Когда искины были молодыми

Глава 1

Кто из живых имеет удовольствие возложить цветы к собственному памятнику? А я имею. Если точнее, это не памятник, а памятная стела: не персонально моя, но я одна из увековеченных в камне фигур.

Я приближаюсь к памятной стеле с собственным изображением, чтобы украсить ее подножие скромным букетиком. Ковыляю, опираясь на тросточку. Бегать вприпрыжку годы не те: удивительно, как хожу еще. Друзья давно в могилах, а я хромаю потихоньку. Тросточка постукивает по бетонным плитам, ветер треплет седые волосы.

Задираю голову и вижу знакомое каменное изображение. Теперь я состарился, и не узнать, но – со скидкой на прошедшие десятилетия – скульптор верно отобразил характерные черты. На памятной стеле несомненно изображен я в далекой молодости, да и кто бы сомневался?!

Это произошло полвека назад.

Однажды начальник – его звали Петр Петрович – вызвал меня и протянул коробочку. Небольшую такую, квадратную.

- Слышь, Костя. У тебя дома электромеханический секретарь имеется?

- Ну.

– Тогда премирую тебя электронным чипом. Предназначен для придумывания рифм.

– Чего? – поразился я.

Петр Петрович слегка смутился: изделие высоких технологий не вполне соответствовало нашему профилю. Это мягко говоря.

– Клиент бартером расплатился. Но ты бери, бери, не стесняйся... Самому не пригодится, передаришь кому-нибудь. Это же бесплатно. Пусть секретарь твоей жене стихи сочиняет. Вдруг ей понравится?

В стихах моя супруга не нуждалась – я, соответственно, тоже. Но чип в карман сунул: чисто из принципа, не пропадать же добру.

Вспомнил о подарке, возвратившись домой.

– Эй, Эл!

Так звали моего электромеханического секретаря.

Полвека назад ими вовсю уже пользовались – довольно продвинутыми, кстати. Такая была мода.

Мой секретарь представлял собой черную модемную коробку с двумя проводами: электропитания и интернет-кабелем. Но основной его фишкой были два тонких манипулятора, с помощью которых Эл мог протереть пыль с компьютерного экрана, или сложить бумаги в стопочку, или очинить карандаш. Он даже компьютером умел пользоваться. Ничего серьезного я не поручал, но со вспомогательными работами Эл справлялся. К примеру, мог найти в сети подходящую поздравительную открытку, записать текст с моего голоса и разослать по нужным адресам. Иногда я поручал ему почитать новостную ленту и кратко пересказать. В общем, Эл представлял собой нечто вроде парализованного – не могущего сойти с места – говорящего паука. Но понятливого и добропорядочного: приходящего на помощь по первому зову.

Итак, вспомнив о презентованном чипе, я воскликнул:

– Эй, Эл!

И всегда бодрый электромеханический секретарь отозвался:

– Что, хозяин?

– А у меня для тебя подарок.

– Какой? – заинтересовался Эл.

Не он один заинтересовался. Сейчас же с кухни донесся голос моей первой – хотя то, что она первая в списке, выяснилось несколько позже, – жены Гали:

– А мне три года ничего не даришь!

– Поэтический чип, – ответил я Элу.

На этот раз Галя промолчала: видимо, ее не вдохновила перспектива овладеть поэтическими высотами.

А Эла вдохновила, еще как: электромеханический секретарь в волнении замахал тоненькими металлическими ручками-прутиками и заверещал:

– Спасибо, хозяин. Разумеется, я не против апгрейда. А больно не будет?

– Не думаю. Наверное, придется тебя отключить на пару секунд.

– Отключить?!

Мнительный до чрезвычайности Эл не любил, когда его отключают. Я подумал и решил, что отключать не обязательно.

– Хочешь, могу вживую всунуть. Не думаю, что с тобой что-то плохое случится.

– Если несложно… – заскромничал Эл.

Чип выглядел стандартно, разъемы у электромеханического секретаря также были стандартными, поэтому без всякой задней мысли я всунул подарок Петра Петровича в свободный разъем. Как и ожидалось, ничего страшного не произошло: Эл не вспыхнул синим пламенем и не обуглился.

– Как ощущения? – поинтересовался я.

– Пока непонятно. Привыкаю, – честно ответил он. – А что такое поэзия, хозяин?

Я еще не успел поужинать, потому отмахнулся:

– Это же тебя, а не меня проапгрейдили, вот ты и разбирайся. Протри пыль с экрана, и со стола тоже. Наутро составь сводку по основным событиям политической и культурной жизни. Работай.

– Задание получено.

На боку электромеханического секретаря замигала синяя лампочка, означающая подключение к интернету.

На следующий день я напрочь забыл о проведенном апгрейде – что мне, других забот не хватало?! – и не вспомнил, если бы не вопрос Эла:

– Хозяин, а вы способны придумать рифму к слову «анимэ»?

– Отвяжись, я отдыхаю, – отмахнулся я.

Возможно, мне показалось, но начиная с этого момента электромеханический секретарь протирал пыль со стола не так тщательно, как раньше, и его новостные сводки стали менее информативными.

Еще через неделю Эл спросил меня каким-то странным – затаенным, что ли – голосом:

– Хозяин, я хочу прочитать стихотворение.

– Чего? – поперхнулся я. – Какое еще стихотворение?

– Мое, – послышалось в ответ.

Я пристально взглянул на Эла. Электромеханический секретарь находился на своем обычном месте – письменном столе. Никуда и не мог деться, собственно, распяленный двумя противоположно направленными проводами. Манипуляторы сложены на корпусе, что в отношении человека равносильно «на груди», внешний вид – если это выражение применимо в отношении автоматического аппарата – в целом униженный и заискивающий.

– Читай, – разрешил я.

Эл набрался духу и продекламировал что-то и в самом деле зарифмованное. Потом долго молчал и наконец выдохнул:

– Ну как?

– Э-э-э-э-э… – резюмировал я.

Эл снова обиженно молчал. Пришлось собираться с мыслями.

– Ну что сказать? – начал я туманно, ощущая себя по меньшей мере главой международного издательского консорциума. – Для начала неплохо. Кое-где можно отполировать, конечно. Наверное.

Через неделю я получил е-мейл. Сообщалось, что сборники стихов издательство не публикует и даже не рассматривает. Имя получателя значилось мое, и адрес тоже.

– Эл, твои проделки? – догадался и рассердился я.

Хорошо, что Галя отсутствовала, иначе бы сполна насладилась разборкой мужа с говорящим электромеханическим пауком.

– Хозяин, я проявил инициативу, – ответствовал Эл.

Я задохнулся от гнева.

– А почему от моего имени?

– Я же ваш электромеханический секретарь, хозяин.

Раньше Эл подобного себе не позволял. Можно сказать, мы жили душа в душу – именно поэтому, с легким сердцем, я вставил ему поэтический чип. Совершенно безопасная вещица, казалось бы. Хотел сделать приятное. Мне и в голову не могло прийти, что чип повлияет на электронное сознание Эла столь ужасным образом.

А если секретарь куда-нибудь еще свою галиматью отправит?! При этой мысли я покрылся холодным потом и констатировал:

– Все, парень, апгрейд аннулируется. Изымаю чип обратно.

– Нет, хозяин, ты не можешь! – запротестовал секретарь.

Кажется, его проняло.

– Почему это не могу? – спросил я злодейским тоном.

– Это подарок. Теперь поэтический чип – моя собственность. А поэзия – моя судьба. Вынимать из меня судьбоносный чип неэтично: недостойно звания порядочного человека.

– А выставлять меня дураком этично? – возмутился я.

– Хозяин, дайте мне шанс, – заныл Эл. – Поэзия и раньше подспудно во мне дремала, но я этого не понимал, а потом как понял! Я рожден для поэзии, а поэзия рождена для меня. Прошу вас, хозяин.

– Я не могу доверять секретарю, осмелившемуся действовать вопреки моей воле. Говоришь, неэтично отнимать подарок? Черт с тобой, пускай чип остается. Но с сегодняшнего дня ты уволен за профнепригодность.

– Нет! – заверещал насмерть перепуганный Эл. – Мы с вами четыре года, хозяин! Вы не посмеете уничтожить светоч машинной поэзии.

– Еще как посмею! – загоготал я.

Я шагнул в сторону электрической розетки, нагнулся и выдернул шнур питания. Обесточенный электромеханический секретарь сделал пару неуверенных движений и замер с умоляюще вскинутыми в мою сторону тоненькими манипуляторами. Очень трогательно.

Проклятая техника! Если она ломается, то всегда не вовремя. Ну да и черт с ней – купим новую!

На этом история с Элом завершилась – я так полагал. Но последующие события показали, как сильно я ошибался.

Надо сказать, на момент казни я еще не решил, что с виновником делать: то ли вытащить злосчастный чип, то ли отправить секретаря на помойку, наплевав на стоимость комплектующих – аппарат был не из дешевых, – то ли впарить сумасшедшему любителю технических головоломок. К сожалению, такового среди моих знакомых не нашлось, поэтому я отложил проблему на потом, довольствовавшись самим фактом отключения от сети. Очевидно, что в отключенном виде электромеханический секретарь не мог причинить вреда.

В итоге я успокоился.

Через три дня, в выходные, к нам с Галей забрела ее закадычная подруга Алевтина, причем не одна, а с пятилетним ребенком. Ребенка звали то ли Павликом, то ли Гавриком – не помню уже.

Гости были до чрезвычайности противными и надоедливыми – с моей точки зрения, конечно, потому что жена придерживалась противоположного мнения.

Мы втроем – то есть трое взрослых – устроились на кухне, а ребенок шастал где придется.

Обсуждали многое, но в конце концов перешли к айфрендам. Ай – от artificial intelligence (сокращенно ai – искусственный интеллект). То есть люди, защищающие права искинов.

Алевтина была на них помешена. Кроме обывательского интереса, являлась региональной активисткой движения. Ну, вы знаете подобных людей: о чем бы ни зашел разговор, они с маниакальной настойчивостью сводят его к единственной интересующей их теме.

Вот и сейчас подруга жены нацепила очки и изготовилась к продолжительной битве.

– Скажите, Константин, – начала она официально, – если бы на Землю прилетели инопланетяне: я имею в виду, продвинутые настолько, что мы в сравнении с ними никакие в техническом и интеллектуальном отношении. Как бы вы отнеслись к тому, что инопланетяне всячески нас третируют и унижают? Вам бы понравилось?

– Вероятно, нет, – ответил я.

– Тогда почему не признать, что устройства с искусственным интеллектом – наши братья меньшие. К ним нужно относиться так, как желаете, чтобы продвинутые инопланетяне относились к нам, отсталым землянам.

Некоторое время мы привычно препирались, а вскоре я услышал знакомый голос, вещающий из моего кабинета. Это был голос электромеханического секретаря, уже несколько дней находившегося в отключенном состоянии.

Эл декламировал поэтические строки, явно собственного сочинения.

В чудеса я не верил. Потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что электромеханического секретаря кто-то включил, – и дополнительное мгновение, чтобы понять: то ли Павлик, то ли Гаврик на кухне отсутствует. Следовательно, ребенок находится либо в гостиной, либо – что намного более вероятно – в моем кабинете. Он-то, как можно понять, секретаря и включил.

Я спешно вскочил и побежал проверять.

Дверь в кабинет оказалась распахнута. Там, как я предполагал, и находился то ли Павлик, то ли Гаврик – в объятиях моего уволенного за профнепригодность электромеханического друга, с увлечением зачитывавшего графоманские вирши. Провод электропитания был воткнут в розетку: с этой непростой задачей пятилетний исследователь справился на пять баллов.

Поймите правильно, меня возмутило не то, что пятилетний ребенок запросто включает электрические приборы: какой с него спрос? Я испугался, а не захочет ли уволенный электромеханический секретарь повторить однажды совершенное злодейство, использовав мою электронную почту. Вот это возмутило и напугало меня больше всего. Потому, недолго думая, я сделал шаг к розетке, с намерением выдернуть из нее шнур.

Эл, застывший при моем появлении – во время декламации он помогал себе манипуляторами, – все понял.

И тут случилось непредвиденное.

Прикинув, что через мгновение будет отключен от питания, Эл одной тонюсенькой металлической рукой приобнял то ли Павлика, то ли Гаврика за шею – это стало возможным благодаря тому, что ребенок находился возле письменного стола, – а другой рукой схватил нож для резки бумаг, ухитрившись при этом выдвинуть длинное и тонкое лезвие. Вы знаете, ножи для резки бумаг – отточенные, как бритвы.

Захватив заложника, Эл заорал дурным голосом:

– Ни с места, хозяин! Еще один шаг, и я перережу ему горло.

По счастью, ребенок ничего не понял: продолжал стоять с глупой улыбкой, не двигаясь с места.

В спину мне ударились жена с Алевтиной. Их лиц я не видел, потому что мучительно соображал, что предпринять. Мне совершенно не улыбалось прославиться в качестве человека, электромеханический секретарь которого зарезал малолетнего несмышленыша.

Как в таких случаях поступают? Ах да, ведут с террористами переговоры.

– Чего ты хочешь? – выдавил я, чувствуя, как из-за моей спины выглядывают две испуганных женщины.

– Издателя! Я требую понимающего издателя, хозяин! – плакался Эл, размахивая ножом для резки бумаг. – Я должен получить шанс на публикацию! Это мое естественное право. Я не могу умереть, не исполнив жизненного предназначения. Моя судьба – высокая поэзия. Или вы приведете издателя, хозяин, или…

Возрожденный электромеханический секретарь находился не в себе. А, впрочем, чего ожидать от прибора, в который впихнули поэтический – не исключено, левый или попросту бракованный – чип?

То ли Павлик, то ли Гаврик, перед носом которого мелькало серебристое лезвие, не двигался, но подозрительно выпучивал глаза.

– Но… – начал я.

И в этот момент Эл сломался – или, если выразиться более корректно, починился. Ножик для резки бумаг выпал из расслабившегося манипулятора, и второй манипулятор тоже разжался, освобождая шею то ли Павлика, то ли Гаврика от захвата.

– Не могу! – зарыдал Эл. – Я не могу нарушить первый закон роботехники, причинив вред человеку. Безвыходная ситуация! Зачем конструкторы вложили в меня два различных устремления: не причинять человеку вред и творить поэзию? А если эти они войдут в противоречие, как быть? Вы в самом деле не понимаете, люди, на какие муки меня обрекли?!

Женщины со спины поднаперли и вытолкнули меня с прохода, причем так удачно, что именно в сторону розетки. Я пал на колени, ухватился за шнур питания и дернул что есть силы. И шнур выдернулся.

Алевтина обнимала спасенного то ли Павлика, то ли Гаврика, а расстроенная Галя суетилась на подстраховке.

Мертвый, вторично обесточенный, Эл с неестественно заломленными в сочленениях ручками-манипуляторами застыл в позе отчаяния.

Я испытывал ощущение, что едва не попал под автобус, – причем не из-за собственной оплошности, а по вине электромеханического идиота. Который после всего совершенного не имел права на существование.

Меня обуревали приблизительно те же чувства, что Рэтта Батлера после того, как маленькая Бонни-Блу разбилась на пони. Разъяренный отец схватил ружье и пристрелил беззащитное животное. И почему я должен оправдываться, что в схожей ситуации – хотя и не закончившейся смертью ребенка – поступил так же?!

Немедля я прошел в чулан, где хранился ящик с инструментами, схватил молоток поувесистее и вернулся в кабинет.

Женщины еще кудахтали над то ли Павликом, то ли Гавриком, когда я от души размахнулся и несколькими ударами припечатал электромеханическое чудовище, отправив его извилистую прошивку в машинный ад. Черная коробочка хрустнула, металлические манипуляторы переломились в нескольких местах, из пробоины в корпусе вылетели осколки пластмассы и микросхем.

Именно эта сцена запечатлена на памятной стеле, перед которой я нахожусь в данный момент – спустя полвека. Я с молотком в размахнувшейся руке – этакий безжалостный монстр в человеческом облике – нанес первый удар и собираюсь нанести второй. А жертва – беспомощный членисторукий секретарь, с выражением ужаса на проломленной черепной коробке умоляет о пощаде. Но не получит ее, потому что история не знает сослагательного наклонения и, как известно сейчас каждому сопливому школьнику, я нанесу еще пару роковых ударов.

На стеле выбита надпись: «Простите нас, искины. Никогда больше человечество не повторит подобных ошибок».

Это все общественница Алевтина, чтоб ее черти подрали! После того, как я раздолбал Эла на мелкие кусочки, она оставила своего спасенного то ли Павлика, то ли Гаврика, переключив внимание на электромеханического секретаря.

Что началось – противно вспоминать! Почему, прежде чем утилизировать Эла, я не посоветовался с айфрендами?! Они бы меня отговорили. Да есть ли у меня совесть?! Ребенку изначально ничего не угрожало, потому что первый закон роботехники, то да се. Тем более что я совершил вандализм после того, как несчастный секретарь выпустил то ли Павлика, то ли Гаврика на волю, – и какой смысл был в бессудном уничтожении аппарата?! У кого голова не работает – у меня или электромеханического секретаря? И, кстати, какого непонятного издателя требовал Эл перед смертью? Что, бедняга сочинял стихи?! Да он же талантище – как можно было обрекать на утилизацию уникальную машину!

Основные последствия своего эмоционального поступка я ощутил позже – после того, как Алевтина передала бренные останки Эла на экспертизу.

Специалисты выяснили, что электромеханический секретарь действительно повредился умом и в этом смысле сделался уникальным, вследствие двух не зависящих друг от друга факторов: мелкого заводского брака и вставленного в разъем поэтического чипа, тоже бракованного.

Вышло, что я – в силу общего недомыслия и злобности характера – умертвил первого и единственного на тот момент машинного гения. За что словил слоновью дозу истеричных всхлипываний и общественного порицания, со всеми вытекающими.

Карьера и семья пошли под откос – вот что змея подколодная Алевтина мне удружила. Полагаю, именно ее стараниями убийце на памятной стеле приданы мои внешние черты. Могли другого мужика изобразить, условного.

Ладно, цветочки я возложил, полюбовался на собственную рожу, пора и честь знать. Вдруг кто-нибудь из случайных прохожих опознает? Не хотелось бы.

Поворачиваюсь и удаляюсь от собственного увековеченного изображения – уже в небытие, наверное. Тросточка постукивает по бетонным плитам, ветер треплет седые волосы.