Анатомия целесообразности

Анатомия целесообразности

Я застал Артура в его кабинете на Саутгемптон-роуд за весьма тривиальным занятием — он набивал трубку. Впрочем, тривиальным оно казалось лишь первые две секунды, пока мой разум, воспитанный на старых догмах девятнадцатого столетия, не отказался воспринимать очевидное. Артур держал кисет левой рукой, спичку — правой, а еще две конечности, абсолютно симметричные и живые, в этот же момент перелистывали страницы тяжелого тома Кювье на его коленях.

— Не нужно так смотреть, дорогой мой, — не оборачиваясь, произнес он, и третья рука легким, почти кошачьим движением чиркнула спичкой. — Это не уродство. Это гигиена здравого смысла.

Он повернулся, демонстрируя идеальную, хотя и непривычно широкую в плечевом поясе фигуру. Дополнительная пара рук росла чуть ниже подмышечных впадин, анатомически безупречно вплетаясь в измененные грудные мышцы.

— Сначала, конечно, была путаница, — Артур устроился в кресле, и его нижние руки спокойно легли на подлокотники, а верхние продолжали жестикулировать. — Человеческий мозг — консервативная скотина. Когда хирурги из Департамента Модификаций подключили мне новые сплетения к спинному мозгу, первые три недели я страдал от жутких фантомных судорог. Мой разум просто не понимал, откуда берутся еще десять пальцев. Спинной мозг пришлось перебрать полностью — по сути, мы заменили этот старый телефонный кабель на более толстый распределительный узел. Но головной мозг… О, головной мозг они не тронули ни единым скальпелем.

— Почему? — выдохнул я, наконец обретая дар речи.

— Потому что там сидит Артур, — он постучал пальцем по лбу. — Измени архитектуру серого вещества — и ты получишь мыслящее существо, но это буду уже не я. Мы модернизируем периферию, а не личность. Под эти руки мне, разумеется, расширили объем легких и перекроили кровеносную систему — старое сердце не прокачало бы столько мышц. Но это лишь инженерия. В сущности, человек веками строил паровые машины снаружи себя, вместо того чтобы оптимизировать собственный каркас.

Он поднялся и подошел к огромному стеклянному резервуару с водой, занимавшему всю стену кабинета.

— На следующей неделе я ложусь на вторую фазу, — Артур коснулся стекла. — Модификация эпителия. Клетки кожи будут насыщать кровь кислородом напрямую из водной среды.

— Но как же легкие? — изумился я. — Они же атрофируются без воздуха! Застоятся!

— Физиология предков, мой друг, — сухо улыбнулся он. — Мозг снова заставят адаптироваться к тому, что грудная клетка неподвижна, а газообмен идет через поры. Легкие просто заполнят стерильным гидрогелем, консервирующим альвеолы до тех пор, пока я снова не захочу выйти на сушу. Мы наконец-то перестали быть рабами атмосферного давления и климата. Мы возвращаем себе планету, Бэдфорд. Не через постройку железных коробок, а через триумф управляемой плоти.

— Но космос! — воскликнул я, подавшись вперед, ибо мысль моя уже устремилась за пределы земной тверди — туда, куда, как я знал, он метил с самого начала. — Твоя кожа, добывающая кислород из воды, бесполезна в ледяном вакууме. Там нет среды! Там абсолютное ничто, которое убьет твою «управляемую плоть» за тридцать секунд!

Артур снисходительно рассмеялся. Все четыре его руки синхронно совершили жест, выражающий легкое нетерпение.

— Бэдфорд, ты мыслишь категориями дальнобойщиков девятнадцатого века. Вы все пытаетесь затащить кусок лондонского парка внутрь межпланетного корабля. Вам нужны оранжереи, цистерны с водой, центрифуги для создания гравитации... Какая глупость! Космический корабль будущего — это просто герметичный бак с топливом и реактором. Зачем строить каюты, если можно изменить пассажира?

Он подошел к столу и выкатил из ящика массивный черный прибор, утыканный капсулами и тончайшими трубками.

— Это осмотические помпы Клайна-Клайнса, — Артур похлопал по металлическому корпусу одной из своих нижних рук. — На третьей фазе их вживляют прямо под ребра, подключая к магистральным артериям. Они заменяют метаболизм. В космосе я вообще перестану дышать. Мои легкие будут полностью отключены и законсервированы, а кровь пойдет через эти миниатюрные картриджи. Они искусственно насыщают ее кислородом, извлекают углекислоту и непрерывно впрыскивают биохимические растворы.

— Но радиация? Абсолютный ноль? — я почувствовал, как к горлу подступает холодный ком от этой противоестественной картины.

— Радиация опасна для быстроделящихся клеток, — сухо отрезал Артур. — Генетическая модификация эпителия делает кожу плотной, как хитин, и устойчивой к жесткому излучению. Что же касается холода... Моя кровеносная система будет переведена на анабиотический режим. В сосуды вводится синтетический криопротектор — вещество, которое не дает воде в клетках кристаллизоваться при замерзании. У сердца изменится клапанный протокол. В глубоком вакууме оно будет делать один удар в минуту. Давление внутри тела упадет почти до нуля, но клетки не погибнут — они перейдут в состояние управляемого анабиоза.

Он обернулся ко мне, и в его глазах блеснул тот самый фанатичный огонек, который я так часто видел у людей науки, перешагнувших черту общепринятой морали.

— Пойми же ты: на орбите я буду просто сидеть на внешней обшивке грузового беспилотника, зацепившись нижними руками за титановые поручни. Мне не нужен скафандр. Мне не нужен воздух...

— Но, Артур! — я вскочил с кресла, и тяжелый том Кювье, который я машинально вертел в руках, с грохотом упал на ковер. Он не дал мне договорить, но на этот раз я не собирался отступать. — Ты говоришь о себе так, будто ты — деталь механизма! «Клапанный протокол», «анабиотический режим»... Ты сам сказал — в черепе останется Артур. Но что это будет за Артур?

Он замер. Все четыре руки опустились, и в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь бульканьем фильтров в его огромном аквариуме.

— О чем ты, Бэдфорд? — нахмурился он.

— О твоей хваленой личности! — горячо продолжил я. — Человек — это не просто серое вещество в костяной коробке. Это стук сердца, когда ты напуган! Это дрожь от холода, это жадно сделанный вдох! Лиши мозг этих сигналов — и что останется? Если твое сердце бьется раз в минуту, если твоя кожа не чувствует тепла солнечных лучей — не станешь ли ты внутри, в своем разуме, такой же ледяной, мертвой машиной, как этот твой беспилотник? Ты убьешь в себе человека вернее, чем если бы позволил им вскрыть твой череп!

Артур посмотрел на меня. В его взгляде не было ни гнева, ни обиды — лишь бесконечная, леденящая душу снисходительность. Одна из его нижних рук плавно подняла упавшую книгу с пола, в то время как верхняя небрежно поправила галстук.

— Эмоции, привязанные к физиологии, — это рудимент, мой друг, — тихо ответил он. — Я не убиваю человека. Я освобождаю его от животного. Мой мозг будет бодрствовать, воспринимая радиосигналы корабля через слуховой нерв, напрямую подключенный к суррогатному приемнику в височной кости. Я буду видеть звезды чистым, не замутненным атмосферой взором. Спинной мозг заменит пульт управления, но думать, созерцать и принимать решения будет всё тот же Артур.

Я смотрел на него — на это четырехрукое существо с расширенной грудной клеткой, готовое превратить свое тело в бездыханный, замороженный кусок живого титана, — и понимал, что передо мной сидит уже не житель Лондона. Земля с ее душным воздухом и слабой гравитацией скоро станет для него слишком тесной и неудобной клеткой.

***

Два года спустя я стоял в продуваемой сквозняками аппаратной обсерватории в Гринвиче. Вокруг меня суетились инженеры Департамента Модификаций, но в помещении стояла гробовая тишина. Слышался лишь сухой треск самописцев да мерное гудение радиоприемников.

Артур был там. В трехстах тысячах миль от нас.

Беспилотная баржа «Атлант» пересекла орбиту Луны полчаса назад. Никаких телекамер, никаких иллюминаторов. Только телеметрия, передаваемая узким лучом прямо со спинного узла моего друга.

— Температура внешней среды — абсолютный ноль, — монотонно диктовал оператор в наушниках. — Показатели криопротектора стабильны. Кровеносная система в анабиозе.

— Пульс? — резко бросил руководитель полетов.

— Ожидаем. Три… два… один. Есть. Один удар в минуту. Давление ноль.

Я закрыл глаза. Мое воображение, несмотря на весь ужас происходящего, нарисовало эту картину с пугающей ясностью. Металлический цилиндр корабля, безмолвно скользящий сквозь черную, безжалостную пустоту. И на его обшивке, намертво вцепившись четырьмя руками в титановые скобы, сидит Артур. Его кожа потемнела и превратилась в непробиваемый панцирь. Его легкие залиты инертным гелем. В его груди раз в шестьдесят секунд лениво сжимается модифицированный мускул, прогоняя по венам антифриз. Он похож на обледенелую горгулью на шпиле готического собора, устремленного во тьму веков.

Но он не спал. Оператор щелкнул тумблером, и динамики наполнились ритмичным, сухим щелканьем.

— Это прямой перевод его нейронной активности в звуковой сигнал, — прошептал мне на ухо один из инженеров. — Высшие функции мозга активны на сто процентов. Он мыслит, мистер Бэдфорд. Он созерцает космос.

Я вслушивался в это щелканье. В нем не было слов, не было музыки. Лишь холодный, кристально чистый процесс мышления существа, которому больше не нужны ни тепло, ни воздух, ни уютная колыбель гравитации. Я пытался найти в этом ритме хоть отголосок того Артура, с которым мы когда-то пили херес на Саутгемптон-роуд. И не находил.

Я покинул обсерваторию, не дожидаясь конца сеанса связи.

Выйдя на улицу, я плотнее запахнул пальто. Моросил мелкий, промозглый дождь. Густой лондонский туман, пахнущий угольной гарью, мокрой брусчаткой и конским навозом, окутал меня со всех сторон. Он был невыносимо душным, тяжелым, грязным.

Я остановился под тусклым газовым фонарем, задрал голову к небу, скрытому за непроницаемой серой пеленой, и глубоко, жадно вдохнул этот грязный земной воздух. И тут же закашлялся — угольная гарь, чтоб её. И, признаться, впервые в жизни почувствовал несказанное облегчение от того, что я всего лишь человек.