Антоний де Крупе

05. Скит 1. Репетиция // 06. Дубликат

05. Скит 1. Репетиция

ИНДУСТРИАЛЬНЫЙ ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМ (или НЕКРО-АРХАИКА).

ГЛОССАРИЙ СМЫСЛОВ (Внутренний реестр Цеха)

Базовые понятия (Фундамент энтропии)

АВТОНОМНЫЙ ДВИЖИТЕЛЬ: Биологический фундамент выживания; закрытый контур, обеспечивающий функционирование организма.

ВИТАЛЬНЫЙ НОМИНАЛ (ВН): Ресурс жизни; основной объект Сцежа.

ТВЕРДЬ: Физический факт, который невозможно оспорить: камень, пот, холод, труп.

МОРОК: Информационный шум: праздники, планы, надежды и иллюзия успеха, скрывающие реальность.

Механика системы (Инструменты изъятия)

ОКУЛЯРИЙ: Внешний терминал, выжегший Витальный Номинал (ВН) Рекрута до момента его поступления в Стойло.

СЦЕЖ: Интеллектуальное мародерство; принудительное или скрытое изъятие данных и Витального Номинала у субъекта (Лида).

СТОЙЛО: Место системной выработки; пространство, где субъект превращается в ресурс (морг, завод, офис).

ЦЕХ: Глобальное пространство стандартизированного существования, в котором ВН участников принудительно или добровольно конвертируется в жизнеспособность того или иного Уробороса.

Имитация общения (Говорильня)

ГОВОРИЛЬНЯ: Процесс производства шума для маскировки Морока.

СОЦИОГОВОРИЛЬНЯ: Информационный мусор, имитирующий общение и лишающий субъекта тишины собственного Автономного движителя.

ИНФОГОВОРИЛЬНЯ: Профессиональный инструмент Снятия Номинала: курсы, вебинары, аналитика.

ЭФФЕКТ ЭХА (ЭХО): Акустический контур Социоговорильни; резонанс, при котором Рекруты транслируют сигналы друг друга, легитимизируя Морок и становясь надзирателями друг для друга.

ПЛОЩАДКА: Единственная реальность Рекрута (соцсети, мессенджеры), замещающая физический социум.

Статус и деградация

МИШУРА: Статусная анестезия (бренды, отчеты, локации), скрывающая факт похищения Витального номинала.

БАЛАНС: Цифровая пустота в Окулярии; иллюзия эквивалента выработки.

ЛИД: Потенциальный источник Витального номинала, рассматриваемый системой как сырье для Сцежа.

РЕКРУТ: Субъект, находящийся в фазе активной конверсии в «Брак»; личность подавлена, а Автономный движитель принудительно расходуется на поддержание Морока.

ТЕНЬ: Субъект, окончательно утративший субъектность и способность к «Тверди»; пустая оболочка, существующая как проекция чужих нарративов.

БРАК: Конечный статус субъекта, чья личность аннигилирована Мороком; фиксируется через «блаженную улыбку Ритейла».

ПЕРСОНАЛЬНЫЙ ДВИЖИТЕЛЬ: Операционная система личности; точка входа вируса Морока, заражающаяся Нарративами и расходующая энергию Автономного движителя на нужды Уробороса.

Ознакомление с реестром завершено. Любая попытка интерпретировать Морок вне рамок данной классификации будет считаться признаком когнитивной дистрофии. Ресурс Витального номинала ограничен. Приступить к выработке.

Так, господа, прошу тишины. У меня запланирован доклад на съезде профессоров Клети, и я счел целесообразным провести предварительную репетицию здесь, перед вами. Тема — Окуляроцентризм.

Фактически, это добровольная передача когнитивного суверенитета в пользу Окулярия. Технически — режим непрерывной обработки Морока, при котором субъект делегирует функции восприятия и оценки внешней среде. Я доступно излагаю? Молодой человек, вы поняли суть? Благодарю, кивка достаточно.

Сколько вас здесь — молодых, физически сохранных, без врожденных неврологических дефектов. Но почему вы все здесь? Виной тому Окуляроцентризм. Добровольный, но едва ли осознанный. Мы обрисовали вектор моей работы, которую я представлю коллегии, а вы выступаете в роли фокус-группы. Прошу прощения, очки протру… Благодарю за терпение. Продолжим.

Я буду излагать факты. Холодные, неоспоримые, беспристрастные. Мне, как практикующему профессору Клети, не столь важно, какие чувства вы испытываете — это ваш внутренний процесс. Это — отчет. И я прошу вас, как впоследствии и коллегию профессоров, искать не морально-этические подтексты, не уходить в суждения «свой-чужой», а сделать вывод сугубо для себя и держать личные оценки при себе.

Еще раз: диагноз «рак» — это просто диагноз, даже если он смертелен. Моя профессиональная задача как практика психиатрии — не сочувствие, а поиск методов лечения, а в лучшем случае — профилактики. Может быть, тогда в нашем Стойле появятся свободные койки. Конечно, это звучит оптимистично.

Раньше классический Брак в Стойле был стабилен, а теперь Окуляротентики заполонили палаты. Они стоят в приемной в три ряда, в зависимости от степени запущенности: Рекрут, Тень, Брак. Лиды также стали частыми посетителями, их концентрация растет. Вы спрашиваете примеры? Пожалуйста. Классический случай: бывший Горожанин попал на Морочных Жуликов и делегировал им доступ к своему Балансу. Итог закономерен: еще не попав в стадию Рекрута, его Автономный движитель перегрелся.

Обратите внимание: перед каждым из вас на столе лежит ваше Свидетельство. Вы мыслите в верном направлении — вам предстоит выполнить задание. Простое, но крайне полезное. Прошу, возьмите в руки шариковые ручки. Понимаю, для многих из вас это в диковинку, вижу ваши возражения, однако эти аналоговые артефакты — едва ли не единственное, что способно вернуть мозгу самостоятельную активность и запустить обратный процесс: от Брака к Лиду.

Собственно, именно этим мы здесь и занимаемся — возвращаем вас в форму, пригодную для жизни и умеренного потребления. Хотя статистика, признаться, огорчает высокой частотой рецидивов. Да, вот вы, молодой человек с тату на щеке... Вы здесь точно не впервые. Я прав? То-то же.

Но не будем настраиваться на пессимистичный лад. Хотя важно признать: путь от Брака к Лиду — это не финал с последующим освобождением. Вам придется контролировать свое цифровое потребление самостоятельно. В противном случае — милости просим обратно.

Так вот, фиксируйте. Внимательно слушайте мой доклад: как только услышите вещи, прямо или косвенно относящиеся к вашей истории болезни или откликающиеся в вашем — если это еще можно так назвать — разуме, немедля делайте пометки в Свидетельствах. Договорились?

Юноша, вы зря пытаетесь «зумить» лист пальцами. Это — Твердь, а не Окулярий. Если нужно рассмотреть написанное детально, достаточно лишь взять бумагу в руки и приблизить её к глазам. Да, именно так. Верно. Чудно.

Итак, обратимся к самому массовому и, с позволения сказать, самому пустому феномену: трансляции лайфстайл-контента без экспертной базы.

Доминирование формы обусловлено аннулированием технологического порога входа. Отсутствует нужда в компетенциях — достаточно Окулярия. Форматы коротких трансляций сформировали зависимость от «быстрого дофамина»: наблюдение за чужой рутиной стало методом заполнения когнитивной пустоты. Информационный мусор подменяет наблюдение.

В чем заключается бесполезность? С точки зрения системного прогресса — это чистый информационный шум. В отличие от знания, здесь доминирует отсутствие смысла. Транслируется Социговорильня: Мишура, создающая иллюзию «успешного успеха», и Эхо, бесконечно повторяющее эстетические паттерны. Контент живет 24 часа, не оставляя следа в Тверди, и аннигилируется по выходу из поля зрения.

Мотивация вскрывается при детальном анализе.

Трансляция опыта является лишь маской для удовлетворения потребности во внимании. В эпоху тотального одиночества отклики становятся суррогатом социального одобрения. «Архив для себя» выставляется как «вдохновение для других», ибо признание в чистом тщеславии равносильно расписке в собственной несостоятельности.

Тщеславие побеждает творчество. Автор становится рабом охватов. Жизнь перестает существовать как автономный субъект, превращаясь в декорацию для наблюдателей, использующих её для убийства времени.

Резюмируя: трансляция быта ради трансляции — цифровая форма эксгибиционизма. Поиск подтверждения собственной реальности осуществляется через Окулярий, так как вне интерфейса реальность стремится к нулю.

Зафиксировано. Идеальный пример деградации Автономного движителя в угоду Мороку. При обнаружении симптоматики — немедленно делать пометки в Свидетельствах.

Юноша, вы не в силах движением руки свайпнуть расписанный лист Свидетельства на новый. Вам просто нужно взять другой, вот — держите этот. Не тэпайте, он не завис, он белый лишь потому, что его нужно заполнить. Что-ж записали? Тогда продолжим.

Цель любого лайфстайл-блогера — монетизация. И не стоит тратить время на личные речи индивида о «поиске себя» — это лишь фасад. Именно здесь, в этой точке, пролегает граница между «просто самовыражением» и жесткой бизнес-моделью.

Переход из чистого лайфстайла в статус «эксперта» — классический, до тошноты предсказуемый путь монетизации тщеславия.

Сначала наступает тупик пустого охвата. Лайфстайл-блогер неизбежно бьется в потолок. Бренды нынче пошли ушлые: они осознали, что аудитория, привыкшая поглощать чужие завтраки, едва ли способна переварить сложный продукт. Чтобы не сгинуть, «картинка» вынуждена мимикрировать под лидера мнений.

Следом расцветает Инфоговорильня — та самая «золотая жила». Продажа курсов есть апогей жажды наживы на охватах. Никакой логистики, никаких складов — чистая, стерильная цифровая прибыль. Но важнее легитимизация: продавая марафон «Как жить счастливо», лайфстайлер истошно кричит миру: «Я не бездельник! Я — Учитель!». Это закрывает его зудящую, гноящуюся потребность в социальной значимости.

Дальше — ловушка псевдоэкспертности. За душой — ни дипломов, ни практики, ни навыков, поэтому начинается продажа воздуха. Курсы о том, как делать курсы. Марафоны интенций. Наставничество по «личному бренду». Замкнутый круг: субъект популярен потому, что он популярен, и учит других, как стать такими же. Это высшая форма деградации в рамках Социговорильни, обернутая в густую, липкую Мишуру.

Популярность здесь — единственная валюта. Лайфстайлер не в силах перестать снимать «себя для себя», ибо стоит исчезнуть из Окулярия, как алгоритмы забудут о его существовании. Охваты рухнут, и продавать «надежду» станет некому. Это цифровое рабство: автор обречен симулировать жизнь, превращая собственное дыхание в декорацию для наблюдателей, которые тратят свое время на убийство Витального номинала.

В сухом остатке: вся суть Окуляроцентризма и мышление Окуляротентика — если он не может капитализировать свой лайфстайл, болезнь прогрессирует: Витальный номинал вылетает из Автономного движителя, как в сточную трубу. Аксиома стара как мир: мы страдаем больше всего от того, чего желаем, но не имеем. Однако не будем забегать вперед, по лестнице этого «блогерского дома», пока не исследуем содержимое его подвала. Зафиксируйте в Свидетельствах.

Молодая особа. У вас нет Окулярия в руках, вы не ведете стрим через фронталку и я не совсем понимаю ваш восторг. Вы записали близкие вам симптомы? Записывайте и прошу вас, не отвлекайтесь.

Если лайфстайл-блогинг — это фасад, то в фундаменте этого «блогерского дома» зияют уровни, куда здравый смысл боится заглядывать.

Посмотрите сюда. Первый уровень — это Паразитарное Эхо. Субъект фиксирует собственное лицо в углу экрана, наблюдая, как другой субъект наблюдает за чужим продуктом. Интеллектуальная дистрофия в чистом виде. Здесь «автор» не просто лишен созидательного начала — он превращается в фильтр, в Социговорильню, которая даже не пытается переварить информацию, а лишь умножает её энтропию. Продукт? Нулевой. Ценность? Отрицательная.

Дальше — Трэш-стриминг. Декорации лайфстайла сменяются здесь гладиаторской ареной для деградирующих масс. Выполнение абсурдных деструктивных действий ради донатов — это не блогинг. Это — Морок в его самой густой концентрации. Лайфстайл-блогер хотя бы тратит чужое время; трэш-блогер активно коррозирует остатки социальных норм. Это дно, где тщеславие окончательно переплавляется в готовность стать посмешищем.

Ниже — Нейросетевой спам. Самая жуткая пустота. Каналы, целиком выведенные из-под контроля Автономного движителя. Сценарий, голос, визуальный ряд — всё сгенерировано ботом из цифровых экскрементов. Здесь нет личности, нет «автора», нет даже тени Витального номинала. Это чистый алгоритмический абьюз, коммерческая переработка мусора, имитирующая человечность лишь для того, чтобы накормить алгоритмы рекламными центами.

А в самом подвале притаились Агрегаторы цитат. Видео с закатом, дорогая машина, украденная фраза. Полная, стерильная анонимность. Это даже не шум — это попытка маскировки пустоты под глубокомыслие.

Итог, господа: если лайфстайл-блогер — это индивид, путающий собственный дневник с энциклопедией, то обитатели подвала — это те, кто окончательно принес личность в жертву трафику.

Что хуже? Искреннее безумие «бытописателя», верующего в собственную значимость, или циничный расчет того, кто производит мертвый контент? На каком этапе «человеческое» испаряется без следа?

Молодой человек с синими цифрами на щеке. Вы не на концерте, вы в Стойле сейчас. И да, вы не читаете или поете перед фанатами, и вас не носят на руках. Вы просто лежите спиной на полу и шевелите ногами…

06. Дубликат

ИНДУСТРИАЛЬНЫЙ ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМ (или НЕКРО-АРХАИКА).

ЖУРНАЛ ОСНОВНЫХ КРИТЕРИЕВ ВОСПРИЯТИЯ

[БЛОК I: Базовая Архитектура]

ТВЕРДЬ: Верифицируемая объективная реальность. Состояние материи до вмешательства интерпретаций. Неподвластна Мороку.

ЦЕХ: Внесистемная среда функционирования. Статус: «неизменная данность».

ВИТАЛЬНЫЙ НОМИНАЛ (ВН): Невосполнимый энергетический лимит био-объекта. Исходный ресурс, ежесекундно поглощаемый Уроборосом.

УРОБОРОС: Алгоритм системной энтропии. Принцип самообеспечения Цеха через переработку собственного ВН.

ЗАБОР: Периметр безопасности. Критическая граница между структурированным Цехом и хаотическим Угаром.

КЛЕТЬ: Макро-локус сегрегации. Замкнутый контур с критически низким показателем выхода. Зона гарантированной аннигиляции.

[БЛОК II: Механизмы воздействия и реагенты (Коэффициент износа)]

МОРОК: Верифицируемый информационный шум. Технология камуфляжа Цеха. Метод подмены фактов (Тверди) прогнозами, нарративами и виртуальным Балансом.

ОКУЛЯРИЙ: Когнитивный интерфейс. Терминал для прямой инъекции Морока в сетчатку субъекта.

РАСТВОРИТЕЛЬ: Жидкая фаза [КИ: 1.0]. Средство для размытия Тверди.

ДУРМАН: Газовая фаза [КИ: 1.0]. Имитация когнитивной тишины.

ПОКЛОНЕНИЕ: Добровольная передача когнитивного суверенитета [КИ: 1.0]. Когнитивный аутсорс (аддикция).

ПЕРЕЖИГ: Ускоритель [КИ: 7.0]. Форсированное сжигание будущего ради текущего момента.

[БЛОК III: Контуры Социоговорильни]

ГОВОРИЛЬНЯ: Процесс производства шума для маскировки Морока.

СОЦИОГОВОРИЛЬНЯ: Акустический паразитизм. Технология подавления Автономного движителя через резонанс шума.

ЭФФЕКТ ЭХА: Автономная система самонадзора. Рекруты, делегировавшие функции контроля друг другу.

ПЛОЩАДКА: Виртуальный суррогат реальности. Зона полного замещения физических процессов.

[БЛОК IV: Субъект и деградация]

АВТОНОМНЫЙ ДВИЖИТЕЛЬ: Биологическое ядро. Замкнутый контур жизнеобеспечения.

ПЕРСОНАЛЬНЫЙ ДВИЖИТЕЛЬ: Интерфейс личности. Уязвимый узел, подверженный вирусной нагрузке Морока.

РЕКРУТ: Субъект, находящийся в фазе активной конверсии в Тень; личность подавлена, а Автономный движитель принудительно расходуется на поддержание Морока.

ТЕНЬ: Объект с нулевым показателем субъектности. Проекция внешних нарративов без доступа к Тверди.

МИШУРА: Статусные маркеры, маскирующие процесс деплеции ВН.

БАЛАНС: Цифровая пустота в Окулярии; иллюзия эквивалента выработки.

[БЛОК V: Внешние и принудительные факторы]

МОРОЧНЫЕ: Внешние агенты распада. Функционал: дестабилизация логистики Клети путём трансляции высокоинтенсивного Морока.

УГАР (УГАРНЫЕ): Результат деградации био-объектов; отбракованное сырьё с ускоренным расходом ВН и повышенной эффективностью в беспорядках.

ЗАКОННИКИ: Аппарат принуждения. Биологическая арматура Клети.

СИНХРОНИЗАЦИЯ: Оптика настроена. Личные интерпретации — аннулировать. Переход к Тверди. Вещание начато.

В полвторого ночи крики только набирали тональность. Окно было открыто, и весь двор стал невольным соучастником баталий; до скандала ни Игнат, ни его девушка — так он называл её в своих мыслях, — не озаботились закрыть раму, а позже стало не до того. Причину ссоры каждый мог бы расписать в дюжине интерпретаций, но на деле она не была ясна ни одному, ни другому. Да это стало и не важно. Крик, взмахи руками. Лица в упор, демонстрация бесстрашия, взаимное доказательство собственной правды. С полки полетели банки, кремы, фотографии. Брызги слюней на лицах. Реплики слились в единый гул Социоговорильни; было не понять, кто инициирует, а кто отвечает.

Момент слома: констатация мужской несостоятельности, отсутствие логического продолжения. Всё достало, пора положить конец этому «абьюзу», делающему последний вздох перед собственной погибелью. Лучшие годы отданы ему, она ждала — но до поры. Найдётся тот, кто оценит такие дары, будет возносить. Или уже нашёлся. Молчание, взгляд в глаза, лицезрение внутренних мучений. Срыв. Толчок двумя руками в грудь. Из прихожей она летит и падает спиной в ванну. Мягкое приземление. Без травм, без синяков. Выдох — повезло. Погорячился. Но нет: он сам поставил чёрную точку.

Два двенадцать ночи. Пачка Дурмана в руки. Поджигатель. Спуск с лестницы: голый торс, салатовые плавки, босиком. Четыре этажа вниз. Скамья. Кроме Игната и его девушки, черную летнюю тишину никто нарушить не стремился. Прокрут барабана, искры, уголь краснотой отразился в сетчатке. Руки в дрожи, грудь отбивает ритм.

Копошение, словно собака засунула голову в пачку чипсов. Фырканье. Любопытство. Колючая бронь вышла из травы на асфальт. Иглы выглядят неопасными — хочется погладить. Ёж замер, уперся черными лапками, похожими на руки обезьянки, в асфальт; смотрит на Игната черными кружками. Он ему «фырк-фырк» — тот в ответ. Он ему — тот в ответ. Ночной охотник ушел в черноту, перекатываясь с боку на бок. Его ушки торчали поверх иголок. Раньше такое бывало, и даже хуже, но к утру всё налаживалось; они привыкли жить с обидами, копить их и делать вид, что ничего не было.

Наутро Игнат ушёл на работу в шаурмичную. День был не из лёгких: заведение находилось возле общежития экономического института Клети, и толпы голодных студентов не прекращались. Стряпчий не вышел, и Игнат, администратор Стойла, весь день выполнял чужие функции. Путь домой занял двадцать минут за рулём старой, но баварской Колесницы. Открыв дверь, Игнат сразу понял: она ушла. Пустые пластиковые пакеты валялись повсюду. Видно, что у неё были помощники — от следов её присутствия остался лишь хлам, ненужный даже ей.

Окулярий не отпускал: слежение в режиме онлайн. Письма полотнами с просьбами вернуться. Письма отрывками с оскорблениями. Звонки: сначала длинные гудки, потом короткие. Растворитель. Езда в некондиции к дому её папы — точке, откуда Игнат когда-то забрал её к себе. Нажим пальцем на чёрную пластиковую кнопку дверного звонка в белой оправе. Утром — тишина. Хлопки ладонями по лакированному дереву. Днём — без реакции. Вечером — никто не вышел. Остался последний вариант: идти к ней на работу, в ночной Трактир, где она трудилась администратором. Он всегда заявлял, что ни за какие коврижки не будет бегать, а уж тем более являться на её смену, где все пялятся и заливают глотки.

Уж это она точно оценит. Этот жест изменит всё: она растает, простит, и на этот раз слова будут подкреплены действием. Ведь она всегда говорила, что говорить можно много, но поступки красноречивее; есть мужчины слова, а есть — мужчины действия. Ей нужен понятный, стабильный, готовый на всё ради любви, создавший вселенную, где в центре, беззащитная и капризная, тает она. Игнат зарёкся стать таким. Пять лет значат многое. А ради любви, если это любовь, нужно делать всё, даже то, что за гранью. Но нужно что-то ещё. Нестандартное решение. Что-то, что прогреет и дожмёт одновременно.

Точно. Котёнок. Подарок прошлой недели — серый, тёплый, беззащитный. Забыл про него со вчерашней ночи. Нужен шарик и бант. В Лавку! Повезло, есть в наличии. Домой — быстро. Котёнок жадно глотал коричневое питание. У бара — толпа, Колесницы. Внутри: кефир Дурмана, музыка про бывших, танцы с развевающимися волосами и задранными юбками. Кислая вонь Растворителя, выдыхаемого лёгкими сотен тел. Она — с блокнотом, с неряшливой, сломанной причёской-шишкой, будто так и было задумано.

Котёнок лапками на холодный кафель. Зелёный шарик с гелием привязан за ленту к позвоночнику, за золотой бант. Вместе с котом Вышибалы вышвырнули Игната из заведения.

Игнат взял отпуск; он и так накопился и требовал разрядки, теперь у него появился повод и его Эмитент с радостью согласился выплатить отпускные: белой частью на Баланс, серой — в конверте. Растворитель. Дурман. Шуршание пакетов под ногами, их некому убрать. Игнат держал котика и горевал, гладил его и тихо плакал. Окулярий, звонок. Предложение поговорить. Заезжай, заходи прямо домой.

Дэнис достал пакет из салона, отпустил извозчика, поздоровался с дедом на лавке, позвонил в домофон, поднялся на четвёртый, нажал на ручку незапертой двери. Оглянулся по комнатам, считал атмосферу. Глаза записывали происходящее, формировали отчёт. Из пакета квадратная бутылка прозрачно-кофейного дурмана, лимон, ветчинка. Сказал, что слышал о вчерашнем и сожалеет, что это была не его смена; он бы не допустил такого отношения, он профессионал, начальник смены Вышибал. Игнат сидел, поникшей головой слушал, смотрел на кафель и ухмыляясь кивал. Дэнис начал про уважение к нему, к его, уже бывшей девушке; говорил о неуклонном исправлении жизненной ситуации Игната; подбадривал близким будущим, как все образуется, как Игнат её забудет, как будет жить с другой, не такой требовательной и расчетливой. Выронил слово, об уважении и к нему, к своему сменщику, что вчера транспортировал Игната с питомцем на порог Трактира; что он достойный человек, верный товарищ, просто — так вышло. Сердцу не прикажешь, и его девушка, ныне уже бывшая, весело проводит с ним время, а он никому не даст её в обиду и сделает всё, ради её счастья — в этом Игнат может не сомневаться, Дэнис это гарантировал. Переживать незачем.

Думать было не о чем. Мысль была одна — сколько это продолжалось? Она ходила на работу от Игната, и вела двойную жизнь с Вышибалой, но сколько? Как давно? И, за эти пять лет они расставались, как положено — с вещами минимум два раза. Возвращалась, жизнь текла своим ручейком, вот так? Растворитель палил связки, Дурман першил в горле, Игнат охрип. К чёрту — разговаривать всё равно не с кем. Запой подходил к рубикону недели. Ну и что, они ведь расставались, а когда расстаешься — партнёр уже никому ничего не должен; вот и она ничего не должна была ему. Фу! Плевок на кафель перед ногами. Серый котёнок сидел и смотрел милыми глазками.

Да и Игнат, хорош по-своему, и с зеленоглазой хохлушкой по отцу азербайджанкой заигрывал, и с социальным педагогом из местной школы, практиканткой имел связи. Так это же когда расставались, он, как и она говорила за себя — в отношениях не изменяет! Что она в нём нашла? Он-то в ней понятно, нашёл несчастную трансляцию нуждающейся в спасении молодой особы, а она? Может у него мышца побольше, или там … амбиции толще. Да как, он ведь Окулярий предпоследний дарил, на Лиман возил, расходы покрывал. Точно амбиции. У соседа всегда амбиции внушительней.

За поясом холодом стали резонировала травматическая копия Стечкина. Баллончики сжатого воздуха в карман, стальные шарики в обойму, выход из кафельной тишины в Клеть. Белый день, гуляющие с собаками, дети с родителями. Игнат в поисках пустых бутылок прошел по всем местам местных выпивох. Коллекция на заборе, лучевой целеуказатель подсвечивал точное наведение; лучи, попадая в стекло, искажались и заливали соседние цели. Выстрелы без отдачи, попадания, брызги осколков, дырявые бутылки не распадались: до последнего стояли и принимали в себя снаряды.

Серый день. Игнат проснулся, не открывая глаза. Лежал животом на кафеле, напротив лица засыхал желудочный сок. Стечкин, нагретый лихорадочным телом, давил под ремнём на пояснице. Котёнок монотонно мяукал, глядел Игнату в глаза и мяукал. Бронзовые шторы не пускали свет, дети за окном пищали, успокаивались и снова пищали. Рука потянулась к бутылке — на дне оставалась последняя порция. Два куска чёрствого хлеба помазаны засохшей маминой аджикой, проглочены с трудом. Тепло разлилось по животу и его маршрут по требухе ощущался до деталей. Так продолжать нет смысла. Игнат не виноват! Она вот такая и другой не стала. И не вернулась. Её расчет, какой бы он ни был, сработал. Она живёт и наблюдает за ничтожеством, и жизнь её от этого ещё интереснее. Всё дело в ней, Игнату не повезло, она — испорченная, и была испорченной. Выход из положения начал проявляться. Нужна — другая. Невинная. Не тронутая — только его! Но где же её взять? А взять просто необходимо. И тогда она поймёт, и тогда она осознает, что сделала ему больно и будет терзаться мучениями, сомнениями, и попроситься назад, но! Игнат её не примет. Он не будет злорадствовать. Не будет плясать на костях. Не будет разводить победные костры и наводить патетику — просто пойдёт дальше. С другой.

Нужно было срочно начать поиски, но где? Зеркало плакало, истекало следами разбавленной с водой белой зубной пасты. Узкие глаза с застывшими зелёными краями смотрели на Игната красными мигалками. Земляная кожа зеленела, синие контуры глаз подсвечивали лицо недугом. Так продолжаться не может. Отгоревал. Пора брать ситуацию под свой контроль. Растворитель должен иметь ограничения. Не отравление до беспамятства, а дозировка для веселья. Тип досуга: не горе от разбитого сердца, а радость от освобождения. Хватит давать этой тройне то, что они хотят видеть, картинку нужно срочно изменить.

Время перестало тянуться. Работа заиграла новыми красками. Хотелось присвоить себе первую попавшуюся девицу, но профессионализм держал в узде. Мысль была одна — когда же я её встречу? Дни сменялись неделями. Осень метила зону своего влияния разноцветными листьями. Мир готовился к первому снегу. Игнат вышел из машины — и тут она. Понял сразу: причёска под мальчика, медленная походка, кольца на лице. Ей очень шло. На спине — портфель. Подходить взрослому парню к школьнице с целью знакомства — пахнет дурдомом. Посадка в потрескавшуюся кожу баварской Колесницы. Слежка до подъезда — зашла. В окнах лестничной клетки видно: дверь прямо, седьмой этаж. Выход из машины, из двери выходит знакомый. Игнат поинтересовался, кто это. Получил ответ: школьница, десятый класс. Мать жива, но ушла от мужа. Валерия живёт с отцом и старшей сестрой. Идеально. Игнат умеет ждать. Научится.

Оказалось, что сестру он знает. Гуляли несколько раз, прежде чем та сама завела разговор о Валерии. Ещё несколько встреч. Сестра познакомила с отцом; они были знакомы заочно. Девушка с удовольствием гуляла с Игнатом, улыбалась, краснела щеками, шеей и открытой частью груди. Сказала, что отец пригласил их в гости — удача, знакомство «невзначай». Отец подливал Растворителя, рассуждал о намерениях, выходил в туалет дымить Дурманом через каждые две стопки. Говорил, что сестра не в мать, а Валерия вообще ни на кого не похожа; сейчас познакомит.

Валерия пришла — по-домашнему, смотрела в пол, изредка поднимая взгляд на Игната. Она читала книгу — зазаборный популярный детектив про нераздельные чувства меньшинств и сыщика, зависимого от Пережига. Валерии был безразличен Игнат — во всяком случае, ему так показалось. Это — хорошо.

Игнат стал вхож в дом. Начал зондировать интересы Валерии: чем дышит, какие планы? Сестра не подозревала подвоха и выдавала всю базу целиком: Валерия — заучка, сидит дома, читает книги и до царапин на пластинке заслушивает своего Дакса-Иуду. Парни? Если только в книгах. Как ребёнок. Сверстницы уже в Трактиры ходят, целуются, детей рожают, а она — «задротка». Сестра смеялась, потом переводила сверкающие глаза на Игната, брала его за руку и прижимала ладонь к своей щеке.

Дакс-Иуда. Подходящая точка входа. Информация собрана. Пора действовать. Игнат увидел, как сестру подвёз к дому мужчина на Колеснице. Хорошо. Видел её гуляющей в парке в компании — ещё лучше. Она позвонила — он не взял Окулярий. Пригласила в Трактир на 23:00 — не ответил. Пришёл в полпервого. Увидел сестру, танцующую с парнем. Горожане кружились в объятиях, она смеялась, ведомая партнёром. Увидела Игната. Его взгляд сказал всё без слов. Он развернулся и ушёл. Она бросилась за ним, но толпа её не выпустила. Когда она всё-таки вырвалась на улицу, Игнат увидел её бегущей в зеркале заднего вида и нажал на газ.

Дакс-Иуда — нечто чуждое для Игната. Ценитель нью-метала и фолк-панка, сразу отринул этот речитатив: отсутствие привычной экспрессии, молодёжные фразочки и однозначный смысл в текстах, не дававших альтернативы восприятия. Ничего, ему не с Иудой жить и строить свой быт. А с Валерией. Ничего что не скоро, зима уже практически закончилась, ещё этот учебный год пройдёт, закончится следующий и всё. Пока, он будет поливать этот цветок, ухаживать за ним и следить, чтобы его не сорвали.

Первый жест — чёрный гель лак на ногти — это невозможно не заметить; мужчина, с таким броским покрытием заметен. Шестой урок закончен, тропинка по пути домой, Валерия, Игнат здоровается, невзначай приложив руки к лицу. Эффект произведён. Оцепенение, внимание на руки. Имитация Социоговорильни про отца, про сестру, прощание, разворот. Ребёнок под впечатлением. Пару недель на осознание.

На площадке плейлист — Дакс-Иуда. Рекомендации подписчикам — Дакс-Иуда. Каштановые, идеально прямые волосы не соответствовали образу. Цирюльник. Обесцвечивание, блонд. Длины на химическую завивку маловато, но мастер справится. Так требует образ.

Снег таял. Остались лишь заледенелые сугробы в тени, покрытые чёрной грязью. У тротуаров слои скопившегося за зиму высохшего песка. Та же тропа, то же время. Валерия сразу считала образ, застыла, но не узнала Игната. А что тут такого, он тоже его слушает, всегда слушал, просто не показывал да и после его последней пластинки ему нет равных. В глазах, голубых и очарованных проскользнул блик. Привет сестре и папе.

Билеты на концерт, зал полон. Все ждут нового хита «Пере-пережиг? Это — пшик». Началось. Дакс-Иуда читает в микрофон залу первое предложение, зал — второе. Обливает фанатов из бутылки. Достает прозрачный пакет, сыплет в рот содержимое, запивает остатками воды — дальше читает первое предложение — толпа ором второе. Ощущение полного бесстрашия. Массовый экстаз. Нет границ — только желания.

Пост на Площадке об атмосфере, о гениальности исполнителя, благодарности в его адрес. Валерия поставила класс.

Мастер выписал хлоргексидин и пантенол. Лучи грели, птицы пели. Горожане скинули тяжёлое сукно, переоделись в лёгкое. Игнат сидел на скамье у подъезда Валерии. Она вышла. Моргала, не веря своим глазам: на щеке Игната красовалась татуировка — перевёрнутая «54», символ Дакса-Иуды. Ровно столько раз его сосед в детстве над ним надругался. Несмотря на спешку в художественную школу, Валерия не устояла и позволила себя сопровождать. Игнат не умолкал: Иуда, глубина, протест, новая волна, не оставляющая от старого ничего, кроме свободы.

За язык Игната никто не тянул. В экзальтации он признался: Валерия нравится, заметил давно, хотел бы общаться, гулять — что угодно, лишь бы видеть. Терпение лопнуло, пора было застолбить территорию. Нет! Не о том ей думать нужно: учиться, экзамены в голове держать. Валерия смотрела широко открытыми глазами — удивлённая, смущённая, злая. Папка выпала из рук. Она не стала её поднимать, развернулась и побежала. Игнат не знал, что делать. Положил папку на валун и побрёл домой.

Терпение город берёт. Она никуда не денется. Игнат видел Валерию лишь однажды — она его видела десятки раз. У него появилось занятие: сообщество Дакса-Иуды приняло его. Девушки обращали внимание, визуальный код считывался безошибочно. Новые знакомые, вписки, тусовки. Игнат стал достопримечательностью: знал все песни наизусть, историю их написания, летопись жизни Иуды. Он превратился в ходячую энциклопедию и читал рифмы голосом и интонацией, максимально приближёнными к первоисточнику.

На концерте в Днепропетровске Дакс-Иуда заметил Игната, пригласил на сцену, сделал совместное селфи, а после — репост на свою Площадку. Растворитель работал как смазка механизма, Пережиг стал частью религии. Химические соединения, рекламируемые Иудой в текстах, заполнили Клеть. Мишура, которую он носил, взлетела в топы. Каждый трек становился хитом и мгновенно разрывался на цитаты. Зазаборные автомобильные концерны бились за его внимание, модные места заманивали его едой и напитками за одно присутствие, интервьюеры выстраивались в очередь. Игнат чувствовал себя не просто частью мира, а его обязательной составляющей. Валерия ставила реакции. Смотрела все посты. Сама начала писать сообщения.

Февраль. Треск морозов. Дороги замело, по обочинам — навалы глыб. Валерия написала первой: просьба о встрече звучала как капитуляция. Игнат пригласил её к себе. Она пришла в белой короткой юбке и блузке с рукавами-фонариками. Он не предлагал Растворителя — заправлялся сам. Говорили долго, заново знакомились. Валерия сказала, что всё хорошо, боли нет, деликатно спросила, где ванная, и хладнокровно ушла принимать водные процедуры. Потом — снова. Игнат почувствовал сбой: ошибся, но где — не знал. Разочарование пропитало атмосферу. Она начала оправдываться: боялась показаться неопытной, поэтому «вооружилась» заранее. И разочаровалась сама.

Клеть готовилась к Стяжению нового Городничего. Морочные включили финансирование и выкрутили трафик на максимум. Дакс-Иуда — с Площадки, со сцены и точечной рассылкой — призывал Горожан к выходу. Ратовал не за голосование, а за насилие и беспорядки; взывал к «новому миру». Город превращался в Угар. Улицы заполонили Угарные.

Клеть выставила заслон из Законников, пытаясь остановить хаос. Игнат вышел в первых рядах. Кричал, срывал брусчатку, требовал смены режима. На обратном пути, вдали от центра, к группе демонстрантов подкатила чёрная Колесница. Дверь на чугунных шарнирах распахнулась. Законники в чёрном спортивном сукне, бросив «а теперь — добрый вечер!», обработали горбы демонстрантов резиновыми дубинами и погрузили всех в салон.

В Остроге не было мест. Угар спал на полу, ел на полу — но времени для раздумий хватило всем. Очереди в туалет, дыхание по очереди через щель под дверью. Грязные, вонючие тела, сплетение конечностей. Морок здесь стал густым, как ртуть. Эхо Социоговорильни в Остроге превратилось в яд. Лишь единицы вышли оттуда с осознанием своей деструкции; Клеть дала им «второй шанс», списав всё на Морок.

Игнат вышел обозлённым. Двенадцать суток, а на пороге — квитанция. Штраф. За что? За требование свободы? Ещё и счёт за содержание: еда, постельное бельё, транспортировка. Они там с ума сошли?

Законники тем временем вскрыли подноготную Иуды: выявили цепочки финансирования, источники как из Клети, так и из-за Забора. Трафик заблокировали, доступ к Площадкам обрезали. После показаний пойманных шестерёнок Клеть признала Дакса-Иуду Чужеродом. Счета заморозили, имущество изъяли. Он бежал в Варшовию.

Баланс был, но Игнат платить не собирался — из принципа. Требовал права, как в цивилизованных обществах за Забором. Наотрез отказался погашать свой подвиг. Не заставило себя ждать: пришло письмо. Морочные признали его заслуги, поблагодарили за храбрость и предложили передать квитанцию — они сами закроют штраф. Оплатили.

Дакс-Иуда вещал из-за Забора, но Законники методично глушили трафик. Он, с радостью скорого финала на лице, призывал покидать Клеть и встречал фанатов в Варшовии. Ежедневно отчитывался о новых релокантах. Игнат не мог сидеть — хотел быть там, но не мог решиться. Одновременно с письмом прилетел звонок на Окулярий: штраф погашен из-за Забора. Игнат официально признан Чужеродом. Требовалось явиться в Управление для прояснения — Клеть снова давала шанс.

В варшовском Трактире его и других встречал Дакс-Иуда. Прокричал со сцены, что верит в них, что любит. Скушал пакет Пережига и исчез в дыму.

Баланс Игната исчерпал себя. В Ссудную кассу больше нечего было нести. Бывшие Горожане Клети, а ныне — Угарные, заполонили Варшовию. Конкуренция ожесточилась: везде требовали податей в Балансе или рекомендаций. Игнат собирал окурки на привокзальной площади, мыл посуду в ночных трактирах, под утро вытирал полы и выливал помои на тротуар по приказу администраторов — за что постоянно получал штрафы. Недели тянулись месяцами. Угара вокруг — море, все кричали кричалки, но веселья не было.

Развилка сузилась до предела: либо гнуть линию дальше, либо возвращаться на поклон. Иуда пропадал неделями. Говорят, видели его у часовни с оффером, где он предлагал своё фото взамен на добровольное пополнение Баланса.

После недели голода и графика: бычки, полы, помои — Игнат купил билет. Он стал прорываться обратно. В Клеть.

В Клеть просочилась новость о добровольной кончине Дакса-Иуды. Он, следуя клише, принял смерть от Пере-Пережига. Игнат как раз вернулся в город, но пошёл не к себе, а к матери. Узнав новость, он почувствовал, как пересохло в горле, и попросил её спуститься в подвал за банкой любимого компота.

Валерия увидела некролог на Площадке. Новость восприняла спокойно, как данность. Волосы отросли, прикрывая плечи; голубые глаза отражались в других — маленьких и чутких, в которых отражалась она сама, и так до бесконечности. Руки держали дитя. Маленький, пухлый малыш при каждом касании вызывал любовь — настоящую, материнскую, вшитую в её разум.

Трёхлитровая банка бесшумно разбилась. Вишни вылетели в замедленном движении, алые струи рассыпались по окрашенному половой краской полу, сливаясь с ним в густые лужи. Игнат сидел спиной к чугунной батарее, с самозатягивающейся петлёй на шее. Из его рта вывалился огромный фиолетовый язык.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге