никогда не используй силу против кого-либо, — говорила учительница, и Отора молча внимал ей. — Все конфликты можно решить мирно, договориться. Ты хороший мальчик, поэтому наверняка найдешь способ.

Свет переключился.

— Ему надо было дать отпор. Врезать в челюсть, так, чтобы он завалился на спину, а потом пинать по почкам, пока он не взвыл бы и не начал бы умолять.

Закурив кисэру, Нумачи выдохнул в воздух тяжелое облако дыма и одарил его безразличным взглядом. Ногти его то и дело постукивали по трубке.

— Видишь ли, есть такие люди, которые понимаю лишь язык силы. Сколько не пытайся ты с ними договориться, они будут стоять на своем. Но, зато, когда ты выбьешь из них все дерьмо, унизишь и покажешь их место, они мгновенно примут твои условия. Такие люди, как этот твой Нанами — из таких. Он слишком самоуверен, поэтому разговор с ним должен быть коротким. Просто сожми кулак и ударь.

Нумачи указал на Отору пальцем, и тот кивнул. Ну конечно. Язык силы.

Надо было просто отомстить, чтобы Нанами понял, насколько сильно он ошибался. Насколько тяжелым был его грех. Люди, что брали от других и ничего не давали взамен всегда были такими — и их всегда настигало правосудие, а все потому, что они не умели созидать. А значит, чтобы стать настоящим протагонистом своего фильма, того, где герой добьется своего и все закончится хэппи эндом, ему нужно было разобраться со злодеем. Убить его… и получить расплату кровью.

Так и думал Отора, когда стоял напротив горящего бара Нумачи.

Перед ним стоял Нанами с двумя его людьми позади. Он смотрел свысока, безжалостно, молча. Самый настоящий злодей, как раз для финала. Можно было ударить его наотмашь. Сломать нос, а потом долго и упорно бить по лицу. Можно было схватить тесак и резануть прямо по глотке. Чтобы его кровь залила тут все, чтобы Нанами схватился за горло и задыхался, пуская кровавые пузыри, пока его тело все еще дергалось в конвульсиях. Можно было связать его и кинуть в огонь, чтобы он сгорел заживо. Он будет кричать, его кожа будет плавиться, словно расплавленный сыр. Можно было…

Но Нанами не любил фильмы. Отора знал, что больше всего в жизни он ненавидел Утахиме, а потому испытывал ненависть к кинематографу. И потому он не стал действовать по клише; дождался, когда Отора с криком бросится на него, а потом ударил в живот. Повалил на землю и затем занес кулак.

— Ринго. Принеси цепь.

В глазах Нанами плясали огоньки азарта, он был счастлив — каждый удар его так и кричал о том, насколько он был рад наконец выместить свой гнев. Но лицо его было парадоксально спокойно, бесстрастно, словно настоящая маска, и лишь во взгляде ощущалась улыбка, настолько пышущая опьянением от восторга, что и этого было достаточно, чтобы все понять.

Голос тоже был пропитан им насквозь:

— Кто бы мог подумать, что вы выживите! Я бросил вас в самом поганом районе, когда эта идиотка Утахиме сдохла, думал, что если вас не убьют местные, то точно продадут на органы, а вы все же выбрались! Поразительно! — его пальцы сомкнулись на глотке, и Нанами ощерился, словно дикий зверь. — Прости. Я правда жалею, что не убил вас тогда. Синмон сказал притащить вас обратно, но, боже. Кому нужны крысята, которых Хиробуми терпеть не может? Он наверняка был очень рад, что вы померли, и он будет рад и дальше — потому что о том, что вы, ублюдки, выкарабкались, знает только Синмон! Но ничего. Правда. Я исправлю эту небольшую оплошность. Все же, Хиробуми не любит вещи вне его контроля. Например, таких крыс, как вы.

Да. Дед никогда не любил вещи, которые не мог контролировать. Отора помнит это четко. Больше всего в жизни он ненавидел Ниттэна, и их — тех, кто нес его кровь. Мама тоже говорила об этом, плакала — прямо в день перед самоубийством. Тогда она обнимала их двоих, крепко, и шептала о том, что если бы не дед, то ничего этого бы не произошло.

— Если бы вы только не рождались, он бы никогда не перекрыл мне кислород! А теперь он не дает никаким студиям взять меня на работу! — кричала она (и в этим секунды она выглядела страшно, демонстрируя, что все же была дочерью своего отца), а потом, спохватившись и испугавшись внезапной вспышке ярости, заплакала сильнее. — Простите меня, пожалуйста, простите меня… Я так виновата…

Поэтому она и спрыгнула. Исполнила свое любимое танцевальное па перед финалом и сиганула вниз, не в силах больше терпеть чужой ненависти. Ох, Отора прекрасно ее понимал. И, вновь увидев ее последние мгновения перед глазами, он лишь улыбнулся шире, когда вместо лица матери узрел лицо Кагуры. Мертвенно бледное, с стеклянными глазами, но все с той же улыбкой.

— Ты глупо поступил, Отора. Тебе не стоило лезть в корпоративную сеть со своей маленькой глупой игрушкой. Вы там так сильно наследили… уму непостижимо. Забавно, да?

В руках Нанами сверкала цепь, а на лице его проступил ужасающий восторг.

— Ты опять опоздал. Видел смерть своей сраной мамочки, но не сумел остановить ее. И сейчас, вместо того, чтобы помереть быстро, как все, ты пришел самым последним. Ты всегда опаздываешь. Даже на собственную смерть. Боже, что с тобой не так? Почему ты еще жив?

Слова, произнесенные не голосом Нанами — но его собственным. И прям перед ним, возвышаясь тенью, стоял он же — сам Отора, в руках которого была цепь.

Ох, как же больно это было. Сначала они сломали ему руки, затем били, долго, чем только попадется под руку. В отблесках пламени сталь в руках у Нанами сверкала ослепительным золотым светом, и так каждый раз, когда он заносил ее для удара. Вниз, вниз, вниз. Цепь сомкнулась на глотке, а затем они потащили его вниз, к машинам — где привязали к заднему бамперу и прокатили вокруг мега-башни, лишь для того, чтобы затем вернуться наверх. Чтобы закончить.

Никто им не мешал. В их мега-башне никому не было дела до них, живущих на самом верху.

Никто не лез в дела корпорации.

Все боялись.

Отора их ненавидел.

Жалкие трусы, из-за которых погибла Кагура. Те, кого они называли друзьями — плюнули на них, махнули рукой, лишь наблюдали за тем, как медленно расправляются со всеми корпораты. Но больше них только Отора ненавидел Нанами, и единственным желанием в его мозгу осталась месть. Отомстить, так, чтобы тот никогда не оправился. Так, чтобы…

Он закашлялся, когда на него вылили что-то пахучее. В руках Нанами сверкнула зажигалка.

— А вот и он. Катарсис. Не чувствуешь, Отора?

Катарсисом Оторы должна была стать смерть.

Он в самом деле всегда опаздывал. Ничего не мог сделать. Из-за его самонадеянности и ошибки погибли остальные. Он не сумел сохранить ни сестру, ни мать. И ошибок становилось все больше, больше, пока они не накапливались, словно огромный кластер. В такие моменты, когда что-то внутри него давало сбой, просыпалось чувство разумного. И скулило, голосом Кагуры, голосом Нумачи, голосом Нанами — выло о том, как он виноват. Ах, если бы только он мог исправить прошлое. Ах, если бы только он был в состоянии обменять свою жизнь на жизнь Кагуры. Она заслужила жить куда больше, чем он.

— Если бы я только не уехал в тот день… Если бы только…

Этот голос… Нумачи.

Он всегда казался Оторе человеком, которого было сложно удивить. Умело играл на публику лицом, оставаясь загадочным и бесконечно далеким ото всех проблем. Отора завидовал этому. Он так не умел. Нумачи всегда смотрел на них, своих учеников, тех, кому дал кров, из-под густо накрашенных ресниц загадочным лукавым взглядом, улыбался, а затем выдыхал приторный густой дым. Он очень редко злился. И никогда — не грустил.

Но последние воспоминания Оторы о нем были полны чужого дрожащего голоса. Как он шептал, находясь совсем близко-близко, скорее для себя, чем для кого-то другого.

— Если бы только…

Это был единственный раз, когда он видел, чтобы Нумачи плакал.

На следующей фразе его голос стал строже, тяжелее.

— Месть — это не выход. Ею ты ничего не добьешься, только сделаешь хуже себе.

Он говорил это, а все, что мог видеть Отора в тот момент — лежащего рядом Миназуки, того, кто принял весь удар на себя. Выбившего канистру с бензином; поймавшего зажигалку раньше, заградив Отору собой. В тот момент он был точно так же серьезен, как никогда до этого, и лицо его сохраняло стойкое выражение — но, когда вспыхнуло пламя, даже он взвыл. Никогда еще Отора не слышал таких страшных криков, и в тот момент все внутри него сжалось от ужаса.

Он опять опоздал. Кто-то опять умер ради него.

Боги, он был так виноват, так виноват.

Лишь случайность спасла Миназуки от смерти. Но, лежа с ним на пепелище, чувствуя, как в том куске обугленной плоти, в который он превратился, еще теплилась жизнь, Отора не мог не думать о том, что он обязан отомстить. Все это было его виной. Он должен был искупить свою оплошность, дать небесам понять, что он был готов потратить всю свою жизнь на то, чтобы выплатить долг.

Сколько бы раз он не переродился.

— Ты — лишь жалкая копия Ниттэна. И ради таких, как вы, он умер?!

Голос Нанами эхом раздавался в ушах. Дрожащий от ненависти.

Когда Отора поднялся, в глаза ему бросился фрагмент зеркала. Разбитое, то, что стояло у Нумачи в одной из комнат. И, когда он подошел ближе, то увидел вовсе не себя — оттуда на него смотрела Кагура. И что-то — что-то осуждающее — в ее взгляде ему не понравилось.

Ах да. Ну конечно. Так он и решил — что будет жить ради нее. Осуществлять ее мечты в жизнь. Исполнение чужих ролей… и прежде всего он начнет с себя и исполнит ее роль.

Чужие руки легли на плечи, и Нумачи, заглядывая ему в глаза, продолжил бормотать свою мантру:

— Останься. Ты себя погубишь, — в его голосе ощущался страх. — Не уходи! Местью ничего не решишь! Неужели ты думаешь, что это и есть путь? А что потом! Что ты будешь делать, когда отомстишь?!

Ничего не понимал. Как обычно.

Выхода нет.

— Такие люди, как Нанами, понимают лишь язык силы.

Нумачи с отчаянием закусил губу.

— Куда ты пойдешь?! Ты видел себя? Едва на ногах держишься! Пожалуйста, Отора-тян…

Он моргнул.

Но, когда он раскрыл глаза, перед ним был не Нумачи — Кагура. Живая, от нее даже пахло той дурацкой синтетической жвачкой, и, крепко вцепившись ему ногтями в плечи, она страшным взглядом посмотрела на него и зашипела:

— Если ты пойдешь мстить Нанами, то никогда не найдешь успокоения! — рявкнула она, так живо что он вздрогнул. Упершись своим лбом в его, она тяжело выдохнула и куда тише продолжила: — Ты просто погубишь и себя и свою жизнь. Плохие вещи случаются, Отора. Но надо учиться их принимать. Иначе ты станешь не протагонистом этой истории, а ее злодеем. А я не хочу, чтобы в конце тебя ждала смерть. Пожалуйста, не иди. Послушай меня.

— Но ты умерла.

Отора вяло улыбнулся ей, и Кагура мотнула головой, медленно, словно не понимая, о чем он.

— Люди умирают два раза. Первый — когда умирает их плоть, и затем — когда их забывают. Поэтому я буду жива до тех пор, пока ты меня помнишь. Но если ты погубишь себя… — ее руки обхватили его лицо, и затем Кагура заглянула ему в глаза. На ресницах у нее виделись капельки слез. — Кто будет помнить тебя?

Никто не будет. Его история исчезнет в водовороте жизни Эдо, став лишь маленьким кирпичиком в фундаменте больших трагедий. И если он умрет, это будет лишь закономерный финал… Но он хотя бы отомстит. А если выживет, то проживет долгую жизнь, которую полностью посвятит Кагуре — и тому, чего она желала. Ведь у него самого, как выяснилось в итоге, никаких желаний не было. Лишь слепое копирование.

— Что ты такое говоришь? — Кагура поджала губы. — Ты бы никогда так не поступил, нормальный ты. Оглянись! Ты теряешь себя! Пожалуйста, не иди. Останься. Этот человек лишь использует тебя, он…

— Я отомщу.

Не беспокойся. Я точно отомщу. Сделаю все так, как надо.

Так сказал Отора.

Затем, он протянул руку назад и выдернул шнур. Картинка перед глазами померкла, на мгновение, после чего его обступил уже знакомый холодный свет, от которого становилось не по душе. Зеленый. От люфта шея неприятно зудело, и некоторое время он просидел молча, вспоминая, кто он, что было явью, а что — лишь вымыслом, созданным симуляцией. Это был сто восьмой прогон за год, он постепенно приноравливался… но этого было недостаточно.

Для дальнейшего. Сейчас же — в самый раз.

Поднявшись на ноги, Отора оглянулся — и увидел, что Майтрея смотрит прямо на него. Все с той же блаженной улыбкой.

Затем, Отора произнес:

— Думаю, я готов.

Глава 4. Госпожа Кровавый Снег

Когда Нанами увидел их — близнецов, детей Ниттэна — в первый раз, они мгновенно вызвали в нем отвращение.

Он не понимал, почему Ниттэн променял свободу на игру в семью с дешевой актрисой; не мог себе представить, что он чувствовал по отношению к этим детям. Хиробуми терпеть его не мог, а потому перевел его от Утахиме к кому-то другому, тоже, несомненно, важному из совета директоров — и потому дети Ниттэна почти его не знали. Как и сам Ниттэн — их. Может, это было и к лучшему, как полагал Нанами, потому что так, хотя бы, он не был к ним привязан. Но потом произошел «инцидент», в ходе которого тот старикашка из совета погиб, а вместе с ним и его бравый телохранитель. Историю быстро замяли, но Нанами прекрасно понимал, что их поставили вместе не просто так: оба вызывали раздражение у Хиробуми, а потому избавиться от них для него было убийством двух зайцев одновременно.

Но после этого он возненавидел детей Ниттэна еще больше. Если бы не они, если бы не их рождение, тот был бы все еще жив. В этой дрянной семейке не было почти никого, кто мог бы пойти против Хиробуми и его старческого идиотизма, был лишь Ниттэн, как идеал свободы воли, но и того убили. В желании изменить семью Номура Нанами остался один, и эту ненависть он взращивал каждый день. Год за годом. И чем больше он видел, как сын Ниттэна начинает напоминать своего отца, тем больше вскипала в нем ненависть.

Жалкие копии. Им никогда не стать такими же, каким был Ниттэн.

Почему каждый раз смерть забирала лучших? Нанами не понимал этого. Судьба издевалась, забирая тех, за кем можно было последовать, тех, кто хоть что-то понимал в этой жизни. Но зато Хиробуми был все еще жив — такой же реликт прошлого, как и старик Накатоми. Вот два сапога пара, два жалких вонючих старикашки, которые угнетали собственный род тем, что все отказывались помирать.

Ниттэн мог быть жив, если бы не Хиробуми…

Нет. Не так. Ниттэн был обречен ровно с того момента, как повстречал Утахиме.

Нанами терпеть не мог дешевых актрис, но больше всех — ее. Жалкая дрянная женщина, забравшая Ниттэна себе и погубившая его. Она была упрямая, и это качество, к сожалению, передалось и ее детям. Каким бы сопляком и рохлей не был Отора, какой бы идиоткой не была Кагура. Хиробуми ведь предлагал ей вернуться, в тот самый момент, когда она оказалась на совсем уж дне — когда к ней пришли люди из якудза за деньгами. Ей ничего не стоило принести свои извинения и вновь окунуться в роскошную жизнь, но своим тупым упрямством она сгубила не только себя, но и детей. О, как был зол старик тогда. Говорил, что все это из-за Ниттэна. Неудивительно, что он даже не расстроился, когда Генсай принес ему «дурные» вести о гибели сопляков. Но они — эти дети — все же переняли себе что-то и от Ниттэна. Может, поэтому, когда он должен был убить их еще в первый раз, Нанами и засомневался. Ему стоило пристрелить обоих тут же, но он помедлил, и это дорого обошлось ему впоследствии.

Ох, если бы только Ниттэн был все еще жив…

Он был великолепным человеком. Все изъяны лишь подчеркивали то, насколько он отличался от остальных крыс в корпорации. Если у Нанами и был идол, то им был Ниттэн. Генсай всегда говорил, что это глупо, что боготворить умерших бессмысленно, особенно таких, каким бы муж Утахиме, но Нанами и слушать его не желал. Он жалел, что до смерти того так и не сумел привлечь его внимание: даже взял себе глупую фальшивую фамилию, Хошимия, имитируя его тупую женушку, но в их немногие интеракции Ниттэн лишь одаривал его ленивым взглядом и трепал по волосам.

Такой человек был погублен глупой женщиной… Невыносимо.

Чем больше Нанами размышлял об этом, тем больше понимал, что его жизнь состояла из разочарований. Он не был официальным наследником, лишь незаконным сыном, и, если бы не воля Генсая, его бы утопили, как котенка. На работе в корпу, куда его недавно устроил Генсай, его еще не уважали, для них он был желторотым птенцом (ему было лишь восемнадцать), и постоянно происходили какие-то проблемы… Прямо как сейчас.

Сидя за столом в офисе, в который за шкирку притащил его Генсай — к сожалению, это было отделение где-то в заднице мира, где ему приходилось учиться вести дела с мусором из Пустошей и трущоб, с которыми работала «Номура» — Нанами раздраженно стучал ручкой по столу. Что-то не складывалось. Он знал, что местные обитатели были тяжелы на характер, что с ними вообще нельзя было адекватно взаимодействовать, но они никогда не выходили за рамки дозволенного.

А теперь какая-то мразь устраивала резню в соседних филиалах.

Нанами туда не ездил — расследованием занимался соответствующий отдел — но его это весьма беспокоило. Прошел год с его назначения в этот офис, год с момента, как он исправил одну невероятную оплошность с детьми Ниттэна, и, казалось бы, все наконец начало налаживаться…

Закусив ноготь, Нанами еще раз перечитал предоставленный ему отчет. Это было очень плохо. Генсай наконец-то доверил ему что-то важное, ну, то, что он мог дать восемнадцатилетнему юнцу, зная, что тот не облажается (его роль в отделе была мала, но, тем не менее, он был не на самом дне), а сейчас все вело к тому, что Нанами все же придется просить у него помощи. Он пытался отыскать виновного, даже слушал сплетни местных обитателей, но все, как один, твердили какую-то чушь.

Боже, как вообще можно было даже думать о том, чтобы достигнуть вершины, когда уже тут начиналась какая-то херня?!

Запустив пальцы в волосы, Нанами тихо застонал. Он бы так и продолжил сидеть, страдая, если бы от унылых мыслей его не отвлек звонок по терминалу. С недоверием он покосился на экран и вздрогнул, когда заметил там имя.

Синмон Генсай.

В их время религия потеряла всякий смысл.

Кто-то молился Сети, думая, что в ней можно было найти спасение; кто-то предпочитал иных божеств, и под ними понимались многие: начиная от старых богов ушедшей эпохи и заканчивая чем-то гротескным, вроде поездов, что неслись по Пустошам, оставляя позади себя радужный шлейф. Но никто из этих богов не отвечал на мольбы о помощи. Они были глухи к обращенным к ним просьбам.

Что-то общее было в этих богах и корпорациях.

Нумачи никогда ни в кого не верил. Он знал, что в этом мире он сумеет помочь себе лишь сам, и всегда держался этого мнения. Но за последний год его мировоззрение пошатнулось; и он понял тех отчаянных, что находили спасение только в бессмысленных молитвах. Когда тебе ничего больше не оставалось, то начнешь умолять даже дьявола, лишь бы хоть кто-то помог.

В его окружении мало кто действительно верил в кого-то, предпочитая рассчитывать лишь на деньги. Но в «Хорае», насколько он знал, в той самой коммуне китайцев, куда так часто любили сбегать его ученики, еще сохранились частички веры в старых богов — и им даже выстроили храм. Нумачи было все равно, каким богам молиться, а потому он стал посещать их небольшой алтарь, украшенный всем, что только могло попасться под руку. Манэки-нэко с потрескавшейся краской, бумажные фонари, самые разные статуэтки. А в небольшом углублении, рядом с благовониями, стояла она — настоящая каменная статуэтка Бися Юаньцзюнь, богиня горы Тайшань. Милосердное божество судьбы. Ну чем не бодхисаттва.

Ритуал был прост: надо было вложить немного монет в деревянный ящик, а затем зажечь благовония. И сложить руки — так, как говорили в «Хорае», богиня могла тебя услышать. Но сколько бы Нумачи не молился, сколько бы не просил ее принести наконец успокоение тому человеку, что сейчас терзал себя в бессмысленной мести, ничего не происходило. Потому что никто не мог помочь тебе, кроме тебя самого. И, значит, сколько молитв не вознеси Нумачи Юаньцзюнь, ничего не произойдет. Даже если он попросит саму Каннон.

Сложив руки и зажмурившись, он забормотал мантру себе под нос. Ничего. Он помолится, а потом что-нибудь решит. В конечном итоге, если ни Будда, ни Каннон не хотели внимать его просьбам, то оставалось лишь взять судьбу в собственные руки. Он привык. С самой юности знал, что только так и можно было выжить.

— … в Шравасти, в роще Джета, в саду Анатхапиндады, вместе с великим собранием Бхикшу, числом 12 500 человек…

— Сутра Амита? Не знал, что ты такой набожный.

Распахнув глаза, Нумачи обернулся — назад, где стоял говоривший.

Миназуки.

За год он изменился — пришлось. После таких страшных ожогов Нумачи использовал все возможные силы и связи, чтобы подарить ему новое тело, и, к счастью, сработало. Почти полная кибернизация тела была самым крайним случаем… но это было намного лучше, чем продолжать жить калекой. И теперь перед Нумачи стоял не тот рослый юноша, что когда-то отказывался от любой аугментации, а почти что полный борг — лишь голова оставалось родной с частью кожи на лице. Если бы он только тогда не опоздал… если бы только… Миназуки не пришлось бы переживать подобный ужасающий опыт.

Вяло улыбнувшись, Нумачи вновь развернулся к статуэтке Юаньцзюнь и сложил руки. Но молитва никак не шла. Как можно было продолжать изображать из себя праведного человека, когда он знал, что вовсе не такой? Как мог он вообще просить о чем-то, если все это было лишь его виной? Не важно, слышит ли его Каннон, это ничего не изменит.

— Иногда на меня находит. Хочется притвориться другим человеком, — проговорил он и затем опустил руки вниз. — А ты? Зачем тут? Мне казалось, ты нашел себе новое место. Не-техи не слишком-то жалуют боргов.

— Если они с ними не работают, не значит, что они не помнят старых друзей. Я тут с доставкой.

И действительно, в руках у Миназуки был вытянутый длинный кейс. Опять какое-то старое оружие. Не-техи славились своей манией собирать вооружение настолько древнее, что никакой ЭМИ-импульс не мог ему навредить. Казалось бы, сто лет прошло, но оно все равно работало благодаря бережному уходу. Чудеса. Сегодня представить такое было невозможно, техника ломалась в тот самый момент, когда это было нужно корпорации.

Помедлив, Миназуки подошел ближе. Вместе они сложили руки и закрыли глаза.

— Ты стал выше. Изменил настройки тела?

— Никто не захочет работать с сопляком. А полностью замененное тело вызывает вопросы, если люди знают, сколько мне на самом деле.

— Логично…

Нумачи вновь приоткрыл глаза и устало взглянул на статуэтку перед собой.

— Поверить не могу, что прошел уже год.

В ответ Миназуки лишь промычал что-то нечленораздельное и кивнул.

— Как ты поживаешь? Работодатели устраивают? Если что, можешь вернуться ко мне, — на устах у Нумачи заиграла недобрая улыбка. — У моих покровителей всегда найдется место такому способному мальчику, как ты.

— Пока что все в порядке. Но я подумаю.

Ничего не вернется, как прежде, но, хотя бы, что-то удастся сделать как и раньше.

— Ты ничего не слышал о..?

— Мы не встречались.

— Ясно.

Он поджал губы и опустил голову ниже.

— Это моя вина. Прости. Если бы я не уехал тогда на встречу, то ничего бы не произошло. И ты бы тоже не…

— Нет смысла думать об этом. Прошлое не исправить, — отрезал Миназуки, и затем взглянул на Нумачи тяжелым мрачным взглядом. — Сколько не сожалей, чуда не произойдет. Мы должны сами все сделать. Это единственный выход.

— Да… Ты прав. Несомненно…

— Я кое-что нашел. Не уверен, что это про него, но если ты заинтересуешься, то можешь поискать. У меня, к сожалению, нет времени, чтобы со всем этим разбираться.

Нумачи удивился и вскинул голову, пораженно взглянув на Миназуки.

А тот рассказал ему страшную сказку с окраин: о человеке в кошачьей белой маске, глаза у которой были абсолютно черными. В одной руке у этого человека всегда был зажат ржавый клинок. Поговаривали, что этот дух — Бякко, так называли его местные — бродил по трущобам и убивал всех пиджаков, что забредали в их местность. Жестоко, кроваво. Но Бякко никогда не задерживался на одном и том же месте, он был словно призрак, который брел незнамо куда. Поговаривали, что одна рука у Бякко была странно изогнута.

Словно неправильно сросшийся перелом.

Это было последним, что сказал ему Миназуки. Затем он извинился и поднялся, отчалив к не-техам, и Нумачи остался наедине со своими мыслями, анализируя услышанное. Человек в белой кошачьей маске со сломанной рукой… Бякко — белый тигр. Белый, словно волосы этого человека. Погрязший в своем горе, он ничего толком не искал, когда как Миназуки нашел крупицу — достаточную для начала поисков.

Поджав губы, Нумачи выпрямился.

Ему нужно было кое-что проверить.

Новостные сводки «Хорая» были самым достоверным источником информации о творившемся в мега-башне и ее округе. Не было никого более щепетильного в сборе информации, чем их новенькой девчонки, что писала статьи — Дадзи, так ее, кажется, звали. И потому, пролистывая свежую распечатку, Нумачи быстрым взглядом осматривал новостные сводки: то, что могло помочь ему в этом расследовании.

Статьи об убийствах.

На улицах ближайшего к ним района постоянно кого-то убивали. Их мега-башня стояла около самой границы цивилизованного района, конечно, сюда еще могли дотянуться руки «Макаи-Мед», но, в основном, тут попросту ни у кого не было денег на то, чтобы за ним прилетели. А потому все темное, что обитало по ту сторону дороги, иногда проникало и к ним, включая новости.

Убийства в трущобах; все, как и говорил Миназуки. Однотипные, словно кто-то специально следил, пытаясь привлечь внимание. Или же, на самом деле, просто не думал — и продолжал свое страшное дело. И все жертвы как на подбор — корпораты низшего звена, работающие на одного и того же покровителя. Стало быть, это месть.

Затянувшись, Нумачи перелистнул страницу.

После пожара он восстановил бар. Конечно, теперь пришлось искать себе помощь, потому что после… инцидента его покровители дали ему еще одно ответственное задание, и он не мог находиться тут постоянно. Но приятно было вернуться домой. Не все удалось восстановить, но он постарался. Заказал даже посуду точно такую же, какая была раньше. Те раритетные тарелки, которые он когда-то давно выкупил у кого-то в Дзигоку, и так далее, так далее… Этого было мало, но хоть что-то. В конце концов, это место было последним, что до сих пор хранило в себе дух старых славных времен.

Того, что было тут до пожара.

Рядом сидели клиенты. Уже опьяневшие, они болтали о какой-то чуши, и Нумачи их совершенно не слушал — ровно до тех пор, пока, кажется, не обратились к нему. Он понял это лишь по взгляду, по тону — тому, как несчастный пьянчуга взглянул на него слезящимися глазами и пробормотал жалостливым тоном:

— Грустно тут, тише стало. Без детишек-то.

Нумачи медленно поднял на него взгляд и ничего не сказал.

Если бы взглядом можно было резать, то этого болтливого простофилю сейчас порубило бы на множество маленьких алкоголиков. Тот мгновенно это почуял и тут же отвернулся, стараясь не оглядываться. Правильно. Пусть молчит. Пусть не вспоминает всех тех, кто погиб год назад, пусть не озвучивает правду — без них это место казалось пустым и вымершим. Сколько бы новых людей он не нанял, насколько громче не сделал бы музыку, это ничего не меняло. Что-то умерло окончательно со всеми детьми, как тут, так и у него самого в душе.

Все найденные растерзанными пиджаки принадлежали одной и той же корпе — той, что слишком часто мелькала у них на окраинах. «Номура» была словно кость в глотке, лезущая и лезущая, и Нумачи прекрасно понимал, что вероятность того, что это была не месть, а намек корпорации, существовала. Но слишком уж славно складывались слухи с тем, что он имел на руках.

В своей комнате он с трудом достал тяжелый кейс с ровной подписью «Нэкомата»; открыв его деловито уставился на аккуратно сложенные дискеты. Три, пять, десять… Найдя нужные ему, он вытащил их и критично осмотрел. Повезло, что в тот день он забрал документы с собой — иначе бы они сгорели в пожаре вместе с остальным. Начальству бы это не понравилось. С этими мыслями он аккуратно вставил дискеты в разъем на проигрывателе, и задумчиво сощурил глаза, когда перед ним объемной голограммой раскинулась информация.

Номура Кагура. Номура Отора.

Первое досье уже не так сильно интересовало его, а вот второе…

Нумачи не был дураком. Он понимал, что вероятность того, что ты внезапно окажешься тезкой с фамилией клана, что владела корпорацией, была едва ли не нулевой. В свое время он поискал немного информации и выведал, что двое его подчиненных были никем иными, как теми самыми детьми из громкого случая с Номурой Хиробуми. Никто так и не раскрыл, что с ними случилось, но, сложив это с новостью о самоубийстве звезды, легко было сложить два и два: Нумачи лишь удостоверился в том, что дети выжили случайно, когда припомнил, что выкупил их у торговца органами. Дети богатых семей продавались дорого, и он отвалил немалые деньги за то, чтобы их забрать. Тогда — просто потому, что не хотел видеть гибели детей. Сейчас же он понимал, что это и правда было мудрым решением.

Жаль, что не удалось использовать это знание раньше. Когда оба были еще живы. Очень и очень жаль…

Странно было думать, что поначалу он хотел выкупить лишь девочку — ему нравились люди с несгибаемым духом. Но разлучать близнецов было дурной приметой, и, по итогу, выжил вовсе не тот, на кого он делал ставку. Просто поразительно.

Смотря на их лица — улыбчивые, еще живые — Нумачи ощутил, как невольно губы расползались в ответной улыбке. По лицу побежало что-то теплое и мокрое, и, уткнувшись лицом в ладонь, он тихо рассмеялся, сминая второй страницу с новостными сводками. Боже, он был так виноват. Если бы он только не опоздал, если бы он только был тогда на месте…

То, что случилось, было его ошибкой. Его ответственностью. Глупо было винить Отору за то, что он в итоге свихнулся — он был лишь ребенком, переживавшим один ужасающий опыт за другим. Похищение, гибель матери прямо у него на глазах, а потом — смерть сестры. Не считая издевательств со стороны нападавших. Мало кто окажется приготовлен к тому, что на его долю в столь юном возрасте выпадет столько несчастий. Поэтому именно Нумачи и должен был все исправить. Найти, если повезет — образумить…

Но он знал, что так просто это не решить.

Как он сам и говорил Оторе — некоторые люди понимали лишь язык силы. Он сбежал и решил мстить, и теперь он и сам знал лишь такое обращение. Поэтому Нумачи должен был быть готов. К тому, что своими руками ему придется лишить жизни своего драгоценного ученика. Убить еще одного…

В конечном итоге останутся лишь они с Миназуки.

С этими мыслями Нумачи брел по темной улице, ночью; в этих районах фонари работали плохо, поэтому большая часть дороги была погружен в полумрак. Ему нужно было проветриться — но прогулка по итогу принесла с собой лишь больше дурных мыслей. Что мог Нумачи сделать? Он не хотел убивать Отору. Тот был глупым ребенком, его еще можно было спасти, наверняка!.. Он хотел в это верить, искренне, но понимал, что некоторые люди переступали черту, из-за которой их еще можно было вытянуть.

Почему-то ему казалось, что Отора уже ступил на дорожку, обратного пути с которой нет. Если бы Кагура выжила, все было бы в сотню раз проще — она обладала какой-то мистической силой влиять на брата, будто они были половинками одного целого. Ну точно, вдруг улыбнулся Нумачи. В шаманизме считалось, что близнецы обладали одной душой на двоих, и, когда умирал один, второй становился полноценной личностью.

Значит, теперь Отора полноценен?

Выглядело так, словно он наоборот утратил что-то…

Когда впереди замаячило что-то яркое, Нумачи поднял глаза. Не походило на свет фонарей; он уже видел такое однажды. Считал когда-то с воспоминаний Миназуки, когда тот предоставил ему информацию о убийцах. Пламя, яркое… Это был пожар, и треск это лишь подтвердил. Но здания вокруг были необитаемы — было слишком поздно, и большинство уже разошлось по домам, когда как остальным не было никакого дело до вспыхнувшего огня.

Нумачи подошел ближе, словно завороженный.

Пламя перед ним ревело, поглощая бетонное здание — пожирая его целиком. Стоять рядом было жарко, искры то и дело летели в его стороны. Нумачи наблюдал за этим со спокойным лицом, лишь один раз нахмурился, когда увидел на каменном заборе рядом бредущего по своим делам черного кота. Все знали, что кошки уже давно вымерли. А такого — тонкого, иссиня-черного, он видел лишь в одном месте.

Кошка взглянула на него яркими золотыми глазами и спрыгнула вниз.

Нумачи двинулся ближе.

У забора рядом, по которому бродила кошка, лежал человек. Руки его были прибиты к стене, словно распяты, кишки вывалились наизнанку из распоротого живота. Он был изуродован, страшно, но в нем еще можно было различить прежние черты лица. Но Нумачи не был брезглив; за все то время, что он прожил, он видывал немало страшных вещей, и эта была сущим мизером на их фоне. Но увиденное ему не понравилось, жутко.

В конце концов, именно таким он и нашел труп Кагуры.

Наклонившись, он опустил руку в карман чужого пиджака и тихо выдохнул, найдя там то, что и предполагал. Телефон. Разбитый, но еще работающий. Разблокировав его с помощью руки убитого хозяина, Нумачи отошел дальше от ревущего пламени и взглянул на него с прищуром, после чего опустил голову вниз.

В контактах он нашел интересовавшее его имя — Синмон Генсай. Руководитель безопасности.

Нажав вызов, Нумачи в последний раз взглянул на пожар и отвернулся, после чего направился прочь.

— Добрый день. Это господин Синмон? — на устах у Нумачи заиграла кривая улыбка. — Кто я сейчас не важно, называйте меня добрым самаритянином. Я знаю, что у вас есть определенные проблемы. Я могу помочь вам отыскать их виновника. Кого? Ну что же вы. Разумеется, Бякко.

Глава 5. Меньше чем ноль

Легким движением краска с глаз оказалась снята.

Сейчас на нем не должно было быть ничего лишнего — ничего, что могло бы отвлечь его самого. К таким вещам следовало подходить максимально внимательно, осторожно. Макияж, яркие краски, улыбки — все это было лишь отвлечением, маскировкой, под которой скрывалось настоящее нутро. Чем серьезней он подойдет к этому делу, тем сильнее отдалит себя от образа, который был знаком Оторе, тем ему самому будет проще.

Как только на лице не осталось ничего, как только все цветные нити из волос исчезли, следом он протянул руку к тому, что, как он думал, уже никогда не наденет. Его «сувенир» времен работы на корпорацию. Черный боевой костюм, созданный специально для быстрой и эффективной бойни — ценная вещь. Он так надеялся, что она больше никогда ему не пригодится, так сильно… Но у судьбы, как обычно, были совершенно иные планы.

Пальцы скользнули по эмблеме на липучке и с громким скрипом отодрали ее.

Сегодня он действует не от имени корпорации. Сегодня он действует потому, что требовалось завершить начатое.

Сверкнуло лезвие.

Драться в офисных пространствах было неудобно. Когда-то давно, когда Нумачи только постигал азы фехтования, его учитель говорила ему — если есть возможность, выберись из тесного пространства как можно скорее. Она была весьма мудрой женщиной, его учитель, и Нумачи всегда тщательно следовал ее советам — только это и помогло ему в свое время выжить сначала на улицах, а затем — когда он стал работать на корпорацию. И дальше.

Но он не мог позволить себе выбраться прочь, даже если это даст ему больше пространства для маневрирования. Если он покинет это место, то проиграет — потому что его цель найдет способ сбежать. Ему нужно было зажать Отору в угол, не дать тому прошмыгнуть, а затем поставить наконец точку в этой безумной истории, длящейся уже больше года. Сейчас только он мог сделать это — и никто иной. Это было его ответственностью, его обязанностью, как учителя и воспитателя, и, учитывая, сколько раз он уже обломался, это был самый край. Судьба простит ему еще пару мелких шагов в сторону, но дальше будет лишь пустота. А больше всего сейчас Нумачи не хотел, чтобы в свои руки это дело брала «Номура».

Он стоял в холле и наблюдал за тем, как медленно лифт поднимается на его этаж.

Клинок привычно лежал в руке, словно он никогда и не делал перерыва. Удивительно. Видимо, невесело подумалось ему, что-то было у него в крови — включая умение убивать. Все же, как ни крути, когда-то давно он и сам был таким «Бякко» — но потом его нашли и вытащили. Только вот, его еще было возможно спасти. Судьба же Оторы была предрешена — потому что Нумачи, как не старался, но никак не мог найти в ней иного выхода. Что-то было предрешено заранее, что-то — неизбежно.

Даже если ему придется убить человека, не совершившего ни единой ошибки.

Даже если ему придется замести следы за корпорацией, которая сама натворила бед.

В конце концов, он принесет покой Оторе. Лучше уж он убьет его, быстро и милосердно, чем позволит Нанами вновь устроить такую же бойню. Смерть должна была стать избавлением, спасением, а не очередным испытанием на пути. Нумачи возьмет себе на душу этот грех — и все, ради того, чтобы спасти одного человека и прекратить его мучения. Месть была плохим путем, она несла с собой лишь саморазрушение, и он был готов поставить на кон все, лишь бы не дать Оторе бить еще больше людей. Что будет потом, разберется ли он с Нанами, с «Номурой» — все это было не важно. Сейчас имел смысл лишь предстоящий бой.

Лифт остановился. Палец Нумачи скользнул по гарде, с щелчком он выпустил меч из ножен.

Двери открылись, и, наконец, он увидел его.

Отору, спустя год после их расставания.

— Значит, ты и есть Бякко.

Тот не стал медлить и сразу же бросился вперед. Как и учил его Нумачи.

Поразительно, с вымученной улыбкой подумалось ему, когда он заблокировал направленный на него удар старого танто. Даже в таком состоянии, он все еще помнил про какие-то уроки. Может, он действительно ошибался, когда обращал внимание лишь на Кагуру — в Оторе тоже скрывался талант, и своими безответственными действиями Нанами вытащил его наружу. До чего иногда доходил абсурд. Жестокостью заставлять людей пересекать черту, за которой они становились сильнее — это было выше его понимания.

Удар ногой, еще один удар ножом. Нумачи даже не старался отбить их, но он был профи своего дела — и теперь видел, почему Отора так играючи расправлялся с пиджаками из «Номуры». Его манера боя была странной: он двигался хаотично, словно и сам не знал, куда может нанести удар в следующий раз. Но с ножом он обращался просто великолепно. Нумачи думалось: если бы сейчас Отора был в состоянии мыслить разумно, то, наверное, мог бы составит конкуренцию Миназуки. Сила, с которой он ударял ножом вниз, легко могла разбить дешевый пластиковый клинок.

То, что он был не в себе, было заметно с первого взгляда: неестественно бледная кожа, бегающий из стороны в сторону взгляд. Запавшие глаза, впалые щеки. Спутавшиеся отросшие волосы, но все такие же выбеленные, как были у его сестры. Но это были лишь незначительные детали: самым страшным Нумачи казалось то, как сильно он имитировал ее образ в своем внешнем виде.

Помнится, вне заданий Кагура любила юкаты — след привычки из жизни в богатом доме. То и дело она вместе с друзьями из «Хорая» шила себе новые, и последним (и ее любимым) была легкая черная юката с вышитыми на ней карпами. И издали, сейчас, можно было подумать, что Отора каким-то образом сумел достать его — но нет, вблизи, Нумачи отчетливо осознал, что это была очередная имитация. Черная длинная юбка и кофта с рукавами сверху. Ничего общего, лишь иллюзия.

Этой иллюзией он себя и тешил.

Что образ сестры жив. Что…

Нумачи пора было это закончить.

Постепенно, они переходили в офисные помещения. Срубали заслонки между опустевшими столами. Вскочив на один из столов, Отора резко опрокинул блок монитора прямо под ноги Нумачи, но тот с легкостью рассек его и подставил руку, когда сверху опустился нож. Он не пробил броню, но синяк после такого останется точно.

— Что ты делаешь?! — рявкнул он, и от его голоса Отора вздрогнул. — Я же говорил тебе, что ты себя погубишь! Посмотри, что с тобою стало!

Нумачи надеялся, что он сумеет вывести Отору на разговор. Что в том осталась капля здравомыслия, и что они сумеют договориться. Он легко отмажет его ото всех претензий «Номуры», если такие будут, но Нумачи знал, что эта история останется между ними тремя: им, Синмоном и Нанами. Никому не было выгодно, чтобы правда всплыла — не важно, о ком. О детоубийце или же глупом мстителе.

Когда они вошли в клинч, Нумачи вперился взглядом Оторе в глаза и низко зарычал:

— До чего ты себя довел?! Хватит, прекрати! Ты знаешь, чем это закончится!

Если Отора умрет, останутся лишь они с Миназуки.

Но Отора не слушал его — он был поглощен своей ненавистью, бившей через край. От ярости, казалось, его глаза засверкали холодным зеленым, и он нанес череду ударов — словно грациозный танец с ножом. Будь Нумачи слабее, может, и сломился бы. Но он слишком хорошо понимал, что не может сейчас сдаться, не может сломиться. Сейчас ему нужно было быть сильным, быть тем родителем, которых так не хватало Оторе. А хороший родитель должен уметь показать ребенку, где находится его место.

Поэтому, перехватив меч обратным хватом, Нумачи резко ударил катаной вверх — наотмашь, резко, так, что Отора не успел отступить. Он находился слишком близко, чтобы уклониться. При должном желании Нумачи мог бы убить его, но он все еще в глупой надежде выжидал возможность уговорить его, остановить. Закончить дело без лишней крови. Ее тут и так было предостаточно. Чужой, их.

Нумачи хорошо помнил увиденное им зрелище, когда вернулся обратно. Ему плевать было на пепелище, но он увидел кучу обугленных тел. В воздухе витал запах горелого мяса, мерзкий, от которого горчило на языке, а дальше, там, куда не добрались языки пламени, он обнаружил Миназуки с Оторой. Первый был едва жив, напоминая больше обугленные тела, увиденные им ранее. А вот Отора…

Отора был в сознании. Он стоял лицом к пепелищу, не поворачиваясь к Нумачи лицом. Обе руки у него были перемолоты, и алый с черным смешивался в них. Спина была содрана в кровь. И, когда он все же повернул голову, Нумачи увидел его лицо — все в крови и ссадинах, с полопавшимися в глазах сосудами. Однако, он был парадоксально спокоен.

— И ради этого я так старался?

Вот, что спросил Отора тогда.

— И ради этого ты так старался?

Спросил его Нумачи сейчас.

Отора замешкался, на секунду, он испугался — в глазах его промелькнул чистый ужас, потому что он узнал фразу — и Нумачи воспользовался этим. И тот удар, снизу-вверх, задел его, рассекая кожу на лице вместе с глазом. Брызнула кровь, смешавшаяся с остатками глаза.

И Отора взвыл. Так сильно, что Нумачи не смог нанести следующий удар. Он часто видел, как тот хнычет, как его успокаивала Кагура, но то были лишь беззаботные слезы, по сравнению с агонией, что была сейчас перед ним. Словно раненный зверь, сжавшись в клубок, Отора продолжал держаться за выбитый глаз, рыча и ругаясь, после чего вдруг бросился прочь — к лестнице, оставляя за собой кровавые следы. Сейчас он был ранен, не способен соображать, и Нумачи мог бы добить его. Быстро и легко.

Но он так и не сумел двинуться с места.

Это все твоя вина, слышался голос в голове. Сначала ты послушался руководства и отправил детей лезть на склад «Номуры», а потом бросил их. Бросил Отору, когда тот нуждался в твоей помощи больше всего. Тебе нет прощения, ты плохой учитель, лишь ты заслужил эти страдания. И даже сейчас ты не способен ничего сделать. Не жалкое ли это зрелище?

Одобрила бы его твой учитель?

Она бы посмотрела на него исподлобья, как всегда делала, когда злилась, и сказала бы:

— Боже, Юри. Какой же ты слабак.

Мифунэ всегда так говорила. И была права.

Чай тут подавали просто отвратительный.

Поморщившись, Нумачи критичным взглядом осмотрел кабинет. Разумеется, никто не стал звать его в главный офис, обойдясь встречей в одном из филиалов; хоть не на самой окраине, и на том спасибо. Тут было чисто, цивильно. Как в типичном офисе какого-нибудь местного директора, не совсем простенько, но и без того безумного лоска, что соответствовал людям, находившимся на вершине корпораций. Неплохо… Но не чай. Чай тут был ужасающ. В «Хорае» умели делать настоящие листовые чаи, по старым рецептам, тут же была лишь синтетическая дрянь.

Сидя на диване и держа в руках чашку с чаем, Нумачи бегло осмотрел людей перед собой. Кроме них троих тут никого не было. Синмон выглядел величаво и серьезно, как и всегда — с этим человеком Нумачи и вел дело, было видно, что он был готов к переговорам и не был настроен корчить из себя всемогущего пиджака, который владел куда большей силой и информацией. Такие люди вызывали в Нумачи симпатию — пусть, невольно, он и был частично замешан в этой ситуации, он был открыт для переговоров и решения проблемы наиболее мирным путем. Вторым же в комнате был тот малолетний засранец Нанами.

Если бы Нумачи мог, он бы передавал ему горло голыми руками. Но он был тут лишь гостем… плюс, Синмон такого явно не одобрит. Вероятно, он был его наставником или кем-то близким, может, приемным родителем. Но почему-то он смотрел за этим маленьким гаденышем, почему-то притащил его сюда, не дал умереть…

Потому что Нанами должен был быть мертв — ведь, как было известно Нумачи, Отора настиг его.

Побитый, жалкий, он сидел поодаль и баюкал правую руку, почти не вслушиваясь в идущий диалог. В самом деле, это было даже удобно. Если бы он вставлял свои комментарии, то Нумачи мог не выдержать и сорваться. Он был терпелив, очень даже, но даже у него были свои пределы. И он вовсе не желал, чтобы эта мразь их испытывала.

— Хорошо, — Синмон кивнул. Его руки были сложены в замок, он говорил спокойно, и Нумачи чувствовал, что тот контролировал ситуацию целиком. — Нет смысла еще раз приносить извинения за произошедший инцидент. Я уточняю это еще раз, перед тем, как мы перейдем к вопросу, что интересует нас всех.

— Умерших это не вернет, верно, — выдохнул в воздух дым из трубки Нумачи.

— Значит, Вы не изменили свое решение?

Раздраженно цокнув, Нумачи одарил Синмона нетерпеливым взглядом. Больше всего в опытных пиджаках он ненавидел, когда те начинали докапываться до каждой детали, проверяя мосток на прочность. Это было, несомненно, очень логично, но они оба знали, что сколько бы раз не задай Синмон этот вопрос, ответ на него был бы один. И он устраивал абсолютно всех здесь… всех, чье мнение учитывалось. Нанами никто не спрашивал; да и тот был не в состоянии, чтобы как-то дискутировать.

— Нет смысла больше разглагольствовать об этом, — Нумачи стряхнул пепел в предложенную ему пепельницу и кивнул. — Для вашего же спокойствия я опять повторю: я не выдвигаю никаких претензий в сторону «Номуры», уничтожаю компромат, какой найду, а за это Вы даете мне разобраться с Оторой самостоятельно. И я забираю его тело.

Вот и все.

Небольшой договор с корпорацией за то, чтобы принести легкую смерть своему воспитаннику.

Он легко расписался на предложенных ему документах. Конечно, прочитав их перед этим, вновь обговорив все с Синмоном. Тот явно тоже был не в восторге ото всей этой ситуации и был явно рад спихнуть это дело на кого-то другого. Зная, какие слухи ходили о характере Номуры Хиробуми, Нумачи не был удивлен совершенно — захочешь, чтобы твой босс-параноик ни о чем не узнал, пойдешь и не на такие меры.

Бумажные. Цифровые. Какие только копии не предоставил ему Синмон.

— Отлично, — кивнул он, когда с делом было покончено. Взглянув на то, как убрал в сумку цифровую печать Нумачи, некоторое время он помолчал, но затем взглянул ему прямо в глаза. И в этом взгляде тот увидел недоумение, едва заметное. Как не понимает разумный человек того, кто тронулся умом. — Могу я задать Вам личный вопрос, если позволите?

— Сегодня у нас день обсуждения личных вопросов, — Нумачи подмигнул ему и обвел губы языком, следом кивнул. — Конечно, господин Синмон. Задавайте.

— Я удивлен, что Вы так легко согласились убить своего ученика. Многие бы начали отговаривать и молить о пощаде. Это огромное облегчение для нас, что мы пришли к единому выводу, но я все еще не могу понять. Вы не выглядите, как человек, который принял бы подобное решение.

Хороший вопрос, в самом-то деле.

Глубоко затянувшись, Нумачи отвел взгляд в сторону и шумно выдохнул. Дым расползся по комнате, заполняя его легкой розовой дымкой, и, затем, он улыбнулся. Хороший вопрос, на который будет всего один ответ. В конце концов, он руководствовался логикой, а не сердцем. Потому что то и правда пыталось отговорить его от этой затеи.

Но это лишь усугубит ситуацию. Бессмысленно.

— Понимаете, господин Синмон, единственный шанс спасти заблудшую душу — прекратить ее страдания. К моему величайшему сожалению, сейчас Отора будет куда более счастлив в смерти, чем продолжая жить.

Синмон лишь вскинул бровь.

Может, у него на уме и вертелась какая-то мыслишка в ответ, но он не успел ее озвучить: потому как позади него раздался звук битого стекла. Синхронно они с Нумачи взглянули туда — а там, выронив из руки кружку с чаем и разбив ее, часто-часто дышал Нанами. Руки у него дрожали, зрачки были узко сужены. Неужели припадок, удивился Нумачи, но не успел озвучить свое предположение, как тот вдруг резко поднял голову и истеричным тоном рявкнул:

— Заблудшая душа?! Да черта с два он такой! Он настоящий психопат, умалишенный! Его надо убить, как можно скорее!

А потом, Нумачи узнал подробности встречи, которой он не был свидетелем.

Когда Отора достиг офиса, где работал Нанами, тот занимался разбором документов и всячески изнывал от бесполезной бюрократической возни.

Все произошло за считанные мгновения: внизу раздался шум, затем — стрельба. Естественно, что Нанами напрягся и схватился за выданное ему оружие. Он умел стрелять, разумеется, даже неплохо, но что можно было сделать против отпетого психопата, чью траекторию движения невозможно было предсказать? В конце концов, Нанами все еще был простым человеком — и был бесконечно далек от уровня какого-нибудь шиноби, что сумел бы разобраться с такой проблемой играючи.

Когда тот замер над ним, в одежде, загаженной кровью, с лихорадочным больным взглядом, Нанами понял — он здорово проебался, когда не добил и его тоже. А все из-за того уродца, что бросился на спасение. Стоило пристрелить его там же, но Нанами замешкался и упустил момент — и теперь расхлебывал созданную самим же кашу.

Это было плохо. То, что тем придурком, что устраивал резню тут и там, оказался Отора. Это был очередной промах Нанами, и Генсай будет в бешенстве, когда узнает, что он не добил этого малолетнего выродка и сейчас. Плюс много кадров погибло, а все потому, что Отора взбесился — из-за него, между прочим! У него были смутные подозрения, что куча убийств могла быть связана с этим инцидентом, но, зная характер Оторы, Нанами искренне предполагал, что мстителем будет тот мальчишка, второй, что спас его. Тогда никаких шишек на голову Нанами не упало бы, ведь он попросту не мог предсказать, что тот выжил… (и так далее; он подготовил целую кучу отмазок для Генсая). Только вот теперь возникала проблема: отмазки не работали, это был Отора, и сейчас этот полоумный стоял перед ним, желая причислить Нанами к числу тех парней, которых они обнаружили с вывороченными наизнанку кишками около офисов.

Сидя, прижавшись к стене, Нанами продолжал судорожно сжимать пистолет и во все глаза смотрел на Отору. И, когда тот занес нож для того, чтобы ударить, решил, что сегодня немного плюнет на гордость — всего на мгновение, все равно никто не услышит — и отчаянным голосом гаркнул:

— Погоди! Давай поговорим!

— Мне не о чем с тобой говорить.

Нанами выставил вперед руки, сдаваясь, и нервным заикающимся тоном забормотал следом:

— Я знаю, ты просто в бешенстве. Но уверяю тебя, я просто следовал выданным мне инструкциям! Ты что, думаешь, мне было какое-то дело до вас?! Да ни за что, меня просто послали разобраться и устроить сцену! Ты же знаешь гендира! Он ненормальный!

Ну конечно. Отора ни черта не поверил — хотя вряд ли он стал бы даже слушать.

Сглотнув, Нанами судорожно покосился на пистолет в руках. У него был шанс пристрелить этого мелкого уродца, и он воспользуется им — но сначала надо было отвлечь его, так, чтобы Отора застопорился. Если разговоры про то, что все это было указом Хиробуми, не работали, то был еще один факт, который мог заинтересовать Отору. Просто потому, что он понимал подобное. Ох, как же Нанами не хотелось это раскрывать… Генсай точно убьет его, если узнает, что он собирается сболтнуть.

Конечно, что-то будет не совпадать, но Отора будет смотреть лишь на самые яркие факты.

Продолжая держать руки перед собой, Нанами нервно улыбнулся и проговорил:

— Разве я стал бы по доброй воле убивать собственного кузена?

И Отора остановился. Отлично.

Это сработало!

Едва подавив широкую улыбку, Нанами состроил наиболее жалостливый вид, на какой был способен, и плаксивым голосом, словно ему и самому было тяжело говорить об этом, запричитал, тем временем наблюдая за тем, как странно смотрит на него Отора:

— Ты думаешь, ты единственный внук деда? Вообще-то, у твоей матери есть старшая сестра, ты наверняка видел ее пару раз. Такая неприятная женщина со снобским видом. У нее тоже была интрижка на стороне, только она побоялась раскрывать это Хиробуми, и, вот, — Нанами обвел себя рукой и нервно улыбнулся, — вот он я.

Отора продолжал сверлить его взглядом, после чего чуть сузил глаза.

— Ты врешь…

Но Нанами не врал.

Все это было чистой воды правдой. Старшая дочь Хиробуми мутила интрижку с одним журналистом, и, как итог, у них вне брака родился сын. Журналюгу, естественно, к тому времени уже убили за то, что он рыл не в том направлении, и, зная характер деда, мать Нанами решила, что не хочет раскрывать наличие ребенка от того. Ну, так говорил Генсай — была ли история про журналиста правдой, Нанами сказать не мог, он подозревал, что и тот сам вполне себе мог крутить роман с молодой и глупой дочерью Хиробуми. Единственным достоверным фактом тут было то, что Генсай забрал Нанами себе на воспитание — на смену деду, когда тот окончательно свихнется. Ниттэн не подходил на роль главы, он был никем, Утахиме была актрисой, мать Нанами тоже ни черта не смыслила в управлении компанией. Гендиром после мог стать и сам Генсай, но он всегда говорил: стань он гендиром, то пробыл бы на этом посту недолго. Поэтому он тренировал Нанами для этого. Муштровал, растил преемника. И, по мнению самого Нанами, вполне себе преуспел. Единственное, что его существование скрывалось, и для окружающих он не был внуком Хиробуми — просто пацаном Генсая. Но, когда дед помрет, разве все это будет иметь смысл? Только геном. Корпы нынче обожали дерьмо вроде семейного правления, это хорошо сказывалось на имидже.

Проблемы начали всплывать уже позже… Проблемы вроде Оторы.

Прижав руку к груди, Нанами продолжил свою мантру:

— Мы с тобой похожи. Дед знать о нас не хочет, он ненавидит нас и постоянно вставляет палки в колеса. Будь моя воля, я бы никогда не тронул ни тебя, ни твою сестру, но мне не оставили выбора! — он судорожно вздохнул. — Я же не дед, в конце концов! Как я сумел бы убить собственного двоюродного брата?!

Это подействовало. Лучше, чем Нанами мог себе предположить — потому что Отора опустил нож, явно не собираясь больше атаковать. В его взгляде читалось открытое замешательство, он не мог поверить: но наверняка сопоставил некоторые факты и сделал вывод, что да, так оно и есть. Они действительно были братьями. Единственной семьей, которая еще признавала друг друга…

Ну, по мнению Оторы, конечно же.

Резким движением Нанами вскинул пистолет и выстрелил.

В эту же секунду Отора бросился вперед и перехватил нож в руке; затем он ударил, с такой силой, что даже Нанами замешкался. Ровно на секунду. Как так? Это пришло ему в голову в первое мгновение после атаки. Во второе наступила адская боль, потому что Отора со всей силы вонзил ему нож прямо в ведущую руку, так глубоко, что пальцы разжали пистолет. Все мысли были настолько поглощены чувством адской боли, что Нанами не сумел даже отметить, что его выстрел ушел в молоко.

Он завыл еще громче, когда Отора провернул нож в руке, и сжался в клубок. Твою ж мать! Мало того, что этот поехавший перебил его людей, так еще и руку искалечил?! Когда раздался новый хруст, Нанами сильнее сцепил зубы и поднял взгляд на Отору, даже не пытаясь скрыть растущей с каждым мгновением ненависти.

— Мелкий… говнюк… Да я тебя…

Отора ничего ему не ответил и провернул нож дальше.

— Рубить конечности — самое сложное. Никогда не понимал того, что в фильмах это показывали так легко.

— А ты у нас… спец… да? — зашипел Нанами и сжался, когда рука Оторы крепче сжала рукоятку ножа.

Но он так и не двинул его с места, лишь странно взглянув на Нанами. Когда он склонил голову набок, посмотрев на него исподлобья, тот вдруг осознал — точно так же смотрела Утахиме в фильмах, когда злилась. От этого он забулькал в ярости, но так ничего и не сказал, потому как Отора пинком опрокинул его на спину и переступил, оказываясь сверху. Взгляд его теперь стал безмятежно спокоен, словно он пришел к какому-то катарсису.

— Да. Теперь я спец. Потренировался на твоих ребятах.

Гаденыш мстил — мстил отчаянно, он измывался над Нанами так долго, что тот думал — вот и конец. Отора убьет его, вдоволь измучив, и Генсай найдет лишь его труп. Ох, как же он зол будет. Наверняка даже сорвется на кого-то. Мысль о том, что тому будет дело до его смерти вдруг жутко развеселила Нанами, но у него не было ни сил, ни возможности улыбнуться — лицо распухло от всех ударов и ссадин.

Скоро он должен будет умереть от кровопотери, если так пойдет…

Но, затем, сверху раздался голос.

— Ну, ну. Не волнуйся. Я не убью тебя.

Нанами в панике уставился на стоящую над ним тень и дернулся, когда чужая рука опустилась вниз, пробежав от подбородка ко лбу, по скуле. Не выдержав, он зажмурился, и голос зашептал ему прямо на ухо:

— Ты дорог Генсаю. Отчего-то он о тебе печется. Будет нехорошо, если он тоже узнает, каково это — терять кого-то дорогого… Уж я-то знаю, как это тяжело. Да, Нанами?

Затем, присутствие рядом исчезло. И, когда Нанами открыл глаза, комната была пуста.

Когда Нанами закончил свой рассказ, Нумачи лишь задумчиво затянулся, анализируя услышанное.

Вероятно, судя по раздраженному взгляду Генсая, не предполагалось, что информация о родственной связи Нанами с Хиробуми хоть как-то всплывет; не то, что он вообще собирался это использовать. Ему было плевать на Нанами, плевать на дрязги внутри «Номуры», все это волновало его сейчас меньше всего — лишь Отора. То, что тот играючи в одиночку разобрался не только с людьми в офисе, где охраны было больше, где она была лучше, но и с натренированным юнцом, способным дать отпор, здорово его напрягало. Он никогда особо не занимался Оторой, большую часть внимания отдавая Кагуре: Отора был прекрасным раннером, и Нумачи не мог научить его ничему больше того, что тот уже знал — потому что сам не был способен рассекать киберпространство так же умело. Плюс он всегда предполагал, что в их связке Кагура будет единственной, кто будет тягаться в физических умениях с кем-то. Но, по итогу, вышло, что нет.

Все это нагоняло на него тоску.

Нанами продолжал поскуливать и сжимать раненную руку. Хром, вдруг осознал Нумачи. За такой короткий срок такая рана просто не заживет. Скорее всего Отора действительно перемолол ему кости так сильно, что восстановление заняло бы слишком много времени и денег. Куда проще и эффективнее было установить протез.

Цокнув, он опустил трубку и поднялся на ноги. И затем многозначительно взглянул на Синмона.

— Я разберусь. Можете не беспокоиться о своей деликатной проблеме, она будет устранена.

Тот не ответил ему, лишь кивнув.

На выходе, однако, Нумачи обернулся вновь.

Отора разобрался с Нанами; не убил, но отомстил. Сказал глупость, конечно, но нашел в себе силы не убивать. Это радовало Нумачи, он думал о том, что, быть может, еще есть шанс спасти его… Вытащить… Ему хотелось верить в это. Правда. Он может попытаться достучаться до него, и, если получится, то тогда…

— Следите за своим воспитанником лучше, Синмон-сан, — пророкотал Нумачи, отворачиваясь. — Кто знает, может, в следующий раз ему повезет не так сильно.

Подготовка была завершена.

Смотря на себя в зеркало, Нумачи ощущал странное опустошение: он давно не видел себя в подобном амплуа. Этот вид нагонял ностальгию вместе с неприятными воспоминаниями, и осознание — что ему придется сделать это. Сколько бы раз он не пытался переубедить Отору, тот не слушал его, упиваясь чувством мести. Как бы сильно он не старался… Боже, может, он и правда плохой учитель. Самый худший из тех, что можно было себе представить.

Ему живо вспомнилась сцена год назад: он с несколькими свертками в простыне рыл яму в земле. На окраине еще можно было найти места, где бетон не полностью занял пространство, тихие, пугающе мертвые. Он копал все глубже и глубже, не обращая внимания на стертые в кровь руки, на вымазанную в земле одежду.

Позади него сидел Миназуки. Он напросился прийти сюда — Нумачи не хотел даже выпускать его из лазарета, но тот убедил, что должен присутствовать. Медики из «Хорая» творили чудеса, и он уже был в сознании, но все еще не мог ходить, а лицо его было скрыто за толстым слоем бинтов. Лишь глаза остались такими же.

— Почему не сожжешь тела?

Нумачи зачерпнул еще горсть земли.

— Хватит. Хватит с них… огня. Если бы я только не опоздал, если бы я только…

— Говоришь, как Отора.

— Ну, конечно, — на губах у Нумачи заиграла вялая улыбка. — Ученик всегда берет что-то от своего учителя. Но, думаю, Отора сильнее. Он хороший мальчик. И точно-точно справится. А ты как думаешь?

Тогда Миназуки ему не ответил. Лишь потом заметил, что видел черную кошку, что пристально наблюдала за ними всеми. Показалось, наверное, подумалось тогда Нумачи, но сейчас он размышлял о том, что скорее всего их прекрасно слышали. И в своем предсказании он слишком сильно ошибся.

Миназуки говорил, что потом они с Оторой приходили сюда. Прямо перед его окончательным исчезновением на год. Что тот стоял на коленях на свежо зарытой земле и бормотал себе что-то под нос, и ветер трепал его волосы. О том, что он все исправит и сделает верно. О том, что…

Вот так в его понимании и выглядело это «верно».

Нумачи опустил взгляд на урну для праха, стоявшую рядом на полке. На ней значилось множество имен, но внутри она была пуста — лишь символ, для того, чтобы помнить. Неотрывно смотря на нее, он протянул руку к вперед, туда, где уже лежал заготовленный ранее меч. Корпоративная игрушка, способная резать даже броню — очередной сувенир, оставшийся ему после работы.

— Я ошибался.

Рука сжалась на рукоятке крепче, до треска кожи перчаток.

— Семь раз мы дрались, и мне так и не удалось убедить его. Восемь считается счастливым числом… В этот раз, я сделаю это. Ведь ничего больше и не остается, только сожалеть.

Все болело.

Если так продолжится, то его убьют.

Нумачи был хорош. Они все, «Коты», знали, что он был искусным бойцом, но никто не видел его в действии. Грация, с которой он орудовал мечом, могла посоперничать с театральными танцами, настоящее искусство. Он помнил такие, когда, еще при жизни, в театр их водила мать. И Нумачи был словно актеры оттуда — превосходен в своем смертельном танце.

Завтра… Завтра все это закончится.

На плечо ему легла чужая рука, и он вскинул голову: а там, сверху, на него смотрела Кагура. Она что-то шептала, говорила, ее губы шевелились, но он не слышал ничего. Лишь понял одну простую истину.

Да, он слабак. Раз допустил это. Но ничего. Он исправит это. Он станет сильнее, самым сильным, пока весь мир не будет у него под ногами. И тогда, быть может, на вершине он отыщет того человека, что наконец-то сумеет даровать ему одно единственное. Желанное.

Смерть.

Глава 6. Плохие спят спокойно

Звон металла прорезал ночную тишину.

Их последняя схватка произошла на старом заброшенном заводе, из тех, что уже давно не функционировали; оставаясь ржавыми руинами, такие места доживали свой последний век, пока их окончательно не растаскивали на металлолом или не сносили и вовсе, хаотично застраивая далекие от контроля корпораций районы. Славное место, даром, что пустое. Для их финального противостояния оно подходило как нельзя лучше.

Отора дрался хаотично, неумело, но предсказать его действия было трудно. Если бы не опыт, Нумачи легко бы проиграл — некоторые атаки были совсем уж неожиданными, весьма умелыми для такого молодого бойца. Что уж там, Отора был никакущим мечником для профи уровня Нумачи, но с этими трюками он перешагивал рубеж просто нелегкого противника и становился немного даже опасен. Во всяком случае, он не был совсем уж неумехой — и поэтому Нумачи не смог убить его в первые же несколько секунд после начала их схватки.

Взмахнув клинком, Нумачи с легкостью отбил атаки в свою сторону.

Нужно было что-то делать с этим. Очевидно, что как ни старайся он убить Отору, он все равно не мог воспринимать это серьезно — а потому оттягивал время и давал тому шансы сбежать. Чем быстрее они закончат, тем проще будет всем, включая самого Отору: он наконец-то прекратит мучиться и упокоится с миром. Но как Нумачи мог себе позволить подобное? Как он мог лишить жизни ни в чем не повинного человека? Сердце и благоразумие терзали его, и он осознавал, что никак не может выбрать, на чью же сторону встать.

Пора было решать. Нельзя было медлить.

Провернув меч в руке, Нумачи тяжелым взглядом уставился на отскочившего от очередной атаки Отору. Тяжело дышит, значит, раны дают о себе знать. Скоро он не сможет так резво убегать от всех атак, когда-нибудь он попадется, и в этот момент Нумачи его и подловит. Надо было только дождаться нужного момента.

Тяжело замахнувшись, он ударил — но вместо ожидаемого звона металла не услышал ничего. Пригнувшись, Отора подловил его на том, что он оставил себя открытым, слишком далеко выбросив руку — и собирался всадить ему клинок в живот. Откуда бы он не достал этот меч… Не важно! Все это сейчас было абсолютно неважно.

Выставив вперед руку, он схватил лезвие. Перчатка неприятно заскрипела. Хорошо — он был в боевой броне, урона почти не было, в ином же случае Отора запросто отрезал бы ему все пальцы. Обхватив его крепче, Нумачи резко дернул его на себя, и Отора, не ожидав такого, пошатнулся, сделав неосторожный шаг вперед. Этого было достаточно (благо, растяжка позволяла) — и он ударил того резким подъемом ноги вверх, прямо в подбородок. Слабая точка у многих, после такого голова кружилась — и, значит, у Нумачи появится возможность атаковать.

Он врезал кулаком для надежности, опрокидывая Отору на землю; затем перехватил нож в руке лезвием вниз и опустил его — но тот ускользнул, в считанные секунды до смертельного удара. В итоге удалось лишь срезать часть волос. Откатившись в сторону, Отора тут же вскочил на ноги. Он пошатнулся, но не стал стоять на месте и дал деру, явно собираясь атаковать исподтишка. То, что он не сбежит, Нумачи чувствовал — сегодня Отора пришел подготовленным, и, значит, попытается добиться своего.

Но он не дал тому улизнуть — и бросился вперед, перекатившись. Схватив Отору за ногу, Нумачи резко дернул его назад, заставив того завалиться на живот, и затем рывком поднял на ноги. Тот замешкался, но попытался ударить, точно так же неосторожно выбросив руку вперед. Схватив ее за него, Нумачи резко крутанулся, заставляя Отору встать прямо позади него, и затем другим уже локтем ударил тому прямо в лицо. Брызнула кровь, и Отора тихо зашипел, когда из носа начало без остановки течь. Не такая большая проблема обычно, но огромная — если ты и так был ранен.

Но тот не сдавался.

Это было самоубийство чистой воды — вот, как Нумачи мог охарактеризовать их бой. Если бы Отора остановился и подумал головой, то не стал бы делать и половины из того, что вытворял сейчас. Прямые атаки с мечом наперевес, как ни крути, как хорошо он не наноси удары (неожиданно, исподтишка, с обманкой), Нумачи все равно был в сотню раз опытней, и он руководствовался вовсе не тренировками в зале, где все было безопасно. У него был бесценный багаж опыта уличных драк и боен за время работы, так что, как ни старайся Отора, он был бесконечно далеко по уровню.

Жаль. Очень жаль. Теперь Нумачи видел, какой славный боец из того вышел. Если бы не череда ужасающих совпадений, то он бы дал своим покровителям весточку — и сплавил бы Отору им. Они бы привели его в порядок, даже морально, взрастили бы из его таланта нечто, что поразило бы многих. Но сейчас он уже перешагнул ту черту, за которой его можно было перевоспитать.

Несомненно, очень жаль.

Выбитый глаз значительно мешал ему, но Нумачи никак не мог подловить его на том, чтобы использовать это в свою пользу. Такое преимущество, и совсем впустую. Неужели его умения настолько заржавели? Или он вновь сдерживался, где-то глубоко в душе опасаясь убить Отору?

Стояла зима. Больше года прошло… Что за мучительное время.

Погодная аномалия в Эдо не позволяла там выпасть куче снега; но на его границах, там, где не работали теплотрассы, его можно было найти. И они продолжали свое сражение в окружении зимней сказки, замершем в ледяном спокойствии заводе.

Драться в снегу было неудобно, ноги скользили. Отора много двигался, и на скользящем бетоне драться против него было сложнее — он то и дело убегал прочь, заставляя Нумачи следовать за собой, по лестницам. Он все еще был резвым, ловко использовал окружение в свою пользу, то и дело пытаясь атаковать Нумачи сверху, но тот успевал отбить эти атаки. В полумраке единственным, что выдавало его присутствие, была светящаяся оптика — словно сломанная, она едва заметно светилась зеленым. Нумачи было достаточно этого, чтобы определить, где он находится.

Когда вокруг повисла тишина, Нумачи остановился и оглянулся, взглядом выслеживая движение в темноте. Он сумел ранить Оторе ногу в один из моментов, когда тот соскочил на него сверху, несильно, но это должно было помешать ему двигаться так же резво. Но где он сейчас прятался? Крови на полу не было видно, и Нумачи осторожно двинулся вперед, продолжая хищно осматривать окружение.

Подул сильный ветер, пробиравший до костей. Снежная пелена взмыла в воздух, затмевая обзор…

Сейчас.

Когда рядом раздался звук, Нумачи обернулся — и тут же получил снежком в лицо. От неожиданности он замешкался, ослепнув, и попытался сориентироваться на звук, но слишком поздно: Отора был уже рядом. Совсем немного тому потребовалось, чтобы добраться до него и полоснуть мечом по лицу — словно в отместку. Вспыхнула яркая боль, и Нумачи отшатнулся, застонав сквозь зубы. Свободную руку он прижал к выбитому глазу, после чего резко двинулся назад, к открытому пространству. Черт, он слишком расслабился. Хорошо, что он был на стимуляторах, в ином случае эта рана дорого бы ему стоила.

Главным минусом для Нумачи было то, что, в отличие от легкого и подвижного Оторы, он не был способен на многие финты: он был не так уж и молод, хотя активно следил за лицом. Так резво прыгать и атаковать в прыжке, попутно отбиваясь ногами, он не мог. Конечно, он все еще был намного сильнее, это играло ему на руку, но в скорости и вертлявости выигрывал Отора, даже несмотря на все раны и увечья.

Что ж, теперь они были в более равном положении… Ограниченный угол зрения здорово мешал.

Нумачи выбежал во внутренний дворик и вслушался; и, когда Отора камнем упал на него с третьего этажа, отбил атаку. Они продолжили драться, то и дело перехватывая инициативу. И, в момент, когда пинком тот сумел выбить у него из рук меч, Нумачи понял — ну все, теперь это становилось серьезным. Плюнув на заветы учителя и замком поймав лезвие, что должно было при всех других обстоятельствах рассечь ему лицо наполовину, Нумачи зажал его в захвате — и пинком отбросил Отору в сторону.

Клинок у него был старый, лезвие — в зазубринах. Скорее всего отобрал у кого-то из парней из «Номуры». Ничего, можно справиться и с таким.

От его удара Отора прокатился добрых пару метров в сторону, после чего упал вниз, в открытое подвальное пространство — и Нумачи бросился следом за ним, словно коршун нырнув вниз. Он занес клинок над собой, для удара, и приготовился разделиться со своей проблемой уже раз и навсегда…

Но Отора уклонился. Точнее, увел ударом его лезвие от собственного сердца в последний момент, отчего Нумачи пробил лишь запястье. Отскочив в сторону, словно зверек, он с тихим шипением вытащил клинок из раны и уже одной рукой перехватил его, готовясь атаковать. И только сейчас Нумачи осознал — да, он тоже был под стимуляторами. От седативных, говорили, ехала крыша, но Нумачи знал нормы и дозы; Отора же наверняка злоупотреблял ими, доведя себя до полного безумия еще и этим.

О, он знал таких. Адреналиновые наркоманы, гнавшиеся за ощущениями, но не болью. Когда-то давно он сам был таким же, только вот его спасла учитель, накостыляла и заставила стать нормальным человеком. Он так не сумел. Нумачи действительно был плохим учителем, и сегодня он положит этому конец. Миназуки уже покинул его; оставалось лишь добить Отору, и тогда не останется никого.

Лишь он один.

Меча у него не было. Зато он был у Оторы — и тот бросился вперед. Драться против него, с оружием, сейчас было бессмысленно, и Нумачи отступил. В отсутствии необходимости сражаться уклоняться стало легче, движения Оторы тоже замедлились, что лишь помогло. Они оба были на пределе своих сил. Но у Нумачи их, все же, было намного больше. В конце концов, пока он лишился лишь глаза, его остальные раны были не так страшны, как те, что были у Оторы — не зажившие с предыдущих их стычек. Как он еще двигался… хороший вопрос, так и оставшийся без ответа.

Взглядом он пробежался по окружению, выхватывая, что мог бы использовать для защиты. Кусок арматуры — не так уж и хорошо, но сойдет. Лишь бы Отора не полоснул ему по глотке, иначе пиши пропало. Отбив очередную атаку и пинком откинув ученика в сторону, Нумачи бросился к ней и последующий удар уже заблокировал ею же. Но Отора теснил его: Нумачи не мог атаковать, лишь защищаться, и они все дальше и дальше отходили к краю второго этажа, на который забрались в ходе погони.

В конце концов они сошлись в клинче; а затем, Отора выбросил руку вперед. Раненную.

Потому что все это время копил кровь в ладони.

Нумачи вновь попался на это, но в этот раз это был не снег — и он ослеп, замешкавшись от того, насколько безумным был этот ход. В следующую же секунду он получил удар под дых и отшатнулся, ударившись о край балкона, так, что тот заскрипел под его весом, и лишь удача помогла ему вовремя заблокировать последовавший удар мечом. Отора давил так сильно, что Нумачи никак не мог высвободить хотя бы одну руку, чтобы дать ему отпор. И, держа арматуру перед лицом двумя руками, Нумачи спешно думал: что предпринять? Пнуть в живот, забрать меч, а потом добить? Но вероятность, что пока он будет бить, Отора полоснет его по ноге, была высока. Костюм хоть и хорошо защищал, но и у него были свои пределы. Ладони и так кровоточили после всех выкрутасов с ловлей лезвия.

И, когда он почти уже решился, Нумачи услышал страшный звук.

Хруст ржавого металла.

Ограда балкона под ним начала ломаться. О нет.

Он не успел даже отскочить в сторону, ничего — лишь ощутил, как падает вниз. Хороший способ выйти из клинча, но Нумачи понимал, что Отора попросту спрыгнет на него вниз и прибьет в те секунды, пока он будет соображать, что делать. Поэтому, вместо того, чтобы попытаться устоять, Нумачи схватил того за запястье — и, встретившись взглядом, улыбнулся.

Что бы не делай его учитель, где-то глубоко в душе у него все еще спал старый он, тот, что любил схватки больше всего. Славное чувство. Все же, верно говорили, что ученики брали многое от своих учителей. И, хоть он и не пытался передать кому-то, судьба решила поиздеваться.

И потянул за собой. Вниз.

А потом последовал удар.

Нумачи не знал, на сколько он отключился; наверное, всего на пару секунд, и, ощутив, как медленно возвращается сознание, он вскочил на ноги. Оглянулся. Никто не пытался убить его в этот короткий момент слабости, и сначала он замешкался — почему? Но потом увидел, и, поднявшись на ноги окончательно, с ужасом взглянул на сцену перед собой.

Конечно, они были на заброшенном заводе. Такое могло произойти в любой момент, ничего удивительного, что так в итоге и получилось. Нумачи просто повезло упасть на чистый пол, когда как Оторе — нет.

Рухнуть прямо на торчащую из земли арматуру… Злая ирония, не иначе.

Задыхаясь и булькая кровью, тот пытался сломать ее, чтобы выбраться из ловушки; но сил не хватало, а кровавое пятно под ним росло с каждой секундой. Не жилец, подумалось Нумачи. Пробило насквозь, если не оказать срочную помощь, то умрет довольно быстро. И мучительно. О, какая же это была боль… В юности его пробивали насквозь мечом, и это было худшее воспоминание, которое сохранилось у него об уличной жизни. Старый шрам неприятно заныл, и Нумачи тяжело закусил губу, глядя на зрелище под ногами.

Затем, он отвернулся. Нашел на земле зазубренный клинок, повертел его в руках и попробовал лезвие на кончике на заточку. Острое, не так хорошо, как его катана, но сойдет. И вернулся, встав над головой у Оторы.

Тот вскинул голову и уставился ему прямо в глаза — бледный, с посиневшими губами и кровавыми пузырями на них. Занеся меч над его глоткой, Нумачи поднял его и затем произнес:

— Я избавлю тебя от страданий.

И опустил…

… но затормозил в самый последний момент.

Рука не давала. Словно онемела и все тут. Ну, глупости, конечно же. Надо было взять с собой пистолет, пристрелить его, и закончить уже все это. Но нет, он же не мог. Что за чертов цирк.

Лезвие дрожало.

— Убей меня, — проговорил одними губами Отора, и Нумачи передернуло от этих слов.

Господи, ну как он мог! Это же его ученик! Он ничем не заслужил все это, он просто глупый ребенок, которого раз за разом настигали несчастья! Почему, почему, почему… Если он сейчас убьет его, если он пойдет на поводу у корпорации, то все это не имело смысла. Он просто исполнит то, что они так жаждали — избавится от пятен на репутации «Номуры». Но они же ничем, эти дети, не заслужили подобного. И Отора особенно.

Но если он не убьет его, то «Номура» придет и убьет его куда более страшным способом…

— Боже, — пробормотал Нумачи дрожащим голосом, после чего отшатнулся и все же разжал пальцы. Клинок с глухим звоном упал на пол. — Я не могу. Я не могу… Я так виноват. Прости меня, пожалуйста. Но я не могу.

Если оставить его здесь, он умрет от кровопотери.

Да, жестоко. Но он просто не мог. Если он убьет его так… он никогда не сможет себя простить. Боже, как же трусливо это было. Прости, Отора. Он был так сильно виноват, так сильно… Но ничего не мог сделать.

— Погоди!.. Не убегай! Эй!

Боже, как он был виноват…

Смерть была близко. Он чувствовал, как она, подобно шакалу, бродила рядом.

Отора ждал ее, но она все не подходила, словно чего-то боялась. Или, быть может, просто давала ему шанс на последние размышления. Ведь потом его душа выйдет из тела и растворится пылью, покинув этот бренный мир. Он точно попадет в ад — там его уже ждали, и Отора чувствовал, как в беззвучной мольбе такие же грешники тянут к нему руку. Все те люди, которых он успел убить за этот год. Но все было в порядке. Он был готов. Он ждал этого ровно с того момента, как встретил Майтрею — спасение в смерти, и, наконец, оно наступило.

Может, если сильно повезет, колесо сансары даст ему второй шанс. Но сколько бы раз он не перерождался, он всегда будет волочить за собой этот грех. Сколько бы раз не старался, всегда будет помнить, что из-за его слабости умерла сестра и остальные. Из-за него Миназуки остался калекой. Из-за него…

Ах, если бы только у него был шанс прожить все заново. Исправить старые ошибки, сделать все намного лучше. Отговорить лезть к «Номуре» и наслаждаться прекрасной повседневностью на верхних этажах «Хорая», зная, что завтра его будет ждать лишь хорошее. Если бы только у него была возможность…

Если бы только Кагура осталась жива, а вместо нее умер он. О да, он столько бы отдал за это. Всю свою жизнь.

Становилось холодно. Скоро он умрет. Ну наконец-то. Давно пора…

Совсем рядом раздались шаги. И остановились прямо рядом с его головой. Нумачи, вдруг подумалось Оторе. Он пришел, чтобы добить меня. Но, когда он поднял голову, то увидел лишь зеленое знакомое мерцание.

Над ним стоял Майтрея. Вокруг ног у того вился КОТ.

— Хорошо, — проговорил он, и его голос эхом отразился в пустых стенах. — Я подарю тебе то, чего ты так сильно жаждешь.

Глава 7. Скайфолл

Когда сверху, с трибуны, раздался кашель, Нумачи даже не вздрогнул.

Он не видел лица своих покровителей; но знал, что пока одни внимательно изучали предоставленные материалы, другие пожирали его взглядом. Они всегда так поступали, прожигали взглядами, глядя словно на мусор. Нумачи хотел бы осудить их, да не видел смысла. На самом-то деле, он давно привык к тому, как вела дела его корпа, и то, что к нему, не самому важному человеку в ячейке, относились подобным образом, скорее даже успокаивало. Значит, все в порядке. Если отношение изменится, то вот тогда уже можно будет начать волноваться.

В темной комнате свет падал лишь на него, словно он был звездой этого шоу. Ну, в некотором роде так оно и было.

Глаз так сильно зудел…

— К сожалению, — продолжил он, — проект «Нэкомата» не оправдал себя в сравнении с другими ранее рассмотренными проектами. Изначально он шел успешно, и, может быть, наши вложения окупили бы себя в изучении эффективности детей-солдат, однако чужое вмешательств помешало рассмотреть проект конкретнее. Исходя из факта, что только один человек выжил, получив при этом множественные ожоги, Миназуки Хацуми, я смею предположить, что проект «Нэкомата» не показал своей эффективности.

Затем, он склонил голову в жестком поклоне.

— Прошу прощения за то, что мне не удалось развить его полноценно.

— Оставь это, — раздался из темноты хриплый голос, и затем по залу разнесся звук пролистываемых на планшете страниц. — Не люблю, когда ты начинаешь лебезить… Предоставленных тобой данных вполне достаточно для того, чтобы опробовать их повторно с учетом ошибок. Это ценная информация, Нумачи-кун.

— Благодарю Вас.

Рядом с первым голосом раздался смешок и второй, более высокий, заговорил (и, судя по звуку, жестом поправил очки):

— Нам стало известно о том, что после гибели детей Вы испытываете некоторого рода синдром выжившего. Это правда?

Все-то эти прозорливые старики знали. Интересно, какая крыса им слила эти данные…

Но Нумачи даже бровью не повел, лишь спокойным голосом заметил:

— Я действительно тяжело переживал гибель подчиненного мне отряда, но я не могу назвать это «синдромом выжившего». Мне не за что стыдиться, никто не был в ответе за совпадение даты моего отчета и нападения.

— Вы привязались к ним, Нумачи?

Этот вопрос поставил его в тупик, и он сконфуженно взглянул в темноту, после чего нетерпеливо бросил:

— Естественно. Как куратор проекта, я волей-неволей привязался ко всем своим ученикам. Или Вы хотите сказать, что испытывать симпатию к воспитанникам — это плохо?

— Отнюдь. Просто любопытный результат, учитывая данные нашего первого собеседования…

Тогда Нумачи во весь голос заявил, что терпеть детей не мог, особенно подростков. И что они точно не сработаются. Мысленно он фыркнул. Ну, кто же мог подумать, что в один день это укусит его за пятку? Но он был рад, что не услышал типичных обвинений в ответ: потому как ожидал, что сейчас начнется занудная речь о том, что привязываться к детям, участвовавшим в проекте, было нельзя — потому что неразумно.

Вероятно, он просто был не первым куратором с таким мнением о подобной ситуации. Вот и все.

— Однако, — заговорил вновь первый голос, — позвольте поинтересоваться, что случилось с двумя столь любопытными персонами… Насколько мне известно, Вы предположили, что они являются внуками глубокоуважаемого господина Номуры Хиробуми, верно?

Некоторое время Нумачи молчал, после чего поднял взгляд на невидимые фигуры в темноте. Ни единый мускул на его лице не дрогнул.

— Оба мертвы.

- - - - - - - - - -

отправитель: НУМАЧИ

тема: краткий отчет

На данный момент мне известна примерная сводка событий, предшествовавших недавнему инциденту.

В 2086 году внуки Номуры Хиробуми были похищены. В обмен на их жизни был потребован выкуп, однако Номура Хиробуми отказался предоставлять его. Торг шел в течение двух месяцев: постепенно похитители снижали цену, начав от десяти миллионов и закончив двум сотнями тысяч иен — именно эта сумма была им заплачена. После данного инцидента младшая дочь Номуры Хиробуми, Номура Утахиме, названная «Хоши Утахиме», актриса, разорвала связи с отцом и съехала с детьми прочь. Обладая крайне скверным характером, Номура Хиробуми надавил на студии и поставил запрет на съемки Утахиме в кино, вследствие чего ее карьера начала рушиться.

В 2087 году Хоши Утахиме совершила самоубийство, спрыгнув с крыши. Оперативники корпорации «Номура» во главе с Хошимией Нанами должны были доставить детей обратно к Номуре Хиробуми, но при невыясненных обстоятельствах бросили тех в районе трущоб, где тех в скором времени схватили торговцы органами, у которых мне удалось их выкупить.

В ходе проекта Номура Кагура показала лучшие результаты и после завершения проекта должна была попасть в ряды оперативников. Ее брат, Номура Отора, прекрасно продемонстрировал себя в области киберпространства, однако высоких результатов в физических способностях не достиг. После завершения проекта он должен был попасть в ряды корпоративных нетраннеров.

В 2089 году при невыясненных обстоятельствах почти все субъекты были убиты, среди выживших значились двое: Миназуки Хацуми и Номура Отора. Первый не продемонстрировал следов ПТСР; второй был подвержен психозу после увиденных смертей, включая гибель матери у него на глазах, а также физических пыток. Спустя три недели он сбежал, и год его местоположение выяснить не удавалось.

В 2090 году он устраивал регулярные нападения на офисы «Номура» по невыясненным причинам. Предполагаю, что это было связано с гибелью сестры, и его перенаправлением гнева на Номуру Хиробуми. В ходе нашего первого и последнего столкновения я убил Номуру Отору. В ходе боя отмечу резкий скачок его физических возможностей, однако анализ крови не показал ничего, кроме стимуляторов и обезболивающего. К сожалению, в результате длительного психоза восстановление субъекта не представлялось возможным.

На этом я заканчиваю свой рапорт.

С уважением,

Нумачи Юри, куратор проекта «Нэкомата», центральное управление программой детей-солдат «Накатоми»