Как раз вовремя

Глава 1

Чак сидел за тем же самым местом, за той же самой стойкой, в том же самом баре. Был вечер пятницы, а значит именно это место в этом баре принадлежали только ему и никому другому. Бар был темный. В воздухе повисла пелена табачного дыма, которая едкими клубами забивалась в прожженные легкие посетителей, что негромко переговаривались между собой под тянущийся ленивый мотив блюза. Всё, от грязных стекол до потрескавшихся кое-где массивных деревянных столов, говорило о том, что это место далеко не элитное, и точно уж не подходит по статусу такому человеку, как Чак. Усталые глаза сорокалетнего мужчины пытались разглядеть что-то особенное в сколотом крае мутного стакана. Может этот стакан напоминал его самого? Темные волосы с небольшой проседью, маскулинное лицо с неаккуратной щетиной. Да, что-то схожее явно есть. Сколотый край… Может и здесь есть параллель? Наверняка есть.

Он сидел, опершись на барную стойку, которая была уже сильно потерта в тех местах, где касались его локти. «Очень убедительный символ стабильности, — отметил он про себя, поднимая стакан с виски и отрывая локоть, — будто позвоночная грыжа, не спрашивая, напоминает мне неизменное положение дел, — он одним движением добил вязковатое содержимое стакана и с негромким стуком опустил его на стойку, — сказал бы я, будь у меня грыжа», — чуть поморщившись добавил он.

Бело-золотой длиннополый плащ-камзол, который носил Чак, за один вечер в этом злачном месте впитывал в себя столько табачного дыма и алкогольных паров, сколько за всю жизнь не видывал ни один такой же бело-золотой плащ. Многие считали недостойным делом марать рукава служебной формы о грязные столы подобного рода заведений. Но Чаку было плевать на мнения, а автоматический шкаф-химчистка на следующий день не оставляли ни единого пятнышка на высоком воротнике его шикарной формы. Да и вообще эти два дня выходных Чак планировал не забивать свою голову всякими глупостями типа чистки своей формы, будничным общением со свидетелями, или же мыслями о здоровом питании. По крайней мере сегодня вечером он намерен дать преступникам фору и набивать свою голову только алкогольным дурманом.

Чак лениво вскинул руку вверх, давая знак бармену налить ему еще стаканчик. Он безэмоциональным взглядом следил за тем, как кубик льда увлекается в центр водоворотом мутной жидкости и вертится, не в силах противостоять внезапно нахлынувшей силе. «Я этот кубик. Так же беспомощно кручусь в проблемах, которые льет мне на голову очередной высокопоставленный кретин, — он будто с некой злобой взглянул на грузного бармена и снова уперся в уже успокоившуюся жидкость, — И все же, каждый раз я остаюсь на плаву».

Работа у Чака была непроста и в физическом, и в моральном плане. Днем, пока светит солнце, он ездил по Новому Петербургу, проверяя догадки и опрашивая свидетелей, все время находясь в напряжении, ожидая, что очередной свидетель на самом деле окажется подозреваемым. Вечером же, а иногда и не смыкая глаз до самого утра, он выстраивал теории, примеряя те или иные паттерны поведения на личность потенциального преступника. Он работал усердно и перерабатывал, хотя никто его об этом не просил, и он с этого ничего не имел. Просто по-другому он не мог. Но он знал, что организму необходим отдых, поэтому каждую пятницу он приходил в бар, садился на свое насиженное место, выкидывал все мысли о работе и заливал освободившееся пространство алкоголем вперемешку с рефлексивными мыслями и самобичеванием. Смешать, но не взбалтывать. Он знал, что нужно будет опять проговорить это на сеансе психотерапии.

В принципе, ему нравилась его работа. Она была опасна, порою неблагодарна. Ведь из благодарности он получил лишь вычурный бело-золотой плащ и псевдо высокий статус в обществе. Псевдо — потому что он знал, и чувствовал спиной, с каким презрением и ненавистью его бурят взглядом сидящие в этом баре маргинальные посетители. Но они ничего не посмеют сделать, потому что знают, что такой плащ просто так не достается. И все, что им остается — это бессильная ярость.

Нравилась ему эта работа потому что он знал, что несмотря на все презрение низшего класса к нему, и неприязнь его к классу высшему, он служит на благо людей, ради всеми любимой стабильности и безопасности. Пускай она ему иногда казалась слишком настырной, но она была необходима. Нравилась ему эта работа еще и потому, что порой он думал, что работает не для общества, а вопреки ему. Он представлял себя суровым родителем, воспитывающим нерадивого ребенка, когда каждый встречный лезет с советами, как это лучше сделать. Такими советчиками были индюки из управления, которые милостиво предлагали дела, со своим приклеившимся намертво надменным видом, тыкая толстым пальцем в голографические проекции заданий.

Вот поэтому он и сидел в этом забытом богом и самим Сенатом месте, категорически отвергая все советы коллег о том, что человеку такого статуса следует проводить время только в заведениях высшего общества. С претенциозными шторами, претенциозными картинами на стенах с антикварной претенциозной лепниной. Не сказать, и что это место было ему по душе. Он порою сам удивлялся, почему он раз за разом предпочитает этот гадкий бар обычным заведениям с чистыми окнами и средней выручкой. Будто некая часть его нутра не останавливаясь ныла и скреблась о стенки, пока он не удовлетворял ее прихоть и не шел пятничным вечером все той же проторенной дорогой.

Между тем, Чак уже находился в том состоянии, когда алкогольное опьянение еще не сделало из него только что эволюционировавшую обезьяну с непреодолимым языковым барьером, что ходит прямо с большим трудом. Но в достаточной степени для того, чтобы полными легкими почувствовать прохладный осенний воздух, не отвлекаясь на сторонние думы, дать ногам волю выбрать путь и всецело окунуться в картину мелькающих, смазанных, разноцветных огней неоновых вывесок.

Он провел ладонью над терминалом оплаты, и, слегка оттолкнувшись от барной стойки и покачнувшись, пошел к выходу. Дверь за ним скрипнула, и Чак сразу почувствовал, как груз из десятка недобрых взглядов моментально был снят с его спины. Он отошел на несколько шагов от дверей, обернулся, и его взгляду предстал знакомый вид, из-за которого возможно, он и ходил именно сюда. Невысокие каменные здания с рельефными фронтонами и шпилями, которые не так давно были частью археологического парка, классического примера архитектурных стилей эклектики и ампира, сейчас были отданы на растерзание низшим классам и сплошь увешаны ослепляющими неоновыми огнями. А от археологического парка осталась совсем небольшая часть, к которой, тем не менее, и близко не подпускали обычных людей, которые просто-напросто не могли позволить себе оплатить билет.

Чак уставился взглядом в уходящий вдаль старинный бульвар. Яркие красные, зеленые, синие неоновые лампы неровными полосами уходили в горизонт, с каждым метром бледнея от опустившегося легкого тумана. И там, где глаз уже не мог пробить застывшую в воздухе взвесь воды, туман обхватывал эти огни, перемешивал в своих недрах и выпускал калейдоскопом мятых акварельных капель, застывших в танце на вымоченном ватмане.

«Старый город, как отображение моего прошлого. Чем дальше, тем хуже его вижу, но оттого оно и красивее, — он грустно усмехнулся, — а на деле все те же нелепые решения, взглянув на которые, чувствуется только сожаление».

А в это время приглушенная музыка из закрытых дверей бара временами разбавлялась низким тихим рокотом гравидвигателей проплывающих мимо переоснащенных стареньких машин, воздушные завихрения от которых рассеивали клубы повисшего сигаретного дыма.

Чак сунул руку в карман своего золотого плаща, вытащил оттуда пачку «Парламента», и, задумавшись на пару секунд, выудил одну. Нынче сигареты могли себе позволить не все. Далеко не все. И это были не те низкопробные самокрутки с подпольно выращенным табаком, где от табака было одно лишь название. Не останавливающаяся политика подорожания «вредных для здоровья» сигарет превратила их в культовый объект роскоши, выкуривать который не на глазах у всех было просто непростительно. Он, смакуя каждый момент, зажег сигарету. Дым горячим мягким облаком проник в легкие. Абсолютная легкость невидимой силой сомкнула его веки. Даже головная боль после тяжелой трудовой недели отпускала свою непредсказуемую хватку, и в это время обещала не появляться. Даже настойчивые, липкие мысли о погибших друзьях и близких, или же о руинах разрушенного брака, не имели над ним власти. Они исчезали также молниеносно, как и появлялись, не успевая даже отложиться в памяти.

Тлеющий конец сигареты почти дошел до пальцев, а заходящее солнце начало раскрашивать небо в такой же тлеющий цвет. Новая краска накрыла Старый Город. И она бы наверняка прошла каким-нибудь непрерывным геометрически-сюрреалистичным узором, если бы не Новый Петербург. Чак мог видеть только края этой тлеющей полосы, а посередине на Старый Город падала тень. Нет. ТЕНЬ. Ведь здания Нового Города были поистине циклопическими. Они силуэтами великанов выходили из отступающего тумана. Они поднимались так высоко, что легко доставали до облаков, а их широкие основания вкупе с антигравитационными технологиями позволяли расти им еще выше. Непрерывно работающие подземные реакторы вырабатывали энергию, что держала титанические строения нерушимыми много лет. Широкие террасы, множественные переходы, мосты, соединяющие разной высоты строения, простирающиеся на километры горизонтальные воздушные площадки, поддерживаемые изящными витыми опорами. Монументальные, переходящие друг в друга, переплетающиеся друг с другом строения обеспечивали жильем и рабочим местом сотни миллионов людей. Которые, в своем большинстве, даже не знали, как выглядит их город отсюда. С земли, где они бы почувствовали себя всего лишь муравьями на фоне пирамид. Большинству из них хватало маленького кусочка двух-трех соединенных зданий. Ведь все необходимое было в этом относительно маленьком кусочке. А путь на противоположную сторону Нового Города был для них сродни приключению. Этим видом они бы были поражены.

Что не сказать о тех, кто жил внизу. Эти люди только и могли, что смотреть на этот прекрасный вид. Старый Город был заселен теми, кому не повезло утонуть в долгах и теми, кто был достаточно глуп, чтобы нарушать закон. Этим людям вход в Новый Город был закрыт до конца жизни, за исключением редких индивидуумов, которые все же проходили оправдательную комиссию, искупляя при этом все свои прегрешения. В общем, Старый Город был своего рода чистилищем для неугодных нормальному обществу душ, пусть со своей экономикой и пенитенциарной системой, но все же чистилищем.

Туман почти полностью исчез из-за появившегося легкого ветерка. Чак ловко закинул окурок в старинную чугунную урну, когда первая капля дождя скользнула по его щеке. Он протянул ладонь и взглянул вверх. Такие погодные аномалии были здесь в порядке вещей. Вся непогода проходила мимо Нового Города благодаря мощной метеоустановке, которая защищала жителей от дождя, держа небо всегда безоблачным. А в Старом Городе ни один день не мог пройти без дождя и хмурых туч, которые накрывали и без того не безоблачное существование людей.

Чак поправил высокий воротник своего плаща, защищая шею от холодных капель, и шагнул вперед по направлению к Новому городу. Булыжник под ногами постепенно окрашивался в более темный цвет, капли дождя все плотнее забивали его шероховатую поверхность. Чак провел назад по своим ставшими влажными волосам. Дождь усиливался, и он надеялся добраться до ближайшей станции «гравикаров» — машин на антигравитационных двигателях — до того, как промокнет насквозь. Но спешить он не хотел, нетрезвый мозг заставлял его наслаждаться ударяющимися о лицо холодными каплями, зачарованно наблюдая за появившимся изо рта паром. Он даже не обращал внимания на подозрительные взгляды редких прохожих, которые спешно проходили мимо, торопясь спрятаться от непогоды.

— Извините, — буркнул человек, одетый в простую поношенную одежду, задевший плечом Чака. То ли Чак налетел на прохожего, когда его слегка повело в сторону, то ли наоборот. Потому что на вид этот прохожий тоже был слегка пьян. Или не был?

Что-то неуловимое в движениях говорило наметанному глазу Чака, что прохожий был трезв и толкнул его намеренно. И его вид не говорил, что это один из тех безнадежных идиотов, неприязнь которых к служителям порядка переходит здравый смысл. Чак успел мимолетом заглянуть в глаза прохожего и увидел там крупицу страха, настолько хорошо замаскированную, что обычный человек никогда бы ее не заметил. Значит была какая-то цель?

Чак инстинктивно сунул руку в карман и сразу же нащупал клочок бумаги. Почерк на нем был до боли знакомый, а сама надпись гласила «Чарльз. Ты дурак, раз не видишь опаляющую правду.»

Это был тот подозреваемый «Часовщик», над делом которого он сидел уже не один месяц, или же просто посыльный с запиской? Каждый раз «Часовщик» ускользал, не оставляя зацепок, будто точно знал когда за ним придут. Чак резко обернулся, ища взглядом уже отошедшего на приличное расстояние прохожего. Тот шел вперед, как ни в чем не бывало. Чак на ходу вытащил из внутреннего кармана монокулярный сканер. Он быстро нацепил его на голову, после активации в котором раздался тихий нагнетающий звук накачки рентгеновского лазера. Одновременно с тем, как Чак увидел синтетические конечности и импланты прохожего, тот же либо услышал звук устройства, либо один из его имплантов среагировал на сканирование. Он с места рванул вперед, даже не оборачиваясь.

— Плакал мой выходной, — прошипел он, незамедлительно бросаясь в погоню.

Трижды проклятые трансгуманисты. Это уже не первое дело, которое он закрывал, разоблачая преступников, нелегально установивших себе мозговые импланты или заменившие конечности более эффективными аналогами, которые невооруженным глазом было не заметить. Он понимал и полностью соглашался с законом, что запрещал подобные изменения тела. Дело даже не в том, что заповедью Сената были запрещены любые модификации, кроме вживления индивидуального импланта, содержащего данные о личном счете и местоположении, а в том, что такие изменения были просто-напросто не нужны. Ведь любые отклонения и болезни человека лечились продвинутой генотерапией, в том числе и восстановление потерянных конечностей и органов. Единственной целью нелегальных имплантов было неестественное возвышение над другими людьми, физически или умственно. Допусти правительство свободное использование имплантов, от человека, сущность которого уникальна, в скором времени ничего бы не осталось. Все органы заменили бы постоянно улучшающиеся синтетические аналоги, и человечество вымерло бы как вид.

Между тем, преступник завернул в подворотню, едва не ускользнув от Чака. Он был намного быстрее благодаря синтетическим волокнам мышц. Чак на скорости поскользнулся при повороте на мокрой дороге и едва не упал, коснувшись рукой земли. Он увидел, как преступник отталкивается ногой от полуразрушенной кирпичной стены, в один мах перепрыгивая трехметровую стальную сетку и, как ловкий кот, приземляется на землю, продолжая бег.

Через мгновение Чак повторил трюк, и оттолкнулся от той же стены. Его сапоги выпустили небольшой реактивный импульс, который подбросил его выше, а затем еще один перед приземлением. Ноги слегка согнулись в коленях. Он резким движением выхватил из кобуры дуговой шокер. Монокуляр пискнул, просчитав траекторию, и электрическая дуга с щелчком вырвалась вперед. Но беглец дернулся, и она голубой вспышкой прошла в нескольких сантиметрах от головы. Он отшатнулся от нее, потерял равновесие и врезался в стену. Из-за такой высокой скорости его резко развернуло, и он хаотично прокувыркался несколько метров. После звука разряженной дуги шокер замолчал, но был готов выплюнуть еще одну такую же в любой момент. А Чак уже оказался на том расстоянии от преступника, с которого промазать было невозможно.

— Руки, чтобы я их видел, — весь алкогольный дурман уже давно выветрился, и эти слова Чак сказал, как отчеканил.

Перед ним на спине лежал ничем внешне не отличающийся от других людей человек. На его лице была смесь страха и надежды, когда он медленно вытянул руки, показывая пустые ладони.

— Чак… — заглядывая ему в глаза тихо произнес он.

Какое-то смутное ощущение затаилось у него внутри. Он был готов поклясться, что его лицо имело неуловимо знакомые черты, хотя этого человека он видел в первый раз. Несмотря на это, Чак на автомате снял с пояса наручники, подходя ближе к нему.

— Руки, — повторил Чак, не сводя с него оружие.

Он успел заметить разочарование на лице преступника, и сразу после этого, из отверстия в бионической руке выстрелил трос. Трос зацепился за пролетающий над ними «гравикар», который рванул за собой почти пойманного беглеца. Это произошло в долю секунды, за которую человек без импланта на улучшенную реакцию ничего не успел бы сделать.

Чак выругался. Оглянувшись по сторонам, он заприметил гравицикл, по удачному стечению обстоятельств, оказавшийся неподалеку. Стоявшему рядом владельцу он не произнес ни слова, за него это сделал бело-золотой плащ. Тот только смотрел вслед ошарашенным взглядом, когда гравицикл сорвался с места под нарастающий гул двигателя, набирая высоту. Монокуляр приблизил изображение, и Чак увидел, как преступник возится в кабине машины, видимо, перебирая внутренности автопилота, чтобы самому взять управление. Благо внутри никого не оказалось, иначе неудачливый пассажир полетел бы вниз. И действительно, через пару секунд неспешно парящий гравикар резко вильнул в сторону, и расстояние между ним и Чаком перестало сокращаться.

Гравикар нырнул вниз. Он летел почти вплотную к дороге, и все набирал скорость. Редкие прохожие с трудом успевали уворачиваться от несущейся смертельной массы, когда беглец уклонялся от встречных машин. Он летел к Новому Городу, что было странно, ведь там затеряться было намного сложнее. Гравицикл Чака летел за машиной в десяти-двадцати метрах. Он то сокращал дистанцию, то увеличивал ее на резких поворотах, но оторваться у него не получалось. Дождь градом молотил по лицу, попадал в глаза и ослеплял, а плащ покорно развевался на ветру, громко хлопая краями.

Они приближались к концу улицы, которая упиралась в дом. Выбора было немного: направо, налево, или вверх. Чак чуть замедлил ход гравицикла. Но не беглец. Тот, не сбавляя скорость, мчался к старой кирпичной стене.

«Это было бы хорошим окончанием истории. Фееричное, громкое, красочное. Дымящиеся обломки гравицикла, разбросанные на сотню метров вперед, освещены кричащим неоном со свежим кровавым оттенком».

Время будто замедлялось, когда Чак погружался в свои мысли. Капли дождя нехотя ползли по воздуху к земле, теряя свою форму, когда сталкивались с потоками ветра гравицикла. Гул двигателя затихал и становился все ниже и ниже. Весь мир словно предоставлял Чаку личный кабинет, изолированный от времени и пространства. Но только у него в голове промелькнула правильная мысль, что это всего лишь уловка, чтобы пробить хлипкую кирпичную стену и затеряться в облаке древней пыли, время снова нарастило свою привычную скорость.

Гравикар с грохотом врезался в стену. Кирпичи мелкой крошкой разлетелись в стороны. Чак не сбавил скорости, и скользнул в образовавшуюся дыру. Внутри оказалось еще несколько таких же хрупких стен, и гравикар пробивал их одну за другой. Оказавшись в полумраке, охваченный облаком кирпичной пыли, Чак практически ничего не видел. Грохот рушащейся стены. Чак положил корпус вправо и в последний момент увернулся от кирпичного-бетонного слепка. Еще одна разрушенная стена. Наклон налево. Сразу несколько мелких обломков кирпичей пулями вгрызлись в тело гравицикла. Последняя стена разлетелась на осколки, и внутрь хлынул свет. Чак успел увидеть, как несколько обломков ломают лучи света. Он заложил еще один вираж, проскакивая в образовавшееся окно, но на скорости задел плечом выпирающий кусок стены. Сдавленный стон, до мурашек на спине неприятный хруст, и рука неестественно свисает вниз.

Чак все же удержался в седле гравицикла, вылетев из пыльного облака, оставленного гравикаром. Он одной рукой держал руль, и все также не сбавлял скорость. Его плащ лишился одного края, был весь в пыли и маленьких дырках. Но гравикар оставался в его поле зрения. Его корпус был сплошь во вмятинах, но все еще оставался в воздухе и все также держал курс к Новому городу.

Яркие неоновые огни вывесок безостановочно мелькали перед глазами, сменяли друг друга, переплетались в адском вальсе, кружили голову до дурноты. А музыка из бесчисленных заведений лишилась своего гармоничного ритма и резкими короткими криками откладывалась в памяти.

Какофония перемешанных безумным демиургом цветов и звуков затихла, когда барахлящий двигателем гравикар начал подниматься все выше. Они приближались к Новому Городу. Силуэты зданий выступили из завесы дождя, все также продолжая местами заслонять тонкую полосу тлеющего заката. Под ними был Старый Город, маленькие дома которого теперь были похожи на едва различимые элементы микросхемы. Тишину прерывал только ветер в ушах и спокойное, размеренное гудение двигателя гравицикла. Чак на пару секунд отпустил руль, вынул из кармана инжектор с обезболивающим и воткнул его в плечо. Чак поморщился, когда инжектор пшикнул, вводя в тело лазурную жидкость.

Гравикар поднялся еще выше и нырнул в густую пелену темных облаков. Чак последовал за ним. Они были уже совсем рядом с Новым Городом, приближаясь к одному из титанических зданий. Пробыв в завесе облаков совсем недолго, Чак вынырнул из них сверху, увлекая за собой часть облака, которая вихрящейся волной последовала за ним. Он оглянулся по сторонам, но беглеца не было в его поле зрения. Только объемные, рельефные темные тучи, которые багровой ватой подсвечивались снизу уходящим солнцем. Он несколько секунд медленно плыл над ними, высматривая гравикар. Прислушавшись к звукам, Чак различил едва слышимый гул машины и опустил нос гравицикла вниз, снова увлекая за собой водную взвесь.

Преступник направил машину к зданию. Он подлетел к нему вплотную и начал лавировать между многочисленными выступами этажей. Гравицикл Чака летел ему наперерез. Он сократил дистанцию. Еще секунда, и дуговой шокер достанет до цели. Но преступник резко развернул машину, и направил ее между этажей под испуганные крики зевак. Успокаивающая музыка раздавалась из вещателей под мягкий женский голос. А Машина, замедлив скорость, виляла из стороны в сторону. Она облетала светящиеся билборды, декоративные деревья и многочисленные изысканные лестницы, террасы и порталы. Чаку теперь было намного легче преследовать, ввиду лучшей маневренности его транспорта. Сломанная рука беспомощно болталась из стороны в сторону, как ненужный балласт. Но с каждой секундой он был все ближе и ближе к цели.

Преступник предпринял последнюю попытку оторваться. Он выгнул руль и направил машину в сторону. Прямо через стеклянную ботаническую оранжерею. Тонкое стекло разлетелось в стороны тысячей сверкающих осколков. Гравикар не вошел в поворот и зацепился за декоративную балку. Он завертелся волчком, пролетел так пару метров и врезался в монолитную колонну. Мгновение. И взрыв. Энергосистема гравикара разорвала машину на несколько частей. Они огненными метеорами разлетелись в разные стороны, поджигая кропотливо выращенные деревья.

Один из обломков пронесся в опасной близости от Чака. Он вильнул, снижая скорость, и на лету спрыгнул с гравицикла, увидев искореженное тело беглеца. Ботинки выдали короткий импульс, и Чак приземлился рядом с ним. Все его конечности были изогнуты неестественным образом, но он был жив. Бионические импланты дают высокую прочность своему владельцу.

— Руки, — повторил Чак, пытаясь отдышаться.

Испуганные люди неуверенно смотрели издалека, боясь подойти ближе. Огонь, охвативший деревья, постепенно начал разрастаться, но Чак об этом не беспокоился, пожарная служба возьмет все под контроль через пару минут.

— Чак… — беглец закашлял, — какой же ты идиот.

Чак застегнул наручник на изломанной кисти преступника.

— Совсем не помнишь меня, верно? — он криво усмехнулся и уголок его рта окрасился кровью.

Его ничем не примечательное зрелое лицо с пронзительными синими глазами не вызывало никаких воспоминаний, но такое ощущение, что было знакомо.

— А должен? — не выражая эмоций спросил он и застегнул наручник на второй руке.

— Должен, — он запрокинул голову, — ты сам знаешь, что должен. Иначе почему ты не вызвал подмогу, гоняясь за мной по Старому и Новому городу? Потому что хотел услышать, что я скажу без свидетелей, без твоих коллег.

— Если ты пытаешься выиграть себе время пустыми разговорами, то ничего не выйдет. Ты в любом случае отправишься под суд, — ответил Чак, но тем не менее подтащил его ближе к дереву здоровой рукой, чтобы тот нормально сидел и мог говорить.

— Я не питаю иллюзий, что останусь на свободе, Чарльз. Скорее всего, меня разберут на запчасти, как неликвидный автомобиль, и превратят в очередного безмозглого раба.

Он говорил серьезно. Он не лгал. По крайне мере он точно верил в свои слова.

— Безмозглого раба? У вас, трансгуманистов, точно у всех крыша съехала. У тебя отнимут все импланты – это да, но ты отсидишь срок, а дальше проведешь остаток жизни в Старом Городе. Ни о каком рабстве речи нет.

«Часовщик» с кашлем рассмеялся.

— Ты действительно в это веришь? Знаешь что? Я скажу то, что говорил тебе уже однажды. Теория заговора, если тебе угодно. Уже прошло достаточно времени, чтобы то зерно истины, которое было посажено в твоем сознании, могло дать всходы.

Чак проницательным взглядом смотрел в глаза преступника, пытаясь понять, есть ли в его безумии доля разума.

— Огромный город до неба. Всевозможные бесплатные удовольствия. Минимальный обязательный труд. Бесплатная медицина высшего уровня. И обязательные сеансы психотерапии каждую неделю. Когда у тебя следующий раз? Завтра?

Чак продолжал пристально следить за мимикой безумца, слушая его слова.

— Скажи, почему ты ходишь в один и тот же бар? Он же тебе даже не нравится. Потому что на сеансе тебе советуют лучше узнавать жизнь преступников, залезают тебе прямо в мозг, — он указательным пальцем показал, как ковыряются в голове, — и залезают каждый раз, когда ты жалуешься на работу, плохое питание или проблемы в личной жизни.

Сплюнув кровавую слюну, он продолжил.

— А этот кричащий вычурный плащ? Я бы из-за него одного бросил эту неблагодарную работу. Но нет, ты носишь его несмотря на то, что тебе чуть ли не плюют в спину из-за этого в Старом Городе. Потому что тебе советуют гордиться этим плащом, ведь ты его заслужил.

Чак уже с некой жалостью смотрел на этого безумца. Пусть он был психопатом, но он был в то же время и гением, умеющим планировать события и на лету читающим человека, в чем он не раз убеждался по ходу расследования. Либо такие незаурядные способности были обусловлены очередным имплантом. А огонь в оранжерее охватывал все больше деревьев, все больше поднимая температуру, застилая потолок черной гарью.

— Поссорился с коллегой – совет, твоя команда проиграла в футбол – совет, остался недоволен походом в кино – совет. Совет, совет, совет. И каждый раз тебе лезут в голову. Нет, не буквально. Но ты даже не представляешь как легко воздействовать на человека посредством одних лишь базовых органов чувств, когда досконально известны все механизмы работы твоего, казалось бы, непостижимого науке мозга. Даже выудить воспоминания о человеке и стереть их в ничто не составит труда. Неужели, ты не видишь, что в тебе будто недостает маленькой части? Будто небольшой, едва заметный глазу скол.

«Часовщик» покачал головой, а затем усмехнулся.

— Но что меня радует, дружище, так это то, что твою тягу к алкоголю не выветрит ни один, даже самый извивающийся и удушающий совет. Так же, как и твою тягу к самокопанию и саморазрушению. Поэтому ты так и успешен в своем деле, потому что не позволяешь мозгоправам окончательно спутать реальные факты. Но будь осторожнее. Если перестанешь слушать советы, установишь себе в мозг нелегальный анализатор, тебя рано или поздно вышвырнут из Нового Города прямиком на свалку Старого, где тебя ждут такие же маргинальные безумцы, твердящие о своих теориях заговора. А твое старое окружение останется в недосягаемым для тебя пузыре и максимум, что они будут помнить о тебе – это твои смутные черты лица. И все, что у тебя останется – это сожаления о своей своенравности, и в конце – смерть в одиночестве.

Криво усмехнувшись, он добавил

— Ну или же они посчитают, что можно обойтись удалением имплантов и усиленной психотерапией, а затем вернут тебя на место. Это, несомненно, гораздо хуже.

Чак выпрямился во весь рост посреди полыхающей оранжереи. Языки пламени продолжали перепрыгивать на кроны стоящих рядом деревьев, все ближе подбираясь к беседующим.

— Все это довольно интересно. Пытаешься посеять во мне сомнение, что моя жизнь мне не принадлежит. Собрал обо мне сведения и жонглируешь ими, как профессиональный циркач. Пытаешься выглядеть убедительнее, выдавая себя за моего старого знакомого. На деле же ты очередной психопат с манией, возомнивший себя лучше других, нацепивший кучу имплантов, пытаясь доказать это превосходство.

Он помедлил, взвешивая все сказанное и произошедшее.

— Но кое-что я не могу понять. Тебе удавалось не попадаться целых два месяца, уходя за минуты перед арестом, когда ты десятками убеждал людей на нелегальную установку имплантов. Идеально заметал следы, ни одна камера Нового Города не могла увидеть в тебе преступника. Динамическое изменение данных следящего чипа? Не важно. Интересно то, что ты так глупо попался на улице, развязал погоню и загнал себя в угол. И ради чего? Чтобы подложить мне в карман дурацкую записку? Похоже, ты просчитался со временем.

«Часовщик» победоносно улыбнулся.

— Чарльз. Ты дурак, раз не видишь, опаляющую правду, — он наклонил голову, — Мы здесь, чтобы я показал тебе картину. Картину, где небольшой клочок настоящего на твоих глазах сгорает в бетонном сердце лжи. Картину, которую просто так не выкорчевать из памяти, и над которой ты будешь думать, пока не осознаешь, что твое место на моей стороне.

Оранжерею потушили, а «Часовщика» взяли под стражу. На следующий день Чак сходил на еженедельную психотерапию, но рассказывать о произошедшем до конца не стал, решив придержать детали на некоторое время при себе. И во время того, как он сидел, опершись локтями о потертую барную стойку, вертя в руках сколотый стакан с вязкой жидкостью, в голове мелькала та самая картина. А мысли пытались перекричать заунывный ленивый блюз: «‎И все же я на плаву».