Экзистенция

Прыжок

- Может быть тебе повезет

Девушка улыбается кому-то нам невидимому, но опытному воображению не составит труда нарисовать того, кто бы это мог быть. Движения ее тела зовёт к объединению. Наше сознание как голодный пёс, которого позвали в дом, жадно отвечает на брошенный не нам зов. Мы сканируем ее череп словно томограф, разрезая его на слайсы за слайсом. Пока наконец полностью не проникли в ее мозг, ее хохочущее сознание. Миллиарды звёзд калейдоскопом окружили нас. Где-то рядом в полной темноте мы слышим глубокие причмокивающие стоны. Скорость общей суеты, движений каких-то теней ещё более темных окружающей темноты нарастает. Стоны сменяются смехом каким-то совсем уже несдерживающимся, перемежающимся вздохами освобождения. Все нутро мрака наполняется влагой. Пока от этой воды не становится тесно и душно. Тесно и душно. Пока наконец где-то внизу не открылось отверстие и воронка с хлюпающим шумом не стала уносить всю жидкость и нас вместе с ней во вне.

Звук капли, вернувшейся в лесное озеро

- Нанять что-ли женщину, чтобы прибралась в комнатах. Совсем не хочется делать это самому, тем более в одиночку.

- Пожалуй, позвоню в клининг

По заказу появилась девушка, на удивление симпатичная. Захотелосьс ней познакомиться и подружиться.

- Что же делать? Пожалуй, приглашу ее ещё раз, а после уборки предложу чай попить. Если я ей понравился, наверное, она согласится.

Накупил сладких радостей. Заварил чай. Волнение стараюсь не показать, но голос выдает, но надеюсь я ей тоже понравился и она не придаст этому значение.

- Я тут чай приготовил с пироженым. Будешь?

- Буду, - булькнула она и превратилась в пульсирующий черный динамик. А затем динамик расплылся улыбкой, распадаясь на множество бархатных складок штор.

Предлагая войти в свои глубокие темные полотнища.

И я вошёл. Оказавшись в диком темном лесу. Где стояла влага и пахло мхом. В лесу было душно, но не смотря на это страх заблудиться и не выбраться приводил к ознобу.

После довольно продолжительного бесполезного скитания на меня напала паника, которая заставляла беспорядочно бегать, хватаясь за деревца, которые в основной массе тут же под моими пальцами с хрустом распадались в прах. Наконец, я выбился из сил и упал рядом с какой-то болотной лужей. И как бы мне не было противно и противоестественно для меня, против воли своей я был вынужден пить из нее.

Довольно трудно сказать сколько времени я там просуществовал. Но одежда на мне почти истлела, оголив исцарапаное и побитое тело.

Моим делом стал бесконечный путь по лесной пустыне. Когда я не шел, я обессиленный лежал, когда я не спал, я шел. Шел на угад, неища троп, сквозь заросли и болота.

Наконец, в один из дней мои ноги погрузились в ужасную жирную грязь, которая жадно принялась поглощать мое тело. Грязь была такой липкой и влажной, что казалась будто она проникает через кожу в самое тело, съедая меня. Любое мое сопротивление принималось с радость и скорость моего поглащения увеличивалась. Наконец, я полностью погрузился в топь. Но не задохнулся. Было странное ощущение, словно дышать мне больше было не нужно. Я просто находился в чьей-то жуткой утробе в кромешной тьме.

Медленно, томительно и раздражающе медленно я погружался все ниже и ниже. Ниже и ниже. До тех пор пока снова не оказался на Земле. Но уже старый, обессиленный, с редкими седыми волосами, чувствующим внутреннюю пустоту. Как если бы внутри меня до этого был какой-то волшебный ресурс, напонявший мои мышцы и тело, но который украли какие-то неведомые мне силы. Который был потрачен на бессмысленные скитания в чуждом мне пространстве.

Дэнс

Я с напарницей пробрался или был приглашен во дворец для того, чтобы представить танцевальное представление.

Как всегда опаздывая, мы в спешке забежали в красивый зал, где нам предстояло танцевать. Зрителей ещё не было, поэтому мы устроили репетицию. Танец был довольно энергичный со многими акробатическими элементами. Проведя один прогон мы поняли, что у нас ещё осталось время, которое я не знал чем занять. Куда делась моя напарница я не ведал, возможно улизнула в туалет сделать свои женские дела. В общем я остался совсем один. Теперь, когда, наконец, торопиться причин не было, я осмотрелся. Оказалось, что в комнате была ещё одна дверь, которая вела в большой продольный зал. Стены зала были отделаны красной тканью с золотыми расписанными орнаментами. Окон я не припомню, или возможно был уже поздний вечер. Освещался же зал светильниками, расположенными на стенах и большой люстрой над трапезным столом, который был из коричневого дерева и располагался посреди зала. По обе стороны стола были поставлены стулья с высокими спинками тоже коричневые. Интересно из какого дерева сделана мебель, думал я: орех или дуб?

Пока я из приоткрытой двери рассматривал эту трапезную, прозвучал звон колокольчиков, после которого зал стал быстро наполняться суетными людьми в разных клоунских костюмах с клоунскими париками и гримом. Они шумно общались между собой. Разговор их не отличался содержательностью. Их диалоги были похожи на известный юмористический номер: "привет Бим, привет, Бом", которые также как и в номере сопровождался драками, подобно тому как дерутся дети.

На этом я проснулся

Сор для мира

Часть 1. Утро. Семья - жена и сын - отправляет главу на работу. Зрителям доступно наблюдать только ноги героев и пол. По суетящимся ногам зритель понимает, что идёт процесс облачения в костюм. Затем толпа членов семьи перемещается на кухню, где главу кормят. Затем, все следуют в коридор, где главу брызгают туалетной водой, помогают надеть пальто и провожают.

Все этапы сопровождаются падением на пол мусора, на что, собственно, зритель и смотрит. В итоге после ухода главы, его вторая половинка начинает весь этот мусор соскребать и прибираться.

Полилог 1:

Муж: Топология, иногда мне кажется, что это просто самая изощрённая форма интеллектуального эскапизма. Мы всю жизнь изучаем деформации, узлы, гомотопии. Мы коллекционируем красивые абстракции.

Жена: Да как ты можешь говорить, что это эскапизм, когда перед нами сама структура реальности? Топология — это про инварианты, которые этот мир держат! Возьми топологический анализ данных. Мы же не просто так натягиваем облака точек на симплексы ради забавы. Персистентные гомологии позволяют увидеть дыры и пустоты в данных там, где статистика разводит руками. Это компас в хаосе! Топология — это язык формы, а форма, прости за тавтологию, лежит в основе всего!

Муж: Красивый компас. Но мы видим только дырки. Циклы Бетти, баркоды... Мы видим, что там есть петля, но не почему она там есть и что она значит. Мы превратили анализ данных в разглядывание созвездий — соединили точки и получили Большую Медведицу. Красиво, но имеет ли это отношение к физическому смыслу? Боюсь, мы просто выдаём эстетику за знание.

Жена: Эстетика — это и есть глубокое знание! Когда Эйлер увидел решение, он не спрашивал о практической пользе многогранников. Он увидел истину! Топология — это мост между дискретным и непрерывным. Она не просто классифицирует, она объясняет, почему нельзя гладко расчесать ежа или почему ленту Мёбиуса невозможно сориентировать. Это же фундаментальные ограничения нашего мира, зашитые в саму ткань пространства!

Сын: Фаза Берри. Истина скрыта в форме. Конфликт снимается в физике. Фаза Берри — это чисто топологическая штука, интеграл кривизны, который живёт в пространстве параметров. И именно этот топологический инвариант дал нам целочисленный квантовый эффект Холла. Проводимость, измеряемая с фантастической точностью, оказалась целым числом не потому, что физики так захотели, а потому, что топология пространства импульсов нетривиальна. Краевые токи защищены топологией. Это не интерпретация, это предсказание, которое подтверждено экспериментально. Дырка в абстрактном расслоении Хопфа напрямую создаёт бездиссипативный ток в реальном кристалле. Это не эстетика, это инженерия.

Жена: Вот! То, что я пыталась сказать! Скелет реальности, обтянутый плотью материи!

Муж: Когда инвариант Черна становится номером, который невозможно остановить - это смиряет.

Жена: Смиряет? Представь, если бы каждый физик-экспериментатор мыслил топологически! Мы бы на порядок ускорили поиск новых состояний материи. Топология — это новый телескоп, через который мы смотрим на конденсированное состояние. И только тот, кто знает, как выглядит нестягиваемая петля, увидит майорановскую моду!

Муж: Я не спорю с предсказательной силой. Я просто иногда боюсь, что мы, увлёкшись красотой расслоений и спектральных последовательностей, начинаем переоценивать метафоры.

Сын: Топология — это дисциплина ума. Она учит видеть главное, отбрасывая второстепенное в непрерывной деформации. Главное — не забывать спрашивать, что именно мы отбросили. Если помнишь об этом, сомнения из врага становятся инструментом верификации. Они не дают замкнутой траектории стать тривиальным циклом в пустоте.

Жена: «Не дают траектории стать тривиальной». Я это на футболку тебе напечатаю.

Муж: Только смотри, чтобы эта траектория не обвилась вокруг и не сделалась нетривиальным узлом. Ну, мне пора.

Часть 2.

Человек, которого мы только что наблюдали, как главу, пришел в офис. Зритель по прежнему видит только ноги и пол. Пальто повешено на плечики, ноги присоединяются к ногам коллег, которые стоят за буфетным столиком, где все могут угоститься кофе и печеньем. С героев носимых ногами все время сыплется сор. Если они задевают одежду, сыпятся нити, если они делают перекус - на пол падают крошки еды. Среди толпы ног, есть и женские, а есть и очень тоненькие, обутые в изящные туфельки. Эти ноги беспокоятся о чем-то, но тронуться со своего места не решаются.

После кофе. Ноги устраиваются в рабочее кресло. Где начинается рабочий процесс. Который так же сопровождается падением сора. Когда человек работает падают его волосы, нитки костюма, мелкие пылинки бумаг, капают чернила и чем интенсивнее работа, тем больше сора падает на пол.

Наступает время обеда. И все рабочие ноги опять собираются возле буфетного столика, чтобы съесть рыбный пирог и запить его чаем.

за активным падением мусора мы угадываем очень бурную развернувшуюся дискуссию.

В самый разгар в середину толпы ног вступают очень тонкие ножки в изящных туфельках. Как магнит они словно металлическую стружку притягивают ноги всех остальных. В конце концов ноги выходят, увлекая за собой другую пару. Они останавливаются в стороне. И мы видим как они приходят к согласию легонько касаясь друг друга.

Обед заканчивается и каждая пара ног возвращается к своему рабочему креслу. В конце концов наступает вечер. Зритель замечает это по тому как потемнел пол. Рабочие ноги живо облачаются в пальто и их место в офисе занимают ноги уборщицы и тряпки.

Полилог 2:

ГЕННАДИЙ СТЕПАНОВИЧ: Бергсон говорил: интеллект — это инструмент. Им удобно орудовать в пространстве мёртвых тел.

ВЕРА: Жизненный порыв — это когда нажимаешь «отправить» и закрываешь ноутбук до понедельника. А он ещё гудит, не понимая.

МАКСИМ: Гул — это и есть длительность. Промежуток между «прочитано» и ответом. Мы все в нём висим.

ГЕННАДИЙ СТЕПАНОВИЧ: Мы думаем, что время — это линия. А оно — клубок. Мы его распутываем, но только сильнее затягиваем узлы. Вот как эти провода под столом.

ВЕРА: Интуиция — это когда знаешь пароль, но пальцы помнят его отдельно от головы. Тело длится иначе.

МАКСИМ: Интеллект нарезает жизнь на спринты. Но жизнь просачивается в щели между задачами. Как свет сквозь жалюзи.

ГЕННАДИЙ СТЕПАНОВИЧ: Бергсон сказал бы: календарь — это предательство. Он превращает durée в протяжённость. В клеточки.

ВЕРА: Каждое совещание — это попытка остановить поток. Разложить его на слайды. Поток мстит тем, что длится внутри нас. Пульсирует.

МАКСИМ: Память — это не архив. Это облако, к которому мы забыли пароль. Но оно синхронизируется само. Вдруг всплывает запах.

ГЕННАДИЙ СТЕПАНОВИЧ: Тело помнит стул, на котором сидело в девяносто девятом. Это и есть чистая длительность. Она не спрашивает.

ВЕРА: Творческая эволюция — это когда регламент трескается, а из трещины лезет нечто не предусмотренное KPI. Как трава сквозь асфальт.

МАКСИМ: Смех, по Бергсону, — это когда живое ведёт себя как механическое. Офис смешон всегда. Особенно в тишине.

ГЕННАДИЙ СТЕПАНОВИЧ: А ещё он говорил, что интуиция — это сама жизнь. А интеллект — лишь её тень. Мы все тут — тени.

ВЕРА: Интеллект — это жалюзи. Нарезает сплошной свет на безопасные полосы. Мы смотрим на тени и думаем, что видим мир.

МАКСИМ: Поднять жалюзи — значит увидеть пустыню. И сойти с ума от полноты. Я поэтому их не трогаю.

ГЕННАДИЙ СТЕПАНОВИЧ: Бергсон сказал бы: мы не в офисе. Мы во времени. Офис — это галлюцинация, созданная интеллектом для удобства навигации. Но пустыня реальнее.

ВЕРА: Жизненный порыв — это когда говоришь «да» на проект, от которого все отказались. Не потому что смелый. А потому что несёт. Как сквозняк.

МАКСИМ: Сквозняк — это и есть свобода. По Бергсону, свобода — это когда поступок вызревает из всей твоей длительности. А не из чек-листа.

ГЕННАДИЙ СТЕПАНОВИЧ: Длительность — это когда человек уволился, а запах его кофе в переговорке остался до вторника. Конкретный человек ушёл. Но он длится.

ВЕРА: Зачем ты взял его проект?

МАКСИМ: Я думал, это порыв. А оказалось — механический жест. Мы всегда смешны, когда механическое налипает на живое. Как эпитет из чужого письма.

ВЕРА: Ты боишься, что твоя жизнь — просто Excel? Что кто-то нарезал её на ячейки, а движение в промежутках нам только кажется?

МАКСИМ: Я боюсь, что движение настоящее. И от него не увернуться. Даже если закрыть все окна.

ГЕННАДИЙ СТЕПАНОВИЧ: Длительность нельзя делегировать. Она длится даже тогда, когда вы выходите из учётной записи. И пароль не помогает.

ВЕРА: Интуиция — это саднящее чувство, что ты забыл закрыть не ту дверь. И где-то сквозит. Как от жалюзи.

МАКСИМ: Сквозняк — это прошлое. Оно следует за нами целиком. Даже то, которое мы не прожили, а только делегировали.

ВЕРА:Тогда мы свободны только по пятницам. После шести.

МАКСИМ:Тогда мы свободны прямо сейчас.