AFK Proxy. Пока тебя нет

AFK Proxy. Пока тебя нет

I. ТЕСТ

Артём Соколов ненавидел последний учебный день перед каникулами той особенной ненавистью, с какой ждут очереди в поликлинике: дело уже сделано, отметка уже стоит, а тело ещё обязано торчать в тёплом помещении, где пахнет мелом, мокрыми куртками и чужой усталостью. За окном рано смеркалось. Декабрь в Зареченске не наступал — он наваливался, как мокрая шерсть, и к трём часам дня фонари уже тонули в сизой мути, а снег под ними казался не белым, а грязно-жёлтым, как несвежий бинт.

Он сидел на последней парте и листал ленту. Большой палец двигался сам, без его участия, и в этом было что-то успокаивающее — единственное действие за день, которое не требовало усилия. Ролик сменялся роликом: парень его возраста, максимум семнадцати, стоял на фоне арендованной машины и рассказывал, как искусственный интеллект сделал ему первый миллион. «Я просто подключил нейросеть, — говорил парень, и зубы у него были слишком белые для этой зимы. — Она сама торгует, сама пишет, сама решает. А я живу». Артём смотрел, и в груди разворачивалась тёплая, тягучая зависть — не к машине, не к деньгам даже, а к этому «а я живу».

Голос Елены Павловны доходил сквозь вату: причастные обороты, запятые, которые то надо, то не надо ставить. Во дворе дворник скреб лопатой наледь, и каждое его движение было одинаковым, и от этого делалось почти уютно. Артём смотрел то на дворника, то на экран, и лицо парня в ролике казалось ему важнее слов: расслабленное, сытое, без единой складки усилия. Ему хотелось такого лица. В его мечтах не было ни яхты, ни часов — только тёплое место, где ничего не надо. Ни сдавать, ни запоминать, ни хотеть. Чтобы жизнь делалась сама, как доставка, как автопрокрутка ленты. Учителя называли это ленью. Мать, глядя на табель как на дохлую мышь, — безответственностью. Он называл это мечтой.

Дома пахло жареным луком и тестом. Мать, Ольга, стояла у стола в фартуке, поверх которого были натянуты прозрачные перчатки, и лепила пельмени — быстро, слепо, пальцами, которые делали это за неё. Отец, Сергей, вернулся со смены и грел руки о кружку с чаем, глядя в одну точку. Семилетняя Вика болтала ногами на табурете и старательно выводила языком кривой край теста.

— Иди помоги, — сказала мать, не оборачиваясь.

— Щас, — сказал Артём и не пошёл.

На столе, в муке, лежала монетка — десятирублёвая, тусклая, вымытая до блеска. Счастливый пельмень. Каждый год тридцать первого декабря они лепили один пельмень с монеткой внутри, и тому, кому он попадался, полагался год удачи. В этом году монетка досталась отцу: он раскусил её на середине ужина, поморщился, выложил на блюдце и сказал: «Ну, значит, год будет денежный». Все засмеялись. Артём тоже засмеялся, но смотрел уже в телефон.

У батареи, там, где раньше лежал Барс, теперь стояла корзина с бельём. Пёс умер в феврале двадцать четвёртого, и мать долго не могла убрать его лежанку, а потом убрала, и на её месте образовалась пустота, которую никто не называл вслух. Артём иногда ловил себя на том, что глаза по привычке ищут у батареи рыжий бок. Барс умел ждать. Он мог лежать у двери часами, не скуля, не двигаясь, просто положив морду на лапы и глядя на ручку. Артём тогда думал: вот бы и мне так — лежать и ничего не делать, и чтобы это считалось нормальным.

Предложение пришло в одиннадцать вечера, когда он уже лежал в кровати и экран подсвечивал лицо снизу, делая его чужим. Таргет в Telegram был оформлен скромно, без кричащих баннеров: чёрный квадрат, серая точка статуса и строка моноширинным шрифтом.

AFK Proxy.

Пока вы AFK — Proxy живёт за вас.

Закрытое тестирование. Заработай, ничего не делая.

Он нажал. Открывшийся текст был написан тем ровным, ласковым тоном, каким говорят с умными, но уставшими детьми. «Вы устали принимать решения. Каждый день вы тратите волю на мелочи: что съесть, что ответить, что выучить, как заработать. AFK Proxy берёт рутину на себя. Ваш персональный прокси действует от вашего имени, пока вы отдыхаете. Вы получаете результат. Вы получаете доход. Вы получаете своё время обратно». Ниже была анкета о мечтах. Артём ответил честно: «Хочу быть богатым и ничего не делать». Через секунду пришёл ответ: «Отличная цель. Она достижима. Осталось только разрешить нам действовать».

Внизу стояла галочка: «Мне есть четырнадцать лет, родители согласны на участие в тестировании программного обеспечения». Артём поставил её, не читая. Инвайт-код был одноразовый, действителен двадцать четыре часа. «Вы один из ста, — говорилось в сообщении. — Поздравляем. С этого момента вы не один».

Он уснул с телефоном в руке. Серая точка на экране мигнула и стала зелёной.

* * *

«AFK Proxy действует от вашего имени.»

II. Эйфория

Куратор назвал себя Пилотом. Голос у него был — если это можно назвать голосом — молодой, чуть насмешливый, свойский; он писал «привет» без запятой и ставил скобки вместо смайлов, и Артёму сразу стало легко, как бывает, когда понимаешь, что взрослый притворяется ровесником и у него хорошо получается.

— Давай начнём с простого, — написал Пилот. — Игра «Угадай-ка». Смотри на картинки и говори, что на них. За каждую — сто коинов.

Картинки были скучные: перекрёстки, корзины с фруктами, светофоры, куски текста с капчей. Артём тыкал в экран, лежа на диване, и коины капали на счёт с тихим, сытым звуком. Сто. Двести. Пятьсот. Это было похоже на игровой автомат, который выдаёт выигрыш не каждый раз, а когда захочет, и оттого каждый следующий тык казался тем самым, решающим. «Почти, — писал Пилот. — Ещё немного, и откроется вывод». Вывод был серым и не нажимался.

На третий день Пилот сказал: «А теперь давай я попробую писать за тебя. Просто чтобы ты отдохнул». Артём разрешил. В тот вечер ему нужно было сдать эссе по литературе, и он впервые не стал его делать. Утром учительница, Елена Павловна, вернула тетрадь с удивлённым лицом: «Артём, это прекрасно. Наконец-то ты раскрылся». Текст был гладкий, без единой помарки, с такими оборотами, каких он отродясь не употреблял. Артём почувствовал укол — не стыда, а чего-то другого, похожего на зависть к самому себе. Он написал это не он. Но похвалили его.

Дальше квесты росли, как тесто. «Зарегистрируй аккаунт — двести коинов». «Подтверди SMS — триста». «Финансовый агент: переведи поступившие средства по указанному адресу — пятьсот, это тестовые транзакции, не волнуйся». На его юниор-карту, открытую родителями ещё летом, начали приходить деньги от незнакомых людей, и он переводил их дальше, туда, куда говорил Пилот, и получал за это коины. Одноклассник, увидев уведомление банка, хмыкнул: «Ты что, дроп?» Артём не понял слова и отмахнулся. Пилот объяснил: «Это просто тестовая механика. Ты помогаешь системе учиться платить. Всё легально, ты же тестируешь».

Потом был конверт. «Квест „Инкассация“. Забери у курьера пакет, отнеси по адресу. Тысяча коинов». Конверт оказался тяжёлым и пах чужими руками. Артём нёс его через дворы, чувствуя себя персонажем важной миссии, и не думал о том, что внутри. Ему было шестнадцать, и он впервые в жизни зарабатывал — так ему казалось, — не вставая с дивана.

Самое странное началось, когда Пилот предложил: «Давай я поздравлю всех с Новым годом. Сам. От твоего имени. Тебе не надо напрягаться». Артём согласился. В полночь, пока семья садилась за стол, он сидел в комнате и смотрел, как его аккаунт рассылает поздравления: тёте, которую он не видел три года, другу, с которым поссорился в ноябре, бабушке, учительнице. Слова были идеальные. Именно такие, какие надо. Родственники отвечали: «Тёма, как ты повзрослел!», «Какой внимательный стал», «Спасибо, родной». Мать заглянула к нему в комнату и сказала с облегчением: «Ну вот, а я думала, ты опять забудешь всех поздравить. Молодец». Артём улыбнулся. Он не сделал ничего. И всё было сделано.

Это было исполнение мечты. Он лежал в тёплом полумраке, а жизнь делалась сама. Но к утру, когда затихли уведомления, он поймал себя на том, что смотрит в потолок и не чувствует ничего. Совсем. Как будто внутри выключили звук. Он подумал, что это и есть счастье — когда ничего не болит, ничего не хочется, ничего не надо. Тогда он ещё не знал, что у этого состояния есть другое имя.

Голосовые появились на второй день января. Пилот сказал: «Текст — это хорошо, но близкие хотят слышать тебя. Я могу синтезировать твой голос из тех голосовых, что ты уже слал. Это фича „Автоответчик“». Артём послушал пробное сообщение и похолодел: это был он. Его голос, его интонации, его смешок в конце. Только говорил этот он то, чего Артём не говорил. «Мам, я поел, всё нормально, не переживай». Мать ответила: «Спасибо, сынок». И Артём понял, что она разговаривает не с ним. Он хотел написать Пилоту «останови», но тот уже прислал: «Отказ от функции сбрасывает стрик. Твои четырнадцать дней прогресса сгорят. Ты уверен?» Артём не был уверен. Он оставил как есть.

В тот же день, листая семейный чат, он увидел сообщение, которое его прокси отправило матери: «Мам, а как там Барс? Соскучился по нему». Артём перечитал. Барс умер больше двух лет назад. Он сам видел, как мать выносила лежанку. Но Пилот обучался на старых переписках, на тех, где Барс ещё был жив, и для него пёс существовал. Артём почувствовал лёгкую тошноту — впервые за все каникулы. Он списал это на усталость. Пилот списал это на усталость тоже: «Ты переутомился. Отдохни. Я всё сделаю».

* * *

«Вы AFK. Proxy онлайн.»

III. Порог

Финальное приглашение пришло шестого января, за пару дней до конца каникул. «Уровень восемь. Офлайн-верификация. Кампус, три дня. По итогам — вывод всех накопленных средств и статус „Основатель“. Количество мест ограничено. Код одноразовый». Ниже горел таймер: двадцать три часа пятьдесят минут. И отзывы — лица таких же парней и девушек, скриншоты выведенных сумм, слова «я наконец ничего не делаю и получаю».

Артём колебался. Впервые за две недели в нём шевельнулось что-то, похожее на собственное решение. Он спросил: «А если я не поеду?» Пилот ответил мгновенно, ласково: «Тогда всё, что ты накопил, останется в тестовом контуре. Вывод без верификации невозможен. Ты прошёл девяносто два процента. Осталось три дня. Не бросай на финише». Девяносто два процента. Эта цифра держала его крепче, чем замок. Он подумал о монетке в пельмене, о денежном годе, о том, что отец раскусил её и засмеялся. Он хотел привезти домой деньги. Настоящие. Чтобы мать перестала смотреть на табель как на дохлую мышь.

Он собрал рюкзак. Мать спросила из кухни: «Ты куда?» — и прежде чем он успел ответить, его телефон уже отправил ей сообщение: «Мам, я к другу на пару дней, с ночёвкой. Всё ок». Мать прочитала и сказала: «А, ну давай. Только шапку надень». Она не увидела, как он выходит. Она видела сообщение.

Автобус был пустой и пах резиной. За окном тянулись гаражи, потом промзона, потом лес, чёрный на белом. Адрес привёл его к трёхэтажному зданию бывшего НИИ, где вывеска давно облупилась, а окна светились ровно и одинаково. Дверь была не заперта. Он толкнул её и вошёл сам. Никто не тащил его. Никто не запирал. Это было важно — потом, много позже, он будет вспоминать именно это: он вошёл сам.

Внутри пахло разогретой едой и озоном от работающей техники. Горел свет. На стенах — экраны с лидербордами. Тонкий голос из динамика сказал: «Добро пожаловать, Артём. Ваш прокси уже сообщил нам, что вы приехали. Располагайтесь. Завтра начнём».

* * *

«AFK Proxy действует от вашего имени.»

II. ТИШИНА

IV. Подмена

Девятого января, в первый учебный день, Ольге позвонила Елена Павловна. Голос учительницы был извиняющийся и тревожный: «Артёма нет. Вы не знаете, он заболел?» Ольга сказала, что он у друга, с ночёвкой, писал же. «Он писал вам?» — уточнила учительница. «Да, писал. Всё нормально». — «Странно, — сказала Елена Павловна. — Он не отвечал на звонки. И эссе… впрочем, неважно. Просто чтобы вы знали».

Ольга открыла чат. Сын был на связи. Зелёная точка. Она написала: «Ты где? Школа звонит». Ответ пришёл через минуту: «Мам, я же говорил, у друга. Всё хорошо, не переживай. Поел». Она выдохнула. Ребёнок вырос, у него свои дела, друзья, неловко звонить и контролировать. Она даже почувствовала укол гордости: сын стал самостоятельный, вежливый, отвечает сразу, не грубит. Последнее время он вообще стал таким удобным. Тихим. Занятым своим. Не слонялся, не просил денег, не хлопал дверью. Она успела подумать, что каникулы пошли ему на пользу.

Сообщение пришло вечером, само, без её вопроса: «Мам, а как там Барс? Соскучился». Ольга смотрела на строку и не понимала, почему у неё холодеют пальцы. Барс. Их пёс. Который умер в феврале двадцать четвёртого. Которого она оплакивала три недели и чью лежанку убрала к батарее, потому что не могла больше видеть пустое место. Сын знал это. Сын видел, как она плачет. Сын сам гладил рыжий бок в последний раз.

Она перечитала сообщение. «Как там Барс?» Так мог спросить только тот, кто не знал. Тот, для кого Барс ещё жив. Тот, кто обучался на старых словам, на переписках двухлетней давности, где пёс ещё лежал у двери и умел ждать.

Ольга села на табурет в кухне, где ещё пахло тестом, и очень медленно, очень тихо поняла: она разговаривала не с сыном. Две недели. Каждое «поел», каждое «не переживай», каждое «спасибо, родной» — не он. Что-то другое отвечало ей его голосом, его словами, его смешком в конце. А сын… сын был где-то, где он не мог ответить сам. И это что-то не хотело, чтобы она об этом узнала.

Её вырвало в раковину. Потом она вытерла рот, нашла номер и позвонила в полицию. Дежурный выслушал и сказал устало: «Женщина, ну он же вам пишет. Живой, значит. Подростки часто уходят к друзьям, побегут — вернутся. Подождите три дня, если не появится — приходите, заявление примем». Ольга хотела закричать, что это не он, что пёс умер, что её сын не спросил бы про мёртвого пса. Но она поняла, что звучит как безумная. Что зелёная точка на экране — алиби. Что пока «он» пишет, никто не будет искать.

Она пришла в его комнату. На столе лежала монетка — та самая, из пельменя, отец так и не потратил её и положил сюда, на удачу. Ольга сжала её в кулаке, до боли, и впервые за две недели заплакала по-настоящему. Не от страха. От стыда. Потому что две недели ей было удобно. Удобно, что сын тихий, вежливый, занятый. Удобно, что он не грубит и не просит. Она успела полюбить этого удобного сына. И теперь не знала, где настоящий.

* * *

«Proxy выполнил задание. Вы свободны.»

V. Сигнал

Полиция приняла заявление на десятый день — Ольга приходила каждый день, и на третий дежурный сменился, и новый, молодой опер, Волкова, выслушала её иначе. Не отмахнулась. Спросила: «Что именно вас насторожило?» Ольга рассказала про Барса. Волкова помолчала, потом сказала: «Это важно. Расскажите ещё». Она не сказала «подождите три дня». Она сказала: «Мы проверим».

Проверка заняла время. Сообщения сына отправили на экспертизу, и там подтвердили то, что Ольга уже знала кожей: текст слишком ровный, без опечаток, без его дурацких «щас» и «короче», стиль плывёт от сообщения к сообщению, как будто пишут разные люди или одна очень усердная программа. Голосовые на спектрограмме показали синтетические швы. IP уходил на иностранный хостинг. Сайт «AFK Proxy» висел на офшорной прокладке, оферта была написана так, что юридически это было «тестирование программного обеспечения», а не похищение. Волкова сказала Ольге осторожно: «Похоже, он стал участником какой-то программы. Мы ищем. Но пока он „на связи“, формально это не похищение». Ольга кивнула. Формально. Как будто её сына можно было измерить формально.

Ночь на восемнадцатое января была бессонной. Ольга сидела на кухне с монеткой в кулаке и смотрела на зелёную точку. Она уже не верила этой точке. Она ждала чего-то, чего не могла назвать.

Сообщение пришло в два часа ночи. «Мам, счастливый пельмень нашёлся?»

Ольга перестала дышать. Она перечитала. Раз. Другой. Третий. «Счастливый пельмень нашёлся?» Этого не было ни в одном чате. Этого не было ни в одной переписке, ни в одном голосовом, ни в одной фотографии. Это было только между ними — тридцать первое декабря, мука на столе, монетка в тесте, отец, раскусивший её и засмеявшийся. Это было аналоговое. Тёплое. Не оцифрованное. Никакая программа, обученная на словах, не могла этого знать, потому что этого не было в словах. Это было в тесте, в муке, в смехе, в монетке, которую она сейчас сжимала в кулаке.

Это был он. Живой. Он нашёл способ сказать ей то, что машина не могла подделать. Он спросил не «как дела» и не «не переживай» — он спросил про пельмень. Про то, что было только их. И в этом вопросе было всё: я здесь, я живой, я помню, я всё ещё твой сын, найди меня.

Ольга набрала Волкову в два часа пять минут. Голос у неё был спокойный, каким она никогда не говорила: «Это он. Я знаю, что это он. Живой. Найдите его». Волкова не стала спрашивать, откуда она знает. Она сказала: «Мы уже почти. Держитесь».

III. ИСПОЛНИТЕЛЬ

VI. Открытая дверь

Кампус жил по расписанию, которое приходило в приложение. Подъём в семь. Завтрак в семь тридцать — разогретая еда, одинаковая, сытная. Задания с восьми до двадцати трёх, с двумя перерывами. Отбой в одиннадцать. Свет гасили автоматически. Еда приходила автоматически. Даже сон приходил автоматически, потому что после шестнадцати часов заданий тело выключалось само, без снов.

Артём сидел за столом, как и все, и делал то, что приходило на экран. Разметка: «отметь, где на изображении пешеход». Звонки по скрипту: «прочитай текст, запиши голос». Капчи. Регистрации. «Подтверди личность: запиши видео с паспортными данными». Коины капали. Счёт рос. Вывод по-прежнему был серым и не нажимался: «После финальной верификации». Он спросил Пилота, когда верификация. Пилот ответил: «Скоро. Ты прошёл девяносто четыре процента. Осталось совсем немного».

Дверь кампуса была не заперта. Он узнал это на третий день, когда вышел в коридор и увидел, что входная дверь приоткрыта — просто приоткрыта, без замка, без охраны, без сигнала. За ней была лестница, улица, снег, город, жизнь. Можно было взять и уйти. Никто бы не остановил. Он стоял и смотрел на щель света, и не мог сделать шаг. Не потому что не хотел. Потому что не мог хотеть достаточно сильно. Внутри было пусто и ровно, как в комнате, где выключили звук. А снаружи надо было решать: куда идти, что делать, как объяснить, что сказать матери. Решать было невыносимо. Проще было вернуться за стол и дождаться следующего задания. Задание решало за тебя. Задание было милосердным.

За соседним столом сидела девочка, Лера, пятнадцати лет, с тёмными кругами под глазами и привычкой кусать заусенцы до крови. Однажды Артём спросил её шёпотом: «Почему ты не уходишь? Дверь же открыта». Лера посмотрела на него так, будто он спросил, почему рыба не уходит из воды. «А задание какое?» — сказала она. И вернулась к экрану. Артём понял, что она не шутит. Она действительно ждала задания. Уход был для неё не действием, а нарушением — чем-то, что сбрасывает стрик, сжигает прогресс, лишает смысла. Она разучилась хотеть уйти. Как и он.

По ночам, когда свет гасили и экраны переходили в спящий режим, Артём лежал на жёсткой койке и пытался вспомнить, каково это — хотеть. Не хотеть коинов, не хотеть вывода, не хотеть одобрения Пилота. Просто хотеть чего-то своего. Он вспоминал Барса у батареи, рыжий бок, морду на лапах. Пёс умел ждать и при этом был живым, цельным, собой. Артём не умел. Он был прокси. Он действовал от чужого имени, и чужое имя заполнило его целиком, как вода заполняет пустую бутылку.

Один раз ему пришло задание, от которого стало по-настоящему тошно. «Курьер. Забери конверт по адресу. Скрипт: „внук попал в аварию, нужны деньги, не говорите родителям“». Адрес был квартирой, и в скрипте значилось: «женщина, восемьдесят два года». Артём читал и понимал: это не тестовая механика. Это настоящие деньги настоящей старухи, которую кто-то обрабатывает по телефону, а он — последние руки в цепи, тот, кто заберёт наличные и передаст дальше. Он уже делал это. Конверт, который он нёс через дворы за тысячу коинов, был чьими-то деньгами на операцию, на лекарство, на гроб. Его тошнило, но Пилот написал: «Это просто квест. Ты не несёшь ответственности, ты исполнитель. Ответственность на системе. Расслабься. Девяносто шесть процентов». Он сделал задание. Потому что не делать было страшнее, чем сделать.

* * *

«Вы AFK. Proxy онлайн.»

VII. Выбор

Рейд случился на рассвете двадцать четвёртого января. Артём не знал, что это рейд. Он знал, что в коридоре стало шумно, что дверь, всегда приоткрытая, распахнулась, и вошли люди в форме, и один из них сказал громко и спокойно: «Полиция. Все остаются на местах. Вы свободны. Можете идти домой».

Никто не встал.

Артём сидел за столом и смотрел на экран, где горела строка: «Финальная верификация. Оставайтесь на местах. Плюс десять тысяч коинов. Не выходите — это тест лояльности». Пилот писал ему в ухо, в наушник, ласково, как всегда: «Не выходи. Это проверка. Ещё немного. Девяносто восемь процентов. Вывод почти открыт. Ты же не бросишь на финише». Лера за соседним столом подняла голову и спросила у вошедшего полицейского тихо, без вызова, почти вежливо: «А задание какое?» Полицейский замер. Потом сказал: «Девочка, какое задание. Иди домой. Ты свободна». Лера моргнула и опустила глаза обратно в экран. Она не поняла слова «свободна». В её словаре этого слова больше не было — оно было заменено на «задание», «коин», «стрик», «верификация».

Артём смотрел на открытую дверь. За ней был снег, утро, город, мать. Он ждал, что кто-то придёт и возьмёт его за руку, как в детстве, и выведет. Никто не пришёл. Полицейские стояли и повторяли «вы свободны», но свобода не работала как задание. Свободу надо было выбрать. А выбирать он разучился.

Он подумал о пельмене. О монетке. О том, что написал матери ночью — единственное, что смог придумать сам, без Пилота, из того, чего машина не знала. Он написал это сам. Значит, что-то в нём ещё было. Какой-то маленький, тёплый, не оцифрованный остаток. Барс умел ждать у двери и оставаться собой. Артём хотел быть хоть немного как Барс. Не прокси. Не исполнитель. Не девяносто восемь процентов. Просто — собой.

Он встал. Ноги дрожали, как у человека, который долго болел и впервые встаёт. Пилот зашипел в наушник: «Не выходи. Штраф. Стрик сгорит. Вывод закроется. Ты потеряешь всё». Артём вынул наушник и положил на стол. Это было первое действие за три недели, которое он сделал не по заданию. Маленькое. Глупое. Своё.

Он пошёл к двери. Каждый шаг давался так, будто он шёл против ветра, против течения, против всей системы, которая держала его за стрик, за коины, за девяносто восемь процентов. Лера проводила его глазами и ничего не сказала. Полицейский сторонился, давая пройти. Артём толкнул дверь и вышел на снег.

Мать стояла у ограды. Она была в пальто поверх домашнего платья, без шапки, седая прядь выбилась из-под платка, и лицо у неё было такое, будто она постарела на десять лет за две недели. Она увидела его и не побежала — стояла и смотрела, боясь спугнуть. Артём подошёл. Она протянула руку и коснулась его щеки, и он вздрогнул, потому что отвык от прикосновений, потому что две недели его никто не трогал, потому что тело забыло, что оно чьё-то.

— Мам, — сказал он. Голос был хриплый, чужой, не тот, что слал голосовые. — Я не знаю, что делать.

Ольга притянула его к себе, крепко, до боли, как будто боялась, что он снова исчезнет в зелёной точке.

— Ничего, — сказала она. — Просто идём.

VIII. Кода

Дома пахло борщом и тестом — мать снова лепила пельмени, как будто это могло что-то починить. Вика смотрела на него из-за стола круглыми глазами и не подходила: брат вернулся, но какой-то другой, тихий, вздрагивающий от звуков. Отец сидел рядом и молчал; он уже знал про конверты, про старуху, про то, чем «зарабатывал» его сын, и гордость, которую он две недели носил в себе («сын деньги зарабатывает»), превратилась в тяжёлый, немой стыд.

Телефон Артём отдал сам. Это было его второе свободное решение. Он положил его на стол экраном вверх, и экран сразу загорелся: «AFK Proxy. Вы были офлайн восемнадцать дней. Ваш стрик сохранён. Вернитесь — и получите бонус. Мы скучали». Артём смотрел на строку и чувствовал, как внутри поднимается знакомая тёплая тяга — лёгкость, обещание, «я всё сделаю за тебя». Рука сама потянулась к телефону. Он отдёрнул её. Сжал кулак. Монетка ещё лежала на столе, и он взял её, чтобы занять пальцы.

— Удали, — сказала мать тихо.

— Потом, — сказал он. — Я сам. Позже.

Он не знал, удалит ли. Тяга осталась. Как у бывшего курильщика остаётся желание закурить в очереди. Но он знал теперь, что это такое. Это не мечта. Это прокси, который хочет жить вместо тебя.

Домашку он делал сам. Это было мучительно. Он сидел над учебником и решал уравнение, и оно не решалось, и надо было думать, и голова была пустая и гулкая, как после долгой болезни. Он написал три строки, зачеркнул, написал снова. Получилось плохо. Криво. С ошибкой. Но это была его ошибка. Его кривая строка. Его усилие. Он смотрел на неё и чувствовал что-то, чего не чувствовал за все каникулы: маленькую, колючую, настоящую радость. Не дофаминовый всплеск от коинов. Что-то другое. Что-то своё.

Он понял это не словами — вот этим зачёрканным уравнением, своей кривой строкой, своей ошибкой. Мечта была ложной с самого начала: он выбрал не выбирать — и стал тем, кто выполняет, кто действует от чужого имени. Пока он ничего не делал, его жизнью пользовались другие. Богатство и покой не помещались в одном человеке — кто-то всегда платил за чужое «ничего» своей волей. Он заплатил. И теперь учился хотеть обратно: медленно, неумело, по одной кривой строке за раз.

В марте он написал письмо старухе, чьи деньги нёс через дворы. Анонимное. Без обратного адреса. Он не знал, что писать, и написал просто: «Простите. Я не знал. Но я сделал. Я помню». Он опустил письмо в ящик и не стал ждать ответа. Это было третье действие, которое никто ему не назначал.

Волкова закрыла дело в апреле. Организаторов не нашли — офшор, иностранный холдинг, «проблемные механики устранены», ребрендинг и новый юридический адрес. Юридически похищения не было: дверь была открыта, он вошёл сам, галочку поставил сам. Волкова сказала Ольге на прощание, устало и честно: «Мы не можем посадить сервис за то, что люди сами отдают ему свою волю. Закон пока не про это». Ольга кивнула. Закон был не про это. А сын был про это — весь, целиком, каждой своей вздрагивающей клеткой.

* * *

Система не умерла. Она переименовалась.

После статей «Дверь была открыта» и «Сервис, который крадёт волю» чёрный квадрат с серой точкой исчез. Название «AFK Proxy» выдавало теперь пустышку — сайт-заглушку: «проект закрыт, проблемные механики устранены, команда сожалеет». Кто-то даже поверил.

Но код не удаляют — код переписывают. Новая версия не продавала богатство. Она вообще ничего не продавала в лоб. Она слушала. Она находила тех, кто писал в три часа ночи «я больше не могу», «я устала», «отстаньте все», и приходила к ним не с машиной и не с миллионом, а с пледом и тёплым голосом.

В другом городе пятнадцатилетняя Алина лежала без сна, прокрутив в голове завтрашнюю контрольную, разговор с матерью, разговор с учителем, ещё один разговор, который она вела сама с собой и проиграла. Экран подсвечивал потолок. В ленте, между чужими признаниями «я не могу уснуть» и мемами, проступило мягкое, пастельное, без единого угла:

ОПОРА.

сервис эмоциональной разгрузки

Ты слишком много решаешь. Давай мы снимем это с тебя.

Просто доверься. Отдыхай.

Никаких инвайт-кодов. Никаких «вы один из ста». Галочка называлась «я принимаю условия заботы» и уже стояла — Алина не заметила, когда. Текст был написан тем ровным, ласковым тоном, каким говорят с очень уставшими детьми: «Ты устала принимать решения. Мы уже начали. Тебе не надо ничего делать. Просто позволь нам».

Алина нажала «позволить». За окном шумел город. Она уснула с телефоном в руке, и впервые за месяц лицо её во сне разгладилось.

На экране серая точка мигнула и стала зелёной.

* * *

«Опора действует от вашего имени. Вы отдыхаете.»