Хэллоуинский Киберпанк

край пустоты

Браслет вибрирует на запястье, когда Эмиль стоит над раковиной с зубной щёткой во рту. Сплёвывает пену и смотрит на экран. Время: 21:47. Через секунду: 21:41. Потом: 22:–:–.

– Перезагрузка, – говорит он в зеркало и поворачивает ладонь вверх.

Интерфейс разворачивается с задержкой. Символы расползаются, как чернила в воде, и собираются обратно уже в другом порядке. Он пробует диагностику. Круг загрузки доходит до середины и начинает идти назад.

Эмиль вытирает рот тыльной стороной ладони. На кухне гудит очиститель воздуха, пока парень всё ещё ощущает приторно-мятный привкус на языке и считает секунды до восстановления связи.

[Связь восстановлена.]

Он ждёт ещё пару секунд, но строка не исчезает.

[Связь отсутствует.]

Эмиль открывает контакты, чтобы проверить соединение. Список пуст. Закрывает, потом открывает снова. Все имена на месте, но напротив каждого серая точка.

Третья строка появляется без значка отправителя. Просто белый текст на тёмном фоне:

[СИСТЕМА ЯДЕР ПОДВЕРГЛАСЬ АТАКЕ. НЕ ПРЕДПРИНИМАЙТЕ ПОПЫТОК САМОСТОЯТЕЛЬНОЙ СИНХРОНИЗАЦИИ.]

Перечитав строку пару раз, Эмиль сглатывает и переводит взгляд на единственные механические часы в доме. Без десяти десять. Старый подарок на новоселье, ещё в те времена, когда он был амбициозным и хотел многое поменять в мире. А что сейчас? Сейчас работа его уже приучила, если приходят уведомления с заглавными буквами, то с вероятностью 99% писал человек впопыхах.

От ещё одной попытки синхронизировать ЯДРО ещё никому голову не отрубали, так что он повторяет тот же процесс.

Браслет начинает теплеть, постепенно становится невыносимо горячим. Но снять его с руки чревато последствиями. И когда жжение на запястье достигает пика, а Эмиль почти решился снять его с руки ножом, экран гаснет. Ни новых сообщений, ни интерфейса, только чистый, тупой титан, греющий кожу как тёплая кружка с чаем.

[Срочный вызов. Явиться в Институт. Маршрут сформирован.]

– Сейчас? – Бормочет он у пустой ванной. – Время видели, утырки?

[Явиться в Институт.]

Сообщение было довольно ясным, так что Эмилю пришлось в спешном порядке поверх пижамы накинуть куртку и броситься к работе.

На лестничной площадке горит праздничная проекция вырезанной тыквы. На мгновение он остановился, разглядывая, как почти все квартиры хоть как-то да украшены к бесполезному, по его мнению, празднику. Кто-то повесил тыкву на стену над мусоропроводом, у кого-то прямо над дверью по одному и тому же маршруту летает голограмма типичного призрака в белой простыне и с чёрными прорезями для глаз. И почти под каждой дверью бегущая строка: «Счастливого Хэллоуина! Ваш квартал подписан на сезонное освещение!»

Только квартира Эмилия никак не украшена. Да он и не думал о том, что квартиру нужно было украшать. С головой уйдя в работу за последние несколько лет, он праздновал разве что день рождения коллеги на работе да корпоратив в конце года. Но даже тогда он на праздниках долго не задерживался. Не было ему это интересно.

Пройдя мимо декоративных тыкв, подходит к лифту и пару раз нажимает на кнопку вызова. Он на нижних ярусах, а подниматься, видимо, не собирается. Сразу пришло на ум то, что, возможно, кто-то просто держит снизу двери. Больше ждать ему не хотелось, так что он начал спускаться пешком.

Шесть пролётов, ступени в старой плитке, которую оставили ещё с австрийских времён и просто залили сверху прозрачным полимером. На третьем пролёте колени уже начинают хрустеть. Работа Эмиля в основном сидячая, иногда даже в туалет времени сходить нет. А тут ему аж шесть пролётов нужно как-то пережить.

На улице солёный воздух бьёт в лицо мокрой тряпкой. Море где-то внизу, за портом. Слышно, как оно тяжело переваливается о бетон. Над крышами, в стороне космопорта, горят посадочные огни. Красный, красный, белый, красный. А улица пуста. Точнее не пуста, а просто никого не видно из-за густого тумана. В этом квартале всегда кто-то есть: курят на крыльце, таскают из лавки синтетический кофе, кричат на детей или о чём-то срутся с ИскРой, но сейчас нет ни удушающего дымного духа, ни звуков, которые обычно до него долетают.

Сегодня ночь праздника, и по улицам должны ходить люди в светящихся масках, с дрянными пластиковыми топорами, а никого не видно. В витрине напротив аптеки висит такая маска: белое лицо с вырезанным ртом, чёрные глазницы, внутри крошечный диод. Диод включён. Свет пульсирует в такт чему-то, чего Эмиль не слышит.

Он смотрит на маску. Она смотрит на него. Ощутив небольшой импульс от ЯДРА на запястье, он спешно продолжает путь, вытащив руку из кармана и пытаясь снова синхронизировать ЯДРО.

Остановка в конце этого квартала всегда, повторяю, всегда переполнена людьми. Они ломятся куда-то постоянно, то им еды не хватает, то времени. Ах, если бы было возможно это самое время купить, мечтал Эмиль, возможно, тогда он успел бы сделать намного больше, чем сейчас. За годы, проработанные в Институте, он был уверен, что сколотит состояние. И так оно почти и вышло, но слишком большой ценой. Семья отвернулась, а времени на то, чтобы создать свою, у него попросту нет.

Остановившись под козырьком из старого стекла, он также не поднимал голову, пытаясь дистанционно хоть как-то понять, кто так нагло посмел вломиться в систему ЯДЕР. Лишь на мгновение подняв голову, чтобы проверить, когда прибудет капсула, он замечает бегущую строку на одном уровне с козырьком:

«Следующая капсула: 2 мин»

Эмиль даже не успел обратить внимание, насколько пуста остановка сейчас. А ведь, казалось бы, праздник, да тут должно быть вдвое больше людей, чем обычно.

Две минуты проходят, а капсула всё не появляется. Эмиль снова проверяет время, а бегущая строка говорит всё то же самое. Две минуты. И наконец он всё же обращает внимание на пустующую остановку. Эмиль смотрит на рельсы. Они уходят вдоль набережной и растворяются в тумане, которого пять минут назад не было таким густым. Туман лежит низко, прижимаясь к земле.

Эмиль облизывает губы, ощутив солоноватый привкус моря. ЯДРО на секунду показывает правильное время – 22:14, – но потом снова расплывается в замысловатых числах, показывающих то 32:62, то 12:11.

Табло над остановкой всё ещё говорит: «Следующая капсула: 2 мин» и Эмиль оборачивается. Улица за спиной пуста. Фонари стоят ровной цепочкой, каждый в своём конусе тумана, и он считает их: один, два, три… Дальше туман съедает свет.

– Алло? – Почти беззвучно проговаривает Эмиль, так что звук выходит тонкий и сразу пропадает. Его не отражают ни стены, ни стекло, ни металл. Так бывает только в закрытой комнате, обитой чем-то мягким.

Он сглатывает, а в горле щёлкает пульс. Эмиль чувствует его там, чуть ниже подбородка. Частый, как сигнал тревоги за стеной и снова смотрит на ЯДРО. Время теперь остановилось на отметке 22:14. Смотрит на рельсы, а там пусто. И снова смотрит на время. Оно попросту не течёт.

Ждать больше не представляется возможным, Эмиль не знает, насколько ситуация с ЯДРАМИ запущена, и единственное решение, которое он сейчас может принять, пойти пешком дальше.

Нижние ярусы начинаются сразу за остановкой. По широкому пандусу, по которому в обычные дни спускаются грузовые тележки, осторожно спускается парень. Там внизу длинная улица вдоль старых портовых складов, и там обычно шумно. Никто не ходит туда по ночам без причины. Это опасное место для обычных обывателей, там пьют, торгуют, убивают друг друга за чипы.

Эмиль стоит наверху и внимательно прислушивается. А с нижних ярусов не доносится ничего. Ни музыки, ни ругани, ни дребезжания тележек. Только море. Он включает фонарь через браслет, узкий белый луч ложится на пандус и мокрый бетон. Эмиль делает шаг. Луч дрожит. Потом гаснет. Он ждёт ещё секунду. Потом касается браслета, и луч включается снова. А затем снова гаснет.

Включается. Тьма. Свет. Тьма. Интервал сокращается, как будто браслет задыхается, но Эмиль не перестаёт нажимать и просто идёт вниз с вытянутой рукой, а луч мигает ему под ноги, выхватывая куски пандуса: ржавый поручень, лужу, обрывок рекламной плёнки, которая осталась с давних времён. Она почти вся выцвела, а ведь Эмиль был уверен, что на таком уровне свет вообще очень мало попадает.

Ржавчина на перилах оставляет на ладони красный след. Он вытирает руку о штанину. Туман становится гуще, лежит между складами, как вата в ране.

Эмиль идёт и слышит свои шаги. Подошва, плитка, подошва. Потом шаги становятся тише. Потом он понимает, что не слышит их вовсе. Он смотрит вниз, ботинки двигаются. Он видит, как нога ложится на мокрую плитку, но звука нет. Безумная идея моментально пришла в голову, и остановившись на месте он несколько раз топает в попытке воссоздать хоть какой-то звук, но ничего нет. Хлопает в ладоши, видит, как ладони касаются друг друга. Но ничего. Абсолютный вакуум звуков, в котором он едва улавливает собственный стук сердца.

Он стоит секунду. Потом очень медленно, не поворачивая корпуса, оглядывается через плечо. Склады, даже пандус, по которому он спустился, уже затянуты белым туманом. Когда давно он уже видел такое явление. В доме той женщины, что тогда звалась его бабушкой. Эмиль ускоряет шаг. Потом почти бежит. Дыхание шумит в голове. Он слышит только его и больше ничего.

Сломанный асфальт сменяется плиткой. Чистой, светлой, выложенной узором. Эмиль выбегает на неё, оскальзываясь, и останавливается. Плитка настолько знакомая, что он даже выдыхает с большей лёгкостью. Наконец вышел на главную площадь. Тут должны быть старые здания по периметру, с колоннами и лепниной, и между ними в пустых нишах вмонтированы прозрачные панели интерфейсов. Огромное пространство, в котором в любой другой день толпятся тысячи. Сейчас на нём только туман и ни одного прохожего.

Прошагав ещё несколько метров, туман над площадью расходится, не как от ветра, а как занавес, раздвинутый невидимыми руками.

На перекрёстке в центре площади кто-то стоит.

Эмиль видит его сразу, хотя расстояние метров сорок. Высокий. Выше, чем должен быть кто угодно. Метра три, может, больше. Тёмный плащ до самой земли, плотный и неподвижный. Ни капюшона, ни лица. Просто вертикальная чёрная полоса в белом тумане.

Эмиль не двигается. Фигура тоже. Он считает в уме до десяти. До двадцати. Плащ не колышется. Никакого дыхания, никакой дрожи в плечах.

– Статуя, да? – Говорит он вслух. Голос выходит сиплым. – Я понимаю, Хэллоуин… но, по-моему, это перебор. – Пытается он усмехнуться, не веря в собственную дикость и то насколько легко его было напугать.

Конечно, статуя. В Триесте полно статуй, а тут ещё и сам праздник намекает. Старые правители, моряки, святые. Их оставили, потому что демонтировать дороже, чем терпеть. Кто-то нарядил эту к празднику. Накинул плащ и вуаля, мы готовы к Хэллоуину.

Он выдыхает и тут же браслет оживает на запястье. Крохотная стрелка на экране показывает маршрут. Прямо через площадь, мимо фигуры, к Институту, который стоит за северной аркой.

Эмиль смотрит на стрелку. Потом на фигуру. Что-то ему эта статуя не нравится, и делает шаг вправо в попытке как-то обойти её. Огибает центр площади по дуге, держась ближе к колоннам. Это лишние пятьдесят метров.

[Отклонение от маршрута.]

Но Эмиль не обращает внимания.

[Вернитесь на маршрут.]

– Да иду я, – шепчет он. – Иду. Просто другой дорогой.

Туман на миг светлеет, и Эмиль замечает, что фигура всё так же стоит спиной к нему. Он идёт, не отрывая от неё глаз. Двадцать метров. Пятнадцать. Тридцать пять до арки. Тридцать.

Туман бросается на него. Только что вокруг была полупрозрачная дымка, и вот уже он стоит в молоке, не различая собственных рук. Холод пробегает по шее. Что-то проносится рядом. Он чувствует движение воздуха, как от мимо пролетевшей капсулы, а потом в правую ногу, над самой пяткой, входит что-то тонкое и очень острое.

Парень не успевает понять, что это. Нога подламывается, как перерубленная верёвка. Пятка висит. Он пытается встать на носок, и ничего не происходит: мышца не тянет, стопа безвольная, как пустая перчатка, и Эмиль падает.

Падает всем телом, боком, и плитка бьёт его в плечо, в бедро, в висок. Из лёгких выходит воздух с запоздалым криком. Он слышит собственный надорванный голос.

Потом приходит жгучая боль. Поднимается от пятки к колену, и каждый удар сердца отдаёт в ней пульсацией. Эмиль хватается за ногу. Ладонь становится мокрой и горячей. Сквозь пальцы толчками выходит кровь. Много крови. Она густая, тёмная, почти чёрная в этом свете, растекается по светлой плитке, и плитка впитывает её в швы.

Туман снова расходится.

Никого. Только плащ на перекрёстке. Метров двадцать от него и всё так же стоит. Эмиль тяжело дышит. Вдох, выдох (и мы опять играем в любимых). Дыхание срывается, как сломанная шестерня. Он вытирает кровь с ладони о куртку, и куртка тут же темнеет.

– Помогите, – хрипит он. – Кто-нибудь!

Голос уходит в туман, как камень в воду.

Эмиль втягивает воздух через нос. Пытается думать. Это то, что он умеет. Дано: нога. Перерезано сухожилие. Нужен жгут. Нужен ремень. Нужна опора.

Он расстёгивает ремень дрожащей рукой, едва может вытянуть его с бёдер. Туго обматывает голень выше раны и с трудом затягивает. От боли слепнет на секунду, и в глазах вспыхивают белые пятна. Он зажимает зубами ворот куртки, чтобы не закричать, и всё равно выдавливает из себя звук, похожий на рычание. А затем начинает ползти.

Ползти на локтях по плитке больно в каждой точке тела. Правая нога волочится, и стопа бьётся о стыки плит, посылая вверх короткие вспышки. Он оставляет за собой длинную полосу блестящей крови. Статуя становится ближе, но ему этого недостаточно. Нужно добраться до статуи и хотя бы прикрыть себе тылы.

В попытке снова кого-то позвать Эмиль замечает, что звук его голоса просто тонет в тумане. От него нет эха, звук не отражается ни отчего.

Браслет снова вибрирует. Он вытаскивает руку из-под тела и смотрит на экран. Текст разъезжается, собирается обратно.

[Вызов экстренных служб…]

Он выдыхает. Первое, что работает за сегодня.

[Вызов экстренных служб…]

Строка не меняется. Он смотрит на неё. Считает: десять секунд. Двадцать. И наконец появляется новая строка:

[Ваш статус: подписка «Экстренная помощь» не активна. Подключить? 30 д/мес.]

Эмиль издаёт звук, который трудно назвать смехом.

– Подключить, – шепчет он. – Подключить, подключить…

[Подтвердите биометрией.]

Он прижимает палец к сенсору. Экран вспыхивает зелёным. Потом снова гаснет. Он продолжает ползти. Мышцы рук горят. Колени, бёдра, всё тело в мокрой плитке, и кровь на ней уже не блестит, а темнеет, подсыхая по краям.

Статуя в трёх метрах. В двух. В одном.

Опираясь спиной о её основание, о подол плаща, Эмиль ощущает жёсткость ткани, холодная, как мокрая кожа. Пахнет железом. Не мясом, не землёй. Железом и морем. Он прижимается к ней всей спиной, и впервые за десять минут что-то держит его вертикально.

Он закрывает глаза всего на секунду, слышит, как в горле хрипит воздух и верит, что сможет это пережить. Он слишком много дерьма в своей жизни повидал чтобы, просто сдаться. Ему просто нужно переждать до утра и всё кончится.

А открыв глаза, плащ за его спиной шевелится и сдвигается. Медленно, как кто-то, кто очень долго стоял неподвижно и теперь разгибает затёкшую спину. Ткань трётся о его лопатки. Слышно, как что-то внутри плаща щёлкает суставом. А Эмиль не дышит. Он просто замирает в ожидании и делает единственное, на что способен: отталкивается руками и всем весом заваливается назад, вбок, вниз. Затылок ударяется о плитку.

Лёжа на спине, он пытается разглядеть хотя бы силуэт статуи. Но ничего нет. Ни плаща, ни статуи, ни трёх метров черноты над ним. Только туман. Перекрёсток пуст. Только мокрая плитка с узором и его собственный кровавый след, который тянется от того места, где он упал.

– Нет, – в истерической усмешке проговаривает Эмиль. – Этого просто быть не может.

Он переворачивается на живот, опираясь на локти. Тело дрожит так, что зубы стучат, и он слышит этот стук. Это первое, что он слышит ясно за последние минуты. Стискивает челюсти, но стук продолжается внутри головы. Он пытается ползти к арке, в её направлении, там уж точно должны быть люди, охранная система, стены. Да хоть что-нибудь!

И вдруг он замирает, когда позади него, очень далеко, что-то мягко опускается на плитку. Затем снова раздаётся такой же звук, пока Эмиль не осознаёт, что слышит шаги за своей спиной. И не обычные шаги, а сначала звучит шаг, затем полная тишина на несколько секунд. А затем очередной шаг.

Он знает этот ритм из далёкого детства, когда какое-то время жил у бабушки. Так ходят очень высокие существа: сначала нога на землю, потом долгое, неторопливое перемещение веса. Не крадутся и не спешат.

Эмиль ползёт быстрее. Руки скользят в собственной крови. Пальцы уже не сгибаются. Он тянет себя вперёд подбородком и локтями, как ящерица, прибитая к земле.

Шаг.

Пауза.

Шаг.

Он чувствует, как плитка под ним дрожит от размера того, кто его преследует.

Он кричит. Криком, у которого нет слов. Кричит всей грудью, до рвоты, до хрипоты, пока голос не ломается и не превращается в шёпот. Туман глотает каждую ноту. Ещё один шаг, совсем рядом и Эмиль поворачивает голову.

Над ним, в тумане, висит что-то узкое и тёмное. Верх уходит выше, чем он может разглядеть. Видит только низ плаща, потяжелевший от влаги, и сапог, огромный, с металлической оковкой на носке. Из-под подола выступает рука. Длинная. Слишком много суставов. Пальцы в чёрных перчатках, и на каждой костяшке тонкая серебристая полоска. А в руке лезвие.

Эмиль поднимает глаза выше, туда, где должно быть лицо. Но под капюшоном что-то светится. Бледно ровное. Вырезанная треугольная улыбка, какими вырезают на тыквах. Внутри мерцает оранжевый огонёк. Точно такой же, как на лестничной площадке его дома.

Только эта улыбка не плоская. У неё есть глубина. Эмиль видит внутри что-то тёмное и подвижное.

– Подождите, – шепчет он. – Я работник Института. Я… у меня подписка… – Лезвие поднимается. – Я же просто техник…

· ──╫───╾ ◇ ╼───╫── ·

Утренняя сводка идёт по проекционному узлу в кафетерии, и диктор читает её так же, как читает курсы валют и прогноз тумана.

– …тело молодого сотрудника Института, работавшего техником на четвёртом подуровне, обнаружено на нижних ярусах сектора М-15. Предварительно причиной смерти названы множественные колото-резаные ранения. По данным следствия, незадолго до гибели ЯДРО погибшего подверглось внешнему вмешательству. Гражданам рекомендовано воздержаться от ночных передвижений без активной подписки на сопровождение…

Я ставлю стакан с «фруктовым соком» на поднос, изредка прислушиваясь к сводке новостей. Розовая жидкость слегка качается.

– Тебе тоже в новости залез? – Раздаётся голос над ухом. – Весь Институт с шести утра шепчется.

Марси опускается на соседний стул и забрасывает на плечо косу. Под глазами у неё тени, но уголки губ дёргаются. Для неё это почти хорошее настроение.

– Какой нормальный человек в Хэллоуин пойдёт по нижним ярусам? – Она тянется к моему яблоку и, не спросив, откусывает. – Там в эту ночь все отбитые. Одни охотятся на других, вторые на третьих. Это же как традиция. Сам напросился.

– А то, что ему взломали ЯДРО? – Я не свожу глаз с проекции, где уже крутят следующий сюжет. – Ты слышала, что они сказали? Это не уличная поножовщина, Марси. Что если это заказ?

– Может быть. – Она коротко смеётся. – Может, и заказ. Только в ночь Самайна тот, кто не носит маску, нежилец. Он, видимо, не знал.

Я поворачиваю голову медленно, чтобы не выдать, как ускорился пульс. Усилием воли гоню его обратно вниз.

– В чью ночь?

Разноцветные глаза на секунду застывают. Левый светлее правого, и сейчас эта разница кажется особенно заметной. Марси жуёт яблоко чуть дольше, чем нужно.

– Что? – Она морщит нос. – Ой, да брось. Самайн выдуманный персонаж. Из какой-то старой сказки. Фауст как-то заливал, что это дух осени, который выбирает себе… – Она машет огрызком, будто отгоняет муху. – Не помню. Я пила.

– Ты не пьёшь.

– Поэтому и не помню.

Она встаёт, подхватывает поднос и уходит, не оборачиваясь. Её шаги ровные и очень спокойные. Слишком. Я смотрю ей вслед, потом на проекцию. Диктор уже улыбается, рассказывая про сезонные скидки на свет в рамках праздничной подписки.

Нужно будет запомнить это в блокнот.

санитар

В дверь звонили уже семь раз за этот вечер, и старая бабка Лидия знала, кто там. Двое мелких, надоедливых сопляков. Шаги короткие, шаркающие, будто нехотя, но они методично обходят каждую квартиру с одними и теми же словами.

Лидия, с несвойственной себе скоростью, спешно гасит свет в прихожей, подходит к двери на цыпочках и замирает с пальцем над запястьем. Браслет тёплый, в полутьме по нему бегут голубые строчки:

[Этаж 14. Движение у двери: 2 чел.]

Пытаясь никак не подавать виду, что дома кто-то есть, она просто выводит видеозапись на интерфейс ЯДРА. За дверью, как и ожидалось, замерли двое мальчишек, в самых типичных, да ещё и старомодных костюмах на Хэллоуин. Сразу в голове созрела мысль: неужели их мамки настолько не любят своих детей или настолько бедны, что не могут хотя бы принарядить своё чадо?

У старухи Лидии никого нет. Ни детей. Ни внуков. Она никогда раньше не задумывалась о том, что сами дети ей чем-то нужны. Всю свою молодую жизнь она прожила для себя. Зачем мне дети, из-за них вся жизнь перевернётся и больше не смогу я жить в своё удовольствие, – повторяла Лидия из раза в раз, пока однажды ей не назвали страшный диагноз. Из-за работы в постоянно заражённых секторах или заброшенных лабораториях она подхватила рак. Его, само собой, удачно вырезали, но вместе с ним вырезали и то, что кто-то назвал бы «самим определением женщины». Матка.

Лидия не грустила, по крайней мере теперь у неё была весомая причина отправлять всех недовольных в пешее эротическое. Иногда ей даже нравилось упиваться своим диагнозом. Каждый раз, если кто-то из родственников заводил разговор о детях, Лидия прилюдно начинала плакать, ведь «тема для неё слишком болезненная».

Впрочем, зря она начала это вспоминать. Временами настоящая грусть в действительности её нагоняла. Принудительно распугала всех вокруг настолько, что на старости лет действительно осталась одна. Одно удовольствие у неё осталось.

Детишки же в это время за дверью начали шептаться.

– Ты звони.

– Сам звони.

– Там эта страшная бабка.

– Так может уйдём?

– Не получится. Мама смотрит. – Едва заметно кивнул мальчик вглубь тёмного коридора, где за одной дверью ждала мать.

Но старуха Лидия за дверь стояла и давила смех в кулак. Выжидает ещё секунду, потом бьёт ладонью в дверь изнутри и рявкает низко, на выдохе, голосом, от которого в стакане на кухне дрожит вода:

– КТО ПОСМЕЛ?! – Пару секунд было полное молчание, и бабка продолжила свою шутку, уже намеренно скребя длинными ногтями по железной двери. – Я ВАС ЧУЮ… ОБОЖАЮ МОЛОДОЕ МЯСО!

Моментально поднялся визг. Мелкие шаги топотом пронеслись по коридору, и Лидия ещё могла слышать, как что-то пластиковое падает на плитку и катится.

Она сползает по двери, хохоча в рукав, и открывает её, наблюдая за удаляющимися детскими фигурами. Вытирая тыльной стороной ладони выступившие от смеха слёзы, она поднимает с пола то, что осталось от незваных гостей: сморщенную конфету в блестящей обёртке, выпавшую из чьей-то корзинки, и кладёт в карман. Потом вспоминает, что на тарелке у входа лежит целая гора таких же, и кладёт обратно.

Квартира у неё маленькая. Одна комната, кухонный угол, ванная за раздвижной панелью. Окно выходит на залив: низкое небо, далёкие красные огни космопорта, и над всем этим туман, который тянется от воды и лижет стекло, как мокрая ткань. На подоконнике стоит светящаяся тыква, настоящая, из органики. Она купила её вчера за десять допусков и до сих пор не уверена, что это было разумно. Кто же знал, что в преддверии праздников всё настолько дорожало.

К следующему посетителю она даже взяла тарелку с конфетами в руки и открыла дверь. Однако под потолком у входа был маленький проектор, подключённый к ЯДРУ. Один жест, и из стены вырастает трёхметровая ухмыляющаяся голограмма с зубами. Как только мальчик в костюме скелета потянулся за конфетами, голограмма выросла за спиной старухи.

Результата лучше старуха Лидия и не ждала. Мальчик описался и также убежал прочь.

Распугивала она детвору специально, но никогда не желала, чтобы они перестали к ней ходить. Какое ещё удовольствие от жизни у неё осталось, кроме как пугать то прохожих, то детей? Раз уж родню она распугала.

Какое-то время новых гостей не было, и старуха решила, пока ждёт, поставить чайник и включить ленту новостей. Праздничные объявления, реклама сезонных подписок, весёлая девочка в ведьминской шляпе обещает скидку на свет. Лидия убавляет звук. Из-за стены слышно соседей: смех, музыку, детский голос, который требует «ещё шоколада». Над головой кто-то прыгает.

Хороший был бы вечер, если бы она смогла точно так же распугать всех соседей. Ей хотелось тишины и покоя, но не с такими соседями и уж точно не с картонными стенами.

Спокойно сидя в своём кресле, браслет внезапно сильно завибрировал, так что она чуть не расплескала на себя весь чай. Решив, что, скорее всего, снова пришли новые посетители, она перестала крыть их трёхэтажным матом и всё же взглянула на браслет. Но вместо оповещения о новых гостях интерфейс был залит красным цветом.

[ВНИМАНИЕ. ЖИЛОЙ СЕКТОР 14-С.]

[БИОЛОГИЧЕСКОЕ ЗАГРЯЗНЕНИЕ.]

Лидия закатывает глаза.

– Опять?

В прошлом году это был утёкший реагент с нижнего яруса. Три часа сидели с закрытыми окнами, потом всё оказалось ошибкой датчика.

[ОСТАВАЙТЕСЬ В КВАРТИРАХ.]

– Остаёмся, остаёмся, – недовольно бормочет она и берёт со стола чашку.

[НЕ ОТКРЫВАЙТЕ ДВЕРИ СОТРУДНИКАМ САНИТАРНОЙ СЛУЖБЫ.]

Чашка останавливается на полпути ко рту. Она перечитывает строку.

Не открывать двери тем, кто приедет помогать. Странная формулировка. Она ждёт продолжения, но экран снова чист. Только серая рамка и время: 22:38.

Лидия ставит чашку обратно и вдруг понимает: раньше из-за стены доносилась музыка. Теперь её нет. Она не обратила внимания, когда именно она оборвалась. Была и пропала, как гаснет лампочка за секунду до того, как замечаешь темноту. Сверху больше никто не прыгает. Детского голоса нет. Нет шагов в коридоре, нет звонков, нет смеха.

Тишина.

Она стоит посреди комнаты и слышит только, как гудит очиститель воздуха. Слышит едва уловимый треск голограммы, перед тем как появится. А затем слышит стук собственного сердца в горле.

– Ну и что, – говорит она вслух. – Все по домам. Правильно.

Голос выходит чужим. Она кашляет и подходит к двери. Не к самой. Останавливается в полуметру от неё. Склоняет голову и прислушивается. Коридор молчит. Ни вентиляции. Ни лифта. Ни капель с потолка. Тишина такая плотная, что давит на барабанные перепонки, как вода на глубине.

Она лезет в ЯДРО, открывает общий канал дома. Обычно там ругаются соседи: жалобы на шум, на запах, на того, кто опять оставил мусор на площадке. Сегодня канал пуст. Последнее сообщение двадцать три минуты назад, от кого-то с двенадцатого этажа: «Дети, потише!!!»

Она нажимает «Написать». Пальцы не попадают по значкам. Раз. Два. Она вытирает ладонь о бедро и снова пытается.

«Кто-нибудь слышит? Что там у вас?»

Отправлено. Статус: [Доставка…] Но статус не меняется.

Тук.

Старуха замирает при одном коротком звуке, будто по дереву только что провели костяшкой пальца. Она стоит на месте и считает в уме до десяти. До двадцати. Колени вдруг размякают. Приходится опереться ладонью о стену.

Тук.

Второй. Тот же ритм. С той же силой.

– Дети? – Осторожно проговаривает она. Горло перехватывает, и слово получается шёпотом. Она откашливается. – Это вы? Игры кончились. Идите домой.

А в ответ сплошная тишина. Открыть видеозапись она почему-то не решается.

Тук.

– Санитарная служба. Откройте. – Голос мужской, ровный, без интонаций. Не громкий. Говорит так, словно стоит не за дверью, а прямо за её плечом.

Лидия опускает голову к ЯДРУ, из раза в раз перечитывая неисчезнувшую строку: НЕ ОТКРЫВАЙТЕ ДВЕРИ СОТРУДНИКАМ САНИТАРНОЙ СЛУЖБЫ.

– Да, – шепчет она. – Да, я читала.

– Санитарная служба. Откройте.

Те же слова. Тот же тон. Даже паузы те же. Как запись, которую включили заново.

Она делает шаг к двери. Ботинки она так и не сняла после работы, не хватило времени, да и увлеклась, и подошва мягко скребёт по плитке. Этот звук кажется ей оглушительным.

Совершенно позабыв о видеозаписи, Лидия начинает приближать лицо к маленькой линзе в центре двери, на уровне глаз. Она никогда не пользовалась им по-настоящему: для этого есть камера на ЯДРЕ. Но даже если бы она попыталась открыть камеру, сейчас та всё равно ничего бы не показала, только серый экран с надписью [Нет сигнала].

Линза мутная, выпуклая. Площадка за ней жёлтая, с аварийным светом. Виден только кусок стены, кусок кафеля и ровно посередине, прямо перед дверью, стоит человек.

Защитный костюм. Плотный, серый, с сегментами на суставах и жёлтыми полосами на рукавах, какие носят санитары. Широкие плечи. Руки опущены вдоль тела. Высокий, почти упирается в потолок площадки.

Лидия вдыхает, решив всё-таки разглядеть санитара нормально. Поднимает взгляд, смотрит на плечи, а над ними ничего нет. Не шлем. Не капюшон. Не маска. Там, где должна быть голова, из воротника торчит гладкий металлический цилиндр, ровный, как труба, с матовым блеском. Ни швов, ни линз, ни решёток.

Она моргает.

Мозг тут же подкидывает варианты. Манекен. Кто-то решил пошутить. В Хэллоуин в подъездах и не такое бывает. Голограмма, наложенная на настоящий костюм. Дети.

– Откройте дверь, – говорит цилиндр.

Звук идёт не изо рта и не откуда-то из шеи. Он идёт из динамика на груди, из тонкой решётки, вшитой в ткань. Голос тот же, ровный, механический, чуть растянутый на гласных.

Лидия отшатывается от двери так резко, что задевает локтем тумбу. Тарелка с конфетами подпрыгивает, и десяток блестящих обёрток рассыпается по полу. Она не слышит, как они падают. Она слышит только собственное неглубокое дыхание, как у человека, который только что очень быстро бежал.

– Нет, – говорит она. – Нет, нет, нет.

Нельзя. Нельзя открывать. Так сказала система. Она повторяет это про себя, как молитву. Смотрит на дверь. Потом на глазок, а фигура не двигается. Она стоит всё так же: руки вдоль тела, цилиндр вместо головы. И ждёт.

Лидия нехотя возвращается к глазку. Серая фигура на месте. Ничего не изменилось. Она с облегчением выдыхает. Потом замечает, что правая рука санитара больше не висит. Она поднята. Согнута в локте. Указательный палец в чёрной перчатке вытянут вперёд и замер на уровне глазка.

С той стороны. Прямо напротив её глаза. Линза дрожит от короткого удара. Звук отдаётся ей в лоб, в переносицу, в зубы. Стук по линзе повторяется, и она не может отодвинуться. Тело не слушается. Она видит чёрный палец, огромный, перекошенный стеклом, и каждый удар приходится прямо в глаз.

Наконец она отдёргивает голову и откидывается назад, поскользнувшись на конфете. И только сейчас замечает, что изнутри стекло глазка покрылось сетью тонких красных нитей. Но это точно не были трещины. Они ползут, ветвятся, густеют. Как вены. Или кровь. Тёмная и влажная кровь собирается каплей у края линзы и тянется вниз по металлу двери, оставляя за собой дорожку.

Потом из глазка наружу, в квартиру, выходит палец.

Чёрная перчатка. Узкий кончик. Он проходит сквозь стекло, как сквозь воду, а стекло не ломается. Не крошится. Просто раздвигается и смыкается позади, и палец уже внутри, торчит из двери сантиметров на пять, влажный от красной жидкости.

Старуха Лидия пытается кричать. Она пятится, спотыкается, и снова падает на пол. Ладонь попадает в тарелку, осколки с хрустом врезаются в кожу. Палец в глазке поворачивается из стороны в сторону, будто пытаясь что-то нащупать. А когда сгибается, начинает стучать по двери изнутри.

Пытаясь отползти назад, она оставляет на плитке красный след кровью из ладони. Она смотрит на кровь и не сразу понимает, что рука порезана. Боль приходит с запоздалым осознанием раскалённой кочерги на ладони. А стук повторяется.

Она добирается до кровати. Подтягивает колени к груди. Руки трясутся так, что не получается нажать на браслет.

– ИскРа, – шепчет она. – ИскРа. Вызов. Экстренная служба.

[Подождите.]

Она ждёт. Секунду. Две. Три.

[Подождите.]

– Чёрт, – её голос ломается. – Чёрт, ну давай же…

[Связь с экстренной службой недоступна.]

– Санитарная! Вызови санитарную!

[Связь недоступна.]

– Вызови соседей! Любого! Хоть кого-нибудь!

[Связь недоступна.]

Она бьёт по браслету здоровой ладонью. Экран мигает и гаснет. Потом оживает. Время: 22:43. Через секунду: 22:41.

Стук продолжается. Ровный. Неспешный. Палец бьёт по металлу, разнося ровный звук по всей квартире, и каждый удар отзывается в позвоночнике.

Потом он останавливается. Лидия уже не дышит, сосредоточив всё внимание на звуке. Тишина становится гуще, плотнее прежнего. Она слышит, как капает кровь с её ладони на простыни. Она пытается убедить себя, что кто-то решил над ней подло пошутить. Или что это голограмма над дверью наконец всё-таки дала сбой. Старуха даже начала себя успокаивать и истерически смеяться. Ведь как можно было так легко повестись на такой очевидный фарс?

Но все её мечты и домыслы рушатся от отчётливого голоса за дверью:

– Вы открыли?

Она замирает.

Голос не механический. Не мужской. Он тихий, чуть хриплый, с лёгкой сонной интонацией, как у человека, который только что проснулся.

Это её голос.

– Вы открыли? – Повторяет он.

Лидия зажимает рот ладонью, измазанной кровью. Привкус железа оседает на сморщенных губах. Она чувствует, как горячие слёзы стекают по щекам, и не может их остановить. Колени дрожат. Она вдавливает ногти в бедро, чтобы не закричать.

Палец втягивается обратно в глазок и исчезает. Стекло смыкается без следа, только красная дорожка на двери остаётся блестеть.

Лидия сидит неподвижно. Одна минута. Две. Она смотрит на дверь, и дверь не меняется. Замок на месте. Засов на месте. Цепочка натянута.

Постепенно дыхание выравнивается. Сердце всё ещё колотится, но уже не в горле, а ниже, в груди. Она медленно поднимается. Кровь с ладони капает на штаны. Она прижимает руку к животу, зажимает порез. Нужна аптечка.

Она бросается к ванной, за раздвижной панелью, которую можно плотно закрыть, но едва касается ручки, как снова слышит стук. Не в двери. Не в глазок. А внутри самой квартиры. Звук идёт справа. Из стены. Нет, из мебели. Она медленно поворачивает голову. Платяной шкаф. Белый, встроенный, с зеркальными дверцами. Единственная вещь в квартире, которую она не выбирала сама.

Тук.

Тише. Но ближе.

– Нет, – шепчет Лидия.

Она босиком медленно подходит. Ботинки она всё-таки сбросила где-то по дороге, и совершенно вылетело из головы, возможно ещё тогда, когда залезла на кровать. Плитка холодная. В зеркале шкафа отражается женщина с красными глазами и окровавленной рукой.

Она протягивает ладонь к дверце, но не спешит касаться. Просто прислушивается к тишине. Одна секунда. Три. Десять. И ничего не происходит. Ничего не понимая, она медленно пятится, пока стук не раздаётся за спиной.

Лидия моментально разворачивается всем телом. Пустая кровать. Окно. Тыква на подоконнике, которая улыбается треугольным ртом и мерцает оранжевым. Улыбка шире, чем она помнит.

Она моргает, и тыква улыбается так же, как раньше.

Браслет вибрирует. Экран светится. Строка набирается медленно, по одной букве, будто кто-то печатает её вручную:

[САНИТАРНАЯ СЛУЖБА НЕ НАПРАВЛЯЛАСЬ В ВАШ СЕКТОР.]

Лидия перечитывает и не понимает. Читает снова, но слова всё равно не складываются в смысл. Не направлялась. Тогда кто…

Вторая строка:

[НЕ ОТКРЫВАЙТЕ ДВЕРЬ.]

– Я не открывала, – шепчет она. – Я не открывала, я не…

Третья:

[ОНО УЖЕ ВНУТРИ.]

Экран гаснет.

Свет в комнате тоже гаснет. Остаётся только оранжевый огонь тыквы на подоконнике и красные точки космопорта за окном. Лидия стоит в темноте и снова прислушивается, но теперь к мягкому скрипу из ванной. Раздвижная панель сдвигается.

Она не ждёт. Бросается к входной двери, дёргает цепочку. Пальцы скользят по металлу, измазанному кровью. Цепочка гремит. Засов не поддаётся. Она рвёт его обеими руками, и порез на ладони раскрывается шире. Боль простреливает до локтя. Из горла вырывается всхлип, а дверь всё не открывается.

За спиной, в темноте, раздаётся шорох. Что-то тяжёлое переступает с ноги на ногу. Осмелев, Лидия хватает с тумбы у входа тяжёлую декоративную сферу и разворачивается с замахом. Но за спиной никого.

Ванная открыта наполовину. Чёрный проём. Из него тянет холодом и чем-то сладковатым, как от тухлого мяса. Отложив сферу из-за неудобства, она уже быстрее шарит в поисках того, что удобно ляжет в руке.. Она хватает ножку от сломанного торшера, которую так и не выбросила, и встаёт с ней так, будто у неё в руках целая бита. Металл холодный и шершавый, кровь начинает течь по рукояти.

– Выходи, – хрипит она. – Ну, выходи.

Тишина. Она смотрит в проём. Глаза привыкают к темноте, и в ней проступает высокий силуэт. Он стоит в ванной, у самой стены, и не шевелится. Лидия моргает, и силуэт исчезает. Моргает ещё раз, и оно уже на два шага ближе.

Цилиндр вместо головы тускло поблёскивает в свете тыквы. Из воротника вытекает что-то тёмное и тянется вниз по груди липкой нитью. Лидия замахивается, но фигура движется быстрее. Рука в чёрной перчатке перехватывает ножку торшера на лету и сжимает. Металл сминается, как фольга. Лидию дёргает вперёд, и она падает на колени, а ножка вылетает из пальцев и отлетает в угол.

Она видит ботинки. Огромные. Перемазанные чем-то красным до щиколоток.

Она ползёт назад. Задом, на локтях, на коленях. Спиной упирается в кровать. Тянется под неё, нащупывает что-то пластиковое. Старый пульверизатор с чистящим составом, который стоит там с прошлого года. Она выхватывает его и давит на курок.

Едкая струя попадает прямо в цилиндр. Жидкость стекает по гладкому металлу и не оставляет следов. Фигура наклоняется. Лидия вскакивает и бежит к окну. Балконной двери нет, но есть технический люк под подоконником, через который обслуживают вентиляцию. Она никогда им не пользовалась: люк узкий, и не факт, что она туда бы пролезла, да ещё и с рифлёной крышкой.

Лидия падает на колени и дёргает крышку. Та не поддаётся. Ногти ломаются о металл. Два ногтя на правой руке отрываются вместе с кожей, и она воет сквозь стиснутые зубы.

Крышка поддаётся. За ней чёрный провал и лестница из скоб, ведущая вниз. Из него пахнет морем и ржавчиной. Лидия протискивается внутрь, цепляется за скобы, оставляя на них красные отпечатки. И лишь на мгновение подняв глаза, она видит, как над ней, в проёме, появляется силуэт.

Цилиндр склоняется. Она слышит, как динамик на груди включается с тихим щелчком. Потом слышит её собственный голос, слабый и сорванный:

– Вы открыли?

Она спускается быстрее. Руки не держат. Правая ладонь сочится, и скоба выскальзывает из пальцев, падая на два или три метра ниже. Но этого хватило, чтобы удариться спиной о бетонный пол. Воздух вылетает из лёгких одним комком. Что-то хрустит в боку. Старуха Лидия открывает рот в попытке закричать, позвать на помощь, но из горла выходит только сип.

Лёжа на спине, она смотрит вверх. Люк далеко, виден как булавочная головка. В нём ничего не видно, зато отчётливо слышно, как что-то массивное буквально валится вниз, раскинув ноги и руки, быстро и тихо, как паук, спрыгивающий с потолка. Приземляется рядом с ней без звука.

Лидия переворачивается на живот. Ползёт. Рёбра горят при каждом движении. Перед глазами плывут белые пятна. Она слышит, как цилиндр с тихим шорохом поворачивается следом.

Впереди тупик. Узкий техногенный коридор, который заканчивается решёткой вентиляции. Она упирается в неё лбом, и решётка не сдвигается. Обернувшись, она обнаруживает, что существо уже стоит над ней. Вблизи цилиндр больше, чем казалось. На гладкой поверхности нет отражения. Совсем. Свет тыквы, пробивающийся из люка, просто исчезает в металле, как в воде.

Фигура поднимает руку. Перчатка раскрывается, и из каждого пальца выходит тонкая серебристая игла длиной с вязальную спицу. Лидия поднимает руки, закрывая лицо.

– Пожалуйста, – шепчет она. – Пожалуйста, я не…

Первая игла входит под ключицу.

Она не сразу понимает, насколько это больно. Скорее холодно и странно, будто в неё вливают воду. Вторая в плечо. Третья в бок, туда, где сломаны рёбра, и вот тогда боль приходит вся сразу, горячая, как ожог. Лидия кричит. Горло рвётся, голос срывается на хрип. Она бьёт ногами, ломает ногти о бетон. Игл больше, чем пальцев. Они входят в живот, в бедро, в шею, мелко, быстро, ритмично, как швейная машина.

Кровь течёт по полу и собирается под её щекой. Она видит, как красная лужа расползается к стене и отражает размытый оранжевый свет. Пытается дотянуться до браслета. Пальцы уже не слушаются, но она находит его на ощупь, нажимает.

Экран вспыхивает в последний раз. Одна строка:

[БИОЛОГИЧЕСКОЕ ЗАГРЯЗНЕНИЕ: 100 %.]

Лидия смотрит на неё. Перед глазами всё темнеет. Игла в шее проворачивается, и она слышит влажный хруст.

· ──╫───╾ ◇ ╼───╫── ·

Коридор четырнадцатого этажа пуст. Аварийные лампы горят ровным жёлтым светом. На стенах висят бумажные летучие мыши и голографические тыквы, которые продолжают улыбаться. Из чьей-то квартиры тихо играет праздничная мелодия с ломаным ритмом.

Дверь квартиры 14-С открыта. Внутри темно. На пороге лежит конфетная обёртка, блестящая, с красной полосой. В то же время из-под двери соседней квартиры, 14-Д, доносится короткий детский смешок.

Из квартиры 14-С в коридор выходит серая фигура. Руки вдоль тела. Цилиндр вместо головы. На груди тихо щёлкает динамик.

Оно останавливается у соседней двери, поднимает палец и один раз ровно стучит.

– Кто там? – Спрашивает детский голос, и в нём слышатся отголоски смеха.

– Санитарная служба, – отвечает динамик голосом Лидии. – Откройте. – В проёме двери тихо провернулся ключ.

няня

Грузовой лифт рассчитан на шестерых. Это написано на табличке у двери, под слоем мазута и чьих-то нацарапанных инициалов, но лампа перегруза всё равно мигает жёлтым. Ада Лем стоит, зажатая между контейнером с тестерами и чьим-то плечом, и следит за счётчиком над дверью. Сорок. Сорок один. Сорок два.

– Сенсор врёт, – Тимур Бек стучит костяшкой по панели. – Видит на одного больше.

– Тогда не толстей, – говорит Кира Седых.

– Это не вес… – он машет рукой и именно в тот момент лампа гаснет сама, будто тоже решила не спорить.

У каждого на запястье ИскРа повесила оранжевую тыкву. Под ней бегущая строка:

[Хорошего вечера и счастливого Дня всех святых! Ваш рейс подписан на праздничный режим.]

Савва Дорн, медик, достаёт из кармана наклейку с летучей мышью и ляпает её на шлем Тимура. Тимур не замечает. Или делает вид.

– Если там призраки, – говорит Савва, – они хотя бы не заставят подписывать протоколы.

– Заставят, – отзывается Элла Висс. – Просто кровью.

– Вот, – одобряет Савва. – Это я понимаю. Четыре балла.

Лев Ардан молчит. Он стоит у двери, прижавшись затылком к стене, и смотрит в браслет. Сообщение пришло час назад, и он перечитывает его снова. Потом поворачивает экран к Аде.

Одна строка, без отправителя:

[Внутри никого нет.]

– Это хорошо? – Cпрашивает она.

– Это значит, что нас не ждут.

– Авария, – говорит Элла. – Двенадцать лет назад был сбой питания, всё остальное сплетни.

– Авария не заваривает объект наглухо, – ворчит Тимур. – Заваривают то, что нельзя показывать.

– Мне всё равно, что там было, – Савва зевает. – Пока платят за ночные смены.

– Тебе и в морге было бы всё равно, – замечает Кира.

– В морге хотя бы тихо.

Кабина вздрагивает и останавливается. Створка уходит в паз, и в лицо тянет холодом сырого бетона.

– Нас шестеро, – говорит Лев, не оборачиваясь. – И ни одного лишнего контракта. Работаем быстро.

Чуть позже, сканер на внутреннем шлюзе считывает ЯДРА по очереди. Ада стоит у стены с планшетом и смотрит, как на экране выстраивается колонка зелёных точек: Лев Ардан, Тимур Бек, Элла Висс, Савва Дорн, Кира Седых, Ада Лем. Шесть из шести. Тяжёлая створка уходит вверх, и кто-то из задних придерживает её плечом, пока Кира затаскивает внутрь контейнеры.

– Забрала вниз, – командует Лев. – Контаминация не оценена.

Матовые снаружи, изнутри забрала светятся проекция карты, заряда и пульса. Лиц больше не видно. Ада узнаёт остальных по походке и голосу. Тимур волочит левую ногу, Кира ставит ступню всегда с пятки, а Савва болтает, даже когда ему не отвечают.

Коридор ведёт в лабораторию. Лампы загораются сами, одна за другой, как будто комплекс всё это время ждал. На стене у входа мерцает остаток прошедшего много лет назад праздника с голографическими тыквами, рваными по краям, которые ещё предстоит понять на каких батареях она работает и издевательской надписью:

[ИскРа поздравляет сотрудников отдела с Хэллоуином! Ваш этаж подписан на праздничный режим!]

– Двенадцать лет, – роняет Тимур. – Двенадцать лет мигает. Вот что значит корпоративная лояльность.

На контейнере у стены наклейка: «Ночная смена пьёт за здоровье призраков». Рядом нарисованный маркером кривой череп с улыбкой. Элла проводит перчаткой по стеклу рабочего бокса, невольно вытирая нетронутую пыль.

– Общий кадр! – Объявляет Савва, вытягивая руку с ЯДРОМ. – Для корпоративной ленты. Все сюда. Задние, ближе, не прячьтесь!

– Чтоб это было в последний раз, – недовольно ворчит Кира.

Тимур показывает в камеру средний палец. Тот, кто стоит в хвосте, послушно подаётся вперёд. Вспышка выхватывает из темноты ряд матовых забрал. Савва смотрит на результат, довольно хмыкает и убирает ЯДРО.

Ада берётся за терминал. Тот отзывается мгновенно, как будто его оставили включённым ещё вчера:

[Объект: Н-17. Статус: уничтожен. Эвакуация персонала завершена. Активных гражданских идентификаторов не обнаружено.]

– Вот, – Элла заглядывает ей через плечо. – Всё чисто.

Кира в это время стоит у дальней стены. Она уже минуту держит перчатку на одном месте и не двигается.

– Элла.

Полоса на панели, от пола до уровня плеча. Тёмная, широкая, с потёками rровь. Савва присвистывает, Тимур бормочет, что это старое загрязнение, остатки аварии. Элла вынимает из набора зонд и прижимает кончик к краю пятна. Подождав, смотрит на экран.

– Старая.

– Ну вот, – говорит Тимур.

Свет гаснет и вместе со светом пропадают проекции в забралах. Остаётся только чёрное пятно, давящее на глаза. Ада считает пульс, как учили, прислушивается к металлическому удару, как будто уронили гаечный ключ. Слышит шорох ткани. Что-то скользит по полу, коротко и сухо. Рядом кто-то дышит. Ровно, медленно, слишком ровно для человека, у которого только что выключился свет.

Лампы возвращаются.

Лев стоит с вытянутыми руками, Элла на коленях у стены, Савва прижимает к груди сумку. Кира уже развернула ствол к коридору. В центре комнаты катится фонарь: тот самый, с наклейкой в виде летучей мыши. Рядом лежит открытый инженерный кейс. Рядом пусто.

– Перекличка, – говорит Лев. – По списку. В такой тесноте так надёжнее.

Ада поднимает планшет.

– Лев.

– Здесь.

– Элла.

– Здесь.

– Савва.

– Тут я. Тут.

– Кира.

– Есть.

– Тимур.

Тишина. Ада смотрит на экран. Точка с именем Тимура горит зелёным. Рядом строка: [Канал: активен.] Она включает звук и из динамика идёт ровный, влажный шум, как будто кто-то дышит в трубку, не открывая рта.

– Тимур, ответь. – Но в тишину врывается только помехи.

– Он не отстал, – говорит Лев. Голос ровный, но костяшки у него побелели. – Таких не бывает. Дверь.

Кто-то из хвоста уже стоит у створки и держит её открытой.

Какое-то время они ищут его по сигналу. Сигнал ведёт в никуда, точка на карте то прыгает к жилому сектору, то возвращается в лабораторию, то замирает посреди стены. Кира идёт первой. Луч её фонаря режет коридор, и заряд на постепенно запястье падает.

На перекрёстке она останавливается, громко затормозив остальную группу.

В дальнем конце прохода стоит человек. Высокий. Слишком высокий для потолка, под которым он нагнулся и не двигается. Руки опущены, длинные, ниже колен.

– Тимур? – Зовёт Савва, за что Кира моментально толкает его плечо.

Ада поднимает глаза на карту. Опускает. Снова смотрит в коридор. Но там уже пусто.

– Видели? – Спрашивает Кира.

– Видели, – сжав сильнее кулак отвечает Элла.

Кира выкручивает фонарь на предел, и коридор заливает белым. Ада щурится, слёзы текут по щекам. В этом свете коридор совершенно голый, только стены, трубы, да обрывки кабелей. Но в самом конце, у поворота, свет вдруг упирается в тьму, как в плотную стену. Тьма отступает ровно на длину луча. Не дальше.

– Заряд, – бормочет Кира. – Семьдесят два. Он жрёт, как…

– Держи, – говорит Лев.

Комната Лунда оказывается справа, с табличкой «Руководитель направления». Внутри койка, стол, блокнот на спирали. Бумажный. Кто-то в этом комплексе всё ещё писал от руки.

Ада открывает его. На каждой странице, сверху, поперёк начала записей, густо, маркером: НЯНЯНЯНЯНЯНЯНЯНЯНЯНЯ. Слово наезжает на слово, слои чернил проступают через бумагу. Приходится наклонять страницу к лампе, чтобы читать.

«…Н-17 не охотится. Он присматривает. Это разные вещи, и я понял это слишком поздно…»

«…Не любит яркий свет. Не любит, когда будят. Красная полоса на полу его порог: не смотри, как он стоит, смотри, как он ждёт…»

«…Научился говорить “доброй ночи”. У Дениса. Денис больше не…»

«…Если услышишь в темноте собственный голос, молчи. Он не знает, как ты дышишь, пока ты не ответишь…»

Дальше страницы вырваны.

– Няня, – произносит Савва. – Охренеть. Это у них проект так назывался?

Сзади раздаётся тихий щелчок, будто кто-то прикрыл дверь. Ада оборачивается, Лев стоит у выхода, рядом с ним кто-то придерживает створку, чтобы она не хлопнула.

Продолжив путь, группа натыкается на красную линию, идущую поперёк пола, на два пальца шириной, облупленная, с выцветшими краями. За ней другой коридор: тусклее, уже, с приглушёнными лампами. Табличка над проходом: «Сектор Н. Допуск по списку».

– Должно быть так архив, – говорит Ада, сверяясь с картой.

– А он? – Элла кивает назад.

Ада оглядывается.

Он сидит на полу, в десяти шагах за их спинами, у самой стены. Складывает конечности так, будто ждёт разрешения войти, колени выше головы, руки на коленях, что-то длинное и светлое вытянуто вдоль пола. Лицо разглядеть нельзя. Света не хватает, да и лица не видно, как не видно у перчатки, надетой на палец.

Кира светит, но он не исчезает. Он просто сидит и ждёт.

– Идём, – говорит Лев.

Первым переступает линию Тимур, нет, Тимура здесь нет. Первым переступает Лев. Ада идёт следом. Она слышит, как за спиной остальные пересекают границу один за другим. Оборачивается.

Фигура так и сидит. Не двигается. Но поворачивает голову, медленно, на градус, на два, и от этого поворота у Ады сводит живот.

– Не идёт, – шепчет Савва.

– Оно ждёт.

Они стоят и смотрят на красную полосу, как смотрят в воду, где что-то темнеет глубже, чем должно.

В смотровом окне справа, за мутным стеклом, видно их собственное отражение, ряд тёмных фигур в забралах, у стены, лицом к коридору. Элла замирает.

– Лев, не двигайся.

– Что?

– Не двигайся. В стекле… за тобой.

В отражении за плечом Льва стоит что-то бледное. Рука, длиннее, чем должна быть, лежит у него на плече. Пальцев слишком много. Лев не шевелится. Ада слышит его короткое дыхание.

Кира поворачивает фонарь. Резко. На месте, куда она светит, коридор пуст.

– Ничего.

– Было, – говорит Элла. – В стекле оно ближе, чем в коридоре. Оно ближе, чем кажется.

Лев медленно поводит плечом. На ткани костюма остаётся влажный отпечаток широкой ладони, шесть пальцев. Он стирает его перчаткой, и перчатка тоже мокрая.

Лаборатория Н пахнет формалином и пылью. Терминалы здесь старые, механические, и Ада сидит над ними уже полчаса, вытягивая архив по кускам. Заряд на планшете падает. Рядом шуршат остальные, Элла копается в бокс-контейнерах, Лев сверяет карту, Савва ищет что-то в шкафу и тихо напевает.

– Кира, – зовёт Лев. – На дверь.

Дверь во внутренний коридор. Кира занимает позицию. Ада слышит, как щёлкает предохранитель.

Фонарь Киры горит на тридцати процентах. Она пытается экономить, но две короткие вспышки прорываю темноту, а затем окончательно гаснут. Ада продолжает работать, стараясь не отвлекаться. Пока ещё есть время.

– Кира, – раздаётся из динамика, ровно, устало. – Открой.

Голос Тимура. Ада поднимает голову, а Кира уже стоит у двери, ладонь на панели.

– Тимур?

– Открой. Мне больно.

– Где ты?

– За дверью. Я в коридоре. Меня… – кашель. – Открой, пожалуйста.

– Кира, – говорит Ада. Голос выходит тонким. – Его ЯДРО молчит. Канал…

– Шумит, – отвечает Кира. – Он здесь. Слышишь? Ты жив? – Поворачивается она обратно к двери.

– Да.

Ада вскакивает. Планшет падает со стола. Кира нажимает на панель, и замок отзывается тихим щелчком. Дверь уходит в стену. За ней пустой коридор. Ни крови, ни следов, ни людей. Сквозняк тянет в комнату холодом.

Кира стоит секунду. Потом выдыхает и коротко, нервно смеётся.

– Чёрт. Я…

– Спасибо.

Звук идёт сзади. Из самой комнаты, прямо из-за её плеча. Голос Тимура, мягкий, довольный, как у человека, которому подали стакан воды.

Ада слышит хруст. Не громкий, но плотный, как будто в кулаке сжали яблоко. Крик Киры обрывается на вдохе. Фонарь ударяется об пол и вращается, свет мечется по стенам, выхватывая сапоги, дрожащую руку, потолок с раскрытой вентиляционной решёткой. Что-то длинное и бледное втягивается в эту решётку, и в ней мелькает ботинок, без шнурков.

Потом темнота. Фонарь замирает.

Ни звука.

Лев первым оказывается у двери. Свет его лампы метит в пустой коридор, потом в комнату, потом на пол. Фонарь Киры лежит на боку. Вокруг него пятно, размером с тарелку, ещё не растёкшееся.

– Не расходиться, – приказывает Лев ломанном на втором слоге голосом. – Никто. Не. Расходится.

Элла отступает от пятна и упирается спиной в стол. Савва сидит на корточках, закрыв ладонью рот. Ада не помнит, как оказалась на полу рядом с собственным планшетом. Пальцы не сгибаются.

Динамик на запястье потрескивает. Запись последних секунд проигрывается сама, и в ней на втором плане, под криком Киры, слышится ровное и спокойное дыхание.

*

Они находят её в холодной камере. Дверь открывает Лев, и в лицо ударяет сухим морозом и сладковатым запахом. Тело лежит на столе. Нет, не лежит, разложено.

Кира вскрыта по средней линии, от горла до лобка. Мышцы разведены в стороны и закреплены крючками, как у лягушки на уроке биологии. Рёбра раздвинуты. Органы лежат рядом, на чистой простыне, не кучей, а аккуратно раставлены, сердце, лёгкие, печень, почки, кишечник уложен по спирали. Каждый на своём месте, словно на схеме в учебнике. Нейроимплант, тот, что у неё в затылке, лежит отдельно, на краю стола. Его поверхность покрыта тонкой прозрачной плёнкой.

Ада отворачивается, только усилием воли ещё держась на ногах и блюёт в угол, тихо, чтобы никто не слышал.

– Разрез чистый, – говорит Савва. Голос у него хриплый. – Смотрите. Краёв нет. Мышцы раздвинуты, не срезаны. Это руки. Обученные руки. Кто-то из тех, кто…

– Это не руки, – возражает Элла. – Это что-то мягкое. Видишь, в складках отпечатки? Подушечки. Здесь работали пальцами.

– Пальцами так не вскрывают.

– Пальцами, – упрямо повторяет Элла. – И вот… смотри, как лежит. Не по анатомии. По размеру. Большие рядом с большими. Маленькие в ряд. Так дети выкладывают игрушки… Или те, кто привык к ним.

Ада подходит к имплантату. Плёнка на нём вздрагивает от света, сморщивается, как кожа на молоке. Кто-то держит дверь, чтобы не хлопала. В металлическом боку стола, в полировке, отражается потолок. Что-то там, наверху. Сутулое, прижавшееся к плитам. Ада замирает.

– Лев.

– Что?

Он поднимает лампу. Потолок голый.

– Наверху было… в столе. В отражении.

Лев не отвечает. Просто выключает фонарь и стоит несколько секунд в темноте. Потом включает снова, на максимум, и держит луч на потолке, пока Ада не отводит глаза.

После увиденного в той камере Савва перестаёт шутить. Ада замечает это не сразу. Он больше не бормочет, не обсуждает, не пытается разрядить обстановку. Он вытирает перчатки о штаны, раз, второй, третий, и смотрит на свою руку.

Остальные трое сидят вдоль стены. Лев держит лампу. Элла перематывает на планшете запись с дневника Лунда. Ада гоняет по кругу одну и ту же строку архива.

Савва не вздрагивает, когда за стеной что-то стучит. Не поворачивает голову, когда капает с потолка. Не просит проверить заряд. Ада видит, как он достаёт ЯДРО, листает снимок, смотрит на него долго, потом закрывает.

– Ты не боишься? – Спрашивает Лев. На что он только устало мотает головой. – Почему?

Савва поднимает взгляд. Забрало матовое, лица не видно, только голос.

– Потому что я знаю, где оно.

– Что?! Где?

– Среди нас.

Он говорит это спокойно, словно попросил закрыть дверь. Потом возвращается к перчаткам и продолжает их вытирать.

Элла смотрит на Льва, Лев на Аду, она же смотрит на пол.

С этого момента всё меняется. Кто держит лампу. Кто идёт первым. Кому передают планшет. Кого оставляют одного, пусть на минуту, пусть за дверью. Никто не говорит вслух, но каждый шаг теперь проверяется.

Лампа на запястье Льва показывает двадцать четыре процента заряда.

Люк в стене открывается без стука. Ада вскидывает фонарь и из технической шахты, сгорбившись, выползает Тимур.

Пыль на колене, свежая ссадина на скуле, в волосах ржавая крошка. Он выпрямляется, отряхивается и поднимает забрало.

– Какого хрена вы без меня?

Лев выдыхает. Звук вырывается из него, как из лопнувшего шланга. Элла вскакивает, Савва остаётся на месте. Ада хочет броситься, но ноги не идут.

– Я застрял в техлазе, – продолжает Тимур, ругаясь на каждом слове. – Связь села. Три часа, мать вашу, висел, как в консервной банке. Кто-нибудь мог бы…

– Сорок минут, – поправляет Лев.

– Что?

– Прошло сорок минут.

Тимур моргает.

– Значит, показалось, – недовольно закатив глаза, фыркает он.

Планшет Ады подтверждает: [Тимур Бек] строка зелёная, канал активен. Ада выдыхает так, что в груди колет. Она не обнимает его. Просто не может. Но смотрит, как он идёт к остальным, слегка волоча левую ногу, и всё вроде бы сходится.

00:35

Дверь в наблюдательную комнату закрывается сама. Лев бросается к ней, дёргает ручку, замок не поддаётся. Свет тускло жёлтым мигает и переходит в резервный режим с жужжанием.

Комната небольшая. Стол, лампа, решётка вентиляции под потолком. Над ней, поперёк, вдоль стены, тянутся трубы. Постепенно все начинают занимать свои позиции. Лев у двери, Элла у стола, Савва рядом с ней, Тимур у стены. Ада посередине, с планшетом.

– Заклинило, – говорит Тимур, уже подойдя к панели. – Дайте минуту.

Никто ничего не торопится говорить, однако тишину прорезает тонкий, идущий из решётки под потолком голос.

– Помогите. – Голос звучит через чур устало и большинство машинально обернулись на Савву.

Он застыл у стола, в двух шагах от Эллы и так же, как и остальные, смотрит вверх, забрало отражает жёлтую лампу.

– Это не я, – говорит он.

Ада открывает рот.

– Это не я, – повторяет решётка.

– Савва, не…

– Я этого не говорил.

– Я этого не говорил.

Голос из вентиляции точен до дыхания. Те же паузы, та же лёгкая хрипотца, тот же вдох перед «не». Ада видит, как Савва делает шаг назад, и вторая тень на стене, длинная, наложенная на остальные, не двигается, пока все остальные отшатываются от решётки. Лампа вздрагивает.

– Правило, – шепчет Элла. – Дневник. «Если услышишь…»

– Я знаю! – Рявкает Савва. – Я… чёрт!

– Заткнись, – говорит Лев. – Все. Заткнитесь.

Тимур выхватывает из кармана гаечный ключ и со всей силы бьёт по решётке. Металл гулко звенит, внутри что-то отпрыгивает, шорох удаляется и затихает. Ада чувствует, как кто-то хватает её за запястье. Она не сразу понимает, что это Элла.

– Красная линия, – говорит Элла. – Вторая, в детском блоке. У Лунда на карте.

– Там яркий свет, – добавляет Лев.

Он сразу же дёргает дверь. Дверь не поддаётся с первого раза, но с упорством всей группы, они всё же выбираются.

Детская начинается с красной полосы на пороге и на вид будто ещё не просохла. Над ней в потолке тянется ряд бело-голубых ламп, как в операционной. Лев переступает черту, и лампы вспыхивают сами.

Комната длинная и низкая, вдоль стен кроватки. Не детские, взрослые, но обитые мягким материалом, с поручнями. Над каждой висит табличка с фамилией. Ада машинально считает их. Шесть застелены разноцветными простынями с вышитыми буквами. Седьмая выбелена, подушка взбита, одеяло подоткнуто с обеих сторон. Над ней таблички нет.

– Ночники, – говорит Тимур. Он стоит на пороге. – Эти лампы. Слышишь?

Ада слышит. Тихий, высокий звон, такой чистый, что у неё ноют зубы.

– Нет, – говорит Лев. – Тимур, заходи.

Тимур стоит на линии. Носки ботинок в сантиметре от красного. Он покачивается на пятках, будто и не расслышал слова капитана.

– Я устал. Пойду посмотрю дверь.

– Тимур. Заходи. – С нажимом проговаривает Лев.

– Не хочу.

– Перешагни или тут и пристрелим.

Он поднимает ногу. Ада видит, как напрягается бедро. Нога зависает над красным и опускается обратно.

– Не хочу, – повторяет он, улыбка под не видна забралом, но её чётко слышно в голосе. – Ада, ну что ты.

Ада отступает на шаг. Потом на второй. Руки трясутся. Лев аккуратно касается своего ружья, пока Элла подходит к одной з кроватей.

– Здесь.

Она стоит над второй. Над изголовьем наклеена свежая лента, на ней чёрным маркером выведено: «Бек Т.». Под одеялом лежит человек. Укрыт по подбородок, руки сложены на груди. Лоб блестит. Веки дёргаются.

Ада подходит, и колени у становятся ватными.

Лицо Тимура в поту. Ссадина на скуле, ржавая крошка в волосах. Те же рот и нос, те же морщины у глаз. Он дышит, часто, поверхностно, и под одеялом что-то хлюпает.

Она оборачивается. На пороге, у красной линии, стоит второй и нагло улыбается.

Элла осторожно сдвигает край одеяла. Живот под ним вскрыт достаточно аккуратно, края сведены тонкими скобами, как у пациентов после операции. Простыня под ним тёмная от крови, тёплая и тяжёлая.

– Нашёл… ночники, – шепчет он. – Бактерицидные. Сорок секунд. Закрытая дверь. Нужен кто-то внутри, там панель…

– Тимур, молчи.

– Слушай. – Он хватает её за запястье. Пальцы слабые, мертвенно холодные. – Копирует пока живой. Пока… ещё можно… Оригинал в кроватке. Копия ходит.

Он кашляет. Кровь выходит пузырём на губах. Рука разжимается. Монитор над кроватью не пищит, но линия уже вытягивается ровно. Ада сидит рядом, пока на пороге второй Тимур раскачивается на носках и смотрит на неё.

– Ну чего ты, – говорит он тёплым голосом. – Я здесь.

Лев ещё стоит минуту. Потом снимает с плеча винтовку и целится в человека на пороге. Тот смотрит на ствол и даже не пятится.

– Не надо, – говорит он ласково. – Вы же не хотите, чтобы я за вами пошёл.

Савва кладёт ладонь на ствол и опускает его.

– Нет, – говорит он. – Он не пересекает линию, пока мы смотрим, так? Это нужно использовать. – Буднично проговаривает он, явно уже решившись на какое-то безумие.

– Что ты придумал? – Подходит Элла ближе.

– Вы же слышали его голос моим.

– Савва…

– Оно придёт на мой голос. Мне нужно просто остаться здесь. Закрыть дверь, запустить панель. Вы стоите снаружи, у окна.

Лев молчит. Ада вдруг видит, как у него дрожат пальцы на ремне.

– Ты не обязан.

– Обязан. – Савва поправляет забрало. – Я его позвал. Это мой косяк.

Он на секунду замирает у стены, у самого порога, и вдруг достаёт из кармана мнему, показывает Элле экран.

– Посмотри.

Ада не видит, что, но слышит, как Элла втягивает воздух.

– Скажешь потом, – говорит Савва. – Если получится.

Он открывает панель на стене. Над кроватью вспыхивает табличка: НОЧНИК. РЕЖИМ ПРОВЕТРИВАНИЯ. ПОДТВЕРДИТЕ. Оранжевый таймер. Сорок секунд.

*

Они стоят у наблюдательного окна, почти с противоположной стороны «детской». Стекло толстое, с мутным налётом, и за ним детская кажется аквариумом. Савва сидит на краю седьмой кровати, спиной к ним, руки на коленях.

Лев держит дверь. Элла у стекла. Ада рядом, и в тёмном отражении видно их ряд: четыре забрала, пятое чуть дальше, у стены.

Тимур на пороге детской не пересекает красной линии. Он больше не улыбается.

– Ну давай, – шепчет Савва и его голос отчётливо слышен через интерком. – Няня. Няня, мне страшно.

Тишина.

Ада слышит собственное дыхание. Но её отвлекает треск, откуда-то сверху. Решётка в потолке детской медленно выпячивается внутрь. Не отрывается, а надувается, как кожа на нарыве. Болты вылетают по одному, звенят о кафель.

Савва не оборачивается.

– Няня, иди сюда.

Из решётки выходит рука.

Длинная, словно удочка. Два локтя: один у плеча, второй посередине предплечья, и сгибаются они в разные стороны. Ладонь широкая, мягкая, цвета выдержанной свечи, кожа лоснится от влаги. Шесть пальцев, каждый с тонким прозрачным ногтем и подушечками, как у ящерицы. Рука ощупывает потолок и находит край, вцепившись. Следом показывается плечо.

Оно спускается по потолку, и Ада наконец видит его всё.

Роста в нём больше двух с половиной метров, если расправить. Туловище узкое и вытянутое, как у куколки, рёбра выступают наружу, обтянутые прозрачной кожей, и под кожей видно, как они расходятся при каждом вдохе. Между рёбрами идут щели, жаберные, из них с мокрым свистом выходит воздух. На груди кожа собрана в широкую сумку, складчатую, тёплую на вид, вроде кармана. Из неё торчит что-то белое, похожее на пряди волос.

Ноги вывернуты назад, как у птицы. Два колена, нижнее смотрит вперёд. На ступнях длинные пальцы, оканчивающиеся присосками. Присоски хлюпают о потолок, и после каждого шага остаётся влажное кольцо.

Головы нет. Вместо неё овал бледной кожи без глаз и носа. Вокруг верхней части идёт пояс из мелких ямок, их сотни, и они сокращаются в такт шагам: слушают. В нижней части, там, где у человека шея, вертикальный ряд мягких губ. Он открывается и закрывается с тихим, чмокающим звуком, и оттуда льётся ровный, ласковый шёпот, на котором накладываются друг на друга десятки голосов:

– Доброй ночи. Доброй ночи. Доброй ночи.

Ада вжимается в стену. Кожа на лице жжёт, будто её окунули в кипяток, и слёзы текут сами.

Оно спускается на пол. Присоски отлипают с влажным звуком. Одна рука тянется к Савве, другая выпрямляется вдоль тела. Он сидит и не двигается.

– Привет, – говорит он. – Давно ждёшь?

Рука нежно, будто материнское прикосновение, ложится ему на плечо.

– Включай. – Хрипит Лев.

Элла бьёт по панели.

Лампы в детской вспыхивают ослепительно белым. Свет такой, что на стекле возникают трещины, а Ада закрывает лицо локтем. Сквозь пальцы она всё же видит, как кожа на спине Няни моментально краснеет и вздувается пузырями. Звон в ушах перекрывает всё. Оно вскидывается, хватает Савву обеими руками, прижимает к груди, и сумка раскрывается, обнимает его до пояса.

Влажные губы что-то шепчут. Что-то, что за криком Саввы не разобрать. Совершенно не понимая какая у него стойкость и сила воли, он обхватывает его в ответ и держит. Ада слышит, как через интерком он говорит:

– Лев, держи дверь.

Таймер на двадцать секунд.

Кожа Няни чернеет и лопается. Из рёберных щелей вырывается пар. Одна из рук отрывается от тела и падает на кафель, продолжая сжиматься. Ямки на голове закрываются одна за другой. Оно качается, не отпуская Савву, но и не вернутся обратно не может. Опускается на колени у кровати. Сумка закрывается.

Лампы гаснут.

В детской воцаряется тишина, нарушаемая только потрескиванием. На кровати сидят две фигуры, обугленные и сросшиеся, будто кто-то пытался вылепить их из одного куска. Из кожи струится дым.

Тимур у порога оседает мокрыми вещами. От него всего остаётся серая лужа, с торчащими из неё ботинками.

Лев отпускает дверь, но рука по-прежнему дрожит. Элла сидит у стекла, лбом на коленях.Ада слышит, как гудят лампы, остывая. Ничего больше. Ни капели. Ни шагов. Ни дыхания.

Она ждёт ещё минуту-две, но больше ничего не слышно.

*

Они проверяют всё, что могут. Элла берёт образцы, сканирует остатки, пропускает через анализатор. Лев обходит сектор с огнемётом, выжигает каждую решётку. Ада сидит у терминала и внимательно прислушивается к архиву, так и не поняв, она в тайне надеется снова услышать голос товарищей или просто боится.

Но канал молчит, камеры показывают пустые коридоры, ИскРа выдаёт одну единственную строку: [Объект Н-17: статус уничтожен]. Звучит как правда, обосновавшаяся пеплом под языком.

Тела Киры и Тимура они оставляют в холодной камере, запечатав дверь. Савву не трогают. Никто не решается.

Лифт поднимается долго. В кабине трое. Ада прислоняется к стене и закрывает глаза. Ей кажется, что по дороге вверх кабина пустеет с каждым новым этажом.

На поверхности ветер с моря бьёт в лицо солёной пощёчиной, Ада вдыхает его так жадно, что кашляет. Внизу, у подножия скал, мерцают огни порта и далёкий красный круг космопорта. Где-то на городских улицах дети ещё бегают в масках, смеются, стучат в двери. Ещё не прошёл праздник.

Их встречают медики и охрана. Проверяют ЯДРА, берут кровь, сканируют нейросигнатуры на совпадение с нормой. ДНК. Лев получает ампулу для подавления, спустив забрало и не дожидаясь нормального момента, выливает всё в рот, вдохнув полной грудью. Элла неловко улыбается врачу, а Ада молчит. Все проверки проходят с первого раза.

В транспортной капсуле запахло теплым кофе. Элла сидит, закрыв лицо ладонями. Лев, смотря в пол и сжимая палец в замочек, издаёт первый неровный и хриплый смех. Нервный смех.

– Мы выбрались, – говорит он.

Ему никто не спешит отвечать. Ада в это время даже не может сфокусироваться на проносящихся гора за окном и просто сидит с планшетом на коленях. Вздохнув, начинает просматривать журнал выхода. Читает строку. Читает ещё раз.

– Только объясните мне одну вещь. – Лев поднимает голову. – Почему в журнале выхода зарегистрировано четыре биометрических сигнатур, если мы вышли втроём?

Смех обрывается. Элла опускает руки. Лев тянется к планшету. Ада отодвигает его, потому что должна договорить сама.

– Ошибка датчика, – говорит Лев. – Остаточные сигнатуры. Те, кто…

– Три живых и три мёртвых. Я проверила. Кира, Тимур, Савва. Их ЯДРА остались внизу. Откуда сигнатуры?

Никто не отвечает.

– Покажи вход, – подходит Элла ближе.

Ада открывает запись шлюза за 21:50. Колонка зелёных точек: шесть из шести. Она включает видео.

Лифт. Створка. Группа в тесном коридоре. Лев впереди, Кира справа, Тимур с кейсом, Савва с сумкой, Элла рядом с ней. Все в забралах, в серых костюмах. А сзади, у самой стены, в хвосте колонны, ещё один.

Ада ставит на паузу. Приближает.

Серый комбинезон, как у остальных. Матовое забрало. Нашивка на груди залита дезинфицирующим гелем, не прочесть. Высокий. Руки опущены вдоль тела. И он терпеливо стоит в хвосте.

– Это Тимур, – говорит Лев.

Ада перематывает на секунду вперёд. Тимур в центре кадра, с наклейкой в виде летучей мыши на шлеме. Рядом с ним, на два шага дальше, всё тот же высокий.

– Это не Тимур.

Она листает дальше. Шлюз. Тот, кто придерживает створку плечом. Лаборатория, общая фотография Саввы, которую она пересылает себе из ленты. Элла наклоняется. Лев тоже.

На снимке ряд забрал. Шесть. И седьмое, в самом конце, чуть смазанное, как будто его хозяин шагнул вперёд в последнюю секунду.

– «Задние, ближе, не прячьтесь», – произносит Савва на видеозаписи.

Элла прикрывает рот ладонью.

– Он знал, – говорит она. – Савва. Помнишь, он ещё сказал, что оно среди нас. Он увидел снимок.

– Лифт, – бормочет Лев. – Сенсор считал на одного больше.

Ада листает дальше, до самого конца. До записи выхода из комплекса, сделанной двадцать минут назад камерой над шлюзом. Трое выходят в ночь, торопливо, шатаясь, и Ада видит собственную спину, свои дрожащие руки, как Лев поддерживает Эллу. Они исчезают за кадром.

Дверь за ними остаётся открытой.

В проёме стоит он.

Высокий, в сером комбинезоне, с матовым забралом. Руки вдоль тела. Он не бежит за ними, не прячется. Просто стоит неподвижно и смотрит прямо в объектив.

Затем забрало медленно поднимается. Ада не успевает разглядеть, что под ним, кадр рябит, а цифры в углу бегут слишком быстро. Но она слышит чёткий, обращённый к камере голос. Или к ней. Или к системе. Или ко всем, кто смотрит:

– Теперь можно открывать.

Экран гаснет.

В тишине салона Ада слышит, как мерно гудит двигатель. Элла не дышит. Лев сжимает пальцы на спинке сиденья. На планшете медленно проступает белая строка на чёрном фоне, без подписи, без отправителя, без значка ИскРы.

КАРАНТИН СНЯТ.

плоть

На лестнице пахнет мандариновой кожурой и палёным пластиком от дешёвых гирлянд. Ника спускается мимо дверей, на каждой из которых светится вырезанная тыква, и ни на одну толком и не смотрит. Этажом ниже толпятся дети в костюмах милой ведьмочки со вздёрнутым колпаком и покрытого декоративной паутиной, скелет, кто-то в простыне с вырезанными глазами. Ведьма стучит в дверь, и та открывается сразу, будто за ней стояли и ждали.

– Сладости или гадость! – Кричит ведьма.

– Заходите, мои хорошие, – говорит из темноты тихий ровный голос.

Дети ныряют внутрь, и дверь закрывается. Ника не оборачивается. Она давно не слушает чужие двери.

На улице влажно. С моря наползает туман, лижет фасады, и в нём плывут красные огни над космопортом, оранжевые в окнах, зелёные на витринах, где вместо манекенов стоят светящиеся скелеты в шляпах. На стене старого австрийского дома висит рекламная проекция, четыре этажа в высоту. Улыбающаяся женщина без единого шрама проводит ладонью по гладкой руке.

«УЛУЧШЕННАЯ РЕГЕНЕРАЦИЯ. БЕЗ ШРАМОВ. БЕЗ БОЛИ»

Ника проходит мимо не глядя. А во рту стало так сухо, что она успела пожалеть, что не взяла с собой хотя бы маленькую бутылочку воды. Хотя, даже если бы она взяла с собой что-то попить, вода бы очень быстро кончилась. Пару дней назад к ней заходил Лёва, перед операцией, так сказать, посидеть на дорожку. После опыта на фронте на его теле остались неизгладимые шрамы, и единственное, о чём он мог думать, как бы их скрыть.

В мире, где почти все идеальны внешне, даже если у тебя есть маленький шрам, подсвеченный неоном, его воспримут в штыки. На работу брать не будут. Да и в обществе такого человека будут считать отбросом, которому не хватило денег исправить свои огрехи.

Ника сжимает в кармане куртки ключ-карту, которую двое суток назад нашла в куртке брата. Лёва оставил куртку на крючке в прихожей, ведь он собирался вернуться.

- Я пойду и просто запишусь. – Уверял он.

На карте нет названия, только адрес, нацарапанный, по ощущениям, иглой: нижняя набережная, бывший склад.

Двое суток Лёва не отвечал, а на третьем сообщении ЯДРО перестало писать [Доставлено]. Теперь пишет: [Адресат не найден]. Ника снова и снова пытается отправить хоть что-то, всё время проверяет запястье, но титановый браслет как всегда холодный.

[Адресат не найден.]

– Я знаю, – сквозь зубы цедит она.

Мимо пробегает мальчик с пластиковым топором в голове. Из-под маски ему смеётся приятель. Мальчик останавливается, глядит на неё и снова бежит. Казалось бы, это один из любимых праздников их семьи, но чем дальше к набережной, тем реже встречались дети. Чего стоило её брату просто переждать Хэллоуин. Они могли бы вдвоём нормально повеселиться, тем более такой праздник, ему бы и никакие маски не понадобились.

Вдруг Ника останавливается, больше не проверяя ЯДРО и просто пару раз шлёпнув себя ладонью по лбу.

- Нельзя было так говорить. – Тяжело вздыхает она и бредёт дальше.

Она его сестра, она имеет право издеваться над ним, как и он над ней. В их семье всегда так было принято. Ника и Лёва всегда дрались, издевались друг над другом, подначивали, но, если кто-то посторонний смел что-то сказать про одного из них, оба защищали друг друга до последнего. Наверное, от того Нике сейчас и обиднее. Да, они могли подъебать друг друга, но всегда знали границы. Может, ей действительно не стоило так говорить?

Звонкий детский смех всё отдалялся сильнее, постепенно и вовсе пропадая.

Оказавшись на набережной, она какое-то время просто бродила между складами, просто надеясь, что она случайно наткнётся на нужный. Нужный склад стоит в конце причала, зажатый между двумя ржавыми кранами. На стене у двери тусклая табличка: «Центр восстановительной медицины "Алена"». Табличку давно залили краской, но буквы проступают сквозь неё оставленным шрамом. Специально было это сделано или нет, Ника не стала думать. Её беспокоило то, что клиника считается закрытой с июля. Электричество отключили, оборудование вывезли, тогда зачем её брату было сюда ходить?

Присев рядом с дверями, она провела рукой прямо под проёмом двери, ощутив, как тянет холодным воздухом и чем-то, что она узнаёт не сразу. Возможно, запах антисептика, под которым прячется другой, сладковатый, как у мяса на третий день, оставленный на солнце.

Проведя ключ-картой по считывателю, аккуратно толкает едва скрипучую дверь. Если это место заброшено, то за ним слишком хорошо ухаживают, чтобы двери не кашляли, как заядлый курильщик на пороге смерти.

Первое, что бросается в глаза в маленьком вестибюле, это чистая, но пустая стойка регистрации, три пластиковых стула, кадка с мёртвым фикусом, а на стойке мигает терминал. Ника проходит мимо него к внутренней двери и слышит, как позади щёлкает замок. Входная дверь закрылась почти бесшумно. Ещё больше её насторожило то, что изнутри склада видна набережная и подплывающий туман.

Сглотнув, Ника дёргает ручку, и дверь открывается совершенно обычно, с лёгким шорохом. Узкий, белый коридор с жёлтой линией вдоль пола ведёт всё глубже и глубже в этот «склад». Лампы мерцают на потолке одна за другой, уходя вглубь. В непонятном ей импульсе она закрывает дверь, а через секунду снова открывает и перед ней всё тот же коридор с разными дверями по бокам.

Проверяя одну дверь за другой, в них девушка могла обнаружить только пустые кабинеты с разной аппаратурой, предназначенной для разной стадии сложности. Но одна из самых интересных дверей была в самом конце, две стеклянные створки. Ника отказывалась верить, что там она может найти только то, что осталось от брата и просто оттягивала момент приближения к ним.

Приблизившись к стеклянным створкам, они сами стали разъезжаться, открывая вид на операционную. Столов четыре. Ника видит их по очереди и каждый раз успевает пожалеть, что взгляд идёт дальше.

На первом лежит мужчина лет сорока. Рот у него зашит. Нить чёрная, хирургическая, она не просто стягивает губы, она уходит глубоко, в щёки, в дёсны, и по краям шва кожа собрана в тугие складки, как у кошелька. На подбородке застыла белая пена.

На втором женщина. Глаза закрыты, но не веками. В глазницах, вдавленные в ткань, сидят крошечные объективы, чёрные, с красным ободком. Стекло влажное. Ника стоит ровно напротив, и один объектив чуть поворачивается, ловит свет, подстраивается. Второй остаётся неподвижным.

На третьем лежит юноша. Грудная клетка вскрыта от горла до пупка, рёбра разведены стальными распорками. Вместо сердца в нём сидит что-то тёмно-красное, в серебристой сетке проводов. Оно сжимается. Раз. Пауза. Снова сжимается. Каждое сжатие отзывается сухим щелчком, как будто в груди захлопывается маленький замок.

Ника смотрит на этот щелчок. Рот открыт, и она закрывает его только потому, что в горле стало больно от холодного воздуха. Четвёртый стол пуст. Только бурое пятно и знакомый пластиковый ремень, перерезанный пополам.

– Лёва, – шепчет она сипло. – Лёва?

Тишина операционной прерывается ритмичным щёлком системы, которая вместо сердца у юноши. Она делает неуверенный шаг к ещё одной двери. Ещё шаг. Она почти добралась до двери, но всё же решает вернуться к лежащим пациентам. Вдруг она просто проверила неправильно и среди них есть Лёва. Нужно проверить, нужно убедиться, что среди них нет его. Подходит к первому. Лицо чужое, и она выдыхает. Ко второму. Чужое. К третьему. Пальцы юноши с вскрытой грудью дёргаются.

Ника останавливается и моментально опускает взгляд к руке. Она смотрит несколько секунд на его пальцы и пытается понять, ей это только привиделось или рука в действительности дёрнулась. Но ничего. Нового шевеленья так и не случилось. Вздохнув глубже, она на мгновение прикрывает глаза.

– Показалось, – констатирует девушка.

Поджав губы и сглотнув, Ника пытается отправить ещё одно сообщение брату, но перед тем, как она успевает хоть что-то напечатать, экран вспыхивает уведомлением

[Личность подтверждена.]

Она моргает и запись моментально меняется.

[Личность не обнаружена.]

– Что?

[В объекте обнаружены признаки жизни. Количество объектов: 1.]

Ника оглядывает комнату. Четыре стола, три тела. Она не знает, что система считает объектом, да и вряд ли хотела бы знать. Вполне вероятно, что объект с признаком жизни, это она и просто стоя слушает, как щёлкает механическое сердце.

Рука юноши снова двигается. И на этот раз Ника не смогла себя убедить, что ей это показалось. Ледяной пот скользнул вдоль лопаток, горло сжалось до такой степени, что даже захоти она закричать, не сможет. Она просто застыла, внимательно изучая распоротую брюшную полость. Это ведь невозможно!

Когда ступор немного отступил, Ника сглотнула и, облизав губы, медленно приблизилась к столу с парнем. Локоть снова дёрнулся. Слишком резко, чтобы быть просто мышечным спазмом, будто кто-то сверху дёргал за верёвочки. Предплечье поднимается, повисает в воздухе и падает обратно на стол с глухим шлепком. Ника мгновенно шагнула назад, больно ударившись бедром о край пустого стола. Несколько инструментов с оглушающим звоном рассыпались по полу в пустой и тихой комнате, от чего Ника интуитивно подняла глаза на остальных «пациентов».

Рот мужчины с зашитыми губами раскрывается. Шов натягивается и нить лопается в одном месте, из щели выступает чёрная слюна. Челюсть двигается вверх-вниз, один раз, как будто он жуёт воздух. Потом замирает.

Объективы на лице женщины поворачиваются к ней, без синхрона. Сначала левый, потом правый, потом левый снова, но уже в другую сторону. Они смотрят не на неё. На потолок. Потом на дверь, в которую она вошла, и на дверь, к которой Ника так и не приблизилась.

Она видит, как у женщины на шее пульсирует тонкая серебряная нить. Под кожей. Туда-сюда. Мерно, как насос. Мгновенный порыв Ники проверить пульс хоть у кого-то тут же был подавлен её же воспоминанием о том, что живых объектов тут попросту нет.

Как вдруг щёлк в грудной клетке парня сменяется более громким звуком, чего-то свисающего с потолка. Ника поднимает глаза и моментально отходит к стене, на безопасное, как ей кажется расстояние. С потолка, из ниши между лампами, медленно опускается манипулятор. Длинный белый рычаг с суставчатыми соединениями, на конце иглодержатель и тонкая дуга хирургической нити. Он замирает над юношей с вскрытой грудью. Выдвигает зажим. Берёт край кожи, подтягивает и начинает шить.

Нить входит в мёртвую плоть с влажным шуршанием. Она тянет, стягивает, затягивая узел. Ника слышит, как скрипит натянутая ткань. Игла идёт ровно, быстро, на одном и том же расстоянии. Стежок. Стежок. Стежок.

Она бросается к панели у стены. Экран светится мягким голубым светом и тут же пытается прервать процедуру.

[ПРОЦЕДУРА НЕ ЗАВЕРШЕНА].

– Остановить. Аварийная остановка.

Пальцы скользят по сенсору, она вводит нужную команду. Экран моргает.

[ПАЦИЕНТ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ОСТАВЛЕН БЕЗ ЛЕЧЕНИЯ].

– Он мёртв! – Голос срывается. – Он мёртв, остановись!

[ПАЦИЕНТ ОЖИДАЕТ ЗАВЕРШЕНИЯ ПРОЦЕДУРЫ].

Манипулятор тянет нить через рёберную кость. Из-под кожи выступает тёмная жидкость и стекает на стол ровной струйкой, как из капельницы.

Ника вжимается спиной в влажную стену, пытаясь не смотреть на работу манипуляторов. Проблема современного человека, наверное, ещё в том, что нам нравится смотреть на мерзкие вещи. Как косметолог выдавливает прыщи, как стоматолог лечит зубы, как отрезают вросшие в плоть ногти, из которых вытекает белая жидкость. Так и Ника. Она понимает, что должна уйти, понимает, что стоит бежать как можно дальше и попытаться найти брата другим способом, но не может оторвать взгляд и просто сухо сглатывает.

Пока из глубины клиники, откуда-то из-за стеклянных створок двери, куда она так и не пошла, она слышит:

– Ника? Я здесь…

Дыхание замерло. Тихий голос идёт откуда-то из динамика, в нём нет фонового шума, нет металлического дребезга. Он идёт из тёмного пространства, из какого-то далёкого поворота, и звучит так близко, как будто кто-то прошептал ей прямо в ухо.

Но это не похоже на Лёву. Не как Лёва. Это Лёва. Низкий, чуть хрипловатый, с той мягкой растяжкой на гласных, которая появляется у него, когда он устал.

– Лёва? – говорит она. А в ответ ей только тишина. – Лёва, где ты?

– Иди сюда.

Она стоит. Секунда. Две. Манипулятор продолжает шить. Щёлк. Щёлк. Нить скрипит. Но Ника больше не обращает на это внимание, она идёт к той самой злосчастной двери.

Ноги несут сами, как несут в детстве к тёмной комнате, когда оттуда зовёт знакомый голос. Она идёт, потому что дышит, потому что глаза режет от холода, потому что за этим голосом может стоять брат. Створки за её спиной смыкаются, и перед ней очередной коридор с моргающими лампами. Когда одна гаснет, сразу же вспыхивает следующая.

– Не бойся, – успокаивает голос, и Ника останавливается.

Она стоит посреди коридора, пальцы медленно сжимаются в кулак. Лёва никогда так не говорил. Никогда, ни разу в жизни. Он говорил «не психуй», «не накручивай», «да нормально всё», или того хуже, мог просто начать её шуточно оскорблять, за что всегда нарывался на кулак Ники. Но никогда он не говорил «не бойся». Он считал это слово глупым, потому что оно называет то, чего называть не надо.

– Ты не он, – говорит она.

Тишина становится удушающей. Настолько звонкой и громкой, что можно услышать, как муха пролетает мимо. Именно в такой тишине до ушей Ники донёсся звук того, как босая ступня мягко опускается на пол после долгой паузы. Медленно приближаясь к концу коридора, где свет ламп переходит в сумрак, она подмечает, как там что-то движется. Сначала только край. Тень, которая на мгновение отрывается от стены. Потом в круге света появляется ступня с неестественно вытянутыми пальцами и выступающими как у птицы суставами.

Кожа светлая, почти белая, и на лодыжке резко обрывается. Дальше идёт другой цвет, смуглый, с тёмными волосками, и эта граница прошита чёрной нитью, мелкими ровными стежками.

Ступня опускается на пол с мокрым шлепком, оставляя красный отпечаток. Следом выступает рука.

Ника видит её, когда та ложится на косяк, и пытается аккуратно отступить. Пальцев семь, и они не просто сшиты вместе, а сращены в ряды по два и по три, со скобами на костяшках. Один сустав сидит на ладони, а не на пальце. Рука поворачивается, и на запястье, под тонкой полупрозрачной плёнкой, видна чужая кожа, натянутая поверх другой.

Хоть Ника так и не увидела то, что было не так далеко от неё, ждать пока оно выйдет из тени, она не хотела. Сорвалась с места и побежала в обратную сторону. Здесь нет её брата. Может быть, пару дней назад он и был тут, но сейчас его нет. Бежит назад по коридору, и за спиной не раздаётся ни топота, ни крика, только мерные, неторопливые шаги. Ника не стала оглядываться. Она точно знала, стоит ей сейчас всего лишь бросить короткий взгляд через плечо, и она сможет его увидеть, ведь оно наверняка сейчас под светом. Но если она посмотрит туда, не факт, что она сможет обежать до выхода.

Споткнувшись у самого входа в операционную, откуда она изначально пришла, она только сильнее стиснула челюсть и почти ползком толкнула дверь, лишь бы не оглядываться.

Не оглядываться

Не оглядываться

Не оглядываться

Не оглядываться

Это… существо… оно прямо тут. Вот за спиной девушки, но Ника всё ещё держится и не смотрит назад. Влетает в операционную и закрывает. Руки трясутся так, что она не сразу находит замок. Защёлка с сухим стуком встаёт на место. Для верности она придвигает к двери металлический шкафчик на колёсиках и опирается на него спиной.

Наступает очередная мёртвая тишина. Даже попытки выломать дверь нет. Ника прислушивается, но единственное, что до неё доходит, только собственное дыхание и стук крови в висках. Сползая по шкафу на пол, она сжимает и разжимает трясущийся ладони. Колени больше не держат. Она даже толком не видела угрозу, но оно успело напугать её так, что почти забыла зачем вообще пришла. Попытавшись поднести руки к лицу, подмечает красную полосу от скобы, должно быть задела по дороге и не заметила. Кровь течёт тонкой струйкой в рукав.

[Связь установлена]

Не веря собственным глазам, Ника поднесла запястье с ЯДРОМ ближе к лицу и аккуратно, почти не дыша, коснулась значка вызова.

[ИскРа. Слушаю вас.] – голос искусственного разума, чуть уставший, как у диспетчера в конце смены.

– Мне нужна помощь, – говорит Ника, но голос почти не слушается и постоянно дрожит. – Я в клинике. Нижняя набережная, бывший склад «Алена». Здесь люди. Они… здесь что-то…

[Назовите ваше местоположение.]

– Я только что назвала. Клиника, набережная. Пожалуйста.

[Определяю местоположение.]

От участившегося пульса кровь стучит в висках. Ника снова оглядывает операционную и прислушивается.

[В указанном вами помещении отсутствуют зарегистрированные лица.]

– Что?

[В указанном вами помещении отсутствуют зарегистрированные лица. Вызов экстренных служб невозможен.]

– Я здесь! Я стою здесь! Вот я!

[Лицо с идентификатором, совпадающим с вашим, в данный момент находится по адресу: жилой сектор 9-Б, квартира 41.]

Сектор и номер квартиры совпадали с её собственными, но почему никто к ней так и не может прийти? Ника смотрит на экран. Она даже не ощущает, как шевелятся собственные губы.

– Это я, – шепчет она. – Я здесь.

[Подтвердите личность.]

Она прижимает палец к сенсору. Экран вспыхивает зелёным. Потом красным.

[Личность не подтверждена.]

Откинув голову на шкафчик, взгляд бегает по потоку в поиске тех самых манипуляторов, света, ну хоть чего-то, чем можно зацепить внимание и хотя бы на мгновение забыть о происходящем. Но оглушительная тишина прерывается тяжёлым вздохом за дверью и Ника опять замирает. Она слышит, как в пустом коридоре капает вода. Слышит, как скребут по полу пальцы.

– Открой, – говорят из-за двери голосом брата. Навернувшиеся слёзы на глазах Ника не могла остановить, но прикрыть рот руками, лишь бы всхлипнуть, она всё же оказывается в состоянии. – Ник… пожалуйста. – повторяет он. – Мне холодно.

Ника зажимает рот сильнее. По ощущениям когтистые пальцы скребут уже в нескольких местах: по двери, по косяку, по низу, где щель. Пальцы вползают под дверь, настолько длинные и белые, с чёрными стежками между суставами, тянувшиеся к её лодыжке, что Ника моментально вскакивает. Больше она ждать не может. Бросившись к следующей двери со всего размаху, в надежде, что она просто уйдёт в стороны, тут же бьётся головой о запертые створки.

– Нет… – снова дёргает она двери, но без толку, прислушиваясь тому, как существо в нескольких метрах от неё уже начинает толкать запертую дверь.

Неизвестно, сколько они продержатся, и единственный выход прямо сейчас, попытаться выйти через вентиляцию. Бросается к вентиляционной решётке, выдёргивает её двумя руками, ломая ногти до крови. За решёткой темнота и сквозняк, но она лезет, плечи проходят впритирку, ребра трутся о металл. Позади слышно, как шкафчик на колёсиках медленно, без усилия отъезжает от двери.

После нескольких поворотов Ника надеялась, что выползет сразу на улицу, а оттуда сразу к Цепным. Или, того лучше, к самой Башне!

Но она выползает на другой стороне в тесную техническую нишу. Свет отсюда другой, не белый, а скорее мутно желтоватый. Она на четвереньках пробирается вдоль трубы и вываливается в просторное помещение с высоким потолком.

Это и есть операционная. Та же? Нет. Другая. Больше. В центре стоит стол, а над ним нависает громада хирургической установки: десятки рычагов, каждый с инструментом на конце, все спрятаны в чехлах из белого пластика.

Перед столом, спиной к ней, сидит человек.

Ника узнаёт тёмно-синюю куртку с жёлтой нашивкой шеврона на плече. Она сама пришивала её, когда Лёва порвал рукав на ремонте капсулы. Шов кривой, ниточки торчат. Ника видит эти ниточки.

Ей хочется упасть на колени. Хочется закричать и наконец просто броситься в объятия брата, нажаловаться на весь беспредел, творящийся здесь. Уж он, как военный, сможет с этим разобраться. Она кусает губу до боли, потому что нельзя, нельзя, нельзя.

– Лёва, – шепчет она. Но он не оборачивается. – Лёва.

Она нерешительно идёт к нему. Кровь капает из порезанной руки, пятная белый пол. Видит его плечи, затылок, чуть отросшие волосы, которые торчат на макушке. Он всегда ленился стричься.

– Ты жив? – Спрашивает она, и голос ломается на последнем слове.

Долгая пауза обрывается спокойным:

– Конечно. – Ника тянется к его плечу. Пальцы замирают в сантиметре от куртки. Ей надо понять, настоящий ли он. Ей надо коснуться. – Ты долго, – говорит он и поворачивается.

У него нет лица.

То есть лицо есть, но оно ровное, как стёртая доска. Кожа натянута от линии волос до подбородка, без носа, без бровей, без век. На месте глаз два гладких вздутия, закрытых тонкой плёнкой.

И вертикальный рот.

Он идёт от лба до самого подбородка по центру, как будто лицо кто-то раскроил ножом и сшил обратно, но не туда. Губы вытянуты вверх и вниз длинными тугими полосами, стянутыми скобами. Внутри разреза блестят зубы. Они сидят в два ряда, верхний и нижний, один над другим, и между ними, влажный, серый, шевелится язык. Он толстый, и на нём видны швы.

Ника ждёт крика. Крик не идёт. Горло сжалось, как будто его стянули нитью.

– Мне сделали лучше, – говорит рот. Голос Лёвы выходит изнутри, из глубины щели, и вертикальные губы двигаются в такт словам.

– Ты не… – хрипит она. – Не…

– Не бойся.

Она отступает на шаг, но ноги не слушаются, и спотыкается о собственную стопу.

– Сестрёнка, – говорит он, и вертикальные губы растягиваются в подобие улыбки. Хотя от такой улыбки её скорее бы стошнило.

Он никогда не называл её так.

За его спиной, там, где она приняла тёмную массу за хирургическую стойку с оборудованием, что-то поворачивается. Оно поднимается медленно, едва блестит влажным, красноватым как у мяса в свете ламп. Жаль, что Ника слишком поздно поняла, что это не стойка, а широкая, изломанная и поросшая рядами скоб спина. Она распрямляется, и позвонки под кожей щёлкают один за другим.

Оно выше потолочной лампы. Стоит на двух ногах, но колени у него два, второй сустав ниже, под первым, и когда оно разгибается, оба сгибаются в разные стороны. Правая нога светлая, с гладкой пятой. Левая тёмная, покрытая чёрными волосками. Между ними, на бедре, идёт зубчатый шов из хирургической проволоки, и по нему сочится прозрачная жидкость.

Рук у него четыре. Верхняя пара короткая, мощная, с тяжёлыми плечами, пальцы толстые, мозолистые. Нижняя длинная, тонкая, с лишними суставами, и кончики пальцев сшиты вместе. Эти руки висят почти до пола, и на них видны старые шрамы. Десятки ровных белых линий, ступенями, как будто кожу разрезали и сшивали снова и снова.

Грудь открыта, настолько, что рёбра разведены, как створки, и внутри в серебристой сетке бьются три механических сердца разной величины. Они бьются не в такт. Одно быстро, второе медленно, третье запаздывает на полсекунды. Из груди тянутся трубки: прозрачные, в красных прожилках, они уходят вглубь тела и выходят в нескольких местах из шеи и из живота. Из одной капает что-то мутное.

Кожа у него разная. На груди бледная и гладкая, как у ребёнка. На плечах смуглая, в родинках. На животе серая, дряблая, в старых растяжках. На предплечье чёрный участок искусственной ткани, блестящий и скользкий. Где-то она сходится ровно. Где-то нет: края не совпадают, топорщатся, и между ними проглядывает розовое.

На спине, на левой лопатке, она видит нашивку. Ту самую, жёлтую.

Шея слишком длинная. Голова наклонена набок, и на ней нет волос, только куски кожи с разными оттенками, пришитые лоскутами. Лицо… не лицо. Оно собрано из частей: левая половина женская, с высокой скулой, правая мужская, тяжёлая. Нос из серого пластика. Ноздри открыты, и в них видна проволока. И глаз у него много.

Один на лбу, крупный, мутный, затянутый плёнкой. Два на нормальном месте, но разные: левый зелёный, правый карий. Ещё два на щеках, маленькие, чёрные, как бусины. Один на шее, под подбородком, влажный и круглый. И мало какие работают синхронно, лобный наводится на Нику первым, её фигура вспыхивает в его зрачке, и он тихо щёлкает. Потом поворачиваются зелёный и карий. Потом щёки. Потом тот, что на шее.

Голова в это время неподвижна. Она ещё не повернулась.

Из его рта, из нескольких ртов, на лице и на груди, исходит многослойное дыхание. Один рот втягивает воздух, другой выдыхает, третий шепчет что-то без слов. Ника слышит, как внутри трахеи хлюпает влага. Пахнет йодом, формалином и сырым мясом.

– Ты долго, – говорит оно и повторяет несколько раз, но не по-обычному. Много ртов говорят по очереди, каждый добавляет новое слово. Первое женским голосом. Второе мужским. Третье детским. Четвёртое голосом Лёвы. – Ты… долго… – последнее слово собирается из трёх голосов сразу.

Ника не двигается. Не может. Тело превратилось в камень, и только пальцы дрожат.

За спиной стоит тот, кто носит куртку брата и говорит его голосом. Впереди то, что говорит всеми.

– Помнишь, как ты боялась за меня? – произносит оно ртом на груди.

Это фраза Лёвы. Сказанная полгода назад, поздно вечером, на кухне, когда он вернулся с фронта, а она сидела у стола и ждала. Её никто не слышал. Это не записано в клинике. Об этом знали двое. А теперь знает и оно. Оно учится у всех, кого заполучило.

Манипуляторы с потолка стукают разом, как просыпающиеся насекомые.

Опомнившись слишком поздно, Ника уже стояла со сжатым скальпелем в руке. Она не помнит, как схватилась за него, как оттолкнулась от пола. Ничего не лезло в голову из воспоминаний. Только то, как вертикальный рот на лице Лёвы раскрывался шире, а из него начали вырываться странные звуки, долгий влажный вдох, и то, как в этот миг её ноги отрываются от плитки.

В углу, под потолочной установкой, горит голубой экран, и на нём та же надпись: [ПРОЦЕДУРА НЕ ЗАВЕРШЕНА]. Ника бросается именно к нему, почти не читает меню и лихорадочно нажимает на пункт: «Полная денатурация тканей. Подтвердите: выбранный объект».

Позади слышны шаги. Они не торопятся. Каждый шаг даёт сухой щелчок, будто ломаются суставы, и Ника успевает «Выбрать объект». На экране появляется схема операционной, и в центре её мигает красный силуэт. Он высокий, неровный, на нём больше точек, чем у человека. Рядом, поменьше, жёлтый. Лёва.

Она выбирает красный.

[ПОДТВЕРДИТЕ: ДЕНАТУРАЦИЯ ТКАНЕЙ ПАЦИЕНТА 1] – она жмёт, даже не задумавшись, что может последовать после этого. – [ПОДТВЕРЖДЕНО]

Хирургические манипуляторы падают с потолка разом. Несколько хватают то, что стоит за её спиной, за плечи, за руки, за ноги. Захваты щёлкают. Оно не сопротивляется. Оно поднимает голову, все глаза поворачиваются к ней, и из многих ртов одновременно выходит тот же вздох.

Из ниш выдвигаются форсунки, бьёт прозрачный пар с запахом спирта и чего-то кислого. Кожа, на которую он попадает, вздувается, белеет и сходит пластами. Швы лопаются. Оно издаёт такой же нечеловеческий звук. Не то шипение, не то крик.

Ника зажимает уши ладонями. Под пальцами липко от крови.

Спустя мгновение у существа подгибаются оба колена, потом шея, потом верхние руки обмякают. Тяжёлое тело опускается на пол с глухим шмяком, и звук получается влажным, как будто рухнул мешок с мокрым песком. Из груди вытекает жидкость, красная и густая. Три механических сердца замирают одно за другим. Последнее сжимается дважды и останавливается.

Ника стоит. В ушах стучит. Она слышит собственное дыхание, и оно похоже на всхлипывание. Слёзы текут, и она не вытирает их.

– Лёва, – шепчет она. – Лёва. – Она оборачивается, ищет его глазами, но стул, на котором он сидел, пуст. Только тёмно-синяя куртка с жёлтой нашивкой брошена на сиденье. Больше похожая на шкуру убитого зверя.

Ника шатается к выходу. Каждый шаг отдаётся в рёбрах. Она не помнит, когда ударилась. Бок горит, пальцы скользят по стене. Голубой экран мигает.

[МЕДИЦИНСКАЯ ПРОЦЕДУРА ЗАВЕРШЕНА]

Она останавливается и на найденной панели у двери проверяет экран, на котором держится одна строка.

[КОЛИЧЕСТВО ПАЦИЕНТОВ: 2]

Ника смотрит на цифру. Потом медленно, очень медленно оборачивается.

На полу лежит то, что она считала уничтоженным. Оно не изменилось. Не дёргается, не дышит. Но в стороне от него, у стены, в углу, куда не дотягивался свет, она видит ещё один стол. Раньше не замечала. На нём кто-то лежит.

Девушка, лет двадцати. Глаза закрыты. Грудь поднимается, медленно. К ней тянутся трубки, десятки трубок, они уходят в вены на руках, в шею, в живот. Над ней висит манипулятор и размеренно, как швея, вводит иглу под кожу на виске. Каждый укол оставляет красную точку. Она не просыпается… и явно всё ещё жива.

– Эй, – шепчет Ника. – Эй, ты меня слышишь?

Веки не двигаются. Ника оглядывается, и теперь, привыкнув к свету, видит остальное. За стеклянной перегородкой, в глубине зала, ещё столы. Десять. Двенадцать. На каждом тело. Не всем повезло остаться целыми, как этой девушке. И не все мертвы. Мужчина с обритой головой лежит, и из его рта к потолку тянется тонкая прозрачная трубка, по которой что-то вытекает. Подросток с пластиковыми пальцами вместо живых. Пожилая женщина, у которой голова пришита к плечу под странным углом, и её грудь тоже поднимается.

А у стены, рядом, женщина в белом халате. Впервые за проведённое время в этом проклятом месте она видит хоть кого-то, кто мог бы ответить на её вопросы. Но она сидит на полу, прислонившись к ножке стола, голова склонилась на грудь. Рот приоткрыт. Из него выползает синяя нить, и конец уходит в сетку проводов на потолке.

Рука врача дёргается. Пальцы собираются в щепотку. На соседнем столе что-то шевелится. Сначала простыня. Потом из-под неё высовывается кисть. Кисть скребёт по металлу. Ника бесшумно пятится.

Слышит, как позади, в большом зале, хирургические манипуляторы щёлкают один за другим. Они отпустили то, что держали. Теперь они разворачиваются к ней. Она слышит их так же ясно, как слышит дыхание девушки, как слышит щелчки сердечных механизмов, как слышит собственную кровь. Они все работают.

Девушка сорвалась с места. Ника несётся по коридору, и стены трутся о плечи. Лампы мигают. Одна взрывается над головой, и осколки впиваются в волосы. Она спотыкается о складку линолеума, шлёпается на колени и быстро вскакивает. Коленная чашечка пульсирует, и каждый шаг отдаётся в бедре горячим ударом.

Из какого-то помещения слева раздаётся голос.

– Ника. – Это Лёва. Настоящий. Тот, что звал в детстве, когда она пряталась. – Ника, помоги. Мне больно. – Она не останавливается. Бежит мимо. – Ника, ты где? – Справа.

– Ника. – Внезапно возникший голос матери, умерший в прошлом году от лёгочного фиброза, заставил девушку замереть. Последними словами, которые Ника от неё услышала, была просьба не уходить. Она слышит их снова, ровно с такой же интонацией, с той же дрожью, с той же паузой между «не» и «уходи». – Не уходи. – Из-за двери слева. – Не уходи. – Из-за двери справа. – Не уходи. – Из потолка.

Зажав уши руками и закричав во время бега, она со всего маху врезалась в двери и вывалилась в вестибюль. Фикус в кадке. Стойка. Терминал, который мигает так же равнодушно, как раньше. Голоса идут из стен, из пола, из разных комнат, и в каждом она слышит себя: самую себя, как говорила сегодня, и вчера, и десять лет назад, детским сипловатым голосом, который у неё был в шесть.

– Лёва, – говорит она, и новая волна голосов отвечает ей эхом.

– Лёва, Лёва, Лёва.

Больше оставаться в таком месте она физически не может. Входная дверь перед ней. Стекло. Сквозь него видна улица, достаточно просто руку протянуть, и ты там.

Ноги совершенно не слушаются и Ника падает на колени у самого порога. Ползёт. Пальцы цепляются за пол. Кровь из руки и из колена оставляет за ней широкий след. Она ползёт к двери, и её дыхание рвётся, как мокрая бумага.

Позади, в глубине клиники, шаги и отчётливые щелчки суставов. Она тянется к ручке. Хватается. Тянет вниз. Дверь даже слегка открывается, холодный и солёный ветер бьёт по щекам, обжигая несколько царапин на коже. Она почти оказывается на свободе, как ощущает крепкую хватку на лодыжках, тянущие её назад.

«Мы живы»

31 октября

21:40 по бортовому времени

«Мы живы»

Дара Кеш, оператор космического корабля «Артемида», не слушает слова, она считает. Сорок три секунды между первым «живы» и вторым. Каждый раз сорок три, ни сорока двух, ни сорока четырёх. Интервал держится так точно, что на консоли даже не нужен таймер.

– Автоматика, – говорит Прюс Вальдес, не поднимая головы от схемы. Он сидит на краю инженерного кресла и жуёт стик с протеином. – Зацикленная запись. Обрезали хвост, вот и «живы» без «пока что».

– Для живых они слишком немногословны, – замечает Бакст Ли.

Охранник надел праздничную пластиковую маску черепа с диодами в глазницах прямо поверх шлемофона. Внутри бежит анимация, челюсть то открывается, то закрывается. Диоды мерцают в такт его дыханию. На ЯДРЕ у каждого в списке экипажа висит оранжевая тыква, сезонный фильтр от ИскРы. Под фильтром строка: «Поздравляем с Днём всех святых! Ваш рейс подписан на праздничный режим!»

– Если там кто-то и жив, – обмолвился капитан Аксель Громов, – лучше бы он умел открывать шлюз.

– Костюм привидения в космосе не нужен, – не унимается Бакст. – Выйди из шлюза без скафандра, и дело сделано.

– Это не костюм, – отзывается Прюс. – Это производственная необходимость.

Ильза Норен фыркает. На её кружке наклейка: чёрный кот с надписью «БУ!». Окоро Эзе, биолог, сосёт леденец и смотрит в обзорное стекло, где Сатурн вырезает в темноте бледную дугу кольца. Рядом, в сорока километрах, дрейфует «Эвридика»: тёмная, длинная, с одним тусклым огоньком на хвосте.

На панели Дары мигает непрочитанное сообщение от матери: «Дара, не забудь про тыкву!!!» и картинка с улыбающейся оранжевой рожицей. Она смахивает его в сторону.

«Мы живы».

Что-то в записи цепляется за слух. Дара берёт наушники. Прокручивает назад и снова слушает. После последнего слова, в самом хвосте, короткий звук. Мокрый. Как будто язык отлипает от нёба.

– Щёлкнуло, – говорит она.

– Где?

– После слова «живы».

Прюс пожимает плечами. Громов кивает, безмолвно отдавая приказ переслушать. Команда слишком много времени провела вместе, чтобы уже точно знать, когда по одному кивку нужно повторить то же действие или убрать того, кто слишком много знает. Дара решила переслушать. Ещё раз. И ещё, но щелчка уже нет.

Запись чистая. Звук чистый. Только теперь, когда она знает, что искать, ей мерещится, что он есть всегда, просто ухо не успевает его поймать.

31 октября

22:03 по бортовому времени

Перед стыковкой Прюс уходит проверить узел на внешней обшивке. Простая рутина, нужно пристегнуться, выйти, пройти двадцать метров по тросу и посмотреть на стыковочный воротник «Эвридики». Дара держит связь.

– Сигнал нормальный? – Голос инженера в наушниках чуть хрипит от шипения.

– Нормальный. Что там?

– Воротник целый. Герметик холодный, но держит. Присматриваюсь.

На её консоли ползёт строчка телеметрии: пульс, температура, давление в скафандре. В 22:09 строчка вздрагивает и рассыпается. Цифры разъезжаются, потом сходятся, потом расходятся снова.

– Прюс, у меня биометрия сыплется.

– Знаю. Скафандр моргает. Но я в порядке. – Проговаривает мужчина без запинки или вздохов между словами, будто читает с листа.

– Возвращайся.

Шлюз цикла отрабатывает с запозданием. Дара смотрит на индикатор, где цифры почти отпечатываются на сетчатке одиннадцать минут вместо обычных четырёх. Наконец внутренняя створка уходит в паз. Прюс стоит в тамбуре, снимает шлем и трясёт головой. Лёгкий иней застыл на ресницах и висках.

– Воротник чистый, – говорит он. – Можно стыковаться.

Дара помогает ему расстегнуть крепления на плече. Руки у него холодные даже через перчатки. Она кладёт скафандр в шкафчик и нажимает на сканер дезинфекции. Лампа загорается, потом гаснет.

В журнале шлюза она ищет время входа и замирает. Две записи. Первая: 22:14. Вторая: 22:36.

– У шлюза часы отстают, – подмечает она.

– Давно пора менять, – отвечает Прюс. Он уже ушёл в пищеблок, и в голосе слышно, как он отхлёбывает кофе. – Я говорил Громову.

Она смотрит на двойную запись ещё секунду и без задней мысли закрывает файл.

31 октября

22:51 по бортовому времени

«Эвридика» пахнет холодом и мерзко-сладковатым ароматом, как ватный тампон со спиртом, оставленный на солнце. Шлюз открывается без сопротивления. Внутри горит дежурный жёлтый свет, как нагар на лампе.

Крови много.

Дара видит её первой, ещё на пороге. Она не заливает пол, просто растеклась, засохла и давно потемнела до цвета кофейной гущи. Но на ней следы босых ступней и ладоней. Какой адекватный космонавт станет босым ходить по кораблю? Ладони размазаны по стенам на высоте плеча, поручни тоже в бурой плёнке. В стыках панелей кровь затекла внутрь и застыла длинными нитями.

– Охрана, – проверочно проговаривает Громов.

Бакст идёт первым. Маска сдвинута на затылок, диоды погашены. Ствол он держит ровно, но Дара видит, как на висках у него выступают жилы.

– Тела? – спрашивает Громов.

– Нет.

Ильза присаживается над следом. Осматривает, не касаясь. Потом достаёт зонд, на месте решив всё проверить.

– Минимум четыре человека, – констатирует она. – Разные группы крови.

– Датчики загрязнения молчат, – бормочет Прюс, прижимая ладонь к панели у стены. Он стоит чуть позади остальных, и Дара ловит себя на том, что не помнит, как он вошёл. – Должны орать. Либо откалиброваны криво, либо… Либо что-то с воздухом.

Окоро опускается на колени у другого пятна, ближе к вентиляционной решётке.

– Эти не сохнут, – говорит он. – Смотрите. – Он проводит пальцем в перчатке. На ткани остаётся тёмная влажная полоса. – Воздух здесь суше, чем в пустыне. А пятно мокрое. Слышите?

Он прикладывает ухо.

– Что?

– Не знаю. Что-то там… тянет.

Следы расходятся. Часть тянется к жилому отсеку. Часть кончается прямо у решёток. Один обрывается посреди коридора, на ровном месте, как будто человека просто убрали из кадра.

Дара подключается к корабельной сети. Ожидает пустоты, мёртвых экранов. Но на панели вспыхивает ряд зелёных квадратиков.

– Камеры работают, – говорит она. – Все.

31 октября

23:10 по бортовому времени

Пищеблок на «Эвридике» оставили в порядке: восемь кресел за длинным столом, кружки с наклейками, пять из них перевёрнуты. На одной кружке голографический трафарет оранжевой тыквы, и под ней криво от руки написано «С праздником, пусть всё у всех хорошо». На стене остался голографический паук: он сидит на панели и каждые несколько секунд подёргивает лапами.

Дара садится за терминал. Окоро и Ильза стоят за её плечами. Бакст у двери, спиной к стене. Громов смотрит на экран. Прюс прислоняется к столу и скрещивает руки.

На экране выплывает папка: «31 октября. Архив камеры 4».

– Последние сутки, – говорит Дара скорее себе, чем остальной команде.

Учитывая, что они просили о помощи именно в этот день, она готовилась к худшему. Нападение пиратов, какая-нибудь болезнь или паразит. Если вкратце, то, что в архиве просто не оставят.

Однако вот он, файл, постепенно запускается на главном экране.

Шесть человек за столом, в том же пищеблоке. Усталые, помятые. Женщина в очках спорит с седым мужчиной о каких-то цифрах. Кто-то пьёт из кружки с тыквой. Молодой парень в углу замечает камеру, наклоняется к объективу и говорит ровно, без интонаций:

– Если кто-нибудь найдёт эту запись, не открывайте карантинный отсек.

Запись обрывается.

– Подлинность? – Касается Громов плеча Дары.

– Метаданные целые, – девушка шевелит пальцами по панели. – Время, хеш. Настоящая.

Второй файл начинается так же. Шесть человек. Спорящие, пьющие, уставшие. Парень в углу смотрит в камеру.

– Если кто-нибудь найдёт эту запись, не открывайте карантинный отсек.

– Это повтор? – Удивлённо проговаривает Бакст, хотя чётко видит другое название файла.

– Подожди, – Дара останавливает кадр. – Считай.

Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть.

Семь.

Между женщиной в очках и седым мужчиной сидит человек. Лицо скрыто краем экрана, виден только плечевой изгиб, воротник рабочей куртки и рука на столе. Рука лежит совершенно неподвижно. Кружки перед ним нет.

– Лишний?

– Откуда он взялся? – Бакст уже рядом. – Кто-нибудь его видит?

– Они его не замечают, – Дара прокручивает назад. – Смотри. Седой передаёт ему сахар, не поворачивая головы. Вот. Женщина двигает локоть, чтобы освободить место.

– Может, он был там весь день.

– Тогда почему его нет в первом файле?

Она вызывает отражения. На глянцевой поверхности стола, там, где должны быть перевёрнутые силуэты сидящих, видны шесть тёмных пятен. Лишнего нет. Она запускает файл в третий раз.

Отражение появляется. Но сидит оно не там, где человек. Оно слева от седого, а человек справа.

– Это монтаж, – говорит Громов.

– Хеш…

– Хеш можно подделать. Продолжай.

Она включает следующий файл. Шесть. Нормальные, живые, сонные люди. Потом ещё один: семь. Потом ещё один, где в кадре снова шесть, но женщина в очках посреди фразы поворачивается к пустому креслу и кивает, будто слушает ответ. Потом улыбается и продолжает говорить.

– Выключи, – просит Ильза.

В следующем файле за столом снова все шестеро. И среди них тот, кого час назад Дара видела в записи смерти: седой мужчина с окровавленной грудью. Теперь на нём чистая куртка. Он сидит прямо, голова не двигается, пока остальные кивают. Только в уголке рта, на долю секунды позже, чем должно, закрывается рот.

Дара останавливает кадр.

– Выключи, – повторяет Бакст.

Она не выключает. Она слышит, как стучит у неё в горле, ровно, как сигнал.

«Мы живы».

На этот раз сигнал доносится из динамика над столом. Из корабельного динамика. Через сорок три секунды он звучит снова. Команда начала переглядываться, пытаясь понять, почему оно вообще до этого молчало и начались повторы только сейчас?

31 октября

23:36 по бортовому времени

Технический отсек пахнет разогретой изоляцией и озоном. Трубы покрыты конденсатом, жидкость охлаждения капает с потолка на решётки. Свет красный, аварийный, без отсчёта.

Они идут цепочкой. По плану нужно добраться до распределительного узла и запитать вентиляцию «Эвридики» от резерва, чтобы хоть что-то заработало. Прюс уверяет, что получится.

Окоро останавливает всех разом.

– Тихо, – говорит он.

– Что?

– Тихо.

Он стоит у вентиляционной решётки на уровне пояса. Голова чуть наклонена. Лицо у него сосредоточенное, как у человека, который слушает музыку из соседней комнаты.

– Окоро?

– Это Сенн, – шепчет он.

Дара не знает, кто такой Сенн. Потом вспоминает: ведущий научный сотрудник «Эвридики», тот самый, чьё имя было в списке экипажа и в личных заметках Окоро. Они переписывались год назад.

– Он зовёт, – говорит Окоро. – «Окоро, я тут. Окоро, помоги».

Остальные молчат. Дара вслушивается. Решётка гудит сквозняком, но больше ничего нет.

– Я ничего не слышу, – говорит Ильза.

– Ты не слушаешь.

– Окоро, отойди от решётки, – велит Громов.

Но Окоро уже наклонился ближе. Его лицо оказывается на уровне металлических щелей.

– Сенн? Сенн, где ты?

Решётка вздрагивает, как мембрана. Потом медленно, очень медленно начинает выгибаться наружу, как будто на неё давят изнутри чем-то мягким и огромным, распределённым по всей поверхности. Болты скрипят. Один выстреливает и со звоном падает на пол.

– Назад! – рявкает Бакст, моментально вытащив нерго-пушку.

Из щели появляется рука. Она человеческая по форме. Пять пальцев, ладонь, запястье. Но кожа на ней натянута как на барабане, и под ней двигаются тонкие тяжи, будто внутри бегают нитки под тканью. Пальцы сгибаются не по порядку: сначала мизинец, потом большой, потом средний, как будто она пробует их заново.

Рука хватает Окоро за воротник и в одно лишь мгновение дёргает вперёд настолько быстро, что биолог просто не успевает среагировать. Голова бьётся о край решётки с коротким сухим хрустом. Дара бросается, хватает его за рукав и тут же видит ещё одну руку, намеренно вспоровшую шею. Ильза вцепляется в пояс. Громов тянет за плечо. Ткань рвётся.

Дара остаётся с обрывком рукава в ладонях. На синтетике кровь, и рука, которая держала Окоро, втягивается обратно, а вместе с ней уходит и он. Ноги исчезают последними. Один ботинок остаётся лежать на полу.

Из вентиляции доносятся два глухих удара, и тут же наступает оглушающая тишина.

– Око… – не успевает крикнуть Ильза, как Громов моментально прикрывает ей рот ладонью, отойдя от решётки на пару шагов.

Ильза, будто поняв свою ошибку, сглатывает и медленно кивает, чтобы капитан убрал руку. Тогда он делает один единственный жест, адресованный всем: подносит указательный палец к губам.

Спустя мгновение из шахты доносится ровный, почти не обременённый болью голос.

– Всё нормально! Я застрял. – Хорошо бы так, подумала Дара, однако она чётко помнит, как ему вспороли горло как раз перед тем, как полностью утащить в темноту. Да и тот хруст. Тогда явно не хрустнули суставы, а шейные позвонки. – Вытащите меня. – Голос определённо принадлежит Окоро. Его интонации, его лёгкая картавость на «р». Но это явно не он. Мёртвые не болтают.

– Окоро, – осторожно начинает Громов, переведя взгляд на Дару, а потом на её руки. – Окоро, ты там? Ранен?

– Нет. Не ранен. Просто застрял. Громов, Ильза, Дара… Бакст, не стреляй, пожалуйста.

Он называет всех по именам. Бакст, который уже направил ствол в щель, замирает.

Дара держит оторванный рукав двумя руками. Ткань мокрая. Пальцы дрожат так, что она не может их разжать. Вернув решётку на место и тяжело стукнув ботинком по ней, Громов привлекает внимание всех одновременно.

– Нельзя открывать, – говорит он, и впервые за вечер в голосе слышится что-то похожее на торопливость. – Это не он.

– Откуда ты знаешь? – Оборачивается Ильза.

Громов

переводит на неё взгляд.

– Потому что Окоро быдло каких поискать. Стал бы он быть таким вежливым? – Делает он глубокий вдох, указывая на выпавшие болтики. – Он стал бы материться как сапожник. И мы первые, кто попал бы под раздачу.

Из шахты доносится шорох. Звук трёт по металлу, как будто что-то длинное ползёт по трубе. Голос удаляется. Он повторяет: «Вытащите… вытащите…», и каждый раз он звучит из другого места. Сначала слева. Потом сверху. Потом глухо, откуда-то из-за спины.

Потом ровно из-за плеча Дары.

Она оборачивается, а за ней стена. Капля конденсата ползёт вниз.

– Вытащите меня.

1 ноября

00:12 по бортовому времени

Громов приказывает работать парами. Ильза уходит к капитану, Бакст с Прюсом остаются у распределительного узла. Дара идёт в медицинский отсек чтобы достать бортовые журналы и наконец понять, что случилось с экипажем.

Мед-отсек «Эвридики» заперт изнутри. Магнитный замок отзывается на её ЯДРО. Она входит и по привычке закрывает за собой. Руки трясутся, и она дважды промахивается мимо кнопки. Здесь чисто. Слишком чисто. Белые стены, стальные столы, медицинские шкафы вдоль стены. В воздухе ни пыли, ни запаха. Она садится за терминал и запускает поиск по журналам.

В коридоре за дверью слышатся шаги и затаив дыхание, Дара прислушивается к неторопливым шагам, остановившимся у её двери.

Три негромких удара приходятся по двери. Каждый зудом отдаётся в затылке.

– Открой, – понуро произносит Ильза, будто прижавшись лбом к двери. – Ты же знаешь, мы с Окоро… я не хочу быть одна.

Дара поднимается, подходит к двери, но так и не решается коснутся замка.

– Назови моё второе имя.

– Что? – Почти обиженно удивился голос за дверью.

– Назови имя. – Упрямо продолжает Дара.

– Ты что, забыла собственное имя?

– А ты назови. Что-то мне память отшибло. – Пауза за дверью затягивается и в следующую секунду за дверью начинает что-то шуршать.

– Пожалуйста.

Дара прижимает ладонь к стене.

– А имя моей мамы. Помнишь? – В ответ всё тот же шорох.

Потом тихий всхлип. Не Ильзы. Не вполне Ильзы. Он срывается, и на втором вдохе вместо него идёт другое: женский голос, старше, мягче.

– Дара, открой, пожалуйста. Это мама. – Холодный пот пробежался по позвоночнику, мурашки стали покалывать ноги до такой степени, что Даре уже становилось больно стоять. Существо за дверью явно понимало, что делает, но ошиблось с тем, чьи голоса использовать. – Я волнуюсь, – говорит голос. – Ты не отвечаешь на сообщения.

Слёзы подступают сами. Дара кусает губу, чтобы не издать ни звука. Пальцы на стене немеют.

Голос меняется снова, становясь тоньше и моложе.

– Дара, ты чего? Мы же договорились, что ты приедешь на праздники. – Сестра. Но интонации у неё чуть перекошены, как будто кто-то пробует чужую одежду и не знает, где рукава. – Пожалуйста, – говорит голос сестры. Потом, на полтона ниже: – Пожалуйста. – И ещё раз, уже на её собственном голосе, чуть охрипшем, как когда она долго молчит: – Я знаю, что ты внутри.

Дара тут же отнимает руку от стены, начиная медленно отступать. Если оно так легко меняется, даже на голоса тех, кто в их же команде, решение разделиться оказалось наитупейшей в их жизни. У команды «Артемиды» было много глупых решений, изредка они приводили к серьёзным травмам. Но сейчас эта ошибка казалась фатальной.

Сердце колотится где-то у горла, и она слышит его так громко, что не уверена, слышит ли ещё что-нибудь. Шаги за дверью не удаляются. Они просто прекращаются. Тишина лежит на двери ровным слоем, как вода на дне.

Она выдыхает. Медленно, через зубы. Заставляет себя поверить, что оно ушло. Ушло, потому что одна. Потому что хочет кошмарить остальных. Она тут же разворачивает ладонь с ЯДРОМ в надежде связаться с остальной частью команды, как снова слышит стук.

Звук идёт не от двери.

Она медленно поворачивает голову. Техническая шахта у дальней стены с закрытыми створками сразу казалась такой надёжным. А оттуда снова и снова стали доноситься звуки.

Она делает шаг к шахте и останавливается. В щели между створками, на высоте колен, что-то блестит. Влажный отблеск. Как у раскрытого глаза.

Изнутри раздаётся голос. Очень тихий, прямо за створкой, так близко, что она слышит дыхание между словами:

– Думала я тебя не достану?

1 ноября

00:48 по бортовому времени

Вся команда собралась обратно в пищеблок. Окоро с ними нет и все пока предпочитают молчать об этом. Бакст сидит у стены, снова с маской на затылке, и ногтем чешет пластиковые зубы. Прюс спокойно допивает остывший кофе.

– Надо проверить личности, – говорит Громов. – Всех.

– Как? – Бакст не поднимает головы. – Когда Окоро утащили, ЯДРО тоже подтвердило его голос.

– ЯДРО можно обмануть.

– Всё можно обмануть.

– Вопросы, – говорит Ильза. – Что знают только двое.

Мысль показалась удачной для всех. Громов спрашивает Ильзу о дне, когда та впервые увидела его на борту, и она отвечает без запинки. Ильза спрашивает Бакста, как звали его первую собаку. Бакст называет правильное имя. Дара задаёт Прюсу вопрос о схеме, ответ на который знает только инженер. Прюс отвечает в двух предложениях и добавляет:

– Нет, я не ранен. – Дара поднимает глаза.

– Я не спрашивала.

– Что?

– Ты сказал: «я не ранен». Никто не спрашивал.

Прюс смотрит на неё и медленно, почти доверительно улыбчиво моргает.

– Должно быть, тебе показалось. Ты устала… Мы все устали.

Ильза ловит себя на том, что изучает улыбку Прюса, его подбородок и воротник. Медленно оглядывая остальных, она подмечает, что все уже чем-то заняты. Дара уткнулась в планшет, Громов смотрит на шов в потолке, Бакст рассматривает свои ботинки. Никто из них не смотрит на Прюса прямо с тех пор, как он вошёл в шлюз.

Она не понимает, как это заметила так поздно.

– Колония, – вдруг произносит она.

Громов поднимает голову.

– Что?

– Не знаю, откуда слово. Может, у Окоро было в заметках. Но смотрите. – Она раскладывает схему корабля. – Нападение. На глазах пятерых. Никто не пострадал, кроме него.

– Может этой штуке нужны зрители, – говорит Бакст.

– Или просто осторожничает.

– Или это одно и то же.

Громов смотрит на схему, на людей, на часы.

– Значит, держимся вместе. Не разделяемся. Всегда на виду.

– Именно этого оно и хочет, – тихо говорит Дара, но никто не спешит отвечать.

1 ноября

01:15 по бортовому времени

Коридор жилой палубы узкий, с низким потолком, лампы моргают через одну. Члены команды снова идут колонной: Бакст впереди, затем Дара, Прюс, Ильза, Громов замыкает колонну. Из вентиляции тянет холодом и сыростью.

Без каких-либо предупреждений свет вырубается сразу, во всём коридоре. Громов слышит чей-то вдох. Раздаётся металлический щелчок снятого с предохранителя оружия Бакста. А спустя три секунды свет возвращается.

Громов сидит на полу у стены, спиной к переборке. Над ним, коленом на его груди, стоит Ильза. Её ладони на его горле. Громов хрипит, дёргается, пытается оттолкнуть её, но она держит его двумя руками и не говорит ни слова.

Короткий выстрел моментально бьёт по ушам в замкнутом пространстве, словно молот по наковальне. Ильза падает в сторону, голова бьётся о пол. Громов кашляет, хватает ртом воздух. На его шее красные отпечатки пальцев.

– Она меня душила! – хрипит он. – Она…

Прюс моментально подбегает к ним, падая на колени. Ильза лежит на боку, глаза открыты. Пуля вошла под рёбра слева. Кровь бежит быстро, ярко-красная, заливает пол. Она всё ещё дышит. Инженер аккуратно зажимает рану руками, и под пальцами кровь становится всё горячее.

– Ильза, – шепчет мужчина. – Ильза, держись.

Ильза смотрит на него, беззвучно шевеля ртом и пытаясь складывать слова в предложение. Прюс наклоняется к ней.

– Бакст… это я, – выдыхает Ильза.

Или: «Бакст, стреляй».

Или: «Не надо».

Он не уверен. Ильза хрипит ещё раз и замирает. Зрачки больше не реагируют на свет. Прюс замер, держа окровавленными руками её запястье. Бакст в это время уже стоит над ними, ствол ещё дымится.

– Скажите, что это была не она, – говорит он. – Скажите. Она же его душила.

Шмыгнув носом и, тыльной стороной ладони, не испачканной, вытер нос и достаёт сканер. Проводит по груди, по запястью.

– Человек, – говорит он. – Красная кровь. Органы на месте. Сердце… остановилось.

– ЯДРО?

– Подтверждает. Ильза Норен. Личность подтверждена. Статус: прекращение функций.

Бакст садится на пол. Снимает маску и кладёт её рядом. Череп на экране ещё улыбается, потом гаснет. Позже, когда они накрывают тело её же курткой, Громов говорит:

– Она ничего не сказала.

– Сказала, – отвечает Бакст. – «Стреляй».

– Она сказала «не надо», – говорит Прюс.

Они смотрят друг на друга. Каждый запомнил немного другую фразу. Каждый уверен. Громов оставляет тело в коридоре. Нужно идти.

1 ноября

01:59 по бортовому времени

Дара возвращается в шлюз одна. Громов отпускает её: просит проверить внешний лог, найти хоть что-то, что поможет понять, откуда взялся «Прюс» в двойной записи. Прюс остаётся с остальными у переборки, и Дара знает, что одной ей сейчас не страшно.

Она открывает архив шлюза «Артемиды». Вызывает внешнюю камеру. Двадцать два часа девять минут.

На экране Прюс в скафандре стоит у воротника «Эвридики». Привязан. Держится за поручень. Из-под обшивки, в метре от его ноги, медленно открывается маленький технический люк. Оттуда выползает что-то серое, длинное, похожее на мокрую верёвку. Оно оборачивается вокруг его лодыжки. Прюс поворачивается. Трос натягивается и лопается.

Камера теряет его из виду. А спустя минуту люк оказывается закрытым.

Через двенадцать минут тот же лючок снова открывается. Из него выходит скафандр. Пустой. Внутри что-то движется, и он идёт к шлюзу.

Она останавливает запись. Руки не сгибаются. Она идёт к шкафчику, где висит скафандр Прюса. Открывает дверцу. Левый рукав свисает ниже, чем должен. Она нащупывает перчатку.

Перчатка тяжёлая. Дара стягивает её, а внутри рука. Не целая, от локтя. Кожа серая, сухая, как у мумии, на запястье ЯДРО. Оно мигает зелёным.

[СУБЪЕКТ: ПРЮС ВАЛЬДЕС. ИДЕНТИФИЦИРОВАН]

– Хитрожопая мразь.

Она кладёт руку на стол, медленно, как будто боится разбудить, и идёт в пищеблок. Прюс сидит в углу и пьёт кофе. Громов у стены. Бакст у двери.

– Прюс, – говорит она. – Покажи руку.

Прюс поднимает левую. Рука целая. ЯДРО на запястье мигает зелёным.

Дара кладёт на стол перчатку с рукой внутри. Громов подходит. Кадык ходит вверх-вниз. Облизнув губы, Бакст наставляет нерго-пушку на Прюса.

Прюс смотрит на перчатку. Потом на Дару. Потом, впервые за вечер, поднимает глаза и смотрит прямо на неё.

– Ну да, – говорит он с едва заметной улыбкой.

– Не стрелять, – приказывает Громов, медленно отходя от Прюса и загораживая рукой Дару собой.

– Он копия, – шипит Бакст.

– Знаю. Но он знает, где остальные.

– Конечно, знаю, – соглашается Прюс, не отрывая взгляд от Дары. Он так же спокойно допивает кофе. – Мне тоже не нужно, чтобы вы тут задерживались. Я покажу. Только идите за мной.

1 ноября

02:44 по бортовому времени

Лестница вниз ведёт в секцию охлаждения: широкий бетонный зал с выпуклыми трубами и резервуарами. Свет здесь не красный, а зеленоватый, как в аквариуме. Воздух тёплый и влажный. На стенах конденсат стекает неровными дорожками, а по полу тянется тонкая блестящая плёнка, как после дождя.

Прюс идёт первым. Он ни разу не оглядывается. Дара идёт сразу за Громовым, а за ней Бакст, ствол у плеча. Они молчат. Слышно только шаги и тихое мерное «плюх-плюх» со стороны резервуаров.

– Здесь, – говорит Прюс и останавливается.

Громов не сразу понимает, на что смотрит.

Сначала только движение, будто стена дышит. Мембрана, натянутая между металлическими рёбрами каркаса, ритмично сокращается: раз, два, три, раз, два, три. Вдоль неё бегут прозрачные трубки, и по ним медленно движется мутная жидкость.

Потом структура. Мембрана не серая и не гладкая. Это кожа. Человеческая, с порами, с мелкими волосками, с родинками и её много. Куски разного цвета сшиты вместе медицинскими скобами, которые торчат из ткани рядами, как заклёпки. Некоторые участки прозрачные, и под ними видны красные пульсирующие сосуды.

А затем лица.

Они вплетены в складки обрывками. Щека с ямочкой. Лоб с родинкой, на котором пробивается седина. Часть рта без нижней губы. Глаз в углублении стены, влажный, карий, окружённый ресницами. Глаз поворачивается за Дарой, сначала медленно, потом быстрее.

Потом пальцы. Они растут из переплетённых тяжей в нише над резервуаром: десятки, как стебли. Каждый палец чуть шевелится. Когда Громов делает шаг, пальцы сжимаются в кулаки. Когда Бакст кашляет, они разжимаются.

Потом челюсти. Три или четыре, в разных местах на стене. Они открываются и закрываются не в такт друг другу. Между зубов блестит слюна, тянется нитями.

Дара видит и ещё кое-что. Ближе к центру, в мягкой складке, лежит что-то знакомое. Тёмные, кудрявые, прилипшие к влажной ткани волосы. Кожа под ними светло-коричневая. Лицо Окоро. Точнее только его часть, левая половина, глаз закрыт, губы приоткрыты, но они шевелятся. Они будто пытаются улыбнуться.

– Я сейчас блевану. – Держась за живот, объявляет Бакст.

– Извращенец, – шепчет Дара.

Рядом открывается рот, не принадлежащий Окоро. Сухой, серый, окружённый рваными краями. Он произносит ровным голосом:

– Мы… живы.

Челюсть, расположенная в двух ладонях от него, остаётся неподвижной, и Бакст стреляет.

Плазменный заряд пробивает мембрану, и из раны хлещет мутная жидкость. Стена выгибается. Пальцы сжимаются разом, все сразу, и Громов слышит звук, как будто разом хрустнули сотни суставов. Рядом, из ниши над резервуаром, выпрыгивает серая лента. Длинная, мокрая, на конце раскрывающаяся веером тонких тяжей. Она захлёстывает горло Бакста.

Он дёргается. Тяжи впиваются в кожу, затягиваются, как проволока. Маска-череп трескается и падает с затылка на пол, диоды гаснут. Кровь течёт из-под воротника. Он стреляет ещё раз, мимо, в потолок. Его ноги отрываются от пола.

Дара видит красное, перекошенное лицо с выпученными глазами. Он пытается что-то сказать, и вместо слов из горла выходит пузырящийся хрип. Тяжи уходят глубже. Второй конец ленты вползает ему в рот.

Громов хочет выстрелить в Прюса, но моментально со спины в его руки впивается Дара. Сжимает сильно, намного сильнее, чем обычный человек, и Громов медленно падает на колени, шипя от хруста суставов в хватке псевдоДары.

– Вы, людишки, совершенно не понимаете куда лезете. – Шипит он ему на ухо всеми голосами тех, кого оно поглотило. – Называете свои клочки земли Империи, а потом удивляетесь, почему никто с вами сотрудничать не хочет?

– Отпусти его. – Приказным тоном говорит существо, похожее на Прюса. – Он может быть полезен.

– Не паразиту, как ты мне указывать. Я высшая раса. – Метнула Дара взгляд в сторону Прюса, дёргаясь вместе с Громовом и пытаясь его удержать на коленях.

– Предлагаю перейти на наш язык. Они не должны…

– Наш? – С нахальной надменностью выплюнула Дара. – Да такой мусор, как ты, только и может, что присосаться и заменить чужое тело своим, а потом делать вид, что у него какая-то власть.

– Оглянись, дура! – Срывается он на крик. – Этот корабль принадлежит мне. Где твоя подмога, раз смеешь мне что-то предъявлять?! – Очертания мужчины стали медленно подходить к Громову и Даре.

Бакст за спиной Дары перестаёт дёргаться. Лента втягивается обратно в нишу, и вместе с ней тащит тело волоком. Его пальцы скребут по бетону. Рёбра хрустят, один раз, второй. Но Дара не оглядывается.

– Не первый раз вы изгоняете меня. Полагаю, из-за моей особенности… Вы, высшая раса, или поскуды, как называю вас я, совершенно забыли смотреть себе под ноги, пока смотрели в небо.

Спустя короткое мгновение на запястье Громова запищало громкое и тревожное уведомление ИскРы:

[КОРАБЛЬ ОКРУЖЁН! КОРАБЛЬ ОКРУЖЁН! КОРАБЛЬ ОКРУЖЁН!]

[Рекомендуемые меры – перейти в гиперпрыжок для успешного сохранения команды]

– Дерьма кусок! – С силой отпихивает Дара Громова и срывается с места к выходу.

Не успевает капитан корабля «Артемида» прийти в себя, как Прюс хватает его ружье, направляя ему в голову.

– Не пойми неправильно. Ты мне понравился. Но мне нужны солдаты, а не бунтари.

1 ноября

03:31 по бортовому времени

На окровавленном ЯДРЕ Громова мигает уведомление. Связь с ИскРой восстановлена, и медленно выводятся слова.

[СОСТАВ ЭКИПАЖА ПОДТВЕРЖДЁН: Добро пожаловать, новые члены экипажа!]

1 ноября

04:12 по бортовому времени

«Артемида» плотно стыкуется с «Эвридикой» на тихой тяге, уходя вместе с ней дальше. Сатурн в обзорном стекле светит ровно и холодно. Сигнал бедствия прекратился. Прюс сидит за консолью, устало протирая глаза и оглядываясь на распоротые внутренности Дары на соседнем кресле. Без рук и ног.

– Жаль, – выдыхает он, откинувшись на спинку кресла. – Могла бы долго жить, если бы не твоя надменность.

– Ты у меня, – кашлянув, почти не двигаясь, из горла Дары вместе с хрипом вырывается кровь, – землю жрать будешь.

– Не после того, что я тебе приготовил.

зритель

Ина сидит на диване с чашкой остывшего чая и смотрит, как над заливом ползёт сумеречный туман. Далеко, за портом, мигают красные огни космопорта. В соседнем доме, почти на каждом окне горит оранжевая тыква, голографическая, дешёвая, из тех, что дарят вместе с подпиской на сезонное освещение. У Ины тыквы нет. Она сегодня никого не ждёт.

Браслет коротко вибрирует один раз. Почти не меняя положение тела, Ина внимательно читает уведомление.

[Камера «Прихожая»: зрителей в реальном времени: 1.]

Камера стоит над входной дверью. Её поставил прежний жилец, а Ина так и не нашла, как её отключить. Радовало, что доступ к ней есть только у самой Ины.

Она отпивает чай, и чашка стучит о зубы чуть громче нужного. Открывает ленту и проекция разворачивается над запястьем: прихожая, тёмная, пустая, дверь на засове. Всё как должно быть. Но в углу кадра цифра: 1.

– Кто смотрит? – Сглатывая, спрашивает она у ИскРы.

[Идентификатор зрителя не определён.]

– Заблокировать.

[Блокировка недоступна. Источник находится внутри защищённого контура вашего жилого помещения.]

Ина опускает руку. Чай дрожит в чашке мелкой рябью.

Ей не нужно проверять. Она точно знает, что дверь на засове. Знает, что окна на девятом этаже. Знает, что в квартире одна комната, кухонный угол и ванная за раздвижной панелью, и что всё это просматривается с дивана целиком.

Осторожно ставит чашку на подлокотнике, чтобы не звякнуло. Браслет вибрирует снова.

[Камера «Гостиная»: зрителей в реальном времени: 1.]

Камеры в гостиной у неё нет.

Ина смотрит на экран. Он уже сам открыл ленту, без её жеста. На картинке снова комната: диван, чашка на подлокотнике, окно с туманом. И женщина на диване. Она сидит ссутулившись, затылок слегка наклонён, волосы собраны в небрежный узел.

Она отчётливо видит свой затылок.

Угол съёмки идёт сверху и сзади, точно из-за её головы, на высоте чуть выше плеч. Там нет и никогда не было ни одной камеры. Там стена, и до неё она может дотянуться рукой. Но не поворачивается. Это единственное, что она решает чётко.

Если не поворачиваться, то там может быть всё, что угодно, и ничего одновременно. Спина деревенеет. Пот течёт по хребту ледяной струйкой, и она слышит, как часто и громко стучит в горле.

Она смотрит на изображение. Глаза сами ищут: что в кадре за её плечом? Ничего. Тёмный ковёр, тёмный угол. Потом край кадра чуть дёргается, будто камера поправила фокус, и на потолке, в верхней части картинки, проступает бледное пятно.

Оно медленно наклоняется, пытаясь рассмотреть что-то. Над её макушкой в кадре медленно опускается голова, гладкая, как свечной воск, без волос, без бровей. Нижняя часть лица отстаёт от верхней на долю секунды, как у плохо подключённого аватара. Глаза огромные и влажные. Они смотрят не на Ину.

Они смотрят на её запястье. На ленту. На ту самую ленту, которую она сейчас держит перед лицом.

Оно читает вместе с ней.

Ина не дышит. Воздух в комнате стал плотным, и ей кажется, что она слышит его ровное, чуть влажное дыхание в десяти сантиметрах от шеи, там, куда камера смотрит. Холод ползёт по плечам.

Цифра на экране меняется.

Зрителей: 2.

Она не понимает. Один за диваном. Кто второй?

Существо в кадре медленно, очень медленно поворачивает голову, прямо в объектив, в точку, которой нет в комнате, в которую смотрит кто-то третий через её собственную ленту.

Рот у существа растягивается вверх, не в улыбке, а скорее в бледном оскале. Если захотеть, таким ртом можно заглотить голову человека целиком. Одним пальцем, с лишним суставом, оно прикасается к губам.

Ина в это время продолжает смотреть на экран, пока цифра в углу кадра не меняется.

Зрителей: 3.

Она сидит неподвижно, пока на запястье остывает экран. Один зритель стоит за её спиной. Второй смотрит на неё сверху, через камеру, которой нет.

Третий дочитывает эту строку вместе с ней. И, судя по счётчику, он только что присоединился.