Индульгенция памяти

Эпизод 1, Повод

Несколько месяцев назад ступени, ведущие к собору, отреставрировали. Это вызвало небольшую волну протестов: конечно же, как, мол, можно заменять камни, которым уже больше пяти веков? Положите сверху стекло, но не касайтесь истории, пусть остаётся на виду! Наша память — это наша суть, и другие такие лозунги.

Вот только никто не вложил в это дело ни сольди. Администрация comune готова была оплатить простую реконструкцию, но не дорогое прозрачное покрытие — так что на горланящих протестующих никто и не посмотрел.

Оно и к лучшему, думал Лоренцо, взбираясь по лестнице. На камнях, какими они были, только за прошлый год поскользнулась дюжина престарелых синьор, а древние камни под стеклом создали бы поистине маккабрический диссонанс с переливающимся логотипом собора, с парящей в небе рекламой, с витринами магазинов на улице… Уж лучше — так.

А наша суть, думал Лоренцо, ни черта не наша память. Наша память вообще уже больше не наша, если задуматься, о какой памяти ни говори. Игра слов изогнула губы Лоренцо в сухой ухмылке и заставила погладить модуль в кармане. Память. Ту, что осталась у нас в головах, скоро съедят черви; а та, на которой работают все эти волшебные думающие, летающие, говорящие и всё умеющие машинки, — так и подавно нам не принадлежит.

Он снова погладил модуль памяти в кармане. Не принадлежит — но так было не всегда. И самые умные, вот как он, Лоренцо, знают, как решить эту проблему. Ну а раз так, то и вопрос с червями можно решить.

Он вновь улыбнулся, потом быстро спрятал улыбку и коротко поклонился, подставив привратнику голову. Тот привычным движением брызнул на него святой водой и антисептиком — два запаха, смешавшиеся в один: ладан и больничная чистота.

— Да очистится разум твой.

— Чистота и ясность в помыслах моих, — пробормотал Лоренцо дежурно.

В соборе, несмотря на ранний, предрассветный час, уже собралась небольшая очередь. Под строгим логотипом “MemoryCare — Dipartimento della Cura” негромко, почти без жестикуляции переговаривались несколько человек — будто и здесь, под сводами, боялись лишних движений.

— Сколько слот?

 — Сорок минут.

 — Сегодня быстро, слава Богу.

 — Да какая разница… изнутри-то всё равно каждый получает по-разному.

 — Не по-разному, а у кого на сколько свободной памяти хватит!

 — Вот-вот. А сколько денег — столько и памяти.

 — А у кого нынче деньги?

 — Per carità, не начинай снова. У стен есть уши, а толку языком молоть…

Лоренцо, не задерживаясь, прошёл к кассовой стойке перед исповедальнями. Все подобные разговоры он слышал уже миллион раз.

— Милая, оформи мне сеанс, — бросил он кассиру.

На кассе сидела молоденькая девочка — настоящий живой человек. Церковь старалась давать работу людям попроще, Лоренцо это нравилось. Всегда приятнее иметь дело с живым человеком — даже там, где его проще заменить машиной. Особенно там.

— Сию секунду, синьор! Назовите ваше имя и код подписи…

— Лоренцо Дельканто. Вот моя АйДи. Профиль не подтягивайте — у меня всё с собой.

Кассир удивлённо подняла брови, сдвинула на нос аугментарные очки и посмотрела на модуль, который вместе с АйДи протягивал ей Лоренцо.

— Что-то не так, дорогая?

— Нет-нет, синьор, что вы… Но почему не внешний модуль?

Лоренцо спрятал улыбку. Подключать собственные модули было не принято, а девочка, видимо, совсем недавно тут работает — он её, во всяком случае, прежде не видел.

— Считайте, что я старомодный параноик, дорогая. Я предпочитаю, чтобы с моими мозгами взаимодействовало только моё же железо. Повторяю: что-то не так?

— Нет-нет, конечно… Ваш модуль авторизован и совместим?

— Само собой.

Лоренцо заплатил немалые деньги за поддельные сертификаты и сам этот модуль — хотя и несравнимо меньше, конечно, чем купи он легальный. Подписка же на облачную “реальность” не стоила, конечно, почти ничего, но в чём-то Лоренцо не покривил душой: что-то от старомодного параноика в нём всё же было.

В любом случае нелегальный модуль стоил своих денег и работал отлично.

Оплатив слот, Лоренцо прошёл в одну из исповедален, переделанных под хабы Облака. У него было куплено сорок минут реального времени; насколько он изучил мощности и память своего модуля — около трёх суток внутри. На плановую терапию и стабилизацию мозга — более чем достаточно.

Исповедальня обслуживалась уже самостоятельно: никакого персонала, только виртуальная ассистентка, “чтобы клиент не нервничал”.

— Синьор Дельканто? Доброе утро. Будьте любезны, подсоедините…

— Не утруждай себя, милая. Я не первый раз это делаю.

— Как скажете, синьор. Ваше здоровье и чистота вашего сознания — наш приоритет…

Лоренцо не ответил. Это формальное бормотание он тоже слышал уже миллион раз. Модуль вошёл в разъём как родной.

— Я обязана предупредить вас: использование неблагонадёжных, несертифицированных плат памяти может нанести непоправимый вред…

— Моей собственной памяти, я стану овощем, психбольным или нашим премьер-министром, да-да. Утихни, милая, у меня всё в порядке.

— Ваше благополучие бесценно для нас, синьор Дельканто. Приятного восстановления!

Лоренцо надвинул на глаза маску и привычно ушёл в Облако.

Несколько минут спустя терминал замигал красным. Ещё до того, как сигнальная лампа успела перейти на постоянное мерцание, исповедальня словно вздрогнула: дверь распахнулась, внутрь ворвались двое охранников, робот с надписью MANUTENZIONE на корпусе, настоятель — и молодо выглядящий мужчина в дорогом костюме, от которого пахло не антисептиком, а дорогой уверенностью.

Поверх строк логов на терминале мигало уведомление:

“СВЕРКА С РЕЕСТРОМ: ОТКАЗ.

 МОДУЛЬ ОПОРОЧЕН.

 РАЗРЕШЕНИЯ ОТОЗВАНЫ”.

Мужчина в дорогом костюме бросил взгляд на красный текст — и на секунду улыбнулся, — Прекрасно, — сказал он негромко. — Зафиксируйте. Это будет утренний выпуск.

— Но синьор… это один клиент, — начал охранник.

— Для повода больше и не надо, Марко, — мягко ответил мужчина. — Речь же о сознании…

Лоренцо лежал в исповедальном кресле. На губах у него была пена; из уголка рта стекала тонкая струйка крови.

Глава 2. Мощи

— Мне нравится ходить по городу рано утром. От мостовой поднимается пар, это так… интимно. Город, знаешь, как девушка: переворачивается на другой бок и прикрывается подушкой от солнца, чтобы ещё поспать… — Ты романтик, novizio. Здесь просто корни деревьев пробиваются через любое покрытие. Через биобетон — сейчас, через асфальт — во времена моей молодости. Пробиваются к земле, земля дышит, поднимается пар… — Да знаю я это всё, — младший шутливо пихнул меня кулаком в плечо, — но с девушкой же красивее… — Романтик, я же говорю. Не переживай. Это проходит.

Мы шли сквозь предрассветные сумерки и нежилую часть города, словно рабочие на завод. Могли бы смотреться как отец и сын: мне — за сорок, мальчишке-романтику — чуть за двадцать. Ну или, скорее, как старый и молодой монахи — монашеские рясы на обоих. Разве что капюшоны откинуты и маски приспущены. В этой части города не было камер — точнее, камеры тут когда-то были, но давно ослепли, — а вид двух мужчин в капюшонах только привлёк бы внимание… хотя бы вот того продавца, что прикатил на перекрёсток тележку с кофемашиной и безжалостно зевал, делая своему продукту жуткую антирекламу.

«Нежилая» — было громко сказано, конечно. Где-то такие районы назвали бы промышленными, но какая здесь, к чёрту, промышленность? А люди — жили. Люди где угодно выживут. Вот этот продавец кофе, например.

DomeniCoffee — Час жизни утром всего за два сольди — загорелась реклама над тележкой, уже более бодрая и традиционная.

— О. Как раз вовремя! Capo, будете кофе? — и, не дожидаясь ответа, парнишка умчался к тележке. — Padre? — продавец заметил меня и приветственно помахал рукой. — Я сразу понял, что это вы! Даже кофе вашему послушнику налил настоящий!.. — Доменико, сколько раз повторять: я не святой отец. У меня вообще сана нет. — Ой, да ладно. Я к вам не дочь замуж выдавать пришёл же! — Доменико расплылся в улыбке. — Познакомьте нас с вашим другом? — Джованни, это Доменико. Торгует кофе на развоз и всяким по мелочи. Совершенно ненадёжный жулик: сдаст тебя Ключникам за горсть серебреников, как Иуда — Христа… но в остальном — милейшей души человек. — Ну не обижайте, padre, прямо так — за горсть! Всем нужно есть иногда! — Вот видишь, он уже торгуется…

Мы рассмеялись. Доменико хлопнул меня по плечу так, что кофе в стаканчике дрогнул, и протянул его мне.

— В трёх кварталах отсюда, в полуподвале, одно время была какая-то частная контора. Страховщики или вроде того — не знаю. Почти сразу закрылись и в реестр нигде не попали. Насколько я понял, свинтили из страны вообще — только пятки сверкали, чтобы их не выкинули официально. Балканцы какие-то… румыны, сербы… чёрт их разберёт. — Синьор Доменико, и румыны, и сербы — это не одно и то же… — автоматически вклинился Джованни. — Да хоть марсиане! — отмахнулся тот. — Суть в том, что они свалили за горизонт, поминай как звали, следов не осталось и вещички не забрали. Что скажете, padre? — Ничего не скажу пока. Пойдём, посмотрим: может, что и есть. А у тебя вон клиент идёт. На исповедь, явно. — Ну идите, смотрите. Я пока тут покручусь. Синьор! — заорал Доменико проходившему мимо мужичку. — Два сольди — и вы почувствуете себя снова живым!

Левая рука у мужичка висела без движения.

Мы пошли в указанном направлении. Постепенно становилось светлее, но утренние сумерки цеплялись за подворотни и грязные стены домов, будто нищий — за подаяние.

— Как вы его терпите, capo? Я бы за насмешки над саном… и в нашем-то положении… — Кому-то нужно держать всё под контролем, парень. Кому-то нужно верить, что такие люди есть. Мы с тобой похожи на первых. Он — на вторых. — Он? Он же не верит ни в бога, ни в чёрта, ни во власть, ни в справедливость. Ни в вас, ни в меня. — Именно. Именно такое неверие пугает больше всего. Если ты не дурак — пугает тебя самого в самом себе. А мы пришли.

Решётка и роллета за ней были нетронуты — вероятно, в этот угол просто никто не заходил. Это внушало надежду. Джованни осмотрел замки: старые, крепкие, из настоящего железа — и полез за подходящими отмычками. Решётка отворилась, а роллета поднялась почти без скрипа. Внутри было сухо и неприятно пахло — как в месте, которое слишком долго считали чужим.

— Сколько нам нужно? — поинтересовался Джованни, шаря лучом фонарика по мебели. — Две планки по гигабайту. Живые. Остальное — на распайку. — Смешно же! Гигабайт… как милостыня. — Не смешно. Это целый слот для тех, кому не положено.

Младший, кажется, пропустил комментарий мимо ушей, увлечённо рассматривая технику. Примерно так должен выглядеть начинающий археолог, впервые попавший на раскопки. Разве что пыль здесь лежала на пластике, а не на мраморе.

— Смотрите! Pentium… Intel Inside! Я думал, такое только в музеях осталось. — Не утрируй. Это не настолько древние… — я даже осёкся, заметив на тумбочке рядом небольшую кофемашину. — Хотя мир стал быстрым, и то, что природа прячет под землю за века, он прячет под… подол куда оперативнее. Будем уходить — забери эту штуку заодно. — С информатором вашим расплатиться? — Ну да. И кроме того я заинтересован в том, чтобы у него был вкусный кофе, знаешь ли.

Джованни вздохнул и полез помогать мне развинчивать старые компы. На полу и жести системных блоков лежал слой потерянности — такой же, как на стенах пустых учреждений и в глазах людей, которым не хватает “допуска”.

— Ок. Пусть это железо моложе Галилея, но всё равно — это же старьё. Как оно будет лечить людям мозги? — Лечит не оно, — ответил я после паузы. — Лечит возможность подключиться.

Это была правда — немного затёртая, но даже эти слова хотелось проверять на вкус.

— Уясни накрепко, парень: это основа того, что мы делаем. Ну… я, во всяком случае. Лечит не медицина. Медицина — только чтобы деньги зарабатывать. Облако, виртуальная реальность, всё царство небесное, если уж говорить этим языком, — оно не в дата-центрах, не в небесах и не в кусочках кремния, которые мы сейчас выковыриваем. Всё это делает человеческий мозг. Я просто даю ему инструменты, чтобы работать. Capisci? — Тсс, capo. Там шум какой-то. Думаю, этот ваш Доменико нас таки сдал…

С улицы, сквозь зарешеченное, но разбитое полуподвальное окошко, был слышен характерный шум сервомоторов.

Глава 3: Мастерская милосердия

— Выдыхай, мальчик. Нервы не казённые, в Облаке жечь будет нечего.

— В Облаке можно регулятор на дыхалку поставить. Пульсометр там…

Джованни отчаянно пытался отдышаться. Удирать по лестницам, прыгать в окна и прочий паркур выпал именно ему.

— Именно поэтому я и стараюсь не бегать, — сказал я. — Слишком стар для всей этой ереси.

— Ой, да ладно, мой отец старше вас!

— Ну, во-первых, не будь так уверен. А во-вторых… представь себе солидного святого отца, с крестом наперевес, удирающего вприпрыжку. И за ним — кавалькада санитаров с мигалками и «Мы желаем вам только добра! Чистота — это забота!».

Джованни рассмеялся. И по справедливости — он это понимал — без меня он бы от чистильщиков не удрал. И наоборот: у меня были достаточно «чистые» реальные документы, чтобы одинокий монах-ремонтник не вызвал подозрений. Недостаточно, чтобы, найди они у меня нелицензированное железо, я так запросто отмазался… но в основном я оставался в глазах системы благонадёжным гражданином с приличным резюме. «Чистым» гражданином — разве что немного странным.

Бросил работу контролёра. Ушёл в ремонтники при церкви…

Ну, за странность у нас пока не арестовывали. Пока.

Я толкнул старую деревянную дверь — боковой вход в монастырь. Державшаяся на соплях табличка «Тишина — часть заботы» издевательски хлопнула, и изнутри пахнуло франкинсенсом и канифолью.

— И что теперь, _capo_?

С часовни раздался двенадцатичасовой перезвон. Колокол был, разумеется, не настоящий: брат Франческо всё грозился аутентично поработать звонарём. К счастью, пока ему этого не позволили.

— Сходи, отдай платы Тони… то есть брату Антонио. И до ночи здесь законопослушный и богобоязненный монастырь. Мелкие услуги по ремонту и «очищению» для _comune_. Кто обратится — тому поможем. Не забывай: тут же и настоящие монахи есть, и священнослужители. Работающая церковь. Так что — богу божье.

Джованни даже огорчился, похоже.

— Ну да, но эта наша вылазка - каждый день так будем?

— Не каждый. Но пока город не умер — да. Иди, отдавай платы. Потом спускайся в подвал.

---

Внизу уже сидели люди.

Паршиво одетая девушка с пиратской повязкой и радужными волосами держала в руках древний шлем — чуть ли не первого поколения NokiaVR. Держала как ребёнка. Или как святой Грааль. Шлем был перепаян, пересобран и доработан раз десять — я бы тоже относился к нему как к святыне. Nokia ещё во времена моего детства славилась неубиваемостью.

Какой-то мужчина вертел в руках дорогущего вида Philips-Persol — наверняка поддельные. Не знаю, чего именно он хотел, но сделать что-то с техникой такого класса, даже поддельной, потребовало бы много времени. В монастыре был наностанок, но старый, медленный и капризный.

Молодой парень, с обеими руками, повисшими без движения, и его мать — взаправду молились.

— _Signore!_ — заметила меня как раз она. — Спасите моего сына! Ему необходим хоть один слот. Мне подсказали, к кому в Облаке обратиться, и… и…

Я очень старался говорить тихо и спокойно. Перебивать тихим и спокойным голосом было сложно, но я это умел.

— Слот будет, синьора Амалия. Сегодня ночью. Обратитесь пока к брату Филиппо: он вам еды принесёт.

Я присел возле них на корточки. Парня звали Армано — собственно, это он когда-то и привёл к нам Джованни.

— Ты опять жёг себя. Сколько часов подряд?

— Простите, _padre_… Мне надо было… работать… Я работу в Облаке нашёл!

— Тебе надо было — жить. Дурак ты, Армано. Но и это пройдёт.

Амалия дрогнула губами, будто хотела перекреститься ещё раз, но удержалась.

— Но, _signore_…

— Не паникуйте. Будет слот.

— _Padre!_ — подскочил к нам мужчина с Philips-Persol. — У меня всё есть. Мне только допуск нужен! Меня DMC отключила! Я заплачу!

DMC. _Dipartimento di Manutenzione e Conformità_. Обслуживания и соответствия. Он бы ещё «Службой Заботы» их назвал.

— Я не падре, дорогуша, — сказал я устало. — Пройдёмте. Посмотрю ваши протоколы.

---

К вечеру монастырь снова стал тем, чем должен быть днём: фасадом. Ворота — прикрыты. Лица — спокойны. Голоса — тише, чем мысли.

А в подвале остались я, Джованни (он, кажется, пришёл поддержать Армано) и Амалия.

В соседнем помещении из-под двери было видно, как что-то искрит, а Тони приглушённо ругается. Золотые руки — и, для баланса, язык как наждак. Модуль из нескольких старых плашек памяти он собрал чуть раньше, и теперь я колдовал над перепрошивкой получившегося кадаврика.

Модуль был кособокий, здоровенный — почти пятнадцать сантиметров по длинной стороне — но работал. А мы не на выставку шли.

— Всё равно я не понимаю, — пробормотал Джованни, — каким образом этот антиквариат может хоть на полшишечки взаимодействовать с современным оборудованием…

— _Novizio_, ему и не надо. Почти все вычисления в Облаке проводятся… так сказать, в облаке. Всё, что должен уметь модуль — держать связь. Ну, обсчитывать и обеспечивать минимум. Этого хватает.

— Но, синьор… — вклинилась Амалия, глядя на плату как на нечисть. — В этом вашем… как вы сказали… _cadavro_… всё равно ведь только жалкие два гигабайта памяти. А в магазинных модулях — от двухсот. Вы уверены, что…

— Уверен, дорогая. Магазинные двести гигабайт сегодня — на девяносто пять процентов сервисы поддержания _чистоты_, если вы понимаете, о чём я. Протоколы, проверки, верификации, наблюдение за наблюдением… мусор. Девяносто пять — я не утрирую. Этот же модуль даёт честные два гигабайта. Всё равно меньше, чем у витрины… но далеко не в сто раз. И, по правде говоря, куда большую роль в нашем деле играет вот это.

Я кивнул на остывающий печатный блок в углу, откуда Джованни как раз доставал сертификатные платы.

— Но это же подделка…

— Это милосердие в форме, которую система понимает, мой юный друг. Включай сеть.

Самый надёжный способ оставаться невидимым — для системы, для чистильщиков, для реестра — это оставаться вне сети. Мы и оставались: экранированное помещение, только контактные линии… только когда надо.

Но чтобы выйти в Облако, нужна связь.

Терминал «осмотрел» модуль с поддельными сертификатами — мне всегда казалось, будто он, как банкир в древности, пробует монету на зуб, — и подмигнул зелёным.

На секунду я почувствовал облегчение. Дурацкое, старое, такое же человеческое, как суеверие.

Утром в городе уже шептались о синьоре, которого вытащили из церковной исповедальни мертвым, с пеной на губах и красным логом на экране. Говорили всякое. Говорили громко. Говорили — «единичный случай». Говорили — «ошибка в реестре».

Я тоже хотел верить, что это была ошибка. Что новая метла просто махнула слишком широко — и всё.

Амалия перекрестилась и надвинула сыну шлем на лицо.

— Сорок минут. Стандартный слот. Считай минуту за час. Армано, у тебя… — я проверил глазами показатели, — почти двое суток. Не трать время зря.

— Спасибо, _capo_… — прошептал парень.

— Не мне. Себе спасибо скажешь, когда вернёшься.

Армано исчез в Облаке — мягко, как тонущий в тёплой воде.

Минуты шли.

Пятнадцать.

Двадцать.

Двадцать семь.

Я уже начал позволять себе думать, что сегодня мы действительно проскочили.

На тридцатой терминал мигнул и вздрогнул — или это я вздрогнул — будто кто-то с той стороны положил ладонь на стекло.

Зелёный мигнул, появилась новая строка.

**СВЕРКА С РЕЕСТРОМ…**

Я встал так резко, что стул едва не упал.

**ОТКАЗ.**

**МОДУЛЬ ОПОРОЧЕН.**

**РАЗРЕШЕНИЯ ОТОЗВАНЫ.**

Красный свет залил стены подвала и мне показалось, будто сюда заглянула другая жизнь — стерильная, правильная, и смертельно уверенная в себе. Моя прошлая жизнь.

— _Capo?.._ — выдохнул Джованни.

Амалия вскрикнула — коротко, без голоса. У неё дрожали руки, как у человека, который уже всё понял, но ещё надеется уговорить Бога.

Я не стал смотреть на экран дальше.

— Вытаскиваем. Сейчас.

Мы отщёлкнули шлем, пока реестр ещё “думал”, куда поставить свою печать. Армано дернулся всем телом, как рыба на воздухе, и захрипел. На губах появилась пена — не много, но достаточно, чтобы у меня внутри что-то сжалось в кулак.

Живой.

Пульс был, дыхание было. Реальность вернулась к нему грубо и без предупреждения, но вернулась.

Я положил ладонь ему на грудь — проверяя, что сердце действительно бьётся.

— Всё, — сказал я тихо. — Всё. Дыши.

Терминал продолжал мигать красным. Не громко, не угрожающе, почти заботливо. Забота, мать её так.

Система не обвиняла нас. Она просто фиксировала факт: **мы больше не существуем.**

Я поднял глаза на Джованни.

— Ты видел утренние новости же, да?

— Ну да, вы ещё сказали, что разовый случай…

Я вздохнул.

— Я ошибся, мальчик. Ничерта это не разовый случай.

И, помедлив, добавил:

— Это и были новые правила игры. С самого утра.

Глава 4: Почему ты ещё здесь?

Блейзер после рясы ощущался, как шутка. Значит, мозг привык; самоассоциация поменялась — первые-то пару лет было ровно наоборот. Это при том, что я довольно регулярно выходил на улицу “как простой человек”: чисто выбритый, аккуратно причёсанный, с настоящими, легальными (пока) документами в Нимбе.

Монахи снова, как тысячу лет назад, были меньше, чем люди — и благодаря этому же больше, чем люди. Мне это нравилось, притом с самого начала нравилось, но сейчас я должен был казаться человеком, а не функцией.

Хотя если задуматься, кто сейчас в принципе был бы не функцией?

“Чистота — это забота”, мигал AR-баннер над входом в подземку, и в этом заезженном слогане и были все ответы. Чистота помыслов? Чистота “железа”!

А впрочем, скажи “чистота памяти” — и попадёшь сразу в оба значения.

Я кривовато ухмыльнулся этой мысли. Ну вот: и трёх лет в рясе (даже без пострига) не прошло, а я уже думаю фразами “чистота помыслов”. И, что хуже — от повсеместного Покрова, от AR, отвык.

Госпиталь, впрочем, бросался бы в глаза что под Покровом, что без него. Это не был здоровенный комплекс, но что-то сакральное в здании чувствовалось. Безнадёжность и благодать, смешанные вместе, — Покров только усиливал эти ощущения. Как средневековые соборы: выше и внушительнее всего вокруг, а колокола должны быть слышны даже глухонемому мертвецу. Вот и здесь Покров делал то же — только тоньше и не ограничиваясь зданиями культа.

Чудеса с подсветочкой — чтоб сомнений не возникало.

У входа стоял дозатор: половина святой воды, половина антисептика. Рядом — робот MANUTENZIONE со сканером Нимба. Мои документы его устроили, а что я теперь останусь в логах — ну, зайти повидаться со старой подругой пока ещё не запрещали.

Но что-то скреблось в череп изнутри. Что-то было не так. Не с роботами, Покровом или освящённым антисептиком, конечно — но что?

Я. Я определённо нервничал. Думал о всяких глупостях, философствовал.

Слишком долго приходилось слушать каждый хрип своего раненого рептильного мозга, чтобы я не научился чувствовать, когда нервничаю. А не должен был — под нейроблокатором-то.

И находился я в месте, где у стен были датчики стресса — бог с ними с ушами. Но блокатор гасил биометрию: на графиках я был ровнее стула. Это и держало меня “в пределах нормы”… пока голова не начала бы сочинять себе ад.

В фойе стоял кофейный автомат. Я купил эспрессо и сел на стул рядом. Пить то, что наливали в больничных кофематах, было, на мой взгляд, опасно для жизни: даже если в здешнее пойло не добавляли никаких мотивационных ингибиторов (была такая теория заговора), ты как минимум рисковал испортить себе вкус на всю жизнь. Но мне нужен был повод посидеть несколько минут, пока “вата” начнет действовать изнутри мозга, а не только снаружи.

Я вывел перед глазами часы. Ну да, так и есть: моя химия должна была начать действовать ещё минут через шесть. Через шесть минут зверь перестаёт кусаться. Через одиннадцать часов — придёт счёт. Через шестьсот шестьдесят шесть минут ровно.

Я опять ухмыльнулся. Человек божий, ни прибавить, ни отнять.

— Сынок, но это же просто… несправедливо! — Ой, пап-п-п-п, а что, в тво… во… твоё время госу… дарство было справедливее, ч-ч-ч-то ли? — Ну, не было, конечно, но…

Я покосился на говорящих. Отец и сын; у сына вся левая половина тела конвульсивно дёргалась — глаз, щека, пальцы, стопа. Рука и нога были зафиксированы, что, похоже, только и уберегало его от тотальной пляски святого Витта. Засыпающий рептилоид в голове встрепенулся.

— Но когда мне было столько, сколько тебе, они хотя бы пытались лечить того, кто болен! — нашёлся отец. Или скорее не нашёлся, а совладал с возмущением. Ничего: это же больница, сейчас ему “помогут”. Вон, идут уже.

Я почти физически ощущал, как у меня из-за плеча высовывается букет непрошенных воспоминаний. Спи, сволочь, ты же уже на “вате”!

— Так и сей… сейчас тоже. Же. Же. Пока не отключили — лечат! Чат… — Вот именно, сын, “пока”. А что потом, просто оформляют?

— Signori, могу я как-то помочь? У вас опасно повышен уровень… — Нет! — …кортизола. Фабрицио, вам нужна помощь.

Чёрт. Мне же нужно было всего-то пять минут.

Я поднялся, уронил стаканчик в урну и зашагал к лифту. Не слишком быстро, надеюсь. Впрочем, тутошним чистильщикам было чем заняться.

— Не от тебя, техподдержка хренова! Откуда ты моё имя знаешь?!

Оно у тебя в Нимбе записано, идиот. Ничего: сейчас пылесос просто погладит распсиховавшегося Фабрицио по плечу — и тот и сам не заметит, как в него введут успокоительное. Где же чёртов лифт?

— Не прикасайся ко мне, железяка! Я ваши трюки знаю! Вы больше не лечите тех, кого отключают, я слы…

Двери лифта отсекли от меня продолжение драмы.

Дышать. Дышать. Вдох на четыре счёта, выдох — на восемь. Сейчас “вата” подействует и меня попустит; а пока думать только о дыхании. Раз, два. У Че на этаже спокойно: она сама себе безтриггерное пространство строила. Три, четыре: она же тоже через это всё прошла. Пять, шесть…

Лифт открылся. Я по памяти заскочил в уборную, открыл кран и долго лил себе на лицо ледяную воду. В другой ситуации бы этого не хватило, но я вовремя удрал. И блокатор всё же уже потихоньку работает. И вообще я хорошо себя знаю. Смертельно раненый рептильный мозг, мать его.

Оставшиеся минуты я оттирал лицо бумажными полотенцами. Бумаги извёл, наверное, килограмм — но в результате в кабинет к Чезарии постучался весь красный, но уже абсолютно спокойный. Абсолютно “как обычно”.

Ну и она выглядела, конечно, “как обычно” тоже. Сидела себе за столом, вывела по всей комнате миллион дополненных виджетов. На меня даже взгляд не перевела.

— Ты сюда зачем? — Да, привет, я тоже рад тебя видеть. — Да не рад ты ничерта, caro, тут же всё — травма, ужас и “сбежать скорее, с криками”. Случилось что?

Чезария, такая Чезария.

Ладно. Тут и правда дело важнее сантиментов.

— Утренний новостной случай повторили меньше чем через полдня. Прямо у меня на глазах. Правила изменились, Чез? И если да — какие они теперь?

Она стянула с лица здоровенные ВиЭриксоны и одним движением убрала с комнаты весь Полог. На мгновение даже представилось, что она мне сейчас кофе предложит.

— Изменились. Что, бежать больше некуда?

Ага. Предложит, разогнался.

— Carina, я не бегу и никогда не бежал. И делаю не меньше, чем ты… — Вот только тебя больше нет ни в Облаке, ни в Управлении, ни даже тут. — Да. У тебя яйца больше, чем у меня, признаю. Довольна? Каковы теперь чёртовы правила, чего наша Инквизиция хочет?!

Она пару секунд пристально смотрит мне в глаза. Облака, Пологи, Нимбы… Просто некоторые женщины умеют смотреть тебе в глаза и видеть насквозь и без этих всех ультрасовременных технологий.

— В двух словах? Раньше билет проверяли на входе. Теперь проверяют, почему ты ещё внутри. Capisci?

Я обдумал. Что-то — ну, помимо “всё” — было не так, но что именно? Че-то я верил (а кому ещё, вот правда), но что-то не сходилось.

Для начала — сходилось или нет, у этой ситуации должны были быть совершенно конкретные последствия.

— Так. У меня два вопроса. Чем это грозит тебе и этому госпиталю, во-первых? — Этому отделению. Госпиталю-то побоку совершенно: хирурги как пришивали оторвавшиеся ноги, так и дальше будут. — Разумеется. Я конкретно про стабили…

Я осёкся, но было поздно.

— Не “стабилизационное”. Не “восстановления сознания”. Не “чистки”. Реабилитация. Медицинская. НИР.

Вот теперь я был рад, что мы не в Облаке. От такого взгляда там я бы точно навек стал паралитиком — тут хоть шансы оставались.

— Пост-иммерсивные травмы и реабилитация. Да, конечно, прости. Сколько у тебя “с Облака упавших”? — Всё отделение — больше сотни. Но их-то это в основном тоже не коснётся… — Ты понимаешь, о ком я.

Она взмахнула рукой, возвращая Покров. Я заметил на периферии зрения размытые зоны — шифроваться Че не забывала. Перед стеной возникли десять… двенадцать портретов. Одна девушка, кстати, напоминала ту, что я встретил днём в церкви, с Нокией.

— Двенадцать человек с палёным железом или поддельным допуском. И ты же понимаешь, что это капля в море. — Мы не занимаемся спасением человечества, Чез. Человечеству давно не помочь…

Она, впрочем, была права. Дюжина человек, которых поймают здесь, ещё несколько — у меня. Но речь-то шла о принципе.

— Хорошо. Значит, Ключники вводят динамическую проверку… — Не реже чем раз в полчаса реального времени. Не реже. Может — чаще.

Я продолжил говорить — не любил прерывать мысли, — но кажется, вот она, нестыковка.

— Погоди. Значит, они хотят начать вылавливать нарушителей в масштабе всего Облака независимо от полученного допуска. Перепроверять и перепроверять, и… — Именно так. — И в твоём случае это двенадцать человек, которых поймают и… — И спишут. Пометят неблагонадёжными. А неблагонадёжных не лечат. И пока ты не предложил очевидное: я обязана вывести в Облако всех. Не вышел — скомпрометирован априори. Мы же тестовый полигон второго уровня, помнишь? — Когда слот? — В полвосьмого утра. Завтра.

Теперь потер лицо руками уже я.

— Ок, Чез, но что-то не сходится же. Да, это схема сети с нулевым доступом. Её придумали ещё полвека назад. Тогда она не прижилась, потому что была до безумия ресурсоёмкой — допустим. Но она и три года назад, когда… — я запнулся (и она тоже побледнела), но договорил, — …когда мы ещё работали в Службе, когда всё давно было до предела ИИфицированно, не прижилась. Почему они снова пытаются ввести её сейчас?

Она помолчала несколько секунд.

— Тогда — потому что по всему миру поднялся дичайший вой. Мы в том числе его поднимали. Ты и сам помнишь. А сейчас…

Она сделала паузу — и я понял, что “сейчас” будет хуже, чем любое “тогда”.

— Вот как раз. Смотри.

Она вывела на ту же стенку трансляцию с RAI-1.

В кадре был повтор утреннего инцидента: та церковь, ступени, медицинские ремонтники вывозят конвульсивно дёргающееся тело с пеной на губах — и на фоне всего этого явно собирался толкнуть речь городу и миру Архивариус.

Я знал этого человека. И Чезария знала. И костюмы, которые кричали о своей цене, он как любил, ещё будучи нашим начальником, так и продолжал — судя по виду — любить.