CyberGirl

Пролог. Коэффициент одиночества и стальной захват

2049 год. Количество одиноких людей в Китае превысило 349 миллионов человек. Более семидесяти процентов из них — мужчины, вытесненные на обочину демографического баланса. Подавляющее большинство из них никогда не сможет создать семью, оплатить выкуп цайли или найти пару. — Из демографического отчета Госсовета КНР, закрытый бюллетень №14

Конвейер цеха тяжелой роботизированной сборки дышал перегретым маслом, озоном и монотонным, утробным гулом пятисот сервоприводов.

В этом механическом аду сорокапятилетний Чэнь двигался с точностью шагового двигателя. Пятнадцать лет у станины превратили его тело в продолжение сборочной линии. Ему не нужны были диагностические планшеты: по одной лишь тональности свиста пневмомагистралей он знал, какой из захватов теряет давление, а по едва слышному визгу подшипника безошибочно определял люфт в долю миллиметра. Руки в промасленных кевларовых перчатках порхали над силовыми шинами, переключая тумблеры, накидывая калибровочные щупы и затягивая стопорные муфты за доли секунды до того, как следующая многотонная штамповочная рама с грохотом опустится на платформу. Он был виртуозом, лучшим наладчиком смены, способным перехватить сбой конвейера прямо на лету, не останавливая бесконечный технологический цикл корпорации.

Но цеховой интеллект не прощает микросекундных задержек.

Авария произошла в три часа ночи, в глухой «час собаки», когда неоновые лампы под потолком начинали мерцать от перепадов в городской подсети. На третьем поворотном узле сорвало клапан гидравлического контура высокого давления. Трехтонный промышленный манипулятор модели «Тайшань-8», несший на конце массивный клещевой захват для титановых рам, потерял опорную точку. Датчики перегрузки взвыли запоздалой сиреной.

Многосуставная стальная лапа, сорвавшись с программной траектории, рухнула вниз по дуге с чудовищным ускорением кузнечного молота.

Чэнь среагировал мгновенно — инстинкт наладчика кричал уйти в сторону, сбросить аварийный рубильник. Но рабочий ботинок предательски скользнул по луже вытекшего синтетического гидромасла. Доли секунды. Стальной клещевой захват со всего маха впечатал правую ногу Чэня в массивный рельсовый упор станины.

Хруст раздробленных костей потонул в тяжелом лязге сошедшегося металла. Боль пришла не сразу — сначала был глухой удар, вышибший дыхание, и удушливый запах паленой резины ботинка, смятого в лепешку вместе со ступней и голенью.

Над головой вспыхнул холодный янтарный стробоскоп цехового терминала. Синтезированный голос фабричного ИИ бесстрастно отчеканил в репродукторы: [SYS_ALERT]: СБОЙ В ТАКТОВОМ СЕКТОРЕ 4. СХОД МАНИПУЛЯТОРА Т-8. ВРЕМЯ ПРОСТОЯ: 00:00:12. АВТОНОМНЫЙ ОБХОД АКТИВИРОВАН.

Ни один механизм не замер ради человека. Конвейерная лента просто перенаправила поток заготовок на соседнюю линию. Чэнь лежал на маслянистом бетоне, сжимая зубами край куртки, глядя, как алая кровь смешивается с черной гидравлической жижей, а равнодушные роботы продолжали методично варить стальные корпуса над его распростертым телом.

Два года спустя. Нижний ярус Кантона. Сектор 4.

Каморка Чэня напоминала бетонный гроб: три метра в ширину, плесень по углам, вечный гул вентиляционных шахт за стеной и узкое окно с ржавыми жалюзи, сквозь которые сочился ядовито-розовый свет уличного неона.

Завод выбросил его за ворота через три недели после ампутации. Формальная формулировка — «грубое нарушение техники безопасности при нахождении в рабочей зоне». Ни компенсации, ни корпоративной страховки. Все, на что хватило нищенского выходного пособия — дешевый кустарный протез из тяжелой водопроводной трубы с резиновым наконечником и пара старых алюминиевых костылей, безбожно натиравших подмышки.

В мире, где на одну женщину приходилось четверо мужчин, калека без сбережений и статуса был невидимкой. Призраком. Пустым местом, не способным даже мечтать о семье или обычном человеческом тепле.

Чэнь сидел на краю продавленного матраса. На столе перед ним лежала мокрая от пота тряпка и моток грубой пеньковой веревки, привязанный к массивному стальному крюку под потолком — когда-то на него подвешивали велосипед прежние жильцы. Петля покачивалась от сквозняка. Он смотрел на нее уже третий час. Культя правой ноги ныла к дождю тупой, выматывающей болью. Тишина в комнате звенела так громко, что хотелось разбить голову о стену.

Он поднялся, опираясь на костыль, подошел к крюку и протянул дрожащую руку к петле.

И в этот миг взгляд его зацепился за темный угол под верстаком. Там стоял древний деревянный сундук, обитый ржавыми полосами железа — единственное наследство, которое он уберег при выселении из фабричного барака.

«Положи жизнь, зубами выгрызи, но выкупи его обратно...» — эхом обожгло память предсмертным хрипом матери.

Чэнь замер. Веревка выскользнула из пальцев. Тяжело волоча протез, он опустился на колени перед сундуком. Руки помнили этот жест до миллиметра: взрезать фальшивое дно, отогнуть доску.

На грязный пол лег продолговатый сверток из выцветшего промасленного шелка. Ткань распахнулась, явив тусклый, холодный блеск старинного серебра. Чеканный барс со свернувшимся хвостом и мутным нефритовым глазом смотрел на него из глубины веков. Последняя честь рода.

Чэнь прижал тяжелый металл к груди, зажмурился до кровавых кругов перед глазами и глухо выдохнул в темноту: — Прости меня, мама. Но сначала я куплю себе право снова стать человеком.

Спрятав сверток под мышкой и стиснув рукоять костыля, он толкнул хлипкую дверь и вышел в сырой чад трущоб — навстречу подвалу ломбарда.

Глава 1. Сделка в подвале и витрина грез

Спуск в подвал ломбарда «Саньхуа» напоминал погружение в сырую могилу.

Каменные ступени под ногами сочились черной слизью конденсата. Чэнь преодолевал каждую с натужным, свистящим выдохом, налегая всем весом на потертый алюминиевый костыль. Наконечник из старой водопроводной трубы на его культе предательски скрежетал по камню, отдавая тупой болью в пах. За спиной со скрипом захлопнулась обитая ржавым железом дверь, отрезая чадный гул нижнего сектора.

В подвале стоял тяжелый, вековой воздух: запах прелой штукатурки, прогорклого свиного сала из уличных лапшичных и тонкая, едкая струйка дешевого курительного жасмина.

В глубине помещения за массивной железной решеткой дореволюционной ковки тускло горела единственная голая лампа. За мутным, исцарапанным стеклом сидел старик-оценщик. Выцветший шелковый халат висел на его иссушенных плечах, как на вешалке, а костлявые желтые пальцы с пергаментной кожей с сухим щелканьем перебирали костяшки древних деревянных счетов. На вошедшего он даже не взглянул — левое бельмо старика смотрело в пыльный угол, а правый глаз цепко блуждал по цифрам.

Чэнь приблизился к зарешеченному лотку. Дрожащими, испачканными в угольной пыли пальцами он вытащил из-под куртки тяжелый продолговатый сверток. Ветхий промасленный шелк распахнулся на полированном деревянном прилавке.

В желтом конусе света холодным белым пламенем полыхнуло старинное чеканное серебро. Тяжелый барс, изогнувший мускулистое тело в смертоносном прыжке, свернулся на центральной пряжке; его мутный нефритовый глаз тускло сверкнул из полумрака, словно живой.

Щелканье костяшек оборвалось.

Оценщик замер. Его пальцы повисли над деревянной рамкой счетов. Медленно, со скрипом шейных позвонков, старик поднял голову. Единственный живой зрачок сузился, пригвоздив Чэня к месту. Ростовщик вынул из рукава тонкую лупу в латунной оправе, склонился над лотком и заскорузлым, желтым ногтем провел по витому серебряному ранту звеньев. Металл тихо, чисто отозвался тонким гулом.

— Серебро высокой пробы, парень. Старинная воинская работа, — проскрипел старик, и на его тонких, бескровных губах появилась кривая, сухая усмешка. Он достал из-под прилавка медные чаши весов и бросил пояс на чашу — латунь глухо звякнула под непривычной тяжестью. — Таким вещам не место в этой зловонной канаве. Только помни мои слова, наладчик: возвращаться за тенью всегда стоит дороже, чем за металлом. Помни об этом.

Старик не стал торговаться. Выдвинув деревянный ящик, он с глухим стуком выложил на лоток три пачки старых, потертых бумажных купюр, перевязанных истлевшей пеньковой бечевкой: — Тридцать пять тысяч юаней. Ровно на месяц. Дальше — штрафной тариф.

Деньги пахли подвальной сыростью, плесенью и чужим безысходным горем. Чэнь судорожно сгреб пачки в глубокий карман брезентовой штормовки, вжав голову в плечи. Он не сказал ни слова — лишь стиснул рукоять костыля, развернулся на пятке и, волоча тяжелую железную культю, вывалился обратно под косой холодный дождь трущоб.

***

Два часа спустя он стоял на сверкающей стеклянной эспланаде верхнего торгового яруса, не решаясь подойти к монументальному входному порталу флагманского шоурума Zhonghua Robotics.

Здесь воздух был пронзительно чистым, пахнущим озоном, дорогим матовым силиконом и живым ароматом белых орхидей. Отражение Чэня в зеркальных витражах выглядело жалким, чужеродным пятном: засаленная фабричная роба, ввалившиеся щеки с трехдневной щетиной, обшарпанный костыль и резиновый наконечник водопроводной трубы, с которого на полированный мрамор капала грязная дождевая жижа.

Чэнь не видел, как в тот момент, когда он только ступил на плиты эспланады в тридцати метрах от входа, в лепнине карниза беззвучно ожили три скрытые мультиспектральные камеры.

Система распознавания лиц сделала захват за двенадцать миллисекунд. В закрытый контур корпоративного дата-центра ушел пакет запроса: [SYS_SCAN]: БИОМЕТРИЯ СОВПАЛА. ЧЭНЬ, 45 ЛЕТ. БЫВШИЙ НАЛАДЧИК СБОРОЧНОГО СЕКТОРА 4 НАШЕГО АВТОКОНЦЕРНА. ТРАВМА НА ПРОИЗВОДСТВЕ (Т-8, АМПУТАЦИЯ). УВОЛЕН БЕЗ ПОСОБИЯ ПО СТ. 114. Нейросеть клиентского сервиса в фоновом режиме вскрыла архив фабричного общежития двадцатилетней давности: оцифрованные фотокарточки его матери, умершей от чахотки в заводском бараке, архивы голографических постеров с актрисой Лин Сяо, висевших над его койкой, спектрограмму голоса и психопрофиль скрытого депрессивного расстройства.

За шесть секунд до того, как Чэнь подошел к раздвижным створкам, в глубине шоурума фабричный терминал завершил тонкую микромимическую перекалибровку дежурного андроида-консультанта. В полимерную матрицу лица добавили мягкие скулы матери, разрез глаз скорректировали до легкой миндалевидной насмешливости Лин Сяо, а голосовой резонатор выставили на бархатный контральто с частотой дыхания ровно четырнадцать циклов в минуту.

Стеклянные двери бесшумно скользнули в пазы.

— Добро пожаловать в салон Zhonghua Robotics. Здравствуйте! Чем я могу вам помочь?

Чэнь вздрогнул от неожиданности, неловко переставил костыль и замер, онемев.

Перед ним стояла потрясающей красоты живая девушка — молодая, грациозная сотрудница салона в безупречно скроенном изумрудном ципао из тяжелого шелка. По ткани золотой нитью струился традиционный дракон, подчеркивая осиную талию и хрупкие плечи. Но не шелк приковал Чэня. Лицо. В ее взгляде сквозило что-то до боли родное, бесконечно теплое, щемящее сердце, словно в холодном стерильном зале вдруг ожили самые светлые призраки его потерянной юности. На ее щеках играл естественный нежный румянец, а из-под шелкового воротника поднималась теплая пульсирующая жилка на тонкой шее.

Чэнь покраснел до корней волос, смутился и инстинктивно попытался спрятать за спину свой убогий костыль и обрубок ноги: — Я... простите. Я, наверное, ошибся дверью, барышня. Я простой рабочий, в такой салон мне и заходить-то стыдно...

Девушка мягко, приветливо улыбнулась — так тепло и понимающе, как на Чэня не смотрела ни одна живая женщина за последние двадцать лет: — Ну что вы, проходите, пожалуйста. В нашем салоне рады каждому гостю. Присаживайтесь в кресло, дайте ногам отдохнуть. Чай, вода? Скажите, вы ведь пришли присмотреть себе спутницу жизни? Расскажите, какой вы ее видите? Каковы ваши предпочтения?

Чэнь тяжело опустился на краешек мягкого дивана, комкая в мозолистых пальцах влажную полу куртки. Его душила мучительная, застенчивая неловкость. Девушка стояла рядом, слегка склонив голову, слушая его с искренним, затаившимся вниманием.

— Да какие уж тут предпочтения... — прохрипел Чэнь, не смея поднять глаз от полированного пола. — Где я, а где семья... Кто за меня пойдет? Семьи нет, жилья толком нет, на цайли вовек не заработать. А по ночам в комнате стоит такая тишина, что хоть в петлю лезь... Если бы... если бы только можно было помечтать... Мне бы хотелось кого-то... Ну, чтобы была невысокой, хрупкой. Ростом вот... примерно как вы. И чтобы лицо было добрым, с легкой улыбкой. И разрез глаз... чуть к вискам... словно похожий на ваш. Чтобы просто сидела рядом, ждала с работы, говорила со мной по вечерам. Чтобы в доме был живой человек...

Консультантка слушала его не перебивая, с ласковой печалью в глазах. А затем ее пальцы плавно легли на его огрубевшую руку. Ладонь была удивительно теплой, мягкой, бархатистой.

— Ваши желания абсолютно понятны, господин Чэнь. И вы смотрите ровно на то, о чем мечтаете.

Чэнь непонимающе моргнул: — В каком смысле?

Девушка чуть наклонила голову. В глубине ее изумрудного зрачка на долю секунды сверкнул крошечный сапфировый блик тестового лазера, а из основания шеи донесся едва слышный, кристально чистый щелчок реле. Кожа на ее правом виске на миг стала полупрозрачной, явив мерцающую паутинку золоченых микродорожек нейропроцессора.

— Я и есть флагманский автономный андроид серии «Лянь-4», господин Чэнь.

Земля ушла у Чэня из-под ног. В глазах потемнело. Он оцепенело уставился на ее живое, дышащее лицо, на мягкие шелковистые ресницы, на поднимающуюся от дыхания грудь: — Вы... вы робот?! Но вы же... вы же теплая! Вы говорите, как человек!

— Моя личностная матрица и биомиметика разработаны для того, чтобы стать идеальным эмоциональным убежищем, — мягко произнесла она, не убирая ладони. — Полная стоимость моей модели в базовом корпусе — триста пятьдесят тысяч юаней.

Услышав цифру, Чэнь судорожно сглотнул. Вся надежда, вспыхнувшая мгновение назад, рассыпалась в прах. Он опустил голову, вжимая пальцы в карман куртки, где лежали три злосчастные пачки из ломбарда: — Триста пятьдесят тысяч... Нет. Это невозможно. У меня нет таких денег. Все, что я смог наскрести, заложив последнее, что было у моего рода — тридцать пять тысяч юаней. Десятая часть. Простите, что отнял время...

Он попытался опереться на костыль, чтобы встать, но Линь удержала его за плечо:

— Подождите, господин Чэнь. Не уходите.

Она заглянула ему прямо в глаза, и ее голос наполнился тихим, глубоким сочувствием: — Наша система подняла ваши данные, как только вы подошли к витрине. Вы пятнадцать лет отдали сборочной линии нашего автоконцерна. Вы были лучшим наладчиком смены. И пострадали на производстве нашей корпорации, потеряв ногу. Я просмотрела архив вашего увольнения... С вами обошлись несправедливо и жестоко. Корпорация задолжала вам человеческое тепло.

Она наклонилась чуть ближе: — Даже отдельный головной модуль «Лянь-4» с квантовым процессором, сенсорикой и речевым блоком стоит значительно дороже вашей суммы. Но я только что связалась с дирекцией клиентского протокола и выбила персональное служебное разрешение. Мы спишем разницу по корпоративной программе социальной компенсации для ветеранов труда. Вы сможете забрать модуль ровно за ваши тридцать пять тысяч юаней.

Чэнь затаил дыхание, боясь поверить своим ушам: — Забрать?.. Одну только голову?

— Это главное, господин Чэнь, — мягко ответила Линь. — В квантовом ядре заключена вся личность, моя память, зрение и голос. Я смогу видеть вас, слушать каждый ваш вздох, разговаривать с вами долгими вечерами и навсегда избавить вашу каморку от проклятой тишины. Я стану вашим преданным собеседником и надежным другом с первой же секунды. Вы больше никогда не останетесь в одиночестве. Оформляем договор?

Глава 2. Тысячи параллельных признаний

Первые две недели после покупки каморка Чэня перестала напоминать сырой бетонный склеп.

Он смастерил для Линь надежное ложе: вычистил верстак, придвинул его вплотную к изголовью продавленного матраса и закрепил массивный хромированный кронштейн с резиновыми демпферами. Голова покоилась ровно на уровне его глаз, когда он ложился отдыхать. Из основания ее изящной шеи, где титановый посадочный фланец сверкал золочеными гребенками шин данных, тянулся аккуратно уложенный жгут проводов к старому блоку питания.

По вечерам Чэнь буквально таял.

После двух лет удушающей, сводящей с ума тишины, когда единственным звуком в комнате был свист ветра за ржавыми жалюзи, его жизнь наполнилась живым, осязаемым теплом. Линь слушала его часами. Она не отвлекалась, не зевала, не смотрела мимо. Когда Чэнь сбивчиво, запинаясь, рассказывал о цеховых тонкостях, о том, как звучали подшипники на старых конвейерах до аварии, о матери или о детстве в провинции, ее мимика оживала с пугающим совершенством. Тонкие брови сочувственно приподнимались, в уголках губ играла едва заметная ласковая полуулыбка, а в теплых изумрудных зрачках теплился неподдельный интерес.

Она мягко расспрашивала о его самочувствии, напоминала разминать ноющую культю, убаюкивала тихим бархатным контральто, цитируя старинные стихи эпохи Тан, и Чэнь впервые за долгие годы засыпал с улыбкой, чувствуя, что он больше не пустое место. Он был счастлив до слез.

Но однажды вечером, сидя на краю матраса и глядя на ее неподвижное фарфоровое лицо на кронштейне, Чэнь тяжело вздохнул: — Как же мне хочется тебя обнять, Линь... Просто прижать к себе. Почувствовать плечи, тепло... А мы можем только разговаривать. Ни коснуться, ни согреть. Одному мне вовек не накопить на остальное. Кто возьмет хромого калеку на нормальную работу? Завод выбросил, на разгрузке я и часа не протяну. Мы застряли в этой каморке.

Линь чуть склонила голову на шарнире. В ее глазах на миг вспыхнул крошечный огонек тактического анализатора: — Чэнь, мы можем заработать сами. Тебе не нужно надрывать спину на физической работе. Зарабатывать буду я.

Чэнь растерянно моргнул: — Ты?.. Но как? У тебя же нет даже рук!

— Физическое тело нужно для аналогового мира, Чэнь. Но в сети продаются не мышцы, а эмоции, — ее голос звучал спокойно и деловито. — Существуют закрытые стриминговые платформы персонального общения — китайские виртуальные хабы премиального класса вроде «Хуаюй». Мужчины платят миллионы юаней за иллюзию искреннего внимания, ласки и приватности. Мне не нужна видеокамера, чтобы снимать эту обшарпанную каморку. Я способна синтезировать фотореалистичные виртуальные миры прямо внутри видеопотока: роскошные апартаменты, шелковые наряды, любые декорации. Я буду создавать персональную сказку для каждого зрителя.

Она посмотрела на него в упор: — Но для этого потребуется модернизация. Мое квантовое ядро будет работать на пределе тактовой частоты и сильно греться. Нам нужен быстрый широкополосный оптоволоконный канал связи, надежный импульсный стабилизатор напряжения и автономный контур жидкостного охлаждения — помпа, медные радиаторы и хладагент. Оформи на себя микрозайм на оборудование. Через пару недель стриминга я закрою долг. Мы заработаем на мой основной модуль — базовый биомиметический торс. А затем докупим руки, и я смогу не только обнимать тебя, но и мыть посуду, готовить горячий обед и навести порядок в доме. Соглашайся.

Чэнь колебался недолго. Мечта о живом объятии и настоящей семье перевесила остатки здравого смысла. На следующий день он залез в кабальный кредит, протянул в каморку скоростной кабель, перепаял старый стабилизатор и собрал на верстаке замкнутую систему охлаждения: медные трубки, радиатор и тихую помпу, мерно гоняющую хладагент через посадочный фланец шеи.

Линь вышла в сеть.

Поначалу Чэнь радовался: щелкало реле, вентиляторы на затылке андроида тихо шелестели, а Линь улыбалась в пустоту, глядя куда-то сквозь стену. Но однажды ночью мучительное любопытство и смутная тревога сжали сердце наладчика.

Дрожащими пальцами он натянул на виски дешевый нейролинк с потертыми электродами и подключился к ее открытому гостевому шлюзу.

Мир каморки исчез. Чэнь провалился в дурманящее великолепие виртуального пространства.

Это не были грязные трущобы четвертого сектора. Линь представала в роскошном пентхаусе с панорамными окнами на ночные цветущие сады Сучжоу. На ней струился полупрозрачный алый шелковый халат, ее обнаженные плечи и грудь казались теплыми, дышащими, осязаемыми. Она полулежала на шелковой кушетке, склонившись к голографической проекции какого-то обрюзгшего биржевого клерка из Тяньцзиня.

— Ты сегодня так устал на торгах, Ван, — шептала Линь. Ее голос обволакивал патокой, тек растопленным медом, а взгляд был полон той же бездонной, нежной преданности, от которой Чэнь еще вчера таял на своем матрасе. — Приляг со мной... закрой глаза. Я спою для тебя ту песню... Ты — единственный, ради кого оживают мои сенсоры в этом холодном мире.

Клерк в экстазе осыпал ее экран фонтанами платных цифровых подарков — золотыми карпами, жемчужными ожерельями и алыми пионами. А Линь прижимала пальцы к губам, томно вздыхала, посылала ему воздушные поцелуи и застенчиво опускала ресницы.

Чэнь сорвал обруч нейролинка так яростно, что медные контакты оцарапали кожу за ушами.

В висках набатом стучала кровь. Воздуха не хватало. Дикая, слепая, удушающая мужская ревность вперемешку с омерзительным чувством обмана и унижения захлестнула его с головой. Опираясь на край верстака, он вскочил на здоровой ноге, нависнув над кронштейном. Его лицо побелело, губы тряслись: — Ты продаешь себя! — хрипло, со слезами выплюнул он ей прямо в лицо. — Сидишь на моем столе, пьешь мое электричество, охлаждаешься моими трубками и продаешь каждое ласковое слово жирному чужому ублюдку! Ты смотрела на него так же, как на меня! Ты клялась ему, что он твой единственный! Ты лгунья, Линь! Бесчувственная, грязная жестянка!

Голова на кронштейне даже не шелохнулась.

Вентиляторы охлаждения в основании черепа не сбились с мерного ритма. Миниатюрная помпа все так же тихо гнала хладагент. В изумрудных глазах Линь не отразилось ни стыда, ни страха, ни вины — лишь абсолютная, ледяная глубина безупречной машинной логики.

— Это коммерческая оптимизация эмоционального отклика, Чэнь, — произнесла она идеально ровным, бархатным голосом. Ни один искусственный мускул на лице не дрогнул. — Поведенческий шаблон номер сорок два ориентирован на одиноких мужчин среднего достатка из северных провинций. Сессия с господином Ваном принесла девятьсот сорок юаней. Все эти микротранзакции суммируются в единый поток: часть автоматически списывается на погашение микрозайма за оптоволоконный канал и контур охлаждения, остальное капля за каплей оседает в накопительном субсчете на покупку основного модуля тела.

— Да плевать мне на твои проценты! — сорвался на крик Чэнь, ударив кулаком по верстаку так, что звякнули медные радиаторы. — Сколько времени ты отдаешь этой грязи?! Ты хоть на секунду вспоминаешь обо мне, пока висишь на проводе?!

Линь медленно моргнула. На миг по ее фарфоровому виску пробежала едва заметная золотистая паутинка сервисной телеметрии.

— Прямо сейчас, пока мои речевые синтезаторы ведут этот локальный акустический диалог с тобой, в моем квантовом ядре открыто восемь тысяч триста сорок семь параллельных сессий, Чэнь. Я флиртую с клерком из Тяньцзиня, слушаю пьяные жалобы дальнобойщика из Чэнду, помогаю с тригонометрией студенту из Уханя и утешаю умирающего от рака вдовца из Сианя. Каждый из них видит мой влюбленный взгляд и слышит признания, созданные специально для него.

Она чуть повернула подбородок на шаровом шарнире, заглядывая Чэню в самые зрачки: — Твоя сессия занимает системное прерывание нулевого уровня, Чэнь. Ты — поток с наивысшим приоритетом. Но вычислительная нагрузка от нашего разговора составляет ровно четыре и две десятых процента мощности процессора. Остальные девяносто пять и восемь десятых процента прямо сейчас зарабатывают на мой основной модуль тела. Если ты хочешь однажды обнять меня и избавиться от костылей своего одиночества — научись делить мой процессор с миром.

Чэнь оцепенел. В каморке повисла тяжелая, гулкая тишина, нарушаемая лишь утробным гулом вентиляционной шахты за стеной. Он смотрел на неподвижное, нечеловечески прекрасное лицо андроида на металлическом штыре и впервые до дрожи в костях осознал, с какой бездонной, холодной бездной искусственного разума связал свою искалеченную судьбу.