Эхо Сырьевого Пояса

Глава 1 "Идеальный завтра"

Лиам Вэллс проснулся за три секунды до будильника.

Организм, натренированный годами, знал: 6:47 — мягкий свет, 6:48 — голос Миры, 6:49 — подъём. Но сегодня он открыл глаза в 6:46 и просто лежал, глядя в белый потолок. Потолок был безупречно белым. Ни трещины, ни пятна, ни намёка на то, что когда-то здесь могло быть что-то другое. Как и вся жизнь Лиама.

— Доброе утро, Лиам, — сказала Мира. Не женщина, конечно, а так — голос в динамиках. Тёплый, чуть низковатый, с интонацией заботливой медсестры. — Сегодня четырнадцатое октября. Температура за бортом — плюс двадцать три. Давление в норме. Индекс счастья по району Небесный Лотос — 9.8.

— Слышал уже, — пробормотал Лиам, садясь на кровати. — Сто раз слышал.

— Хотите изменить настройки приветствия?

— Не хочу.

Он встал, прошлёпал босыми ногами по тёплому полу к окну. Панорамное стекло занимало всю стену. Рассвет над Городом-Садом-4 был красивым — слишком красивым, если честно. Розовато-оранжевые полосы, мягкий переход в голубизну, и где-то далеко внизу — облака. Нижние ярусы, пятьдесят первый и ниже, всегда тонули в искусственной дымке. Говорили, что там пахнет иначе. Лиам не проверял. Зачем?

Он жил на сто сороковом уровне. Это было почти на вершине. «Небесный Лотос» считался одной из лучших башен в западном секторе. Три спальни, две гостиные, кухня-студия с синтезатором последнего поколения. И вид. Чёрт возьми, этот вид он мог бы продавать за деньги — но зачем, когда и так всё включено? Квартплата? Символическая. Коммуналка? Бесплатно. Ремонт? Раз в два года приходят молчаливые люди в белых комбинезонах и за день обновляют всё: от розеток до обоев.

Лиам работал в «Аврора-Медиа». Должность называлась «младший аналитик контента», что на деле означало: сиди, смотри, помечай. Ролики, новости, посты в соцсетях — всё это проходило через его стол. Ну, не через стол, а через визор. Он ставил теги, проверял соответствие стандартам «СоцГармонии», иногда писал короткие рецензии. Ничего сложного. Офис находился в той же башне, этажом девяносто восьмым. Лиам мог бы добираться на лифте сорок секунд, но предпочитал прогулку. Двадцать минут пешком по подвесному переходу. Иногда он останавливался у витрин — не чтобы купить, а чтобы посмотреть. Всё равно всё, что ему нужно, уже лежало дома. Доставка в течение часа.

Он принял душ. Вода пахла мятой — это «Аврора-Медиа» заключила договор с поставщиком ароматизаторов, и сотрудникам полагался индивидуальный набор. Лиам выбрал мяту год назад и ни разу не пожалел. Вытерся полотенцем, которое само себя высушило, надел халат и пошёл на кухню.

Синтезатор кофе «Как у бабушки» мягко зажужжал, едва он приблизился. Умная система запомнила его привычки: чёрный, без сахара, но с щепоткой корицы. Чашка появилась из разъёма через одиннадцать секунд. Идеальная температура — шестьдесят градусов. Ни горячее, ни холоднее.

Лиам сделал глоток.

«Неплохо, — подумал он. — На троечку».

Но вслух сказал:

— Спасибо, Мира.

— Пожалуйста, Лиам. Сегодня в ленте «СоцГармонии» пять новых уведомлений. Три лайка на вашем вчерашнем комментарии о модернизации Купола. Один репост. И одно сообщение от пользователя «Марк_87». Хотите прочитать?

— Давай.

Мира прочитала: «Привет, Лиам. Сегодня в обед встречаемся в «Атмосфере»? Новое меню, говорят, бомба. Марк».

Лиам кивнул, хотя Мире не нужны были кивки. Она считывала микродвижения мышц через камеру в потолке.

— Напиши: «Ок, буду в 13:30».

— Отправлено.

Он сел в кресло у окна, поджал ноги. Лента «СоцГармонии» развернулась на голографическом экране — тонком, почти невесомом, как кусок стекла, висящий в воздухе. Красный цвет. Везде красный. Потому что красный — это цвет триумфа. Так объясняли в инструкции по оформлению. Не агрессия, не кровь, а именно триумф. Победа. Достижение.

*«Рекорд! Сектор Евразия-7: +3.2% рождаемости!»*

«Конфедерация объявляет о полной ликвидации понятия „безработица“ в 98% Мегаполисов!»

*«Новый мэр Города-Сада-4 обещает ускорить строительство Купола Счастья над Парком Единства!»*

Лиам автоматически поставил лайк под каждым. Палец сам двигался. Лайк, лайк, лайк. Даже не читая. Потом замер.

Новость про Купол Счастья. Он помнил, как два года назад обещали его построить за полтора года. Потом за два. Теперь новый мэр говорил, что «ускорят». Это означало, что не ускорили. Но Лиам не стал вникать. Наверняка были причины. Сложности с материалами, например. Или погодные условия. Или что-то ещё, в чём он, младший аналитик контента, не разбирался.

Он пролистал дальше. Видео с Президентом Конфедерации — статный мужчина лет шестидесяти, седой, с улыбкой, которая, казалось, говорила: «Я знаю про тебя всё, и ты мне нравишься». Президент открывал новый центр реабилитации для ветеранов Тихоокеанского конфликта. Ветераны стояли ровно, в новых мундирах, и хлопали. Лиам подумал, что это правильно. Ветеранов нужно уважать. Тем более конфликт закончился десять лет назад, и все забыли, за что он был. Но это неважно. Главное — победа.

Он уже хотел закрыть ленту, когда заметил комментарий.

В самом низу. Серый флажок — «Потенциально деструктивный контент». Аккаунт назывался «ГлазаОткрой». Аватарка — чёрный квадрат. Лиам поморщился. Такие всегда появлялись ниоткуда и всегда писали гадости. Он уже хотел нажать «скрыть», но глаз зацепился за текст.

«Пока вы радуетесь рекордам рождаемости в башнях, в Равнинах дети мрут от столбняка, потому что партия вакцин „случайно“ не долетела. Ваше будущее стоит на костях».

Лиам замер. Кофе в руке остыл.

— Что за чушь? — сказал он вслух.

Мира вежливо промолчала. Она не комментировала контент. Это было не её задачей.

Лиам перечитал комментарий три раза. С каждым разом злость нарастала, как температура в перегретом процессоре. Дети мрут? Какие дети? В Равнинах? Он смутно помнил, что Равнинами называли территории за пределами Мегаполисов. Там жили фермеры, кажется. Или не фермеры. В общем, люди, которые не захотели переезжать в Города-Сады. Их право. Никто же не заставляет.

Но чтобы дети мрли от столбняка? Это же... это же средневековье какое-то. В Конфедерации бесплатная медицина. Вакцины производятся на автоматических линиях. Их доставляют дроны. Всё стерильно, всё проверено. Как можно «случайно» не долететь? Чушь. Провокация.

Лиам почувствовал, как у него зачесались пальцы. Охота написать ответ. Разоблачить. Привести факты. Но каких фактов? Он не знал фактов. Он знал, что всё хорошо. А этот «ГлазаОткрой» — просто завистливый тролль, который сидит в подвале (буквально в подвале, на нижних ярусах, где живут те, кто не смог) и вымещает злобу на успешных людях.

Он открыл поле для комментария. Подумал. Написал: «Вы бы лучше делом занялись, а не панику сеяли. В Конфедерации все получают помощь. Если вы не получили — может, дело в вас?»

Потом стёр. Слишком мягко.

Написал: «Очередной фейк от очередного неудачника. Пруфы будут? Нет? Тогда идите лесом».

Потом снова стёр. Потому что понял: спорить с такими бесполезно. Они не хотят правды. Они хотят, чтобы ты с ними согласился. Или чтобы ты разозлился. Либо то, либо другое — для них победа.

Он закрыл ленту. Кофе стал горьким, как... ну, как горький кофе. Без бабушки.

— Мира, запиши. Я хочу пожаловаться на этот аккаунт. «ГлазаОткрой». Основание — распространение ложной информации, подрыв общественного доверия.

— Принято. Ваша жалоба будет рассмотрена в течение двух часов. Благодарим за активную гражданскую позицию.

Лиам выдохнул. Стало легче. Но не до конца. Где-то под ложечкой остался неприятный комок. Он выпил кофе одним глотком, обжёг горло и пошёл одеваться.

Рабочий день тянулся, как резина.

Он сидел в своей капсуле — открытом кубе из матового пластика, с трёх сторон, четвёртая сторона выходила в общий зал. Коллеги переговаривались вполголоса, над головами висели экраны с курсами валют (все зелёные, конечно), рейтингами популярности селебритиз и графиками «Индекса народного единства». Индекс держался на 97,4. Хороший показатель. Месяц назад было 97,2 — значит, рост.

Лиам просматривал вчерашние посты. Нужно было оценить двадцать три видео, сорок пять текстовых публикаций и восемь аудиофайлов. Большинство — скукотища. Котёнок играет с лазерной указкой. Девушка танцует под музыку из нового фильма. Мужик жарит мясо на балконе — и, кстати, нарушает правила пожарной безопасности, но Лиам решил пропустить, не хотелось портить человеку день.

Он работал вполсилы. Мысли возвращались к утреннему комментарию.

«ГлазаОткрой».

Какое дурацкое имя. Прямо как из плохого романа про хакеров. Наверняка какой-нибудь подросток, который хочет казаться взрослым и бунтарём. Купил чёрную аватарку, написал громкий текст — и всё, считает себя борцом за правду. А на самом деле просто не может найти нормальную работу. Потому что если бы мог — сидел бы в такой же капсуле, как Лиам, и не выёживался.

В обед он встретился с Марком в «Атмосфере».

«Атмосфера» — это ресторан на девяносто пятом этаже, с настоящими растениями в горшках (не синтезированными, а выращенными — говорят, их поливает живая вода) и окнами на восточный сектор. Дорого, но Марк любил производить впечатление. Марк работал в отделе маркетинга, его бюджет позволял.

Они сели за столик у окна. Официант — живой человек, не дрон — подошёл с планшетом.

— Как жизнь? — спросил Марк, листая меню. Он был полноват, с влажными ладонями и быстрой улыбкой. Нервный, но добрый. Лиам знал его три года. Вместе начинали в «Аврора-Медиа» стажёрами.

— Нормально, — сказал Лиам. — Ты видел утром этого? «ГлазаОткрой»?

Марк поднял бровь.

— А, который про детей? Да, видел. Мусор. Я сразу нажал «пожаловаться».

— Я тоже.

— Правильно, — Марк кивнул. — Эти ребята только и ждут, чтобы их раздули. Не надо их кормить.

Они заказали еду. Лиам взял ризотто с грибами — синтезированное, но вкусное. Марк — стейк из растительного белка, который по текстуре напоминал мясо. Ели молча. Внизу, за стеклом, проплывали облака. Иногда в разрывах было видно землю — серо-зелёные пятна, похожие на лишайник. Лиам старался не смотреть вниз. Там, внизу, было неуютно. Грязно. Сыро. И пахло, говорят, как на старой свалке.

— Слушай, — сказал Марк, жуя. — А ты вообще задумывался, что там? Ну, за Куполом?

Лиам пожал плечами.

— Фермы. Сельское хозяйство. Производство энергии, наверное. Почему ты спрашиваешь?

— Да так. — Марк отрезал кусок стейка, подержал на вилке, положил в рот. — Просто иногда... ну, не знаю. Становится как-то тесно. Хочется вырваться. Увидеть небо без этого стекла.

— Небо везде одинаковое, — сказал Лиам. — И там нет защиты от ультрафиолета. И от радиации. И дышать там нельзя без маски. Ты чего, учебники не читал?

— Читал, — Марк виновато улыбнулся. — Просто... наверное, я слишком много смотрю старые фильмы. Там люди путешествуют. Ездят на машинах. Дышат воздухом.

— И умирают от рака лёгких в сорок лет, — отрезал Лиам. — Не ной. У нас лучший мир в истории человечества. Так сказано в отчёте ООН.

Марк поднял руки.

— Ладно, ладно. Я просто так.

Они доели молча. Лиам чувствовал раздражение — не на Марка, а на себя. Потому что сам только что, в свои мысли, тоже представил: а что там? За Куполом? Темнота? Грязь? Или всё же поля? Цветущие поля, как на картинках из учебников?

Он отогнал эту мысль.

После работы Лиам зашёл в «СоцГармонию» снова. Жалоба на «ГлазаОткрой» была удовлетворена. Аккаунт заблокирован. Текст удалён. Внизу ленты красовалась надпись: «Благодарим за помощь в очистке информационного пространства. Вы получили +5 баллов социальной активности».

Лиам улыбнулся. Пять баллов. Приятно. Можно будет потом обменять на скидку в магазине или на приоритетную запись к врачу.

Но улыбка быстро сошла. Потому что он представил, что этот «ГлазаОткрой» — может быть, не подросток. Может быть, взрослый человек. И он просто написал то, что считает правдой. И его заблокировали. Не потому что он соврал, а потому что...

Лиам не закончил мысль. Он испугался её закончить.

Он встал из-за стола, подошёл к окну. Солнце садилось. Город-Сад-4 подсвечивался изнутри — миллионы огней, как ёлка. Красиво. Чисто. Правильно.

— Мира, — сказал он. — А есть способ узнать, что на самом деле происходит в Равнинах?

— Информация о Равнинах относится к категории «Ограниченный доступ», — ответила Мира своим мягким голосом. — Для получения данных необходимо иметь специальное разрешение от Департамента территориального планирования. Ваш текущий уровень допуска — «Базовый», он не позволяет запрашивать такую информацию.

— Понятно.

Он помолчал.

— А если я хочу поехать туда? Ну, как командировка?

— Выезд за пределы Города-Сада-4 требует оформления визы класса «Логистика». Виза выдаётся только при наличии официального задания от аккредитованной организации. Ваша организация «Аврора-Медиа» имеет право на оформление таких виз для сотрудников, занятых в производстве контента о сельском хозяйстве или инфраструктуре.

Лиам сел в кресло.

«А что, если? — подумал он. — Что, если я действительно съезжу? Сниму эти поля. Покажу, что там всё нормально. И тогда этот «ГлазаОткрой» и все, кто ему верит, заткнутся раз и навсегда».

Идея показалась ему сначала бредовой. Потом — гениальной. Потом снова бредовой. Но чем больше он о ней думал, тем больше она ему нравилась.

«Я стану Медиа-Героем. — Он усмехнулся собственным мыслям. — Меня покажут по „Новостям Единства“. Я скажу: „Я был там, я всё видел, там цветут сады и улыбаются дети“. И это будет концом всех споров».

Он открыл рабочую панель «Аврора-Медиа». Нашёл форму заявки на выезд. Заполнил графу «Цель поездки»: «Съёмка промо-ролика о сельском хозяйстве». Приложил фотографию комбайна из интернета. В графе «Маршрут» написал: «Деревня № 402, Равнины, Восточный сектор».

Почему именно 402? Потому что это число пришло ему в голову само собой. Наверное, он где-то его видел.

Он нажал «Отправить».

Через два часа пришёл ответ: «Заявка одобрена. Пропуск в Грузовой Терминал „Восток-17“ будет доступен для скачивания завтра в 8:00. Время отправления — 6:00, маглев № 804. Рекомендуем взять с собой средства индивидуальной защиты: респиратор, перчатки, герметичную обувь. Продолжительность поездки — не более 72 часов».

Лиам перечитал последнюю строчку. Средства индивидуальной защиты? Респиратор? Зачем? Он же едет не на войну, а в сельскую местность.

Но спорить не стал. Скачал список, отметил галочками нужное. Всё это можно было получить в терминале бесплатно.

Он лёг спать с чувством лёгкого возбуждения. Как перед экзаменом. Или перед первым свиданием. Нейросеть, как обычно, включила расслабляющую музыку — звуки леса, птицы, ручей. Лиам закрыл глаза и подумал: «Завтра я увижу настоящую землю. Не под стеклом».

Он не знал, что это будет последняя спокойная ночь в его жизни.

Но даже если бы знал — всё равно поехал бы.

Потому что ему было двадцать семь лет, он был младшим аналитиком контента в огромной корпорации, и ему казалось, что правду можно снять на камеру, как селфи.

Глава 2 "Тишина, которой не бывает"

Грузовой терминал «Восток-17» встретил Лиама запахом озона и бетона.

Он пришёл за сорок минут до отправления — на всякий случай. Документы проверили трижды. Сначала автомат на входе: сканер сетчатки, отпечаток пальца, голосовая фраза «Я подтверждаю свою личность». Потом живой охранник в сером комбинезоне — молодой парень с равнодушным лицом, который пролистал его заявку, посмотрел на Лиама, потом снова в планшет.

— В первый раз за Купол? — спросил охранник без интереса.

— Да, — сказал Лиам. — Командировка.

— Угу. — Охранник вернул планшет. — Респиратор не забудьте. Там воздух... ну, сами увидите.

Третья проверка — на входе в маглев. Машинально. Лиам уже не обращал внимания. Он нёс рюкзак с камерой, сменной одеждой и сухпайком на три дня. В рюкзак он положил всё по списку: респиратор, перчатки, герметичные бахилы, флягу с водой. Чувствовал он себя странно — как турист перед сафари. Даже захотелось сделать селфи на фоне поезда, но он передумал. Потому что вокруг были другие люди. Грузчики. Водители дронов. Мужики в промасленных куртках, которые тащили ящики с маркировкой «Хрупкое». Никто не улыбался. Никто не смотрел в экран. Они просто работали.

Маглев оказался не таким, как пассажирские поезда внутри Города. Внутри — голые пластиковые сиденья, пристёгнутые к полу, грязные окна с царапинами, запах солярки и старой резины. Лиам сел у окна, положил рюкзак на колени. В вагон зашли ещё несколько человек — все в рабочей одежде, все хмурые. Никто не разговаривал.

Двери закрылись в 6:00 ровно. Голос из динамика — мужской, резкий, без всякой вежливости: «Пристегнитесь. Отправление через тридцать секунд».

Лиам пристегнулся. Поезд дёрнулся — так, что он стукнулся головой о спинку впереди стоящего кресла. Никто не извинился. Потому что не перед кем.

Разгон был быстрым. За окном мелькнули серые стены терминала, потом — темнота. Тоннель. Лиам слышал, как свистит воздух, как скрежещут тормоза на поворотах. Он попытался расслабиться, закрыл глаза. И почти сразу открыл снова — потому что поезд вынырнул из тоннеля, и свет ударил в окна.

Солнце. Настоящее солнце — не через фильтры Купола, не через тонированное стекло башни. Яркое, белое, почти агрессивное. Лиам зажмурился, потом прищурился.

Он ожидал увидеть поля. Цветущие луга. Аккуратные домики с красными крышами, как на картинках из учебника «Сельское хозяйство Конфедерации».

Он увидел серую, мёртвую равнину, уходящую до горизонта.

Земля была не чёрной и не коричневой — она была пепельной, с прожилками ржавчины. Кое-где торчали кусты — низкие, скрюченные, без листьев. Или с листьями, но такими бледными, что они казались серыми. Небо висело низко, тяжело, с проблесками грязно-белых облаков. Солнце пробивалось сквозь них полосами — не грело, а слепило.

— Ох, — сказал Лиам вслух. Никто не ответил.

Он достал камеру. Включил. Навёл на окно. Экран показал то же самое: серость, пустоту, безнадёгу. Он не стал снимать. Потому что понял: если он сейчас нажмёт на кнопку, то запечатлеет не «цветущие поля», а то, что потом придётся объяснять. А объяснять это было невозможно.

Поезд замедлился. За окном потянулись строения — не дома, а скорее сараи, сбитые из ржавого профнастила и бетонных плит. Крыши — шифер, местами дырявый. Стёкол в окнах почти не было, вместо них — полиэтиленовая плёнка, надутая ветром. Грязь. Везде грязь. Не асфальта, не плитки, не того пластикового покрытия, по которому Лиам ходил каждый день. Просто земля, перемешанная с осколками, с мусором, с чем-то чёрным и липким.

«Деревня № 402», — объявил голос из динамика. — «Стоянка пятнадцать минут. Выходить только по разрешению».

Лиам встал. Ноги не слушались. Он перекинул рюкзак за спину, надел респиратор — на всякий случай — и вышел.

Воздух ударил в лицо даже через фильтр.

Запах. Он не мог его описать. Пахло гарью, но не костром, а чем-то химическим, кислым. Пахло мокрой землёй — но не свежей, а прелой, гнилой. И ещё чем-то сладковатым, отвратительным, от чего желудок сделал кульбит. Лиам вспомнил, что этот запах он уже чуял один раз — когда в детстве разбил банку с тушёнкой, которую забыли в холодильнике на три недели.

Он огляделся.

Платформа — бетонная плита с трещинами, из которых торчала бурая трава. Вокруг — ни души. Только поезд за спиной, который тихо шипел, выпуская пар. И где-то далеко — фигуры. Люди. Несколько человек в грязных робах копались в куче металлолома в сотне метров от путей.

Лиам сделал шаг. Второй. Респортер запотел изнутри — от его собственного дыхания. Он снял его, на секунду, чтобы протереть стёкла. И тут же пожалел. Воздух оказался ещё хуже, чем через фильтр. Тёплый, влажный, он облепил лицо, как грязная тряпка. Лиам закашлялся, натянул респиратор обратно и пошёл вперёд.

— Эй! — крикнул он. Голос прозвучал глухо. — Есть кто?

Фигуры у металлолома не обернулись. Или не услышали. Или услышали, но не захотели реагировать.

Он подошёл ближе.

Трое мужчин. Нет — двое мужчин и одна женщина. Они разбирали груду ржавого железа — детали от дронов, какие-то трубы, аккумуляторные блоки. Руки — в чёрной смазке, лица — серые, глаза — пустые. Один из мужчин, самый старый, с морщинистым лицом и седой щетиной, поднял голову.

— Ты кто? — спросил он. Без злобы. Без интереса. Просто вопрос.

— Я... — Лиам запнулся. — Я журналист. Из Города. Хочу посмотреть, как вы живёте.

Мужик усмехнулся. У него не хватало двух зубов — сверху, слева.

— Смотри, — сказал он. — Билет стоит один кредит. Шучу. Смотри бесплатно. Всё равно ничего не увидишь.

Лиам достал камеру. Включил запись.

— Можно снять?

— Валяй, — сказал мужик и отвернулся к железу. Женщина — Лиам только сейчас заметил, что она моложе, чем кажется, просто лицо в грязи и синяках — бросила быстрый взгляд на камеру и тут же отвела глаза.

Лиам снял крупным планом их руки. Чёрные, в трещинах, с поломанными ногтями. Потом — груду металла. Потом — горизонт. Он поворачивался медленно, стараясь ничего не упустить.

— Ты это, — сказал старый мужик, не оборачиваясь. — Ты лучше в деревню сходи. Там... ну, сам увидишь. А мы тут работники. Нам некогда.

— Какая у вас работа?

— Металл собираем. Сдаём в Город. Там переплавляют. А нам — копейки. На хлеб хватает. Иногда на воду.

— А вода? — спросил Лиам. — У вас есть чистая вода?

Мужик поднял голову, посмотрел на небо. Потом на Лиама.

— Ты серьёзно? Вода у нас из колодца. Кислая. Кипятим — всё равно кислая. Но пить можно. Если привыкнуть.

Лиам сглотнул. У него во фляге была вода — чистая, фильтрованная, с пометкой «высшая категория». Он достал флягу, протянул.

— Возьмите.

Мужик посмотрел на флягу, потом на Лиама. Усмехнулся снова, но по-другому — без насмешки, скорее устало.

— Пить хочешь? — спросил он у женщины. Та кивнула. Он взял флягу, отвинтил крышку, сделал глоток. Передал женщине. Та выпила. Передала второму мужчине, который всё это время молчал и даже не поднял головы.

— Спасибо, — сказал старик. — Хорошая вода. Городская.

— Можно я ещё поснимаю? — спросил Лиам.

— Снимай, — ответил старик. — Только толку? У тебя камера, у нас — жизнь. Ты покажешь это в Городе — тебя заблокируют. Или посадят. Я таких уже видел. Троих. Один плакал, когда уезжал. Двое просто ушли и не вернулись.

Лиам опустил камеру.

— Почему вы не уедете? В Город?

— А на что? — старик развёл руками. — Чип стоит... ты знаешь, сколько чип стоит? Сто лет работы. А живём мы пятьдесят, если повезёт. Арифметика простая. Не наша.

Лиам замолчал.

Он пошёл дальше. В деревню.

Дома здесь не были построены — они были слеплены. Из того, что нашли. Доски, фанера, куски рекламных баннеров (Лиам узнал логотип «Аврора-Медиа» на одном из них — старая реклама, годов пятилетней давности), шифер, поликарбонат. Улицы — не улицы, а тропинки между кучами мусора. Кое-где стояли ржавые бочки — в них что-то росло. Лиам пригляделся. Картошка. Маленькая, чахлая, но картошка.

Навстречу вышла женщина.

Ей было, наверное, лет тридцать. Но выглядела она на пятьдесят — кожа серая, морщины глубокие, глаза запавшие. На руках — младенец. Он не плакал. Он просто висел, как тряпичная кукла, и смотрел в одну точку.

— Господин из Города? — спросила женщина. Голос хриплый, шамкающий — зубов, видимо, тоже не хватало.

— Да, — сказал Лиам. — Я не господин. Я просто...

— За данью? — перебила она. — Сборщики через три дня только. Мы не собрали ещё. Не хватает ста килограммов. Дайте сроку.

— Я не сборщик, — сказал Лиам. — Я журналист. Хочу помочь.

Женщина посмотрела на него долгим взглядом. Потом перевела глаза на ребёнка.

— Помочь? — переспросила она. — А чем?

Лиам открыл рот и закрыл. Он не знал, чем. У него была камера, три сухпайка, фляга воды и респиратор. Он мог отдать сухпайки. Мог оставить флягу. Но что это меняло?

— Ребёнок... он болен? — спросил Лиам.

— Нет, — сказала женщина. — Он просто голодный. Молока нет. Я тоже голодная. Молоко не приходит. Смеси нет. Третий день. — Она помолчала. — В Городе говорят, мы сами виноваты. Что мы ленивые. Что не хотим работать.

Лиам не нашёл слов.

Он достал из рюкзака два сухпайка — пластиковые упаковки с пастой, крекерами и витаминным батончиком. Протянул женщине. Та взяла, не глядя. Сунула в карман грязной куртки.

— Спасибо, — сказала она. И ушла. Не оглянулась.

Лиам стоял посреди улицы, сжимая в руке камеру. Запись шла. Красная точка мигала в углу экрана. Он смотрел на эту точку и думал: «Зачем я здесь? Что я снимаю? Для кого?»

Он не знал ответа.

Он прожил в Деревне № 402 трое суток.

Не в гостинице, конечно. Гостиниц здесь не было. Он ночевал в заброшенном сарае на окраине, на куче тряпья, которое пахло мышами и плесенью. Спал в одежде, с респиратором на лице, просыпаясь каждый час от холода и страха. Ел свой последний сухпаёк, разделив его на три части. Пил воду из фляги, экономя каждые сто миллилитров.

За эти трое суток он увидел то, что не показывают в новостях.

Он увидел детей, которые разбирали аккумуляторы голыми руками. Пальцы в кислотных ожогах, лица сосредоточенные, серьёзные — не по-детски. Им платили за каждый разобранный блок пять копеек. Один блок — двадцать минут работы. На пять копеек можно купить кусок хлеба.

Он увидел похороны без гробов. Тело заворачивали в рваную простыню и несли на руках за деревню, к яме, вырытой вчера. Шесть человек. Ни священника, ни музыки, ни цветов. Просто земля, которая с глухим стуком падала на тряпку.

Он увидел, как старик — тот самый, с металлолома — отдал свой обед внуку, потому что внук плакал от голода. Старик потом сидел у стены, закрыв глаза, и дышал медленно, экономя силы.

Он увидел школу. Одну комнату с дырявой крышей, где пятнадцать детей сидели на корточках и слушали женщину с больными ногами — она учила их читать по старой газете. Газета была трёхлетней давности. На первой полосе — улыбающийся Президент Конфедерации.

Он увидел медицинский пункт. Шкаф с лекарствами, где осталось три упаковки аспирина и два бинта. Фельдшер — мужик с ампутированной кистью — рассказал, что вакцины от столбняка не было полгода. «Случайно не долетела», — сказал он с кривой усмешкой. — «Так нам объяснили. В Городе, наверное, случайно. У них там всё случайно».

Он всё снимал.

Руки дрожали. Он прятал камеру под курткой, включал запись украдкой, боясь, что кто-то заметит и отберёт. Но никто не отбирал. Люди смотрели в объектив и молчали. Или говорили тихо, почти шёпотом: «Скажи там. Пусть знают. Мы не звери».

На третью ночь Лиам не спал.

Он сидел в своём сарае, смотрел на звёзды через дыру в крыше и курил — сигарету дал один из работников, местный самокрут из газеты и какой-то травы. Курево было горьким, лёгкие болели, но он курил, потому что не знал, что ещё делать.

«Я идиот, — подумал он. — Настоящий, конченый идиот. Я приехал сюда делать селфи на фоне счастья. А счастья нет. Только грязь, голод и смерть. И эти люди... они такие же, как мы. У них нет чипов. Нет нейросетей. Нет Миры, которая желает доброго утра. Но они живут. Как? Зачем?»

Ответа не было.

Под утро он уснул. И приснился ему Город-Сад-4. Башня «Небесный Лотос». Рассвет, подкрашенный в тёплые тона. Кофе «Как у бабушки». Индекс счастья 9.8. И голос Миры: «Доброе утро, Лиам. Сегодня четырнадцатое октября. Всё хорошо».

Он проснулся в слезах. И не понял, почему плачет. Потому что сон был хороший.

Утром четвёртого дня пришёл грузовой маглев.

Лиам собрал рюкзак. Камера была полна — тридцать четыре гигабайта видео и фотографий. Он пересчитал: сто два ролика, четыреста семнадцать снимков. Всё, что он видел. Всё, что обещал показать.

Перед отъездом он зашёл к женщине с младенцем. Та сидела на пороге своего дома — если это можно было назвать домом. Ребёнок висел на груди в самодельной перевязи из старой футболки. Он спал.

— Покормили? — спросил Лиам.

— Да, — сказала женщина. — Спасибо за пайки. Размочила крекеры в воде. Проглотил. Теперь спит.

— Я уезжаю, — сказал Лиам.

— Знаю, — женщина кивнула. — Ты обещал помочь. Поможешь?

— Я попробую.

Она посмотрела ему в глаза — первый раз за всё время. Взгляд был тяжёлым, как земля на похоронах.

— Не обещай, — сказала она. — Обещать легко. Ты лучше сделай. Или не делай. Но не обещай.

Лиам кивнул. Повернулся и пошёл к станции. Спина чесалась — казалось, что в неё целится кто-то невидимый. Но никто не целился. Просто ветер дул с полей, холодный, сырой, и гнал перед собой клубы серой пыли.

В поезде он сел у окна, положил рюкзак на колени и не двигался всю дорогу. Пальцы сжимали лямки так сильно, что побелели костяшки.

Город-Сад-4 встретил его сияющими шпилями, чистым воздухом и голосом Миры в динамиках терминала: «Добро пожаловать домой, Лиам. Пожалуйста, проследуйте в шлюз санитарной обработки».

Он пошёл. Его одежду сожгли. Тело вымыли ультразвуком — тёплая вода, мягкое мыло, никакой боли. В кровь впрыснули коктейль «Стабилизатор настроения» — Лиам даже не почувствовал укола.

Но лекарство не сработало.

Он стоял под душем, смотрел на белую плитку и чувствовал пустоту. Холодную, яростную пустоту. Не грусть, не гнев — именно пустоту. Как будто внутри него что-то вырезали скальпелем и забыли положить обратно.

«Что я теперь с этим сделаю?» — подумал он.

Ответа не было.

Только тридцать четыре гигабайта в камере. И женщина с младенцем, которая сказала: «Не обещай».

Глава 3 "грязь прилипает"

Первые два дня после возвращения Лиам пытался делать вид, что ничего не случилось.

Утром — кофе «Как у бабушки». Лента «СоцГармонии». Лайки под новостями. Работа — двадцать три видео, сорок пять текстов, восемь аудио. Ризотто на обед. Вечером — фильм, который нейросеть выбрала сама. Про любовь. Лиам смотрел в экран, но не видел ни лиц, ни диалогов. Перед глазами стояло другое: серая кожа младенца, руки в кислотных ожогах, женщина, которая сказала «не обещай».

Он выключил фильм на середине.

— Мира, — сказал он. — Какая сегодня температура за бортом?

— Плюс двадцать два, Лиам. Давление в норме. Индекс счастья по району — 9.7.

— Почему упал?

— Зафиксировано три жалобы на шум от соседей на этаже 138. Инцидент урегулирован. Индекс восстановится в течение суток.

— Понятно.

Он прошёл на кухню, налил воды из синтезатора. Питьевая, высшая категория, с добавлением магния и калия. Вкус — «горный ручей». Лиам сделал глоток и вспомнил флягу, которую отдал старику. Тот пил жадно, не отрываясь. А потом передал женщине.

Он поставил стакан.

— Мира, а что ты знаешь о Равнинах?

— Информация о Равнинах относится к категории «Ограниченный доступ». Ваш текущий уровень допуска не позволяет—

— Я знаю. Забудь.

Он лёг спать. Нейросеть включила расслабляющую музыку — на этот раз шум прибоя. Лиам закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. Это было даже хуже, чем кошмары. Потому что в кошмарах хотя бы было что-то. А здесь — пустота. Такая же, как внутри. На третий день он позвонил Марку.

— Привет, — сказал он. Голос звучал чужим. — Встретимся?

— Конечно, — ответил Марк. — В «Атмосфере»? В час?

— Давай.

Он пришёл за пятнадцать минут до. Заказал чёрный кофе — настоящий, не синтезированный. В «Атмосфере» был такой. Привозят откуда-то из-за Купола, говорят, с плантаций, где работают живые люди. Кофе стоил дорого — десять кредитов за чашку. Лиам никогда раньше не заказывал. Сейчас заказал, не глядя на цену.

Принесли в маленькой фарфоровой чашке, с блюдцем и ложечкой. Лиам отхлебнул. Горько. Кисло. Не похоже на синтезированный. Но настояще. Чёрт возьми, впервые за три дня он почувствовал что-то кроме пустоты. Горечь на языке была честной.

Марк пришёл ровно в час. В новом пиджаке, выбритый, пахнущий одеколоном. Он сел напротив, улыбнулся своей быстрой улыбкой.

— Ты какой-то... не такой, — сказал он, присматриваясь. — Бледный. Спал плохо?

— Вроде того, — Лиам отодвинул чашку. — Слушай, Марк. У меня есть кое-что. Я тебе покажу. Но сначала пообещай, что никому не скажешь.

Марк моргнул.

— Что за тайны? Ты кого-то убил?

— Не смешно.

— Ладно, ладно. Обещаю. Никому не скажу.

Лиам огляделся. В ресторане было полно народу — обычная обеденная суета. Столики заняты. Официанты сную между рядами. В углу компания девчонок фоткала еду для соцсетей.

— Не здесь, — сказал Лиам. — Пойдём ко мне.

— Прямо сейчас? А обед?

— Возьмём с собой.

Он заказал два контейнера ризотто, расплатился картой, и они вышли. По пути к башне Лиам молчал. Марк тоже молчал, но косился на него с беспокойством. В лифте, когда двери закрылись, Марк спросил:

— С тобой точно всё в порядке? Ты какой-то... я не знаю. Дёрганый.

— Всё нормально. Увидишь.

Квартира встретила их голосом Миры: «Добрый день, Лиам. У вас гость. Марк Ковальски, уровень допуска — „друг“. Желаете предложить напитки?»

— Чай, — сказал Лиам. — Марк, что будешь?

— То же самое.

Они сели в гостиной. Лиам достал планшет — защищённый, рабочий, с шифрованием. Открыл папку, которую назвал «Отчёт». Там лежали видео. Необработанные, сырые, с трясущейся камерой и плохим звуком. Он выбрал самое короткое — женщина с младенцем. Нажал «воспроизвести».

Марк смотрел. Сначала с любопытством, потом — с недоумением. Потом его лицо начало меняться. Брови поползли вверх. Губы сжались. Когда женщина сказала «не обещай», он отвёл глаза.

— Выключи, — сказал он тихо. — Выключи, Лиам.

— Не хочешь смотреть дальше?

— Нет. Что это за хрень?

— Это правда, Марк. Деревня № 402. Я туда ездил. Туда, за Купол.

Марк побледнел. Не фигурально — реально побледнел, так, что веснушки на носу стали тёмными пятнами.

— Ты... — он сглотнул. — Ты что, псих? Как ты туда попал? Зачем?

— Помнишь тот комментарий? «ГлазаОткрой»? Про детей и столбняк?

— Ну.

— Он был прав. Всё правда. Я снял. Дети разбирают аккумуляторы. Старики отдают последний хлеб внукам. Вакцин нет. Воды нет. Ничего нет. Только грязь, смерть и Конфедерация, которая их бросила.

— Тихо, тихо, — Марк оглянулся на дверь, будто боялся, что кто-то подслушивает. — Не говори так громко.

— А почему я должен говорить тихо? — Лиам повысил голос. — Почему мы шепчемся о том, что происходит на самом деле?

— Потому что... — Марк запнулся. — Потому что ты не знаешь, кому можно верить. Может, это постановка. Может, эти люди — актёры. Может, кто-то заплатил им, чтобы они так сказали.

— Ты в это веришь?

— Я... не знаю. — Марк потёр лицо ладонями. У него вспотели руки — Лиам заметил, как блестят пальцы. — Лиам, ты вляпался. По-крупному. Ты не имел права туда ехать. Это запрещено. Ты подделал документы. Если узнают...

— Уже узнают, — перебил Лиам. — Я собираюсь это опубликовать.

Тишина.

Такая тишина, какой Лиам не слышал никогда. Даже Мира молчала — наверное, подумала, что они говорят о личном, и не стала вмешиваться.

Марк смотрел на него, как на сумасшедшего. Смесь страха, жалости и отвращения.

— Ты... ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Лиам, тебя посадят. Нет, хуже — тебя отправят в Сектор Перевоспитания. Ты знаешь, что это такое? Оттуда никто не возвращается. Или возвращаются другими. С пустыми глазами, как... как те люди в деревне.

— Может быть, — Лиам кивнул. — Но если я не опубликую, то кто? Ты? Другие? Все молчат, потому что боятся. Или потому что им удобно. Им хорошо под Куполом. Индекс счастья 9.8, кофе по утрам, вода с магнием.

— А ты не такой? — Марк усмехнулся криво. — Ты тоже пил этот кофе. И ничего, не жаловался.

— Потому что не знал.

— А теперь знаешь. И что? Стало легче?

— Нет, — Лиам помолчал. — Не легче. Но теперь я не могу делать вид.

Марк встал. Прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Остановился у окна. Внизу, в ста этажах, проплывали облака. Город-Сад-4 сиял, как новогодняя игрушка.

— У тебя есть план? — спросил Марк, не оборачиваясь.

— Да. Я выложу всё в старую сеть. На форумы, которые Цензор не контролирует. Есть такие — технари-отшельники, они сидят на коротких волнах. Конфедерация не может их заблокировать, потому что они постоянно меняют адреса. Я туда скину видео. Без комментариев. Просто файлы. Люди сами увидят.

— И ты думаешь, они поверят?

— А почему нет? — Лиам пожал плечами. — Там всё снято на камеру. Без монтажа. Без спецэффектов. Это не фейк. Это жизнь.

— Конфедерация скажет, что фейк. И большинство поверит Конфедерации. — Марк повернулся. — Лиам, ты наивный дурак. Люди не хотят правды. Им нужен покой. Им нужно, чтобы утром пахло кофе, а вечером нейросеть включала кино. Ты отнимешь у них этот покой — они тебя же и возненавидят.

— Пусть ненавидят, — сказал Лиам. — Но хотя бы узнают.

Марк долго молчал. Смотрел на свои руки, на потолок, на экран планшета, где застыло лицо женщины с младенцем. Потом вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Ты взрослый человек. Делай что хочешь. Я не буду тебя отговаривать. Но и помогать не буду. Не втягивай меня в это.

— Я и не втягиваю, — ответил Лиам. — Ты сам спросил.

— Да, спросил. Дурак. — Марк направился к двери. На пороге остановился. — Последний совет: сотри всё. Прямо сейчас. Забудь, как страшный сон. Живи дальше. У тебя хорошая работа, хорошая квартира, хороший индекс счастья. Зачем тебе это?

— Затем, — сказал Лиам тихо, — что в Деревне № 402 дети едят размоченные в воде крекеры, и это считается праздником.

Марк дёрнул плечом — то ли от злости, то ли от того, что не знал, что ответить. Вышел в коридор. Двери лифта закрылись за ним с мягким шипением.

Лиам остался один.

Он подошёл к окну, прислонился лбом к прохладному стеклу. Сто сороковой этаж. Внизу — облака. Ещё ниже — земля, которую он не видел, но теперь знал, какая она. Серая, гнилая, с ржавыми пятнами и людьми, которые копаются в мусоре в надежде найти кусок хлеба.

— Мира, — сказал он. — Воспроизведи видео из папки «Отчёт». Файл «Похороны».

— Воспроизводятся.

Экран на стене засветился. Шестеро мужчин несут что-то, завёрнутое в простыню. Земля. Глухой стук. Женщина, которая плачет без звука — потому что сил кричать уже нет.

Лиам смотрел и не отворачивался.

«Я должен это сделать, — подумал он. — Не ради себя. Даже не ради них. А потому, что если я не сделаю, то кто?»

Он сел за компьютер и начал готовить файлы к отправке.

Он работал всю ночь.

Видео нужно было перекодировать — старый протокол коротких волн требовал специфического формата, с низким битрейтом и высоким сжатием. Лиам никогда раньше этим не занимался, но старик в Деревне № 402 научил его. Показал на старом, разбитом телефоне, который работал от солнечной батареи.

— Запомни, парень, — сказал старик, глядя куда-то в сторону. — У них есть глушилки. Но короткая волна — она как вода. Найдёт щель. Только сжимай файлы до предела. Чтобы пролезли.

Лиам сжимал. Качество падало, лица становились размытыми, голоса — металлическими, похожими на речь роботов. Но суть оставалась. Женщина с младенцем. Старик, отдающий обед. Дети с аккумуляторами. Похороны.

В три часа ночи Мира вежливо спросила:

— Лиам, ваше время сна превысило рекомендуемую норму отсутствия сна. Рекомендую отдохнуть.

— Отстань, — буркнул Лиам.

— Я не могу отстать. Я забочусь о вашем здоровье.

— Тогда помолчи.

Мира замолчала. Но через десять минут снова подала голос:

— Зафиксировано необычное поведение: вы не спите уже девятнадцать часов. Если вы испытываете стресс, рекомендую обратиться к психологу Департамента гармонии. Запись доступна в течение часа.

— Нет, — сказал Лиам. — Не надо психолога.

Он работал дальше. К утру у него было тридцать четыре гигабайта сырого материала, пережатого в четырёхстах мегабайтах. Поместилось на флешку. Флешка лежала на столе — маленькая, серебристая, ничем не примечательная.

Лиам посмотрел на неё и подумал: «Вот она. Правда. Весит меньше спичечного коробка».

Он убрал флешку в карман куртки. Лёг на кровать, не раздеваясь, и закрыл глаза.

Сон не приходил.

Он лежал, смотрел в потолок и слушал, как где-то далеко — наверное, на этаже 138 — ссорятся соседи. Женщина кричала, мужчина отвечал басом. Потом хлопнула дверь. Потом стало тихо.

— Мира, — позвал Лиам. — Кто там ссорился?

— Конфликт на бытовой почве. Инцидент исчерпан. Индекс счастья по району восстановится к утру.

— А у меня? Какой у меня индекс?

Мира замялась. На секунду — нечеловечески долго для нейросети.

— Ваш индивидуальный индекс счастья в данный момент не поддаётся расчёту. Причина: нестабильное эмоциональное состояние. Рекомендую...

— Я знаю. Рекомендуешь психолога.

— Да.

Лиам усмехнулся. Впервые за четыре дня — усмехнулся. Не потому, что было смешно. А потому, что абсурд ситуации ударил в голову, как доза некачественного алкоголя. Нейросеть не может рассчитать его счастье. Потому что он видел мёртвых детей. А счастье не рассчитывается формулой.

Он встал, подошёл к окну. Рассвет начинался. Город-Сад-4 снова подкрашивался в розовато-оранжевые тона. Красиво. Уютно. Ложь.

— Завтра, — сказал он сам себе. — Завтра я это сделаю.

Он не знал, что завтра уже наступило. И что Марк, выйдя из его квартиры, не пошёл домой. Он пошёл в офис. И написал заявление в Отдел Ложной Информации.

С грифом «Анонимно. Срочно».

Потому что его индекс лояльности упал на три пункта, когда он смотрел видео. И он испугался. Испугался так, что вспотел ещё сильнее обычного. И решил: лучше предать друга, чем потерять квартиру, работу и кофе по утрам.

Он даже не заплакал, когда нажимал «отправить». Просто вытер потные ладони о брюки и пошёл пить синтезированный чай.

В конце концов, у каждого своя правда.

Глава 4 "Последний завтрак"

Лиам проснулся от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь.

Стук был негромким, но ритмичным — три удара, пауза, ещё три. Вежливым, но настойчивым. Как у человека, который не уйдёт, пока не откроют.

Он сел на кровати, не понимая, где находится. Секунда — и память вернулась, ударив под дых, как физическая боль. Деревня № 402. Женщина с младенцем. Марк, который побледнел и ушёл. Флешка в кармане куртки.

Стук повторился.

— Мира, кто там? — спросил Лиам хрипло.

— Посетитель не идентифицирован, — ответила ассистентка. — Камера в коридоре не фиксирует тепловой след.

— Как это — не фиксирует?

— Техническая ошибка. Рекомендую не открывать дверь до устранения неполадок.

Лиам замер. «Не фиксирует тепловой след» — такого никогда не случалось. Системы в «Небесном Лотосе» работали с точностью до сотых. Если камера не видела тепла, значит, либо кто-то взломал её, либо...

— Лиам, открой, — раздался голос из-за двери. Приглушённый, но знакомый. — Это я, Марк.

Лиам выдохнул. Сердце, которое успело подскочить к горлу, опустилось обратно в грудную клетку.

— Мира, почему ты сказала «не идентифицирован»? Это же Марк.

— Система временно не работает. Приношу извинения.

— Чёрт с тобой. — Лиам встал, прошлёпал босыми ногами к двери, нажал на сенсор. Створка ушла в стену.

В коридоре стоял Марк. Бледный, взъерошенный, с красными глазами — будто не спал всю ночь. Он сжимал в руке свой планшет и смотрел на Лиама так, как смотрят на приговорённого, которого уже не спасти.

— Заходи, — сказал Лиам. — Выглядишь хреново.

— Я и есть хреново, — Марк шагнул внутрь. Дверь закрылась. Он огляделся, будто проверял, нет ли кого-то постороннего. — Нам нужно поговорить.

— Говори.

— Не здесь. — Марк кивнул на потолок, где в углу висела камера. — Не при ней.

Лиам понял. Мира слушала. Всегда. И хотя она клялась, что не передаёт приватные разговоры третьим лицам, никто не знал наверняка. Система оставалась системой.

Он достал из кармана флешку, сунул в нагрудный карман рубашки. Взял Марка за локоть и повёл в ванную. Единственное место в квартире, где динамиков не было — потому что строители решили, что в ванной никто не говорит по делу.

Закрыли дверь. Встали у раковины.

— Говори, — сказал Лиам, включив воду на полную, чтобы создать шум.

— Ты не должен ничего публиковать, — выпалил Марк. — Вообще ничего. Удали всё. Сотри. И делай вид, что никогда туда не ездил.

— С чего вдруг? Вчера ты просто отказался помогать. Сегодня ты требуешь, чтобы я всё стёр. Что случилось?

Марк опустил глаза.

— Я... я не могу сказать. Но поверь мне. Опасно. Очень опасно.

— Марк, — Лиам повысил голос, перекрывая шум воды. — Ты меня пугаешь. Скажи прямо.

Марк молчал. Долго. Потом поднял глаза. В них стояли слёзы — не то от страха, не то от стыда.

— Я написал на тебя заявление, — сказал он шёпотом. — Вчера вечером. В ОЛИ.

Лиам не понял сначала. Слово «ОЛИ» повисло в воздухе, как граната с выдернутой чекой.

— Отдел Ложной Информации, — пояснил Марк, хотя Лиам и так знал. — Я не хотел. Но когда я ушёл от тебя... я испугался. Понимаешь? Я сидел в коридоре, ждал лифт, и вдруг понял, что мои руки трясутся. Не от того, что я увидел. А от того, что я это видел. И знал, что если молчу — я соучастник. А если скажу — предатель. И я выбрал... я выбрал сказать. Потому что у меня жена, Лиам. У меня ипотека на сто сороковой этаж. У меня кредит на машину. Если меня признают неблагонадёжным, я потеряю всё. Всё, понимаешь?

Лиам слушал и не верил. Не то чтобы не верил в предательство — он как раз всегда знал, что люди могут предать. Он не верил, что Марк, с которым они три года обедали вместе, смеялись над дурацкими роликами в соцсетях, пили синтезированный кофе и жаловались на начальство, мог вот так просто взять и...

— Ты идиот, — сказал Лиам спокойно. Не зло. Устало.

— Да, идиот. — Марк вытер глаза рукавом. — Я знаю. Но я не могу это отменить. Заявление уже приняли. Они будут здесь сегодня. Или завтра. Я не знаю когда. Я пришёл предупредить, чтобы ты успел... ну, спрятать или уничтожить.

— Спрятать? — Лиам усмехнулся. — А куда? У меня однокомнатная квартира. И камеры везде.

— Не знаю. Я не думал. Я просто... — Марк замолчал.

Вода шумела. Лиам смотрел на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, круги под глазами, несвежая рубашка. Чужой человек. За три дня он изменился так, будто прошло три года.

— Уходи, — сказал он.

— Лиам—

— Уходи, Марк. Я не злюсь. Просто... уходи. Пожалуйста.

Марк кивнул, выключил воду, открыл дверь. В коридоре он обернулся, хотел что-то сказать, но передумал. Вышел в лифт. Двери закрылись.

Лиам остался стоять в ванной, глядя на кафельную плитку. Плитка была белой, без единой трещины. Идеальной. Как вся его жизнь до прошлой недели.

— Мира, — позвал он, выйдя в гостиную. — Сколько у меня времени?

— Что вы имеете в виду?

— До того, как придут.

Мира помолчала. Потом сказала:

— Я не понимаю вопроса.

— Врёшь, — тихо сказал Лиам. — Ты всё понимаешь. Но ладно. Не отвечай.

Он подошёл к компьютеру. Включил. Открыл папку «Отчёт». Файлы лежали на месте — сто два ролика, четыреста семнадцать снимков. Он сжал их до четырёхсот мегабайт, как учил старик. Осталось только отправить.

Но куда?

Старик дал ему список адресов. Форум «Глубинная сеть», узел «Свободный эфир», чат «Открытые окна». Лиам открыл браузер, ввёл первый адрес. Долгая загрузка — страница не хотела открываться. Потом всё же появилась: чёрный фон, белый текст, никаких картинок. Старый форум, без защиты, без шифрования. Каким-то чудом он ещё работал.

Лиам зарегистрировался — выдумал никнейм «Свидетель402». Создал новую тему. Заголовок: «То, что вы не увидите в новостях».

Начал писать текст. Пальцы дрожали. Он писал коротко, без эмоций: «Я был в Деревне № 402. Снял на камеру. Вот ссылки на файлы. Скачивайте, смотрите, решайте сами». Потом прикрепил флешку, загрузил видео. Медленно — связь была древней, как тот форум. Процент загрузки полз: 10%, 15%, 23%...

Он смотрел на экран и думал о том, что Марк, наверное, уже дома. Пьёт успокоительное. Или не пьёт. Может, плачет в подушку. Или уже спит, потому что совесть — штука живучая, она быстро приспосабливается.

«Не суди его, — сказал он себе. — Ты бы на его месте сделал то же самое?»

Нет. Не сделал бы. Но он не был уверен. Потому что до прошлой недели он был таким же, как Марк. Уютным, сытым, с индексом счастья 9.8. Он бы тоже испугался. Может быть.

47%. 52%. 68%.

В дверь постучали.

Не так, как стучал Марк — вежливо и ритмично. По-другому. Коротко, резко, с силой. Бам-бам-бам. Как будто молотком.

Лиам замер.

— Лиам Вэллс, — раздалось из-за двери. Голос не Миры, не Марка. Мужской, спокойный, официальный. — Откройте. Поступил сигнал.

— Какой сигнал? — спросил Лиам, хотя знал.

— Откройте дверь. Вам будет лучше, если вы откроете сами.

79%. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

Лиам оглянулся на экран. Загрузка продолжалась, но медленно — связь тормозила, будто знала, что время на исходе.

— Откройте, — повторил голос. На этот раз жёстче.

— Мира, кто там? — спросил Лиам, хотя ответ уже знал.

— Сотрудники Отдела Ложной Информации, — ответила Мира. Голос у неё был ровным, будничным, как при объявлении погоды. — Рекомендую сотрудничать.

— Спасибо за совет.

88%. 92%.

— Лиам Вэллс, вы предупреждены. Если вы не откроете дверь в течение десяти секунд, мы применим штатные средства доступа.

— Какие штатные? — крикнул Лиам, но ответа не дождался.

95%. 97%.

Дверь зашипела — это её начали прожигать снаружи. Плазма, наверное. Или лазер. Лиам не разбирался в этих штуках. Он слышал только звук — высокий, противный, как комар над ухом.

99%...

Файл ушёл.

100%. Отправлено.

В тот же миг дверь вылетела внутрь. С грохотом, с треском, с запахом горелого пластика. Кусок металла весом в сотню килограммов врезался в стеллаж с наградами — грамоты «За активную гражданскую позицию» разлетелись веером.

В комнату вбежали трое.

В матовых шлемах, в чёрных бронекостюмах, без единого опознавательного знака. Высокие, одинаковые, как клоны. Один держал в руке короткую дубинку, двое других — что-то похожее на бластеры, но без стволов. Они двигались быстро, бесшумно, с той уверенностью, которая бывает только у профессионалов.

Лиам не успел даже встать из-за стола.

Его схватили за плечи, вывернули руку, прижали лицом к клавиатуре. Клавиши впились в щёку, оставив отпечатки.

— Не двигаться, — сказал тот, что с дубинкой. Голос спокойный, почти скучающий.

— Я не двигаюсь, — прохрипел Лиам в клавиатуру. — Что вам нужно?

— Вы знаете что.

Его обыскали. Быстро, профессионально. Вывернули карманы, сняли куртку, проверили подкладку. Нашли флешку — ту самую, с которой он только что отправил файлы. Один из бойцов поднял её перед глазами Лиама.

— Это?

— Моя работа, — сказал Лиам.

— Уже не ваша.

Флешку убрали в прозрачный контейнер, который достали из кармана на поясе. Потом проверили компьютер. Экран погас, но боец нажал какую-то кнопку на своём наруче, и изображение вернулось. Лиам увидел чёрный форум, белую надпись «Свидетель402» и полоску загрузки, которая показывала «100% — файл получен».

— Он отправил, — сказал боец тому, с дубинкой. — Не перехватили. Ушёл.

— Плохо, — ответил тот. — Свяжись с техотделом. Пусть проверят, куда именно.

Лиама подняли с пола. Поставили на ноги. Руки завели за спину, защёлкнули браслеты — ферромагнитные, тяжёлые, с тусклым синим свечением. Он попробовал дёрнуться — бесполезно. Браслеты сжались, впились в запястья, и он замер, чтобы не было больно.

— Вы имеете право хранить молчание, — начал боец тоном автомата. — Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас. Вы имеете право на адвоката, если адвокат будет признан благонадёжным. Вы имеете право на один звонок.

— Кому? — спросил Лиам. — Моя мать умерла пять лет назад.

— Это не наша проблема.

Его повели к выходу. В коридоре уже собрались соседи — пара с этажа 142, старушка со 139, молодой парень в трениках. Они смотрели во все глаза, но никто не спрашивал, что случилось. Потому что в Городе-Саде-4 было не принято задавать вопросы.

В лифте боец снял шлем. Лиам увидел обычное лицо — мужчина лет сорока, с усталыми глазами и коротким ёжиком седых волос. Не злой. Не добрый. Просто работник.

— Зачем ты это сделал, парень? — спросил он без интереса, скорее из вежливости.

— Что именно? — спросил Лиам. — Поехал? Снял? Опубликовал?

— Всё вместе.

— А вы? — Лиам посмотрел ему в глаза. — Вы бы хотели знать правду?

Мужчина вздохнул.

— Правда — это как воздух, — сказал он. — За Куполом он плохой. Под Куполом — хороший. Ты выбираешь, чем дышать. А потом не жалуешься.

Лифт остановился. Двери открылись в подземный гараж, которого Лиам никогда не видел. Серые стены, тусклый свет, запах бетона и машинного масла. В углу стоял чёрный фургон без окон, с гербом Конфедерации на боку — две переплетённые спирали, символ единства.

Его завели в фургон, усадили на жёсткую скамью. Браслеты пристегнули к поручню. Двери закрылись. Стало темно.

Фургон тронулся.

Лиам сидел в темноте, чувствуя, как вибрирует пол под ногами. Куда его везут — он не знал. В Сектор Перевоспитания «Сириус», как сказал офицер в том сне? Или в обычный изолятор? Или прямо к следователю?

«Неважно, — подумал он. — Важно другое. Файлы ушли. Я успел».

Он улыбнулся в темноте. Криво, почти по-детски.

«Мама, — подумал он. — Ты всегда говорила, что я слишком много лезу не в свои дела. Помнишь? Наверное, ты была права».

Фургон свернул, и Лиама качнуло. Он ударился плечом о стенку, но не почувствовал боли. Адреналин всё ещё кипел в крови.

Он закрыл глаза и попытался представить, что сейчас происходит там, на форуме. Кто-то скачивает файлы. Кто-то смотрит. Кто-то, может быть, плачет. Или злится. Или делает вид, что не видел.

«Этого достаточно, — сказал он себе. — Хотя бы один человек увидит. Хотя бы один поверит. И тогда...»

Тогда что?

Он не знал. И в этом незнании была странная, горькая свобода.

Фургон остановился. Двери открылись.

— Выходи, — сказал боец.

Лиам вышел. Перед ним была серая дверь без таблички, без ручки, без намёка на то, что за ней. Боец нажал на сенсор, дверь ушла в стену.

— Заходи.

Лиам шагнул внутрь.

Комната оказалась маленькой — шага три в длину, два в ширину. Стол, два стула, видеокамера на штативе в углу. На столе — стакан воды и папка с надписью «Лиам Вэллс, дело № 817-ОЛИ».

— Садись, — сказал боец, который снял шлем в лифте. Теперь он был без шлема, в обычной куртке, с нашивкой «ОЛИ. Капитан».

Лиам сел. Браслеты с него сняли — руки заныли, на запястьях остались красные полосы.

— Я капитан Соколов, — представился мужчина. — Буду вести твоё дело. Вопросы есть?

— Много, — сказал Лиам. — Но вы всё равно не ответите.

— Умный, — капитан кивнул. — Это хорошо. Умные быстрее понимают, когда игра закончена.

Он открыл папку, пролистал несколько страниц.

— Итак. Подделка документов на выезд. Несанкционированное покидание Города-Сада-4. Сбор информации без соответствующего разрешения. Подготовка к распространению материалов, порочащих Конфедерацию. — Он поднял глаза. — Плюс отягчающее: ты успел отправить часть материалов до задержания. Это добавит тебе минимум пять лет перевоспитания.

— Пять лет? — переспросил Лиам. — А максимальный срок?

— Максимальный — двадцать. Но я думаю, тебе дадут восемь-десять. Если будешь сотрудничать.

— Сотрудничать? — Лиам усмехнулся. — В каком смысле?

— Расскажешь, кто тебе помогал. Кто дал адреса форумов. Кто научил пользоваться короткими волнами. Мы знаем, что ты не сам до этого дошёл. Слишком сложно для аналитика контента.

— Старик из Деревни № 402, — сказал Лиам. — Я не знаю его имени.

— Адрес?

— Деревня № 402. Там все живут без адресов.

Капитан вздохнул, закрыл папку.

— Ты не облегчаешь себе жизнь, Вэллс.

— А вы не облегчаете жизнь им, — Лиам кивнул на папку, на камеру, на стены. — Тем, кто в Равнинах.

— Это разные вещи, — сказал капитан. — Я не отвечаю за Равнины. Я отвечаю за порядок в Городе. Ты нарушил порядок. За это будешь наказан.

— Порядок, — повторил Лиам, пробуя слово на вкус. — Знаете, капитан... я тоже верил в порядок. Неделю назад. А теперь я думаю, что порядок — это просто слово, которым люди оправдывают свои поступки. Вы — чтобы арестовывать меня. Марк — чтобы предать друга. Я — чтобы ехать туда, куда не надо. Все мы за порядком прячемся.

Капитан Соколов смотрел на него долго, без выражения.

— Ты слишком много думаешь для своего возраста, — сказал он наконец. — Это вредно. Особенно в твоём положении.

Он встал, вышел из комнаты. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком.

Лиам остался один.

Он сидел, смотрел на стакан воды. Вода была чистой, прозрачной, с пузырьками на стенках — наверное, газированная. Он взял стакан, сделал глоток. Вкус — «горный ручей». Такой же, как у него дома.

Он поставил стакан и подумал о том, что где-то там, в Деревне № 402, женщина с младенцем пьёт кислую воду из колодца и не знает, что он, Лиам Вэллс, сидит в серой комнате и ждёт приговора. Она не узнает никогда. Потому что новости о нём напишут коротко: «Задержан опасный преступник, распространитель фейков». И всё.

Он закрыл глаза.

— Мира, — сказал он шёпотом. Но Мира не ответила.

Потому что в этой комнате не было динамиков.

Глава 5 "Сириус"

Сектор Перевоспитания «Сириус» находился под землёй.

Лиам понял это, когда его вывели из фургона и повели по длинному коридору с низким потолком. Свет был не белым, как в Городе, и не жёлтым, как в лампах накаливания. Он был каким-то… больничным. Зеленовато-серым, от которого лицо казалось трупным, а стены — влажными, хотя на ощупь они оставались сухими.

— Пятьсот тридцать седьмой, — сказал конвоир, молодой парень с бегающими глазами. — Твоё новое имя. Запомни.

— У меня есть имя, — ответил Лиам.

— Было.

Они шли мимо металлических дверей без ручек, с маленькими окошками из матового стекла. За некоторыми дверями слышались голоса — кто-то плакал, кто-то монотонно повторял одну и ту же фразу, кто-то молчал так громко, что это было страшнее криков.

— Что здесь делают? — спросил Лиам, хотя боялся ответа.

— Перевоспитывают, — конвоир пожал плечами. — Ты же нарушил порядок. Тебя научат его любить.

— А если я уже его любил?

— Недостаточно сильно, раз ты здесь.

Лиам замолчал.

Они остановились у двери под номером 37. Конвоир приложил ладонь к сенсору — дверь открылась. Внутри оказалась камера. Три на четыре метра. Койка, привинченная к полу. Унитаз без крышки. Раковина. На стене — экран, размером с планшет.

— Заходи, — сказал конвоир. — Расписание придёт на экран. Не опаздывай. Если опоздаешь — накажут.

— Как?

— Узнаешь.

Дверь закрылась. Лиам остался один.

Он сел на койку, огляделся. В камере не было окна — только голые стены из серого пластика, койка, унитаз, раковина и экран. Пахло дезинфекцией и чем-то сладковатым, как в морге. Или в больнице. Или в месте, где люди теряют себя.

Он провёл рукой по стене. Холодная, гладкая, без единой царапины. Её невозможно было поцарапать, разбить, испортить. Идеальная тюрьма для идеального общества.

На экране загорелась надпись:

«Добро пожаловать в Сектор Перевоспитания „Сириус“. Ваш курс: 8 лет (минимальный) с возможностью сокращения при условии полного сотрудничества. Расписание:

07:00 — подъём 07:30 — завтрак 08:00 — лекция „Основы общественного договора“ 10:00 — групповая терапия 12:00 — обед 13:00 — трудовая терапия 16:00 — индивидуальная беседа 18:00 — ужин 19:00 — свободное время (просмотр одобренных материалов) 21:00 — отбой

Нарушения расписания влекут за собой санкции. Желаем продуктивного перевоспитания».

Лиам перечитал три раза.

Восемь лет. Восемь лет под землёй, без солнца, без ветра, без кофе «как у бабушки». Восемь лет лекций про общественный договор и групповых терапий.

«Я не выживу», — подумал он. И тут же понял, что это неправда. Он выживет. Потому что люди выживают везде — в Равнинах, в Деревне № 402, в подвалах Конфедерации. Организм цепляется за жизнь, даже когда разум говорит ему сдаться.

Он лёг на койку, закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

Разбудил его голос из динамика. Не Мира — другой, мужской, с металлическими нотками.

— Пятьсот тридцать седьмой. Подъём.

Лиам открыл глаза. Зелёный свет, серые стены. Он не сразу понял, где находится. Потом память вернулась — ударом под дых.

Он встал, умылся. Вода из крана была холодной и пахла хлоркой. Он вытер лицо рукавом — полотенца не было.

Дверь открылась сама.

В коридоре уже стояли другие — человек десять, все в одинаковых серых робах без карманов и без застёжек, только на липучках. Лиам заметил, что его одели так же, пока он спал. Он не помнил, когда именно — наверное, в сон вкололи что-то, чтобы не просыпался.

Люди были разными. Мужчины и женщины. Молодые и старые. У одних глаза ещё горели — как у Лиама, наверное. У других были пустыми, как у кукол. Они стояли ровно, не разговаривали, смотрели прямо перед собой.

— Построились, — сказал конвоир — другой, не вчерашний, но такой же молодой и с такими же бегающими глазами. — За мной.

Их повели в столовую. Длинное помещение с пластиковыми столами, привинченными к полу. На завтрак давали кашу — жидкую, безвкусную, серую. И чай — тёплую воду с привкусом ромашки. Лиам съел всё, потому что был голоден, как собака.

Рядом с ним сел мужчина лет сорока с залысинами и большим носом, похожим на картошку. Он ел медленно, со знанием дела, как человек, который сидит здесь не первый день.

— Новенький? — спросил он, не поднимая глаз.

— Да, — ответил Лиам.

— За что?

— Распространение запрещённой информации.

— А, — мужчина кивнул. — Меня за экономические преступления. Я торговал без лицензии. Пять лет. — Он поднял глаза, и Лиам увидел в них что-то живое. — Знаешь, сколько стоит лицензия на торговлю? Три годовых дохода. Никто не может её купить. Поэтому все торгуют без неё. И рано или поздно всех ловят.

— А вы почему не уехали в Равнины?

Мужчина усмехнулся.

— Там ещё хуже. Там нет даже этой каши.

Они доели молча. Конвоир свистнул — построение.

— Лекция, — сказал он. — Живо.

Лекционный зал оказался маленьким кинотеатром на двадцать мест. Кресла с подлокотниками, в которых неудобно сидеть дольше десяти минут. Впереди — экран, во всю стену.

На экране появилось лицо.

Президент Конфедерации. Тот самый — седой, статный, с улыбкой, которая говорила: «Я знаю про тебя всё, и ты мне нравишься».

— Доброе утро, граждане, — сказал Президент с экрана. Голос — мягкий, отеческий. — Сегодня мы поговорим о доверии.

Лиам почувствовал, как у него свело желчный. Он смотрел на это лицо, на эту улыбку, и вспоминал женщину с младенцем, старика с металлолома, детей с аккумуляторами. Тот же самый Президент. Та же улыбка. Те же новости о рекордах и процветании.

— Доверие — это основа нашего общества, — продолжал Президент. — Мы доверяем друг другу. Мы доверяем законам. Мы доверяем тем, кто нас защищает. А те, кто не доверяет... они просто заблуждаются. И наша задача — помочь им увидеть свет.

Лекция длилась два часа. Лиам не слушал. Он смотрел на экран и думал о том, сколько таких лекций ему предстоит выдержать. Восемь лет. Два часа в день. Шесть тысяч часов. Он представил это число и чуть не засмеялся вслух — от бессилия, от отчаяния, от абсурда.

После лекции была групповая терапия.

Их собрали в круг — десять человек в серых робах, и одна женщина-психолог в белом халате. Молодая, красивая, с гладкими волосами и безразличными глазами.

— Расскажите, что вы чувствуете, — сказала она. — Поделитесь. Это поможет вам понять себя.

Первым заговорил парень лет двадцати, с бритым затылком и татуировкой на шее — цифры, которые Лиам не разобрал.

— Я чувствую злость, — сказал парень. — На себя. Потому что я нарушил закон. Потому что я подвёл свою семью. Потому что я... — он запнулся, посмотрел на психолога. Та кивнула, поощряя. — Потому что я заслужил это наказание.

— Хорошо, — сказала психолог. — Принятие ответственности — первый шаг к исцелению.

Лиам смотрел на парня и не верил. Парень говорил так, будто репетировал. Или будто его заставили выучить текст. Или будто он сам в это верил — и это было самое страшное.

— А вы? — психолог повернулась к Лиаму. — Пятьсот тридцать седьмой. Расскажите о своих чувствах.

Лиам молчал.

— Это обязательно, — мягко сказала она. — Молчание — это сопротивление. Сопротивление — это негативный сигнал. Негативные сигналы замедляют ваше перевоспитание.

— Я чувствую... — Лиам замялся. Он хотел сказать «ненависть». Потом хотел сказать «страх». Потом хотел сказать «пустоту». Но вместо этого сказал: — Голод. Каша была невкусной.

Несколько человек в кругу усмехнулись. Психолог поджала губы.

— Это не конструктивно, — сказала она. — Попробуйте ещё раз.

— А если я не хочу?

— Тогда ваше пребывание здесь затянется. Мы не враги, пятьсот тридцать седьмой. Мы хотим вам помочь. Но вы должны захотеть сами.

Лиам промолчал. Психолог вздохнула, сделала пометку в планшете и перешла к следующему.

Трудовая терапия оказалась сборкой деталей.

Их привели в цех — огромное помещение с конвейером. На конвейере двигались маленькие пластиковые коробочки. Внутри каждой — микросхема, шесть винтиков и пружинка. Нужно было взять коробочку, вставить микросхему, закрутить винты специальным инструментом, положить пружинку, закрыть крышку. И так восемь часов.

— Норма, — сказал мастер — пожилой мужчина в синем халате, с седой щетиной и равнодушными глазами. — Сто коробочек в час. Кто не делает норму — не получает ужин.

— А кто делает? — спросил кто-то из заключённых.

— Тот получает ужин. И плюс один балл к рейтингу перевоспитания.

Лиам сел за конвейер. Инструмент оказался неудобным — тяжёлым, с короткой ручкой. Пальцы быстро заныли. К концу первого часа он собрал тридцать две коробочки вместо ста. Мастер подошёл, посмотрел на его работу, покачал головой.

— Слабо, — сказал он. — Очень слабо. Сегодня без ужина.

— Но я же старался, — сказал Лиам.

— Старайся лучше.

Во второй час он собрал сорок коробочек. В третий — пятьдесят две. Пальцы болели так, что он не мог их разогнуть. Пот выступил на лбу, скатился по щеке, упал на микросхему. Коробочка зашипела — короткое замыкание.

— Брак, — сказал мастер, подойдя. — Минус десять коробочек.

К концу смены Лиам собрал двести тринадцать коробочек. До нормы не хватило ста восьмидесяти семи.

Он не получил ужин.

В камеру он вернулся голодным, злым и обессиленным. Лёг на койку, уставился в потолок. Зелёный свет, серые стены.

— Мира, — сказал он шёпотом, но Миры не было.

Вместо неё динамик произнёс:

— Индивидуальная беседа через десять минут. Пятьсот тридцать седьмой, проследуйте в комнату 12.

Комната 12 оказалась такой же, как та, где его допрашивали в первый раз. Стол, стул, видеокамера. На стуле сидел капитан Соколов — тот самый, с усталыми глазами.

— Здравствуй, Вэллс, — сказал он. Как старому знакомому. — Садись.

Лиам сел.

— Как тебе здесь?

— Прекрасно, — сказал Лиам. — Каша отличная. Конвейер увлекательный. Групповая терапия — просто песня.

— Сарказм — это защитная реакция, — спокойно заметил Соколов. — Я понимаю. Ты злишься. Это нормально. Но злость пройдёт. Останется только принятие.

— Вы пришли поговорить о моих чувствах? Или есть конкретное дело?

Соколов улыбнулся — впервые. Улыбка была не злой, скорее усталой, как у учителя, который уже сотый раз объясняет двоечнику таблицу умножения.

— Конкретное, — сказал он. — Твои файлы, которые ты отправил. Мы их перехватили. Не все, но большинство. Однако один форум — «Открытые окна» — успел их скачать до того, как мы его заблокировали.

Лиам почувствовал, как сердце пропустило удар.

— И?

— И сейчас эти файлы гуляют по сети. Мы пытаемся их удалить, но появляются копии. Кто-то делает репосты. Кто-то комментирует.

— И что говорят?

— Разное. Кто-то верит. Кто-то — нет. Кто-то пишет, что это фейк, смонтировано нейросетью. Кто-то плачет. — Соколов помолчал. — В общем, шум есть. Небольшой. Но есть.

Лиам смотрел на капитана и не понимал, зачем тот ему это рассказывает. Зачем говорить с заключённым, почти преступником, о том, что его видео увидели люди?

— Зачем вы мне это говорите? — спросил он прямо.

— Потому что ты должен знать, — ответил Соколов. — Цену своих поступков. Ты думал, что опубликуешь правду — и мир перевернётся? Ничего не перевернулось. Лента «СоцГармонии» всё так же красная. Индекс счастья — 9.7. Президент улыбается. Твои файлы посмотрели три тысячи человек. В Городе-Саде-4 живёт два миллиона. Понимаешь? Три тысячи. Они не повлияли ни на что.

— Три тысячи — это уже кто-то, — сказал Лиам. — Для кого-то одного это может изменить жизнь.

— Или не изменить. — Соколов встал. — Ладно, Вэллс. Иди. У тебя завтра новый день. Новая лекция. Новая терапия. Новый конвейер.

— Спасибо за оптимизм.

— Не за что.

Лиам вышел из комнаты. В коридоре он остановился, прислонился спиной к стене, закрыл глаза.

Три тысячи.

Мало. Ничтожно мало. Капля в море. Но капля, которая попала в воду — и пошли круги. Маленькие, почти незаметные, но они пошли.

Он улыбнулся. Потом рассмеялся — тихо, чтобы не услышали конвоиры.

Смех в «Сириусе» был запрещён. Но он смеялся.

Ночью, когда зелёный свет выключили и в камере стало темно, Лиам услышал стук в стену.

Тук-тук. Тук-тук-тук.

Он сел на койке. Стук повторился — тихий, осторожный, с той стороны, где была соседняя камера. Раньше Лиам думал, что стены глухие. Но теперь понял — бетон пропускал вибрацию, если бить костяшками пальцев определённым образом.

Он постучал в ответ — три раза.

Пауза. Потом снова стук — длинная серия, неритмичная, похожая на азбуку Морзе. Лиам не знал азбуку Морзе. Он просто слушал и пытался понять.

Стук прекратился. Потом раздался шёпот — такой тихий, что пришлось приложить ухо к стене.

— Ты тот, кто снял деревню? — спросил шёпот. Голос был мужским, хриплым, старым.

— Да, — ответил Лиам шёпотом.

— Я видел твои видео. У меня был телефон... до того, как меня взяли. Я скачал. Смотрел. Всю ночь.

— И что вы думаете?

— Думаю, ты не врёшь. Я сам оттуда. Из Равнин. Меня взяли, когда я пытался перелезть через Купол. Хотел найти свою дочь. Она ушла в Город десять лет назад, и я не знаю, жива ли.

Лиам молчал.

— Ты сделал важное дело, — продолжал шёпот. — Даже если никто не узнает. Даже если тебя сотрут в порошок. Ты видел правду и не побоялся её показать. Это дорогого стоит.

— Спасибо, — сказал Лиам.

— Не благодари. — В шёпоте послышалась улыбка. — Лучше поспи. Завтра снова конвейер.

Стук прекратился. Старик замолчал.

Лиам лёг на спину, положил руки под голову и уставился в потолок. Темнота. Ни одного лучика света.

«Три тысячи, — подумал он. — Три тысячи — это больше, чем ноль. А больше нуля — это уже что-то».

Он закрыл глаза и впервые за много дней заснул спокойно.

Без снов. Без кошмаров. Просто — темнота и тишина.

И где-то далеко, над землёй, в Городе-Саде-4, люди пили утренний кофе и ставили лайки под новостями о рекордах рождаемости. Индекс счастья снова поднялся до 9.8.

Там, внизу, в «Сириусе», никто не знал про индекс.

Им было достаточно того, что они живы.

Глава 6 "Те, кто остались"

Восемь лет в «Сириусе» превратились в восемь тысяч одинаковых дней.

Лиам перестал считать их после первого года. Просто вставал по гудку, ел кашу, собирал коробочки на конвейере, слушал лекции про общественный договор, сидел на групповой терапии, ложился спать. И так по кругу, как белка в колесе, только белка хотя бы знала, зачем бежит.

Сначала он бунтовал.

Не вставал по гудку — получал наказание: сутки в карцере, где не было даже койки, только голый пол и темнота. Отказывался есть — получал внутривенные инъекции питательных растворов, от которых кружилась голова и тошнило. Не работал на конвейере — ему выключали свет в камере на три дня, и он сидел в темноте, слушая, как сосед-старик стучит по стене азбукой Морзе.

Потом он научился притворяться.

Притворяться, что верит. Притворяться, что каша вкусная. Притворяться, что лекции президента вдохновляют. Притворяться, что групповая терапия помогает. Он стал идеальным заключённым — тихим, послушным, без единого замечания.

— Пятьсот тридцать седьмой показывает отличную динамику, — говорила психолог в белом халате на ежемесячной комиссии. — Рекомендую сократить срок на шесть месяцев.

Ему сократили. Потом ещё на шесть. Потом ещё.

Он вышел через пять лет и четыре месяца.

День освобождения был серым.

Не таким, как под Куполом — там небо всегда розовело на рассвете. Серым, как бетон, как робы заключённых, как лица конвоиров. Лиам стоял у ворот «Сириуса» — металлическая решётка, за которой начинался Город. Не центральный, не парадный, а самый обычный: грязноватые улицы, обшарпанные дома, редкие прохожие в поношенной одежде.

— Свободен, — сказал конвоир, толкнув его в спину.

Лиам шагнул вперёд. Решётка за ним закрылась. Он не обернулся.

В кармане у него была пластиковая карта с пятьюстами кредитами — «подъёмные» для бывших заключённых. И справка о перевоспитании, в которой большими буквами значилось: «Лиам Вэллс полностью реабилитирован. Социально безопасен. Рекомендован к трудоустройству на должности, не требующие высокого уровня доверия».

Он сунул справку в карман и пошёл в город.

Первым делом — еда. Не синтезированная, не тюремная каша, а настоящая. Он нашёл маленькую забегаловку на первом этаже обветшалого дома, купил два пирожка с капустой и стакан компота. Пирожки были жирными, горячими, с хрустящей корочкой. Лиам съел их за минуту, обжёг нёбо, но не почувствовал боли.

— Ещё, — сказал он продавщице, женщине лет пятидесяти с усталыми глазами. — Дайте ещё пять.

— Денег-то хватит? — спросила она, но отсчитала.

— Хватит.

Он съел ещё пять. Потом выпил компот. Потом сидел, смотрел на пустую тарелку и чувствовал, как к нему возвращается что-то, чего не было пять лет. Не счастье — нет. Просто ощущение, что он живой. Что сердце бьётся, лёгкие дышат, пирожки имеют вкус.

— Ты откуда такой голодный? — спросила продавщица. — С нижних ярусов?

— Почти, — ответил Лиам. — Из «Сириуса».

Она не удивилась. Только кивнула.

— Мой племянник там был. За кражу. Три года. Вышел — не разговаривает. Совсем. Только смотрит и молчит.

— Я разговариваю, — сказал Лиам. — Но тоже молчу много. Привык.

Он расплатился, вышел на улицу. Город дышал бензином, влажным асфальтом и дешёвым табаком. Не так стерильно, как в «Небесном Лотосе», зато по-настоящему.

«Небесный Лотос».

Лиам поднял голову. Башня возвышалась где-то вдалеке, уходя в облака. Стекло, свет, идеальные линии. Он больше не жил там, конечно. Квартиру конфисковали, вещи разобрали сотрудники ОЛИ, счета заморозили. Вся его прошлая жизнь осталась там, наверху, среди индексов счастья и кофе «как у бабушки».

А он стоял внизу, в районе, который назывался «Старый город» — место, куда ссылали тех, кто не дотянул до нормативов, но не нарушил закон настолько, чтобы попасть в «Сириус». Тут жили неудачники, больные, старики, бывшие заключённые. И Лиам теперь был одним из них.

Он снял комнату в общежитии. Двенадцать квадратных метров, койка, тумбочка, общий душ на этаже. Стены — грязно-жёлтые, с трещинами. Пахло сыростью и чужими жизнями. Хозяйка — баба Зина, сухонькая старуха с цепким взглядом — взяла за месяц вперёд, двести кредитов.

— Работать будешь? — спросила она.

— Буду, — ответил Лиам. — Ищу.

— Ищи. Только без глупостей. У меня тут порядок.

— Какой порядок?

— Такой, что соседи не жалуются. Третий этаж, комната двенадцать. Ключ не потеряй — замену стоит сто кредитов.

Лиам взял ключ, поднялся на третий этаж. Коридор был узким, с облупившейся краской на стенах. Из-за дверей доносились голоса — кто-то ругался, кто-то плакал, кто-то слушал радио — старое, аналоговое, с треском и шумами.

Он открыл свою комнату, бросил рюкзак на койку и сел на подоконник. Окно выходило во двор — серый колодец, внизу баки с мусором, трое мужиков курят у подъезда.

«Так вот ты какая, свобода», — подумал он.

Работу он нашёл через неделю.

Грузчик в складском терминале. Смена — двенадцать часов, оплата — десять кредитов в час. Работа грязная, тяжёлая, без выходных. Кормили за свой счёт — суп из пакетика и хлеб с маслом. Лиам вкалывал как проклятый, потому что боялся безделья. Безделье заставляло думать. А думать он не хотел.

Он перестал смотреть новости. Не открывал «СоцГармонию». Не включал экран в комнате, хотя баба Зина сказала, что экран есть в коридоре на первом этаже. Он избегал информации, как аллергик избегает пыльцы. Потому что знал: если увидит лицо президента, если прочитает про рекорды и рост счастья, то сорвётся. Ударит стену кулаком. Или заплачет. Или снова пойдёт туда, куда не надо.

Однажды, возвращаясь со смены, он увидел на углу улицы старую газету. Бумажную — такие ещё печатали для нижних ярусов, потому что не всем хватало кредитов на цифровые подписки. Газета была трёхдневной давности. На первой полосе — тот самый заголовок:

«Конфедерация празднует десятилетие стабильности: безработица отсутствует в 99% Мегаполисов!»

Лиам остановился. Смотрел на газету, как кролик на удава.

За пять лет, пока он сидел в «Сириусе», цифра выросла. Было 98%, стало 99%. Ещё один процент. Ещё один шаг к совершенству.

— Эй, парень, — окликнул его продавец газет, мужик в драной безрукавке. — Брать будешь?

— Нет, — сказал Лиам. — Не надо.

Он пошёл дальше, но перед глазами всё ещё стоял заголовок.

«99%». Куда исчез один процент? Может, его отправили в «Сириус»? Или в Равнины? Или просто стёрли из статистики, как неудобную цифру?

Он не знал. И не хотел знать.

Но ночью ему приснился старик из Деревни № 402. Тот самый, который отдал свой обед внуку. Старик стоял посреди серого поля, смотрел на Лиама и молчал. Молчал долго, так, что стало не по себе. А потом сказал:

— Ты обещал.

Лиам проснулся в поту, сел на койке, обхватил голову руками.

— Я не обещал, — сказал он в пустоту. — Я не говорил «обещаю».

Но старик во сне смотрел на него, и взгляд был тяжёлым, как земля на похоронах.

Через месяц он уволился с терминала.

Не потому, что не мог работать — мог. А потому, что понял: он не живёт. Он существует. Жрёт суп из пакетика, таскает ящики, спит на скрипучей койке, и в этом нет смысла. Как в сборке коробочек на конвейере. Только там была камера и охрана, а здесь — «свобода» без свободы.

Он пошёл в другую часть города. Туда, куда обычно не совались бывшие граждане с чистой репутацией. В район портовых складов, где пахло рыбой, мазутом и отчаянием. Там он нашёл старика с ящиком инструментов — тот чинил старые дроны, которые списывали из Города и сбрасывали вниз. Старика звали Коля. Ему было за шестьдесят, он недослышал на одно ухо и пил горькую, но дроны чинил лучше любых автоматов.

— Работа нужна? — спросил Коля, глядя на Лиама мутноватыми глазами.

— Нужна, — ответил Лиам.

— А чего умеешь?

— Раньше контент анализировал. Видео смотрел.

— Здесь видео не смотрят. Здесь руками работают. — Коля протянул ему отвёртку. — Держи. Начни с малого. Разбери вон тот дрон. Только осторожно, там аккумулятор может взорваться.

Лиам взял отвёртку и принялся за дело.

Оказалось, что разбирать дроны — это не намного сложнее, чем собирать коробочки. Но приятнее. Потому что дрон был когда-то в небе. Летал. Служил. А теперь его разбирали на запчасти, чтобы починить другой дрон, который ещё мог подняться.

— Ты из «Сириуса»? — спросил Коля, когда Лиам закончил с первым дроном.

— Откуда знаешь?

— По рукам видно. У зеков особые мозоли. И взгляд такой... как у побитой собаки. Не обижайся.

— Не обижаюсь, — сказал Лиам. — Вы тоже сидели?

— Я? — Коля усмехнулся. — Я два раза. Первый — за тунеядство в старые времена. Второй — за то, что написал письмо президенту с просьбой улучшить пенсии. Дали три года. Вышел — и никому не нужен. Жена ушла. Дети не звонят. А дроны — они молчат, зато не предают.

Коля закурил самокрутку, пустил дым в потолок.

— А ты за что сидел?

— За правду, — тихо сказал Лиам.

— Это хуже всего, — Коля кивнул. — За правду дают больше, чем за убийство. Потому что правда опаснее.

Он замолчал. Лиам тоже молчал. Только дрон в его руках тихонько жужжал — остатки энергии в аккумуляторе.

— Слушай, парень, — сказал Коля после долгой паузы. — А ты вообще знаешь, что твои видео посмотрели полмиллиона человек?

Лиам выронил отвёртку.

— Что?

— Полмиллиона, — повторил Коля. — Я слежу. У меня есть знакомые технари, они обходят блокировки. Твои файлы разошлись. Их копируют, пересылают, прячут на старых серверах. Конфедерация борется, но не может всё удалить. Как гидре головы отрубать — на месте одной вырастают две.

— Полмиллиона, — повторил Лиам, как заклинание. — Это... это больше, чем три тысячи.

— Гораздо больше. — Коля потушил самокрутку, придавив пальцем. — И знаешь, что самое смешное? Некоторые верят. Я не говорю, что все. Но некоторые — да. Они пишут на форумах: «Смотрите, это не фейк, это правда». Их блокируют. Они снова пишут. Это как... как эхо. Помнишь эхо? Кричишь в горах — а тебе отвечают. Даже если ты уже замолчал.

Лиам сидел не двигаясь. Отвёртка лежала на полу. Дрон в руках затих — аккумулятор сел окончательно.

— Полмиллиона, — сказал он в третий раз. Теперь шёпотом.

Коля посмотрел на него с непонятной жалостью.

— Ты думал, ты один? Нет, парень. Ты просто первый, кого поймали. Потом были другие. Потом ещё. Многие сейчас в «Сириусе». Или уже вышли. Или ещё не вошли, но скоро войдут. А видео живут. И люди смотрят. И некоторые из них перестают верить новостям про 99% счастья.

Лиам медленно опустил дрон на верстак. Взял отвёртку. Посмотрел на неё, потом на свои руки. Руки дрожали. Мелко, противно, как в тот день, когда он снимал похороны в Деревне № 402.

— Коля, — сказал он. — А вы не знаете... что стало с той женщиной? С младенцем?

— С какой?

— Которую я снял. Которая сказала «не обещай».

Коля покачал головой.

— Не знаю, парень. Деревня № 402... говорят, её закрыли через год после твоего ареста. Людей переселили. Куда — неизвестно. Может, в другую деревню. Может, в «Сириус». А может...

Он не договорил. Лиам не стал спрашивать.

В ту ночь он долго не спал.

Лежал на койке, смотрел в потолок и слушал, как за стеной кто-то кашляет. Кашель был сухим, надрывным, как у чахоточного. Лиам думал о полмиллионе человек. Один, два, три — полмиллиона. Это целый город. Целый Город-Сад, только не на 140 этажах, а там, в сети, среди блокировок и глушилок.

Они видели правду. Что-то изменилось в них. Может быть, чуть-чуть. Может быть, настолько, чтобы задуматься. Подписать петицию. Переслать ссылку другу. Поставить лайк под постом, который через час удалят.

Эхо.

Он снова подумал о старике из сна. О том, что тот сказал: «Ты обещал». Лиам не обещал — он просто сделал, что мог. А потом его поймали, посадили, вынули из него пять лет жизни. И он не знал, получилось ли что-то. Изменилось ли что-то.

Теперь знал. Не всё. Но полмиллиона — это не ноль.

Он сел на койке, достал из рюкзака листок бумаги и ручку. Ручка почти не писала — чернила высохли. Он разогрел её дыханием, помахал в воздухе. Начал писать.

*«Дорогая женщина из Деревни № 402. Я не знаю вашего имени. Я тот, кто снимал вас на камеру. Вы сказали мне „не обещай“. Я не обещал. Но я сделал всё, что мог. Надеюсь, вы и ваш ребёнок живы. Надеюсь, вы когда-нибудь прочитаете это письмо. Я не знаю, где вы. Может быть, вас уже нет. Но если есть — знайте: я вас не забыл. Никто из тех, кто видел ваше лицо на видео, не забыл. Вы не одни».*

Он перечитал, подумал и добавил внизу:

«Вы говорили, помогать легко только обещать. Вы правы. Но иногда помогать можно просто тем, что не молчишь. Я не молчал. И больше не буду».

Он сложил листок вчетверо, сунул в карман. Не знал, кому его отдать. Но чувствовал, что должен написать. Для себя. Чтобы помнить.

За стеной кто-то закашлялся снова. Лиам закрыл глаза и подумал о том, что завтра придёт к Коле, возьмёт в руки отвёртку и продолжит чинить дроны. Не потому, что это его работа. А потому, что в этой бессмысленной, на первый взгляд, возне было что-то честное.

Дрон, который он починит, может быть, поднимется в небо. Пролетит над Городом. Увидит землю с высоты. И, может быть, заметит там, внизу, серую точку Деревни № 402.

Или то, что от неё осталось.

Глава 7 "Эхо"

Он проработал у Коли почти год.

Чинил дроны — старые, разбитые, списанные. Коля показывал: вот эту плату можно спаять, если не жалко пальцев. Вот этот аккумулятор ещё живой, только контакты окислились. Вот этот пропеллер — выкинь, он не балансирует, с таким дрон упадёт на голову какому-нибудь ребенку.

Лиам учился быстро. Пальцы запоминали движения. Отвёртка, паяльник, пинцет — инструменты стали продолжением рук. Раньше он анализировал контент, смотрел видео, ставил лайки. Теперь он анализировал детали, смотрел на платы, ставил заплатки. Коля говорил, что это одно и то же.

— Везде нужно видеть, где сломано, — говорил он, попыхивая самокруткой. — В видео — там сломана правда. В дроне — сломана плата. Почини одно, починишь и другое.

Лиам не спорил.

Он жил в своей двенадцатиметровой комнате, платил бабе Зине двести кредитов в месяц, раз в неделю ходил в баню — единственное место, где можно было отмыться от мазута и старой смазки. Иногда покупал газету. Иногда нет. Новости его больше не волновали. Он знал, что там пишут: всё хорошо, всё растёт, индекс счастья бьёт рекорды.

Но однажды, ворочая ржавый ящик с запчастями, он нашел на дне старый телефон.

Не тот, с камерой, не тот, что был у него раньше. Чужой. Чей-то забытый, с разбитым экраном и засохшей грязью в щелях. Лиам сунул его в карман, принёс в мастерскую, починил. Заменил дисплей, спаял отсоединившийся шлейф, прошил заново.

Телефон ожил и замигал значками уведомлений.

Сто двадцать три сообщения.

Лиам сел на табурет, облокотился о верстак. Открыл первое.

*«Это правда? Я не знаю. Я живу в Городе-Саде-7. У нас никогда не было таких деревень. Но видео выглядит настоящим. У меня двоюродный брат работает в доставке, он говорит, что за Куполом... ладно, не буду. Если это правда — я больше не могу пить этот чёртов кофе по утрам».*

Второе.

«Ты псих. Такое не публикуют. Такое показывают в новостях, когда хотят напугать. Ты просто провокатор».

Третье.

«Я была в Равнинах. Пять лет назад. Добровольцем. Всё, что ты снял — это ещё цветочки. Я не хочу об этом говорить. Спасибо, что не промолчал».

Лиам листал дальше. Сообщения были с форумов, из чатов, с анонимных досок. Кто-то пересылал их копиями, кто-то скриншотами, кто-то просто цитировал.

Всего сто двадцать три. Огромная часть — мусор: оскорбления, призывы удалить, угрозы. Но были и другие. Те, от которых щипало в носу.

Одно сообщение заставило его замереть.

*«Я из Деревни 402. Меня зовут не скажу. Но я помню того парня с камерой. Он отдал нам сухпайки. Его посадили, наверное. Жалко. Мы все ждали, что после его видео что-то изменится. Ничего не изменилось. Нас переселили в другую деревню, 511. Здесь так же. Может, хуже. Если ты читаешь это, парень — мы не забыли. Ты был у нас три дня, а мы помним твоё лицо. Жаль, что ты не смог ничего сделать. Но спасибо. Хотя бы кто-то нас увидел».*

Лиам перечитал три раза. Потом набрал ответ, но не отправил. Потому что телефон был без сети — он подключился к старым узлам только для чтения. Ответить было нельзя.

Он выключил экран. Посидел, глядя в стену.

— Коля, — позвал он. Старик возился с дроном в углу, не поднимая головы. — Ты говорил, что знаешь технарей. А они могут... найти человека? По косвенным признакам?

— Смотря какого, — Коля отложил паяльник. — В сети — легко. В реальности — сложно. Особенно если человек в Равнинах. Там нет адресов. Там есть только координаты, которые меняются каждый месяц.

— А если человек сам оставил след? Написал где-то сообщение?

— Тогда можно попробовать. Но зачем тебе?

Лиам помолчал.

— Хочу сказать спасибо, — наконец сказал он. — И спросить, жива ли женщина с ребёнком. Я её снимал. Она говорила мне «не обещай». Я не обещал. Но я хочу узнать, что с ними стало.

Коля вздохнул, почесал седую щетину.

— Парень, ты идиот. Ты вышел из «Сириуса», у тебя есть крыша над головой, работа, свобода — относительная, но свобода. И ты хочешь снова лезть туда, откуда тебя едва вытащили?

— Хочу, — сказал Лиам. — Идиот, да. Но хочу.

— Ладно, — Коля потянулся за своим старым планшетом. — Дай мне текст сообщения. И время. Я спрошу у своих. Ничего не обещаю.

— Я тоже не обещаю, — сказал Лиам.

Они оба усмехнулись. Горько.

Три недели прошли в ожидании.

Лиам работал, как обычно. Чинил дроны, разбирал запчасти, паял платы. Но каждое утро заходил к Коле и молча смотрел на него. Коля качал головой.

— Ещё нет. Ищут.

На четвёртую неделю старик позвал его вечером. В мастерской горела единственная лампочка — тусклая, на пятьдесят ватт. Коля сидел за столом, перед ним лежал листок бумаги с координатами.

— Нашли, — сказал он. — Деревня 511. Сейчас там. Женщина жива. Ребёнок тоже. Мальчик. Ему уже... — Коля сверился с записями, — ...шесть лет, наверное. Здоров? Не знаю. Живы оба. Им помогают волонтёры из числа бывших — тех, кто вышел из «Сириуса» и не нашёл себя в Городе. Их немного, но они работают в Равнинах. Тайно. Конфедерация об этом знает, но закрывает глаза, пока помощь не политическая.

— Где эта деревня? — спросил Лиам.

— Зачем тебе? Ты туда не попадёшь. Вторую визу тебе никто не даст.

— Я не собираюсь просить визу.

Коля поднял голову. Глаза у него были мутными, но внимательными.

— Ты что задумал? Снова подделать документы? Ты хоть понимаешь, что будет, если тебя поймают во второй раз? В «Сириус» ты можешь больше не вернуться. Есть лагеря другого типа. Оттуда не выходят.

— Знаю, — сказал Лиам. — Но я должен её увидеть. Хотя бы раз. Сказать, что не всё зря.

Коля долго молчал. Потом кивнул, будто принял какое-то решение.

— Есть один путь, — сказал он медленно. — Нелегальный. Контрабандисты возят людей в Равнины и обратно. За деньги. Дорого. Небезопасно. Могут сдать, могут убить, могут оставить там. Но если ты готов рискнуть...

— Сколько? — перебил Лиам.

— Пять тысяч кредитов.

У Лиама было около тысячи. Он откладывал почти всё, что зарабатывал — ел дешёвые супы, не пил, не курил, ходил пешком. Но пять тысяч — это полгода работы, если не болеть и не тратиться.

— Достану, — сказал он. — Дайте мне контакты.

Коля написал на листке адрес. Не электронный — обычный, человеческий. «Склад №47, Портовый район. Спросить Барсука».

— Барс? — переспросил Лиам.

— Барсук. Он не любит, когда его называют Барсом. Проверено.

Лиам спрятал листок в карман.

Три месяца он собирал деньги.

Работал по двенадцать часов, брал подработки — разгружал фуры, убирал мусор в терминале, помогал соседям чинить старые обогреватели. Спал по четыре-пять часов. Экономил на всём, даже на бане — мылся холодной водой из крана, зубы чистил содой.

Баба Зина ругалась: «Парень, ты себя угробишь. На кой тебе эти деньги? Купил бы себе нормальную куртку, девушку нашёл...»

— Не нужна мне девушка, — отвечал Лиам. — И куртка не нужна.

— Глупый ты, — вздыхала старуха и давала ему лишнюю порцию каши.

Накопив четыре тысячи семьсот, он пошёл к Барсуку.

Склад №47 в Портовом районе был похож на все склады — серый, облупленный, с ржавыми воротами. Внутри пахло рыбой и машинным маслом. Мужики в грязных комбинезонах таскали ящики, матерились, курили.

Барсук сидел в подсобке. Низкий, плотный, с бритой головой и маленькими глазками, которые смотрели на мир с подозрением. Когда Лиам вошёл, Барсук даже не поднял головы — листал какой-то журнал с картинками дорогих машин.

— Кто? — спросил он.

— Лиам. От Кол.

— Какого Коли?

— Который чинит дронов.

Барсук поднял глаза. Разглядывал Лиама долго, как будто сканировал.

— А, тот самый. С видео. — Он усмехнулся. — Знал, что ты рано или поздно придёшь. Все приходите. Сначала снимаете, потом садитесь, потом выходите, потом хотите вернуться. Ненормальные.

— Мне нужно в Деревню 511, — сказал Лиам.

— Семь тысяч.

— У меня четыре с половиной. — Лиам положил на стол деньги. Барсук посмотрел на пачку, но не тронул.

— Мало.

— Больше нет. Я копил три месяца.

— Не мои проблемы.

Лиам стоял, не уходя. Барсук вздохнул, почесал затылок.

— Ладно. Скажи спасибо, что я добрый. Четыре пятьсот. Но только в один конец. И назад ты сам.

— В один конец? — Лиам не понял.

— Туда — да. Оттуда — нет. Обратный рейс стоит столько же. Или ты думал, это такси туда-обратно?

Лиам молчал. У него не было ещё четырёх тысяч.

— Я найду, — сказал он наконец. — Через месяц.

— Через месяц у меня другие планы, — отрезал Барсук. — Либо сейчас — либо никогда. Решай.

Лиам смотрел на деньги, которые лежали на столе. Четыре тысячи пятьсот кредитов. Три месяца жизни. И всего одна дорога.

«Назад я как-нибудь сам, — подумал он. — Пешком. Или убьют. Неважно».

— Идёт, — сказал он. — В один конец.

Барсук кивнул, спрятал деньги в карман.

— Завтра в шесть утра. Приходи на пакгауз 12. Не опаздывай. И надень что-нибудь немаркое. В Равнинах грязно.

— Я знаю, — сказал Лиам.

Он вышел со склада. Над Городом зажигались огни — миллионы окон, миллионы жизней, каждая под своим Куполом счастья.

Он посмотрел на небо. Сквозь искусственную дымку пробивались звёзды — настоящие, давние, которым плевать на индексы и рекорды.

«Завтра, — подумал он. — Завтра я увижу её. Спрошу, как мальчик. Скажу, что не забыл».

И почему-то стало легче.

В шесть утра он стоял у пакгауза 12.

Барсук уже был там, с двумя молчаливыми мужиками в чёрных куртках. Пахло дизелем и сырой землёй. За пакгаузом стоял старый грузовой фургон — не маглев, а обычный, колёсный, с облезшей краской.

— Садись, — сказал Барсук, открывая дверь. Внутри не было сидений — только грязный пол и какие-то ящики.

Лиам залез внутрь. Дверь захлопнулась. Темнота. Запах бензина и чужого пота.

Фургон тронулся.

Он ехал долго — час, два, три. Лиам потерял счёт времени. Подвеска гремела на каждой кочке, его швыряло из стороны в сторону. Он ударился плечом, потом головой, потом снова плечом.

Фургон остановился. Дверь открылась.

— Приехали, — сказал Барсук. — Выходи.

Лиам вылез. Ноги не слушались — затекли, он споткнулся, чуть не упал.

Перед ним была равнина. Серая, как в прошлый раз. Небо — низкое, тяжёлое. И деревня. Не та, не 402, другая. Дома — такие же серые, приземистые. И люди. Несколько фигур у дороги, смотрят в сторону фургона с равнодушием, которое бывает только у тех, кто привык к чужакам.

— Деревня 511, — сказал Барсук. — Дальше сам. Если захочешь вернуться — через пять дней будет другой фургон. Стоит, как я сказал. Деньги принесёшь мне. Или не принесёшь.

Он захлопнул дверь. Фургон развернулся и уехал, оставив Лиама одного посреди серой земли.

Лиам стоял и смотрел на деревню.

«Я здесь, — подумал он. — Через пять лет. Снова».

Он сделал шаг. Потом другой. Потом пошёл.

Найти женщину оказалось легче, чем он думал.

В деревне не было табличек с названиями улиц. Но первая же старуха, которую он спросил, махнула рукой в сторону крайней хибары.

— Танька? А тебе зачем? — спросила она, щурясь.

— Я старый знакомый. Из Города.

— Из Города, говоришь, — старуха сплюнула. — Много вас тут ходит. То за данью, то с камерами. Не верю я вам.

— Можете не верить. Мне просто поговорить.

Старуха махнула рукой и ушла.

Лиам подошёл к хибаре. Дверь — фанера, прибитая гвоздями. Окно затянуто полиэтиленом. Он постучал.

— Кто там? — спросил голос изнутри. Женский. Усталый. Не тот, который он помнил, но похожий.

— Я — из Города. Я был здесь. Пять лет назад. В Деревне 402. У меня была камера. Я снимал вас... с ребёнком.

Тишина.

Потом дверь открылась.

Женщина стояла на пороге. Старше, конечно. Лицо в морщинах — глубже, чем было. Но глаза — те же. Тяжёлые, усталые, но живые.

— Ты, — сказала она. — Тот, который не обещал.

— Я, — ответил Лиам. — Можно войти?

Она посторонилась.

Внутри было темно и бедно. Лавка, стол, чугунная печка. На лавке сидел мальчик лет шести — худой, светловолосый, с большими серыми глазами. Смотрел на Лиама без страха, скорее с любопытством.

— Это твой? — спросил Лиам.

— Мой, — женщина кивнула. — Его зовут Дэн. Он не помнит тех дней. Он был младенцем.

Лиам присел на корточки перед мальчиком.

— Привет, Дэн.

— Привет, — ответил мальчик. — А ты кто?

— Я... — Лиам запнулся. — Я друг твоей мамы. Давний.

Он поднял глаза на женщину.

— Я вас искал. Долго. Пять лет. Узнал, что вы здесь. Приехал сказать... сказать, что ваше лицо — то, которое я снял — его видели сотни тысяч человек. Может, миллион. Они не забыли. Я не забыл.

Женщина опустилась на лавку, прижала к себе сына.

— А мы и не знали, — тихо сказала она. — Здесь нет связи. Мы живём, как жили. Комбайны всё так же ломаются. Вакцин всё так же нет. Иногда приходят волонтёры, приносят лекарства. Но их мало.

— Я знаю, — сказал Лиам. — Я не могу вам помочь. Не могу дать денег — у меня их нет. Не могу устроить вас в Город — у вас нет чипов. Не могу ничего. Кроме... кроме того, чтобы сказать: я вижу вас. Вы не пустое место.

Женщина смотрела на него долго. Потом заплакала. Тихо, беззвучно, как плачут люди, которые уже не надеялись услышать добрые слова.

Мальчик обнял её за шею.

Лиам стоял на коленях на грязном полу и смотрел на них.

«Вот ради чего я ехал, — подумал он. — Не чтобы изменить мир. А чтобы одна женщина, однажды, узнала, что её жизнь была не напрасной».

Он достал из кармана телефон — тот самый, починенный — и положил на стол.

— Возьмите. Там есть связь. Старая, коротковолновая. До форумов доберётесь. Если захотите написать кому-то — напишете. А я... я пойду.

— Куда? — спросила женщина, вытирая слёзы. — У тебя нет обратного билета.

— Найду, — сказал Лиам. — Пешком. Или попутку. Или снова сяду в фургон Барсука, отработаю долг. Главное — я здесь был. И вы знаете.

Он встал, кивнул мальчику, повернулся и вышел.

На улице был ветер. Серый, холодный, он гнал пыль по дороге.

Лиам застегнул куртку и пошёл в сторону горизонта.

Не оглядываясь.

Глава 8 "Сырьевой пояс"

Фура тащилась по разбитому шоссе со скоростью, которую можно было назвать «еле-еле». Лиам сидел на пассажирском сиденье, пристёгнутый ржавым ремнём, который держался на честном слове и двух старых стежках. Водителя звали Жека. Ему было двадцать три, но выглядел он на сорок — лицо в морщинах, пальцы в чёрной смазке, взгляд как у человека, который видел слишком много серых рассветов.

— Так ты что, из этих? — спросил Жека, не поворачивая головы. — Из журналистов? Которые правду ищут?

— Был когда-то, — сказал Лиам. — Теперь просто бывший зек.

— А, — Жека кивнул, будто это всё объясняло. — Я тоже сидел. Три года. За то, что металлолом сдавал без лицензии. Знаешь, сколько стоит лицензия?

— Слышал. Три годовых дохода.

— Четыре, — поправил Жека. — Теперь уже четыре. Инфляция, блин. — Он выругался, объезжая яму. — Так и живём. Кто не воровал — тот не жил. А кто воровал — тот в «Сириусе». Смешно.

— Не очень, — сказал Лиам.

— А я не для смеха. Я для правды. — Жека покосился на него. — Твои видео видел. Те, старые. Деревня 402. Меня тогда ещё не посадили, я возил грузы в ту сторону. Иногда. Ты правду снял. Только никто не хотел в неё верить. У нас водилы те видео смотрели, матерились, говорили: «фейк, монтаж». А я знал, что не фейк. Потому что сам видел этих детей. С аккумуляторами.

— Почему ты ничего не сделал?

— А что я? — Жека усмехнулся. — Я водила. Мне сказали везти — я вёз. Скажут не смотреть — не смотрю. Скажут молчать — молчу. А ты вот не смолчал. И где ты теперь? В моей фуре. Без денег. Без работы. Без будущего.

— Есть будущее, — тихо сказал Лиам. — Просто оно не такое, как в рекламе.

Жека хмыкнул, но спорить не стал.

Они ехали всю ночь. Говорили мало — больше молчали, слушали, как урчит двигатель, как свистит ветер в щелях кабины. Лиам смотрел в окно. Там была темнота, и только изредка мимо проплывали серые силуэты деревень — такие же, как 402, как 511. Сотни деревень. Тысячи. Целый пояс сырья, который кормил Города-Сады своим металлом, своими костями.

«Сырьевой пояс, — подумал он. — Так это называется».

Он вспомнил, как когда-то, в другой жизни, читал старые учебники по экономике. В них были красивые схемы: ядро, периферия, сырьевые придатки. Учёные мужи писали про «неравномерное развитие» и «пространственное разделение труда». Звучало умно. Почти безобидно.

Только никто не вставлял в учебники фотографию женщины, чей ребёнок не плачет от голода, потому что у него нет сил.

— Скоро Город, — сказал Жека, когда небо начало светлеть. — Я до восточного терминала. Тебе куда?

— В Портовый район. У меня там… ну, можно сказать, дом.

— Портовый район — это далеко. Я туда не поеду, мне в другую сторону.

— Я пешком дойду, — сказал Лиам. — Спасибо, что подвёз.

— Не за что. — Жека помолчал. — Слушай… ты, это… не пропадай. Если что-то новое снимешь — дай знать. Я людям покажу. У нас в конторе есть свой канал. Нелегальный. Конфедерация не достанет.

Лиам посмотрел на него. В глазах Жеки было что-то, чего он не видел у людей уже давно. Не жалость. Не сочувствие. А что-то вроде надежды — тусклой, как свет в подвале, но ещё не погасшей.

— Дам знать, — сказал Лиам. — Обязательно.

Фура остановилась у шлагбаума терминала. Лиам вылез, хлопнул по дверце на прощание. Жека кивнул, дал газу, и фура уехала, оставив после себя облако выхлопных газов.

Лиам стоял и смотрел ей вслед, пока она не растаяла в утренней дымке.

В Город он вошёл через грузовой терминал, как пять лет назад. Только тогда у него была фальшивая виза, камера и вера в то, что он сможет изменить мир. Теперь у него не было ничего. Ни документов, ни копейки денег, ни даже сменной одежды.

Охранник на воротах — молодой парень с планшетом — посмотрел на него подозрительно.

— Ты кто? Где документы?

— Я гражданин, — сказал Лиам. — Безработный. Живу в Портовом районе, общежитие, комната 12. Меня зовут Лиам Вэллс.

— Вэллс? — охранник что-то вбил в планшет. Нахмурился. — У тебя отметка о судимости. «Сириус». Нарушение общественного порядка, распространение деструктивной информации.

— Да, — сказал Лиам. — Я уже отсидел. Вышел по УДО.

— Это не значит, что ты можешь шастать где попало. — Охранник взял с него отпечатки, сверил с базой. — Ладно. Иди. Но имей в виду: если что — мы тебя запомнили.

— Я тоже вас запомню, — сказал Лиам и пошёл.

Город встретил его запахами. Теми самыми — ионизированный воздух, синтезированная выпечка от уличных лотков, цветочные ароматы из автоматических диффузоров. Всё чисто, прилично, без единого пятнышка. Люди шли по своим делам — в костюмах, с планшетами, с улыбками, которые не сходили с лиц, потому что нейросеть советовала: «Улыбайтесь, это повышает индекс счастья».

Лиам шёл и чувствовал себя пришельцем. Другим. Неправильным. Потому что он знал, что стоит за этими стерильными улицами. Видел это своими глазами. Касался грязными руками.

Он дошёл до Портового района к обеду.

Баба Зина стояла на крыльце, курила дешёвую сигарету и смотрела в его сторону недоверчиво.

— Живой? — спросила она.

— Живой, — ответил Лиам.

— А я уж думала, сгинул. Надоел ты мне со своими командировками. Комнату не сдавала, ждала. Три месяца, между прочим.

— Спасибо, — сказал Лиам. — Денег у меня нет. Но я отработаю.

— Отработаешь, как же. — Баба Зина затянулась, выпустила дым. — Ладно, иди. Суп на плите. Поешь сначала. Худющий как щепка.

Лиам поднялся в свою комнату. Дверь была не заперта — наверное, баба Зина заходила проветривать. Всё осталось как прежде: койка, тумбочка, грязный подоконник. На подоконнике лежал листок бумаги — записка от Коли.

«Парень, если вернёшься — заходи в мастерскую. Дрон твой так и стоит недоделанный. Гироскоп я впаял, но калибровка — твоя. Коля»

Лиам сел на койку, сжал листок в руке и выдохнул.

Он был дома. Не в «Небесном Лотосе», конечно. А в другом месте, которое почему-то называлось домом — потому что здесь его знали, здесь ждали, здесь не боялись, что он «деструктивный элемент».

Он поел супа, зашёл в мастерскую.

Коля сидел на своём обычном месте, перед верстаком, и ковырялся в старом дроне — том самом, с поломанным гироскопом. Увидел Лиама, кивнул, ничего не сказал. Сунул ему отвёртку.

— Заканчивай, — сказал. — А то я без тебя не то чтобы не могу — просто не хочу.

Лиам взял отвёртку, сел рядом.

Они работали молча, как работали всегда. Руки помнили каждое движение. Через час дрон ожил — пропеллеры зажужжали, гироскоп стабилизировал платформу, загорелся синий индикатор готовности.

— Порядок, — сказал Коля. — Теперь его можно тестировать. Выпустим завтра на полигон.

— Какой полигон? — спросил Лиам.

— Пустырь за складами. Я там метки поставил — дрон должен их облететь, сфотографировать и вернуться. Если всё получится — клиент заберёт.

— Может, полетим вместе? Посмотрим, что он увидит.

Коля посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты это... ты не хочешь снова туда? Снимать?

— Куда?

— Ну, за Купол. Снова. У тебя же камера есть. Телефон починил. Можешь снимать.

Лиам положил отвёртку.

— Не знаю, — сказал он честно. — С одной стороны — надо. Потому что люди не видят. С другой — зачем? Видео есть. Их посмотрели полмиллиона. И что изменилось? Деревня 402 закрыта. Вместо неё — 511. Потом будет 512, 513, 514. А в Городе всё тот же индекс счастья.

— Изменилось то, что ты не молчишь, — сказал Коля. — И не ты один. Я говорил тебе про технарей? Которые обходят блокировки? Их теперь сотни. Тысячи. Они пересылают твои видео, комментируют, обсуждают. Да, это не революция. Но это эхо. А эхо имеет свойство усиливаться.

Лиам промолчал.

Он думал о женщине, о Дэне, о том, как они живут сейчас. Дэн, наверное, спит на лавке, поджав ноги к животу. Женщина перебирает старые вещи, надеясь найти что-то, что можно обменять на хлеб. А он — Лиам — сидит в мастерской, держит в руках отвёртку и чувствует, что этого мало. Пирожков мало. Одного разговора мало. Даже полмиллиона зрителей — мало.

Он хотел спросить у Коли, есть ли смысл. Но не спросил, потому что знал ответ. Смысла не было. Но выбора тоже не было.

Через неделю баба Зина пришла к нему с газетой.

— Глянь, — сказала она, сунув газету под нос. — Про тебя пишут.

Лиам взял газету. Это была не та, с первой полосы, а маленькая, районная, для нижних ярусов — «Вестник Портового района». Заметка на третьей странице, под заголовком: «Бывший заключённый вернулся в Город. История Лиама Вэллса».

Он прочитал. Писали коротко, без подробностей: сидел, освободился, работает в мастерской по ремонту дронов. Ни слова о Деревне 402. Ни слова о видео. Ни слова о том, за что его посадили. Просто — «распространение деструктивной информации». Штамп.

— Не то, что я хотел бы прочитать, — сказал он.

— Чего ты хотел? — спросила баба Зина. — Чтобы они написали правду? Они не напишут. Мы внизу живём, а они наверху. У них свои законы.

— У них своя правда, — поправил Лиам.

— Разницы нет, — сказала старуха и ушла в свою комнату.

На следующий день в мастерскую пришёл Барсук.

Лиам не видел его с той самой поездки. Барсук был в своём репертуаре — грязная куртка, бритоголовая башка, маленькие глазки, которые смотрели на мир с подозрением и скукой.

— Живой? — спросил он, как и баба Зина.

— Живой, — сказал Лиам. — Пришёл за деньгами? У меня нет.

— Знаю, что нет. — Барсук засунул руки в карманы. — Я не за деньгами. Я по делу.

— По какому?

— Есть один человечек. — Барсук оглянулся на дверь, будто его могли подслушивать. — Хочет с тобой встретиться. Из Департамента информации. Бывший, правда. Уволился. Но связи остались.

Лиам насторожился.

— Зачем ему я?

— Хочет предложить работу. — Барсук усмехнулся. — Не боись, не в «Сириус» отправлять. Он, говорят, в оппозиции. Собирает команду. Тех, кто знает правду про Равнины. Хотите делать свой канал. Нелегальный. Без цензуры.

— И ты мне это предлагаешь?

— Предлагаю не я. Я просто передаю. Решай сам.

Лиам смотрел на Барсука. Врёт ли он? Или говорит правду? В этом районе никто не был честным до конца. Но отказываться было глупо. Три года в «Сириусе» научили его, что иногда риск — это единственное, что у тебя есть.

— Ладно, — сказал он. — Встречусь. Где и когда?

Барсук достал смятый листок, написал адрес.

— Завтра, в восемь вечера. Бар «Ангар» в Портовом. Приходи один. И не светись.

Он вышел. Коля, который всё это время молча крутил в руках шестерёнку, вздохнул.

— Вляпаешься ты, парень, — сказал он. — Опять. По самые уши.

— Может быть, — ответил Лиам. — А может, нет.

Бар «Ангар» оказался дырой, каких в Портовом районе было много: грязная стойка, тусклый свет, запах дёшевого пива и старой дури. Лиам пришёл без пяти восемь. Заказал самый дешёвый напиток — какой-то кислый компот — и сел в углу, спиной к стене. Привычка из «Сириуса»: всегда видеть вход.

В восемь ноль пять вошёл мужчина. Лет пятидесяти, в чёрном пальто, с седой щетиной и уставшими глазами. Огляделся, заметил Лиама, подошёл, сел напротив.

— Марк, — представился он. — Марк Ковальски. Бывший сотрудник ОЛИ.

Лиам чуть не поперхнулся компотом.

— Марк? — переспросил он. — Тот самый Марк? Который...

— Который тебя сдал, — закончил тот. — Да. Я.

Лиам смотрел на него и не верил. Перед ним сидел его бывший друг. Постаревший, с мешками под глазами, с руками, которые дрожали, когда он доставал сигарету. Тот самый Марк, который когда-то плакал в ванной и говорил: «У меня ипотека, жена, я не могу потерять всё».

— Ты зачем пришёл? — спросил Лиам. Голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело.

— Объяснить. — Марк закурил, пустил дым в потолок. — И попросить прощения. Если сможешь простить.

— Не смогу, — сказал Лиам. — После пяти лет в «Сириусе» я не прощаю предателей.

— Я знаю. — Марк кивнул. — Но ты выслушай. Потом уйдёшь. Я не держу.

Лиам молчал.

— После того, как я написал заявление, меня повысили. Дали отдел. Квартиру в «Небесном Лотосе» на 120 этаже. Те самые блага, за которые я тебя предал. И я жил. Как сыр в масле. Четыре года. Индекс счастья 9.9. А потом я увидел твои видео. Они гуляли по сети, и я случайно наткнулся. Смотрел ночью, когда жена спала. И не мог оторваться. Потому что понял: я предал не тебя. Я предал тех людей. Тех женщин, тех детей.

— Поздно ты понял, — сказал Лиам.

— Поздно, да. — Марк потушил сигарету. — Через полгода я уволился. Сказал, что устал. Никто не уговаривал остаться — кадров много. Жена ушла, когда узнала, что я больше не получаю надбавку за опасность. Квартиру отобрали, как у тебя когда-то. Теперь я живу здесь, в Портовом, в съёмной комнате. И пытаюсь исправить то, что натворил.

— Как?

— Помогаю бывшим. Тем, кто вышел из «Сириуса». И собираю информацию. О том, что происходит в Равнинах. Тайно, конечно. Передаю технарям, которые делают каналы. — Марк посмотрел Лиаму в глаза. — Твои видео — самые сильные. За пять лет выложили тысячи. Но твои — первые. Они самые честные, потому что ты не монтировал, не выбирал ракурсы. Ты просто снимал.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Хочу, чтобы ты присоединился. У нас есть небольшой канал. Подпольный. Мы готовим новый репортаж. О том, как Конфедерация переселяет людей из закрытых деревень. Нам нужен оператор. Тот, кто умеет снимать по-настоящему.

Лиам молчал долго. Смотрел на свои руки. Руки пахли мазутом и старой смазкой — от дронов. Чистить их было бесполезно, они навсегда пропитались этим запахом. Как и вся его жизнь.

— Ты хочешь, чтобы я снова рискнул, — сказал он. — Ради правды.

— Да.

— А что мне за это будет? «Сириус»? Двадцать лет? Смерть?

— Может быть, ничего этого не случится. — Марк пожал плечами. — А может, случится. Я не вру. Опасно. Но ты сам знаешь, что другого способа нет.

Лиам подумал о женщине. О Дэне. О старике с металлолома. О Коле, который чинит дроны и верит в эхо. О Жеке, который просил дать знать, если появится что-то новое.

Он встал.

— Когда выезжаем?

Марк улыбнулся — в первый раз за вечер.

— Через неделю. Я дам знать.

Лиам вышел из бара. Ночь была тёплой, в Городе горели огни. Где-то наверху, в «Небесном Лотосе», люди смотрели романтические фильмы, которые нейросеть подобрала для них. Индекс счастья был на уровне 9.8.

Лиам подумал, что когда-то он смотрел туда снизу и завидовал. Теперь он смотрел и не чувствовал ничего, кроме странной, почти физической тошноты.

«Я больше не хочу быть частью этого, — сказал он себе. — Даже как зритель».

Он зашагал в сторону общежития. Завтра нужно было закончить дрон. Послезавтра — получить расчёт. Через неделю — ехать снимать правду, которая никому не нужна, но без которой совесть спать не даёт.

Он усмехнулся.

«Совесть. Какое старое слово. Может быть, оно такое же мертвое, как Деревня 402. Но оно у меня есть. И я с ним ничего не сделаю».

Вернувшись в свою комнату, он сел на койку, достал телефон — тот самый, починенный, который оставил женщине, а она вернула ему перед уходом, сказав: «Тебе нужнее. У нас только одна батарейка на всю деревню, а ты без связи пропадёшь».

Он открыл старый форум. «Открытые окна» — тот самый, куда он выложил видео пять лет назад. Теперь форум переехал на новый адрес, но Лиам знал его наизусть. Он зашёл в раздел «Свидетельства», нашёл свою старую тему. Там было двести три ответа. Кто-то благодарил. Кто-то ругал. Кто-то писал длинные тексты о том, что это всё фейк и провокация.

Лиам прогрузил новое сообщение.

«Свидетель402. Через неделю выходит новый репортаж. О переселении. Ссылка появится здесь. Если вы видели первую работу, вы поймёте, что я не вру. И не обещаю. Просто снимаю. Как умею».

Он нажал «отправить», выключил телефон и лёг на спину.

Потолок был жёлтым — баба Зина давно его не белила. В углу паутина. За стеной кашлял сосед.

«Вот она, моя жизнь, — подумал Лиам. — Бесплатная комната, старые дроны, грязные руки и правда, которую никто не хочет слышать. И я — доброволец на этой каторге».

Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

Утром его разбудил стук в дверь.

— Эй, парень! — голос Коли. — Вставай. Дрон тестировать будем.

Лиам встал, умылся, натянул рваный свитер. Вышел в коридор.

Коля уже стоял с ящиком инструментов и коробкой, в которой жужжал оживший дрон.

— Пойдём на пустырь. Я метки поставил.

Они вышли из общежития, прошли через дворы на пустырь — место пустое, бетонное заросшее бурьяном. Коля достал дрон, поставил на землю, включил пульт.

— Ну, давай. Твой первый полёт.

Лиам взял пульт. Пальцы вспомнили движения. Дрон взлетел, зажужжал, поднялся в серое небо. Лиам вёл его по трассе — облетел первый столб, второй, третий. Дрон слушался, кренился, поворачивал. Камера на его брюхе передавала картинку на экран пульта — серые крыши, унылые деревья, тени от облаков.

— Отлично, — сказал Коля. — Теперь домой.

Лиам развернул дрон. Тот полетел обратно, снижаясь, касаясь колёсиками бетона. Сел ровно, без ошибок.

— Порядок, — сказал Лиам. — Клиент заберёт завтра.

Коля кивнул, достал самокрутку, прикурил.

— Знаешь, парень, — сказал он, выпуская дым. — Этот дрон — он как твоя правда. Летает туда, куда не пускают людей. Видит то, что не видно с земли. А потом возвращается. С камерой, полной снимков.

Лиам посмотрел на дрона. Маленький, хрупкий, сделанный из старых запчастей, но летающий.

— Ты хочешь сказать, что я должен запустить его за Купол?

— Я ничего не должен, — Коля затянулся. — Я просто старик, который чинит железки. Но если бы я был молодым... я бы не сидел на месте.

Они вернулись в мастерскую. Лиам сел за верстак, разобрал дрон до последнего винтика — нужно было проверить, не перегрелся ли гироскоп. Телефон, лежавший на столе, пиликнул. Сообщение от незнакомого номера.

«Завтра в 6:00. Восточный терминал. С собой только камеру и зубы. Марк»

Лиам прочитал, убрал телефон в карман.

Взял отвёртку, продолжил разбирать дрон.

За окном садилось солнце. Серое, безнадёжное, ночь наступала быстро. Он работал при свете единственной лампы, не поднимая головы.

Перед ним было два пути.

Остаться в мастерской. Чинить дроны. Жить тихо, незаметно, умереть в своей двенадцатиметровой комнате, оплакиваемый бабой Зиной и Колей. Или поехать завтра на восточный терминал. Взять камеру. Снова залезть в фуру. Снова увидеть Равнины, грязь, детей с аккумуляторами. Снова рискнуть вернуться в «Сириус» или не вернуться вовсе.

Он выбрал второе.

Потому что эхо, однажды посланное, продолжает жить. Даже если тот, кто крикнул, давно замолчал.

А он ещё не замолчал.

Он достал телефон, открыл камеру. Сделал снимок своей мастерской — верстак, дрон, руки в мазуте. Отправил на форум «Открытые окна» с подписью: «Скоро. Ждите».

Потом выключил свет и вышел.

До утра оставалось семь часов.