Александр Александрович Шевченко

Зависимое сельское население Римской империи (IV-VI вв)

Глава 1

Александр Шевченко

Зависимое сельское население Римской империи (IV–VI вв.)

Рецензенты:

доктор исторических наук Т. В. Кудрявцева

доктор исторических наук А. Б. Егоров

Введение

Начиная c III в. н. э. в Римской империи проводились реформы, которые сильно изменили общественную структуру и экономику государства. По решению императорской власти свободные земледельцы прикреплялись к своим земельным участкам. Юридические источники IV–VI вв. подробно описывают права и обязанности вновь возникшего сословия колонов – лично свободных земледельцев, прикрепленных к своим земельным участкам. Изменилось положение сельских вольноотпущенников и рабов: они также были прикреплены к земле. Рабы при этом получили определенную юридическую защищенность от произвола хозяев. Все эти изменения происходят на фоне упадка античной цивилизации и перехода к средневековому периоду истории Европы.

Прикрепление сельского населения было одной из самых ярких перемен, произошедших в Поздней Римской империи, которая не осталась без внимания у западноевропейских и советских ученых в XX в. Высказываются самые разные мнения о причинах и особенностях прикрепления сельского населения империи. Однако идеологические рамки наложили сильный отпечаток на эти исследования. С распадом Советского Союза интерес к зависимым слоям населения сильно угас, оживленные дискуссии ушли в прошлое.

В данной работе предпринята попытка еще раз рассмотреть данные источников, с целью установить особенности положения колонов, рабов и вольноотпущенников, а также выяснить то, как их права и обязанности менялись на протяжении IV–VI столетий.

В монографии мы попытаемся ответить на следующие вопросы:

1. Когда и по какой причине были прикреплены свободные земледельцы-арендаторы (колоны) государственной и частной земли.

2. Какие права сохранились у колонов после их прикрепления и действительно ли они по своему положению «превратились» в рабов.

4. Как изменилось положение вольноотпущенников и рабов, занятых в сельском хозяйстве (квази-колонов) после их прикрепления.

5. Почему появилось законодательство, улучшающее положение рабов, например: запрещающее жестокость по отношению к рабам (убийство раба и т. п.), сохраняющее целостность рабских семей и т. д.

6. По какой причине были отменены ограничения и упрощена процедура для освобождения рабов.

Источники

В работе в первую очередь используются юридические источники, поскольку в них наиболее подробно описываются права и обязанности различных слоев населения. При этом в литературных трудах (Аммиан Марцеллин, Зосим, Прокопий Кесарийский и др.) достаточно скупо пишется о налогах и других повинностях сельского населения. По этой причине основными источниками являются: Кодекс Феодосия, Новеллы Феодосия, Кодекс, Дигесты, Институции и Новеллы Юстиниана, Институции Гая, Фрагменты Ульпиана и Сирийско-римский законник. Следует отметить, что на данный момент не существует полного перевода Кодекса Феодосия и Кодекса Юстиниана, поэтому цитаты из этих источников, как правило, даются в нашем переводе. Дигесты Юстиниана приводятся частично в переводе И.С. Перетерского[1], частично в коллективном переводе под редакцией Л.Л. Кофанова[2]. Использованы также Институции Юстиниана в переводе Д. Расснера[3], и Институции Гая в переводе Ф.М. Дыдынского[4]. Кроме того, были приняты во внимание переводы отдельных конституций Кодекса Феодосия, сделанные А.В. Коптевым. Попытаемся сделать краткий обзор источников и, по возможности, классифицировать их.

В нашей работе были приняты во внимание сочинения римских юристов I–III вв., так как они активно использовались в IV–V вв. (С. Th. I, 4, 1–3) и послужили основой для создания Дигест и Институций Юстиниана в VI столетии. В большинстве случаев их произведения сохранились на отдельных листах папируса, найденных в Египте, а также в Дигестах, где они, как правило, подвергались изменениям[5]. Е.Э. Липшиц в труде «Право и суд в Византиив IV–VI вв.» доказывает, что труды этих юристов были изменены очень сильно, что выясняется при сопоставлении текстов. Авторы изменений прикрывались авторитетными именами предшественников. Если раньше изменения приписывались создателям Дигест, то последние исследования показывают, что они появились еще в IV в.[6].

В IV столетии Валентиниан III разрешил ссылаться на юристов I–II вв., «если их высказывания подтверждаются при сопоставлении неясных книг древности» (С. Th. I, 4, 3). Согласно Дигестам, юристы I–II вв. образуют две правовые школы, которые спорили о трактовках тех или иных законов. Они делятся на прокулиан и сабиниан. К прокулианам относятся: Нерва-отец, Нерва-сын, Прокул, Лонгин, Пегас, Цельз-отец, Цельз-сын и Нератий, а к сабинианам: Масурий Сабин, Кассий Лонгин, Целий Сабин, Яволен Приск, Абурний Валенс, Тусциан и Сальвий Юлиан (Dig. I, 2, 2). К сабинианам также относится Гай (Dig. I, 2). Предполагается, что сабиниане были сторонниками стоиков, а прокулиане руководствовались идеями эпикурейцев[7]. О влиянии греческой философии, в частности Аристотеля, на школы прокулиан и сабиниан пишут П.В. Галанца и Е.Э. Липшиц[8]. После Гая Сабинианина разница между школами стирается, и последующие юристы уже не принадлежат ни к той, ни к другой школе[9]. Судя по многочисленным ссылкам, труды прокулиан и сабиниан широко использовались при составлении Дигест в VI столетии.

Однако особый интерес представляют труды юрисконсультов II–III вв. В конституциях императоров IV–V вв. разрешалось ссылаться на их труды (С. Th. I, 4, 1–3). Необходимо прежде всего отметить Институции Гая, которые сохранились почти полностью[10]. Обработка оригинала завершилась к 300 г.,

Что касается эпохи домината, то, как отмечает П. Крюгер, великие труды в юриспруденции теперь не создаются, а вместо почетной деятельности юристы занимаются мелкими имущественными спорам[19]. Сама императорская власть, по словам Е.Э. Липшиц, авторизировала классических авторов, предписывая использовать труды тех или иных юрисконсультов при вынесении судебного приговора[20].

Юристы в своих суждениях нередко противоречили друг другу, о чем говорится в конституции Юстиниана (С. J. I, 17, 1 § 2). Из-за этого часто было непонятно, чьи труды необходимо было использовать при вынесении судебного приговора. Уже Константин приказывает считать мнения Папиниана самыми правильными (С. Th. I,4, 1). Затем предписывает следовать мнениям Павла (С. Th. I, 4, 2). Император Валентиниан требует пользоваться трудами Папиниана, Павла, Ульпиана, Модестина и Гая. Если они предлагали разные решения того или иного вопроса, судья должен был руководствоваться мнением большинства юристов. При равном количестве мнений суду предписывалось принимать во внимание мнение Папиниана (С. Th. I, 4, 3). Таким образом, труды юристов I–III вв. активно использовались в IV–VI вв. При этом, ссылаясь на юристов I–III вв., следует иметь в виду, что их труды в дошедшем до нас виде могли быть изменены до неузнаваемости в результате более поздних обработок.

Одной из основных причин создания кодексов было неудобство пользования беспорядочным нагромождением конституций, в которых трудно было разобраться (С. J. 1,17,1 § 1). Тогда, по словам Аммиана Марцеллина, пользуясь этим беспорядком, можно было оправдать все, что угодно, включая убийство матери сыном (Am. Marc. XXX, 4, 11–12). В результате в эпоху домината существовала необходимость в создании единого сборника законов.

Прежде чем переходить к кодексам законов, необходимо также сказать несколько слов о различиях между теми или иными видами императорских указов. Все законодательные акты в интересующую нас эпоху называются конституциями. Они подразделялись на основные законы (leges), эдикты, мандаты, рескрипты, аднотации и т. д. Различие между теми или иными видами конституций достаточно размытое, но мы попытаемся разграничить их как можно четче. Главными законодательными актами были leges (законы). Эдикты – общие императорские постановления[21]. Рескрипты обеспечивали привилегии отдельным гражданам, однако, уже Валентиниан, а затем Юстиниан разрешает использовать их в повседневной судебной практике[22]. Что касается мандатов, то их издавали для конкретных случаев, и вскоре они выходят из употребления[23]. Аднотации приближались по своему значению к рескриптам, но создавались непосредственно для судебных разбирательств о привилегиях[24]. Если рескрипты касались привилегий частных лиц, то прагматики – привилегий групп лиц и отдельных местностей[25]. Однако все конституции, вошедшие в Кодексы Феодосия и Юстиниана были приравнены друг к другу и могли одинаково использоваться в соответствующих случаях[26]. Все конституции действовали во всем римском государстве, несмотря на его раздел в 395 г., так что конституция, изданная в одной империи, как правило, утверждалась императором другой империи[27].

Язык конституций до 534 г. был латинским, правда, известны постановления Льва, Зенона и Анастасия на греческом языке. После 534 г. почти все конституции в Восточной Римской империи пишутся по-гречески. Как отмечает П. Крюгер, при Диоклетиане юридический стиль законов достигает своего совершенства, в то время как при Константине он заметно ухудшается[28].

Первый кодекс законов Римской империи создал Папирий Юст, упорядочивший конституции Марка Аврелия в 20 книгах, отрывки из которых содержатся в Дигестах, однако о самом авторе почти ничего неизвестно[29].

В III–IV вв. создаются не дошедшие до нас Кодексы Грегориана и Гермогениана. Исследователи пытаются воссоздать кодексы при помощи следующих рукописей: Ватиканские фрагменты, Синайские схолии, а также по Римским законам бургундов и вестготов[30]. Время Кодекса Грегориана известно по указу Диоклетиана – это 290 г. По мнению П.Ф. Крюгера, последняя редакция Кодекса Гермогениана была проведена в конце 360 гг.[31]. П. Иорз указывает на то, что до нас дошло 7 конституций Кодекса Гермогениана, датируемых 364–365 гг., и ни одной конституции, относящейся к промежутку времени между 324–364 гг. На основании этого исследователь приходит к выводу, что постановления 364–365 гг. были добавлены позже, сам же сборник появился между 314 и 324 гг.[32]. Следует также отметить, что составители этих сборников, судя по всему, ничего не удаляли и не исправляли в постановлениях императоров, что можно заключить на основании конституции о создании кодекса Феодосия, согласно которой из последнего предписывается удалять конституции, оставленные в двух первых сборниках для «учебного назначения», которые «уходят на покой из-за неупотребления» (С. Th. I, 1,5).

В 429 г. Феодосий II издает постановление о созыве специальной комиссии. Ей предписывается создать сборник по образцу Кодексов Грегориана и Гермогениана, упорядочив в нем конституции и сохранив при этом временной порядок. В этот сборник также должны были быть включены выдержки из трактатов юристов (С. Th. I, 1, 5). Первая комиссия с заданием не справилась[33]. Второй комиссии, набранной в 435 г., было разрешено вносить изменения в конституции, в результате чего их содержание сильно изменилось, при этом некоторые конституции не были включены в этот кодекс (С. Th. I, 1, 6). Постановления до 312 г. издания, не вошедшие в Кодекс, потеряли свою силу[34]. В Кодекс в основном попали конституции, начиная с Константина и заканчивая 435 г.[35]. Как пишет П. Крюгер, архивы были несовершенны, а потому комиссия нередко пользовалась частными собраниями[36]. Конституции, упоминающие

Кроме того, известны Новеллы Кодекса Феодосия. Конституции этого законодательного памятника создавались в Западной и Восточной империях. Новеллы, изданные в одной империи, утверждались и в другой после соответствующего рассмотрения императором, при этом постановлениям каждого императора была посвящена отдельная глава. Новеллы восстанавливаются по Оттобианской рукописи и по Lex romana Wisigothomm[38]. В Новеллах также упоминаются колоны, рабы и вольноотпущенники.

Прежде чем перейти к Corpus juris civilis Юстиниана, необходимо сказать несколько слов о некоторых других правовых источниках IV–VI вв. Следует отметить Сирийско-римский законник. Он носит название «Законы богатых победами христианских царей Константина, Феодосия и Льва». В нем содержится изложение ряда норм римского законодательства. Однако П. Крюгер ошибочно считает, что общими с римским законодательством являются только законы о наследовании, остальные же – национальные сирийские законы[39]. Как доказывает С. Брунс, подавляющее число конституций в нем относятся к римскому праву[40]. Неизвестно, использовался ли он вообще или был создан исключительно в учебных целях[41]. Необходимо также упомянуть Ватиканские фрагменты, которые датируются концом IV – началом V в.[42]. Здесь содержатся выдержки из императорских постановлений III–IV вв. и трудов юристов Папиниана, Ульпиана и Павла[43]. По Ватиканским фрагментам восстанавливаются Кодекс Грегориана и Гермогениана[44]. Среди позднеримских правовых источников особое место занимает «Сопоставление законов Моисеевых и римских» (Collatio legum Mosaicarum et Romanarum), составленное в начале V в. и. э[45]. В него вошли отрывки из кодексов Грегориана и Гермогениана. Эти два кодекса реконструируются по данному источнику[46]. Сюда также вошли выдержки из Ульпиана, Гая, Папиниана и др.[47]. Нашего внимания также заслуживают «Советы некоего древнего юриста» (Consultatio veter-is cuiusdam iuris consulti), восходящие к V–VI в. н.э[48]. Сюда были включены многочисленные выдержки из кодексов Грегориана, Гермогениана, Феодосия, юриста Павла и др.[49].

Существует точка зрения, согласно которой законодательство Юстиниана находилось под сильным влиянием римского права I–II вв., но, как отмечает Е.Э. Липшиц, это не соответствует действительности. Например, в «Пятидесяти решениях»[50] ни одно рассуждение не относится к римскому праву I–II вв., и многие вопросы решены в нем в соответствии с вульгарным правом и идеями, характерными для эпохи доминала[51]. Как справедливо замечает R Гюнтер, Кодекс Юстиниана скрывает за классическими формами совершенно иную картину[52]. Это законодательство должно было вытеснить все предыдущие кодексы и постановления, а не дополнять их, и законодательно закрепить новую, современную на тот момент систему общественных отношений в государстве[53].

13 февраля 529 г. была собрана комиссия для создания кодекса, в которую входят magister officiomm Трибониан и преподаватель права Феофил. Цели ее работы были следующие: убрать ненужные вступления, повторения и противоречия. 7 апреля Кодекс был уже опубликован, а 16 апреля вошел в силу[54]. 16 декабря 532 г. были созданы конституции Tanta, которые обычно называются Digesta, или Pandectae, куда были включены труды Ульпиана, Модестина, Гая, Павла и других римских юристов[55]. В том же году Трибониан, Феофил и Доротей создают в качестве учебного пособия Институции (Institutiones, или Elementa), за основу которых были взяты правовые разработки Гая и других юристов[56]. Во время работы у комиссии, устранявшей неточности и противоречия, возникали трудности, и для их разрешения были изданы две группы конституций: «Пятьдесят решений» и «Экстравагантные». Сами конституции не сохранились и реконструируются с помощью специальных исследований[57]. В 534 г. Кодекс был снова изменен и 29 декабря издан в том виде, в котором дошел до наших дней[58]. Второй Кодекс Юстиниана создавался по образцу предшествующих трудов.

В этом сборнике содержатся постановления от Адриана до 534 г., следующие друг за другом в хронологическом порядке, однако большинство конституций II–III вв. сюда не вошли, законодательные акты IV столетия были приведены к единому образцу, высокопарные выражения удалены[59].

Значительная часть конституций Кодекса Феодосия вошла в новый сборник с теми или иными изменениями. Сюда же вошли постановления императоров, появившиеся после публикации Кодекса Феодосия. Как отмечалось выше, в Кодексе Юстиниана отражены те социально-экономические изменения, которые произошли за последние сто лет со времени появления предыдущего сборника законов – Кодекса Феодосия.

По словам Е.Э. Липшиц, Дигесты являются наилучшим источником по римскому праву, так как здесь подобраны извлечения из трудов классических юристов[60]. В Дигестах содержится множество ссылок на классиков римского права, но, как пишет П. Крюгер, это делалось не для того чтобы облегчить сравнение с оригиналом, а с целью переложить тяжесть ответственности на классиков. Таким образом, имена авторитетных юристов использовались лишь в качестве украшения[61]. Е.Э. Липшиц также отмечает, что переработчики классических авторов прикрывались авторитетными именами своих предшественников, изменяя их труды до неузнаваемости[62]. Порядок расположения титулов Дигест соответствует нахождению эдиктов в Кодексе, так как Дигесты воспринимались как комментарии к нему, хотя нередко выдержки из какого-либо юридического трактата сохраняют структуру оригинала[63]. Дигесты сохранились во Флорентийской рукописи и в рукописях XI–XIII вв., которые делятся на digestum vetum, fortiatum, digestum novum[64].

Особый интерес в Дигестах заслуживают содержащиеся в них рассуждения юристов, в которых признаются определенные права рабов. Отдельные статьи этого юридического документа упоминают право раба распоряжаться собственным пекулием, заключать сделки от имени господина и т. д. В Дигестах также подробно расписаны права и обязанности вольноотпущенников. Предлагается большое количество способов, позволяющих выйти из рабства. За небольшим исключением, отменяются все ограничения, препятствующие господину предоставить рабу свободу.

Институции Юстиниана были созданы в качестве учебного пособия, хотя их разрешалось использовать в судебных спорах наравне с Кодексом и Дигестами. В основе их композиции лежат четыре книги Институций Гая, в конце – две главы, стиль которых для Гая не характерен[65]. Нормы, приведенные в Институциях, как правило, повторяют постановления, содержащиеся в Кодексе и Дигестах Юстиниана.

Новеллы Юстиниана представляют собой постановления Юстиниана и

Среди работ юристов VI в. необходимо отметить Парафразу Феофила, которая практически полностью дошла до наших дней.

Феофил участвовал в создании Свода Юстиниана, преподавал право в Константинополе[69]. Парафраза, написанная на греческом, повторяет структуру Институций Юстиниана. Это произведение, являясь учебным пособием, излагает и комментирует положения законодательства Юстиниана. Работы других юристов VI века (Стефан, Исидор, Анатолий и т. д.), как правило, сохранились в отрывках, включенных в сборники законов VII–VIII вв. (Эклога, Василики)[70].

Следует также упомянуть Земледельческий закон Византии VII в., отдельные статьи которого также представляют интерес для нашего исследования. Е.Э. Липшиц упоминает точку зрения, согласно которой Земледельческий закон был тесно связан с Эклогой[71]. Земледельческий закон преимущественно посвящен внутренним взаимоотношениям крестьян, живущим в одной общине. Е.Э. Липшиц доказывает сходство Земледельческого закона с западноевропейскими варварскими «правдами»[72].

Что касается античных историков IV–IV вв., то они описывают внешнюю и внутреннюю политику римских императоров, в особенности их военные походы, в то время как неполноправные слои сельского населения почти не упоминаются на страницах их работ. Для нашего исследования их труды, прежде всего, интересны теми отрывками, в которых говорится, что императоры селили пленных варваров в качестве колонов, а не рабов.

Аммиан Марцеллин, живший в IV в., является автором исторического сочинения Res gestae, где подробно описываются события 353–378 гг.[73]. Среди всего прочего Аммиан Марцеллин пишет о том, что императоры Констанций II, Юлиан, Валент селят пленных варваров на землях империи в качестве колонов-трибутариев (Amm. Marc. XIX, 11, 6; XX, 4, 1; XVIII, 5, 15).

Юлий Капитолин – один из авторов жизнеописаний Августов (Scriptores Historiae Augustae), который жил в конце III–IV вв. и составил ряд биографий римских императоров[74]. Он также отмечает в биографии Марка Аврелия, что этот император поселил германское племя маркоманов на землях империи (Iul. Capit. Marc. 22), предположительно в качестве колонов.

Другой позднеримский историк Зосим жил во второй половине V в. и занимал высокий пост комита и адвоката фиска. Используя императорские архивы, написал «Новую историю» в шести книгах, повествующую о событиях от императора Августа до 410 г.[75]. В частности, Зосим отмечает, что император Клавдий II поселил пленных варваров в Римской империи, прикрепив их к земельным участкам (Zos. I, 46).

Прокопий Кесарийский, историк VI в., был советником Флавия Велиазария, полководца Юстиниана. Он является автором таких трудов, как: Война с Персами, Война с Вандалами, Война с Готами, Тайная история. В Тайной истории Прокопий Кесарийский резко критикует политику Юстиниана[76]. Можно предположить, что в этом произведении имеется косвенное указание причины того, почему в законодательстве Юстиниана срок сыска беглых колонов увеличился с 30 до 100 лет (С. J. XI, 48, 23; VII 38, 1), так как здесь говорится, что Юстиниан увеличил срок давности по судебным делам до 100 лет, чтобы отобрать в казну ряд землевладений (Hist. Arc. Ill, 26).

Среди литературных источников необходимо также упомянуть труды Либания. Этот автор является известным ритором IV в., который состоял в переписке с императором Юлианом. Речи Либания посвящены разным сторонам жизни римлян IV столетия[77]. Особый интерес представляет речь Либания «О патронатах», в которой автор повествует о своем суде с колонами, здесь подробно описываются бегство под незаконный патронат от налогов (Lib. Or. XLVII).

Также следует сказать несколько слов о трудах отцов церкви IV–VI вв. Известный христианский писатель IV столетия Сальвиан был священником в Массилии, написал ряд произведений: «К церкви или против алчности» (Ad ecclesiam sive Adversus avaritiam) «О Божьем правлении» (De gubernatione Dei) и др. В произведении De gubernatione Dei автор осуждает христиан, которых бог за грехи наказывает руками варваров и язычников[78]. Здесь Сальвиан описывает массовое бегство от налогов разорившихся мелких землевладельцев под защиту влиятельных лиц (De Gub. Dei V, 27–35, 43).

Другой христианский писатель V в. Цезарий Арелатский был епископом Арелата и известен своими «Речами»[79]. Осуждая «алчность» богатых, он пишет о том, что влиятельные лица нередко натравливали экзакторов, которые разоряли мелких землевладельцев налогами, вынуждая последних продавать свои земли за бесценок (Caes. Arel. Serm. CLIV, 2; CLXXXII, 4).

Что касается эпиграфических источников, то здесь необходимо упомянуть надпись на стеле II в. н. э., которая была найдена в Тунисе в 1879 г. (CIL VIII, 10570). В ней говорится о правах и обязанностях арендаторов земли – колонов. Хотя о прикреплении колонов к земле ничего не говорится, Н.Д. Фюстель де Куланж на основании фразы, содержащейся в надписи «forma perpetua»[80], высказывает предположение о том, что прикрепление мелких землевладельцев произошло во II столетии[81]. Существуют также другие надписи, надгробия II–VI вв. (CIL VIII, 587 и др.)[82], хозяйственные записи на египетских папирусах (CRP I, 149 и др.)[83] и т. п., где упоминаются колоны, так же как рабы и вольноотпущенники.

Данные литературных и эпиграфических источников, безусловно, играют определенную роль для нашего исследования. Однако их сведения слишком разрозненные и малочисленные, чтобы на их основании реконструировать эволюцию положения зависимых слоев сельского населения, поэтому мы вынуждены в первую очередь пользоваться юридическими источниками.

Таким образом, как уже говорилось выше, основными источниками данного исследования являются Институции Гая, Кодекс Феодосия, а также Кодекс, Дигесты и Институции Юстиниана.

Историография

Пожалуй,

В первой половине XX в. были опубликованы научные работы, в которых рассматривается ряд отдельных сюжетов истории социально-экономических отношений позднего Рима. Среди западных исследований этого времени следует упомянуть монографию Р. Клозинга, посвященную проблемам колоната. Помимо всего прочего, этот исследователь высказывает предположение, что отпущенные на волю рабы становились колонами[88]. Здесь также необходимо отметить работу английского историка Э.Р Харди «Большие имения Византийского Египта», в которой исследуется положение колонов в крупных аристократических землевладениях на основании эпиграфического материала из имения Апионов. Автор анализирует постановления императоров, предназначенные для этого сословия[89]. Особый интерес представляет работа А.Х.М. Джоунза «Поздняя римская империя». В ней он заостряет свое внимание на ряде проблем социально-экономической истории Рима IV–VI вв. Автор монографии доказывает, что положение колонов в IV–VI вв. почти не отличается от положения рабов[90]. На примере этих работ мы видим, что в первой половине XX столетия в центре внимания исследователей оказываются достаточно разнообразные темы из истории колоната, часто лишь косвенно связанные друг с другом. Высказываются различные предположения относительно возникновения и развития сословия колонов.

В 1970-80 гг. XX в. на Западе появляется ряд научных трудов, в них исследователи пытаются выяснить причины, по которым рабовладельцы предоставляли свободу своим рабам. Немецкий исследователь П.Р.С. Вивер отмечает в своей работе «Familia Caesaris», что обычно освобождали рабов старше 30 лет с целью увеличить производительность и извлечь максимальную прибыль из труда молодых рабов, не достигших тридцатилетнего возраста и пребывающих в расцвете сил. Рабынь, по словам П.Р.С. Вивера, освобождали, чтобы на них жениться[91]. В. Едер также высказывает предположение, что рабы получали свободу за усердие в труде, однако все обстоятельства отмены ограничений для освобождения рабов остаются неизвестными[92]. Таким образом, ряд западноевропейских ученых 1970-80 гг. XX в. выдвигает тезис, согласно которому рабов освобождали за усердный труд, чтобы стимулировать работу других рабов. Фактически эти исследователи отказываются от предположения, высказанного Ф.К. Савиньи и Р. Клозингом, о том, что рабов освобождали, чтобы сделать их колонами[93]. В самом конце XX в. М. Мюнцигер также выскажет предположение, что рабов освобождали именно за хорошую службу[94].

Для нашего исследования также интересны работы В. Вальдштайна, в которых на основании Дигест Юстиниана исследуются особенности услуг – орегае, – предоставляемых вольноотпущенником патрону. Следует отметить, что в монографии В. Вальдштайна «Орегае libertorum» упрощение процедуры для освобождения рабов объясняется распространением гуманистических идей в поздней античности[95]. В его статье «К вопросу об условии при ошибочном выполнении необязательных услуг» показаны характерные черты зависимости отпущенников и их обязанности по отношению к бывшим хозяевам[96]. В статье этого же автора «К рескрипту Адриана об услугах при фидеикомиссарном освобождении» в центре внимания оказывается предоставление свободы рабу по фидеикомиссу, при котором раб не был обязан предоставлять услуги своему номинальному патрону[97]. Монография В. Вальдштайна «Operae libertorum» является наиболее крупным исследованием, в котором рассматривается положение вольноотпущенников, в частности их обязанности по отношению к патронам. К сожалению, его труды в ряде случаев носят описательный характер, зачастую представляя собой компиляцию позднеримских юридических источников.

Среди западных монографий, посвященных исследованию колоната, необходимо упомянуть работу К.П. Ионе, И. Кене, Ф. Вебера. Здесь доказывается, что рабовладельческий строй постепенно сменяется колонатом в эпоху поздней античности[98].

Ряд западных публикаций посвящен отдельным конституциям позднеантичного времени и сопутствующим им историческим реалиям. В этих работах рассматриваются причины принятия того или иного постановления, какие при этом преследовались цели, с чьими интересами они были связаны и к каким результатам привели. Особый интерес заслуживает полемика, развернувшаяся вокруг постановления императора Клавдия, сохранившегося в Институциях Гая (Gaius I 84–91), согласно которому свободная женщина теряла свободу за связь с рабом и рождала раба. Начавшись в 60 гг. XX в., дискуссия фактически продолжалась до XXI столетия. Так, Д. Крук объясняет издание этого закона нежеланием допустить смешение свободной и рабской крови[99], а Э. Полай видит причину в попытке защитить частную собственность хозяина и увеличить число рабов[100]. П.Р.С. Вивер в статье «Гай 1,84 и сенатусконсультум Клавдия» пишет, что целью закона было наказать женщину[101], а в книге «Familia Caesaris» он трактует подобные действия Клавдия тем, что тот был заинтересован в домашних рабах, которым доверял больше, чем покупным[102]. А.Д.Б. Сиркс в статье «Цель сенатусконсульта Клавдия 52 г. и. э.» подвергает критике выводы предыдущих исследователей и пытается доказать, что главной целью было удержать раба в повиновении. В статье А.Д.Б. Сиркса разбираются особенности рабского брака и семьи, а также причины более поздних поправок к этому закону[103]. В результате, были озвучены самые разнообразные предположения относительно появления этого постановления Клавдия, которые, тем не менее, не привели к окончательному решению этого вопроса.

В других своих статьях А.Д.Б. Сиркс, опираясь на письмо Сульпиция Севера к Сальвию, рассматривает особенности зависимости колонов и их имущества-пекулия, обращается при этом к некоторым конституциям Кодекса Юстиниана и пытается объяснить значение термина in mancipio, используемого для выражения зависимости колонов[104]. Таким образом, исследователь проанализировал ряд юридических терминов, важных для понимания правового положения колонов в IV–VI вв.

В конце XX–XXI вв. также появляются исследования, посвященные самым разнообразным сюжетам истории общественных и экономических отношений в Римской империи в IV–VI вв. В 1997 г. выходит монография М. Миркович, которая во многом повторяет выводы Н.Д. Фюстель

Рассмотрим отечественную историографию. Первым к проблеме зависимых слоев населения Римской империи обратился М.И. Ростовцев. В работе М.И. Ростовцева «Колонат» рассматривается история возникновения и развития этого сословия в ряде провинций империи[109]. В его исследовании доказывается, что система колоната в Римских провинциях развивалась совершенно иначе, нежели в самой Италии, а прикрепление населения в Малой Азии и Египте возникло задолго до появления самого Римского государства. В труде «Общество и хозяйство в Римской империи» М.И. Ростовцев подробно разбирает особенности налоговой системы Рима и роль в ней сословия куриалов[110]. Таким образом, в то время как западные ученые начала XX в. выдвигают свои предположения относительно происхождения колоната, М.И. Ростовцев пытается доказать, что в отдельных провинциях Римской империи задолго до IV в. появляются формы зависимости сельского населения, напоминающие колонат.

В 30 гг. XX в. в СССР появляется ряд исследований, посвященных зарождению феодализма и феодальных отношений. Эта тема пользовалась популярностью в связи с марксистской теорией о смене формаций, в данном случае речь шла о переходе от рабовладельческого строя к феодальному, при котором на смену эксплуатации рабов в сельском хозяйстве приходило использование труда крепостных крестьян. В исследованиях этого времени разрабатывается тезис, что сословие крепостных крестьян – колонов – вытесняет сословие рабов, не заинтересованных в результатах собственного труда, что, главным образом, и знаменует переход от рабовладельческого строя к феодализму. В частности, к таким выводам приходит В.С. Сергеев[111]. Кроме того, активно разрабатывается тезис о низкой рождаемости в рабских семьях. Например, А.В. Мишулин отмечает, что основным источником пополнения рабов были завоевательные войны, так как рабские семьи отличались низким воспроизводством[112]. С.И. Ковалев в своей статье указывает, что рабы не были целью войн[113].

В 50 гг. XX вв. на страницах журнала «Вестник древней истории» разворачивается дискуссия об упадке рабовладельческого строя. Идея о том, что рабовладельческий строй изжил себя к III в н. э., прослеживается во многих работах Е.М. Штаерман, в частности в ее труде «Кризис рабовладельческого строя в западных провинциях Римской империи», а также «Рабство в африканских провинциях»[114]. Е.М. Штаерман, среди всего прочего, отмечает появление квази-колонов в поздней Римской империи, отмену законодательных актов, ограничивающих волю хозяина освободить раба, и появление конституций, на основании которых хозяин мог освободить раба[115]. Эта исследовательница утверждает, что начиная с IV в. нельзя говорить о существовании рабовладельческого общества, так как существуют крупные землевладения, в которых трудятся колоны[116]. По словам Е.М. Штаерман, рабы вытесняются колонами, поскольку последние были более заинтересованы в результатах собственного труда[117]. М.Я. Сюзюмов также доказывает, что рабство вытесняется колонатом с IV в. н. э.[118]. Однако исследователь отмечает, что правление Константина не является началом феодализма, но его реформы – это попытка восстановить рабовладельческое государство[119]. М.Я. Сюзюмов пишет, что увеличение способов освобождения рабов следует считать попыткой стимулировать рабский труд, а феодализм появился только после варварских завоеваний[120]. А.Б. Ранович утверждает, что рабовладельчекий строй изжил себя уже к началу принципата[121]. С.И. Ковалев доказывает, что борьба рабов и рабовладельцев привела к кризису Римской империи IV–VI вв.[122]. А.Р Корсунский, напротив, считает, рабы в III–V вв. по-прежнему играли важную роль, а колоны по своему положению напоминали рабов[123].

Здесь следует также упомянуть научный труд И.Ф. Фихмана «Египет на рубеже двух эпох», в котором автор на основании данных египетских папирусов из Оксиринха пришел к выводу, что, хотя рабство сохраняется как социальный институт, однако с IV века никаких сведений о производственном труде рабов не обнаружено[124]. Особый интерес среди этих исследований заслуживают как монография Е.Э. Липшиц «Право и суд в Византии IV–VIII вв.», так и ряд ее статей. Е.Э. Липшиц тщательно анализирует источники, в особенности Кодексы Феодосия и Юстиниана, и доказывает, что рабовладение вытесняется колонатом[125]. Исследовательница особо отмечает, что рабы тяжело приспосабливались к местным обычаям и, в отличие от колонов, не были заинтересованы в производительности собственного труда. Как утверждает автор, в позднеримском законодательстве почти не упоминаются рабы, занятые именно в сельском хозяйстве, при этом в конституциях о рабах используется терминология, характерная скорее для челяди[126]. Она также отмечает уменьшение числа конституций о рабах крупных землевладельцев и приходит к выводу, что государство было заинтересовано в том, чтобы колонат пришел на смену рабовладению, а также в том, чтобы военнопленных селили на землях империи в качестве колонов[127]. Именно это утверждение в первую очередь подвергается критике. Так, Г.Л. Курбатов высказывает сомнения относительно этого доказательства[128], а А.Р. Корсунский подчеркивает почти полное отсутствие статистического материала, позволяющего пролить свет на численность того или иного сословия Римской империи в IV–VI вв.[129]. М.В. Левченко также полагает, что ранневизантийское общество было рабовладельческим[130].

Г.Е. Лебедева в своей монографии «Социальная структура ранневизантийского общества» выдвигает тезис, по которому система колоната не вытеснила рабовладение, но эти два способа ведения хозяйства существовали параллельно друг другу, при этом новые постановления, облегчающие выход из рабства, не подрывали основы рабовладельческого строя, но стимулировали рабский труд. Кроме того, автор приводит обширные данные юридических источников IV–VI вв.

В результате дискуссии по проблеме вытеснения рабства колонатом исследователи к единому мнению не пришли, и в историографии 50–80 гг. были высказаны две точки зрения. Согласно одной из них, рабовладение исчезает в IV–VI вв., уступив место колонату. По другой точке зрения, в сельском хозяйстве в IV–VI вв. параллельно используется труд как рабов, так и колонов – прикрепленных к земле крестьян.

Несколько особняком стоят отечественные исследования социально-экономических отношений в отдельных римских провинциях. Они основываются, как правило, на литературных и эпиграфических источниках, а также на археологическом материале, хотя в них также используются юридические документы той эпохи. Здесь мы должны отметить сборник статей «Рабство в западных провинциях Римской империи в I–III вв.», в котором представлены статьи Е.М. Штаерман, В.М. Смирина, Н.Н. Беловой и Ю.К. Колосовской[142]. Так, Е.М. Штаерман в статье «Рабство в африканских провинциях» выделяет сальтус и рабовладельческую латифундию, а также отмечает постепенное уравнение в правах рабов и колонов[143]. В.М. Смирин доказывает, что большинство населения Испании состояло из вольноотпущенников и колонов[144]. Статья Н.Н. Беловой «Рабство в Римской Галлии» интересна исследованиями совместных поселений отпущенников и колонов[145], а в статье Ю.К. Колосовской «Рабство в дунайских провинциях» описываются занятия отпущенников и отмечается появление собственных семей у рабов[146]. В монографии Г.Г. Дилигенского «Северная Африка в IV–VI вв.» разбираются особенности местного колоната и взаимоотношения римского и местного населения[147]. Е.С. Голубцова делит население Малой Азии на полноправное – ксорцтш, и зависимое – Орвятог, а также рассматривает особенности прикрепления общинников[148]. Таким образом, в 70 гг. XX в. появляются отечественные работы, посвященные социально-экономическим отношениям в Римской империи, в которых исследователи пытаются делать выводы на основании археологического и эпиграфического материала.

Из новейших отечественных исследований, посвященных положению зависимых сословий в поздней античности, необходимо упомянуть публикации А.В. Коптева. В своей монографии «От прав гражданства к праву колоната» этот исследователь подробно рассматривает изменение статуса колонов на протяжении IV–VI столетий. Оставив в стороне марксистский тезис о смене рабовладения колонатом, он сосредотачивает свое внимание на положении колонов. Исследователь доказывает, что 332 г. колонат был введен только для императорских колонов, в то время как для колонов частных владений – в 386 г.[149], а в некоторых провинциях и вовсе в конце IV в.[150]. Привлекая обширный материал, А.В. Коптев доказывает, что колоны фактически превращаются в рабов ко времени правления Юстиниана[151]. Не менее интересны статьи А.В. Коптева. В статье «О времени прикрепления сельских рабов» рассматриваются причины прикрепления сельского населения на основании позднеримского законодательства и доказывается, что делалось это в интересах фиска и налоговой системы государства[152]. В статье «Позднеантичный colonus juris alieni» А.В. Коптев анализирует зависимость колонов с точки зрения юриспруденции и юридических источников времени римской кодификации и приходит к выводу, что колон считался персоной alieni juris, то есть был ограничен в правах, как если бы находился под властью отца. В этой статье также исследуется терминология, употребляемая по отношению к колонам в позднеримских источниках, такая как: servi terrae, locatio-conductio и др.[153]. В результате мы имеем дело с рядом интересных, хотя и не бесспорных реконструкций процесса возникновения колоната и эволюции положения колонов в IV–VI вв.

Однако, несмотря на ряд научных исследований, в которых рассматриваются проблемы истории колоната, рабства и т. д., продолжает оставаться открытым вопрос о том, действительно ли система колоната вытеснила широкое применение рабского труда в IV–VI вв. Законодательные акты, в которых регулируются право хозяев освободить своих рабов, также остаются недостаточно исследованными. Кроме того, остается незначительным количество научных исследований, посвященных услугам – орегае – вольноотпущенников. Также недостаточно исследованы причины возникновения и особенности деления общества на honestiores, humiliores. Таким образом, целый ряд проблем не решен до конца, некоторые вопросы нуждаются в дополнительной разработке и разъяснениях. И, наконец, очевидна необходимость рассмотреть положение зависимых слоев сельского населения в целом, а не отдельно колонов, рабов или вольноотпущенников, как это имело место в целом ряде специальных работ. Попытаемся самостоятельно обратиться к источникам и установить особенности и эволюцию положения сельских колонов, рабов и вольноотпущенников.

Гражданские права и новое сословное деление в Римской империи в IV–VI вв

§ 1. Особенности Jus civile в Римской империи в IV–VI вв

В 212 г. Каракалла наделяет всех жителей империи гражданскими правами. Этот эдикт Каракаллы оказался в центре внимания ряда исследований. Так, Е.С. Голубцова высказывает предположение, что по эдикту Каракаллы гражданские права не получили общины государственных земель, сельское население городских земель получило их не поголовно[154]. А.В. Коптев доказывает, что в эпоху поздней античности права римского гражданина, став легко доступными, утрачивают свое былое значение[155].

Так или иначе, среди зависимых слоев сельского населения мы находим граждан, чьи права оказываются значительно ущемленными, в соответствии с теми или иными категориями римского права. По этой причине следует обратить особое внимание на юридический термин «jus civitatis», а также другие сопутствующие правовые понятия. Jus civitatis (гражданские права) относились к гражданам, которые традиционно обладали всей полнотой прав, а именно: они могли заключать брак и передавать детям свой статус (jus conubii), а также обладали правом на юридические действия по имуществу (jus commercii) (Gaius I, 56). Как уже отмечалось выше, императоры раздают римское гражданство все большему кругу лиц, и, наконец, по эдикту Каракаллы 212 г., эти права получает все свободное население[156].

В Дигестах граждане делятся на свободнорожденных и вольноотпущенников (Dig. I, 5, 4). Ребенок получал правовое положение в момент зачатия. Так, если римская гражданка зачала в законном браке, а затем была изгнана, она, тем не менее, рождала гражданина: «Следовательно, если какая-нибудь беременная римская гражданка была изгнана из пределов отечества, и, став, таким образом, иностранкою, родит, то многие… думают, что дитя рождается римским гражданином, если она зачала в законном браке; если же она зачала в незаконной связи, то от нее рождается иностранец» (Gaius I, 90)[157] (Перевод Ф.М. Дыдынского).

Со времен юриста Гая сильно упрощается процедура получения гражданских прав. Если римский гражданин или гражданка бракосочетались «по ошибке», не зная, что его или ее супруг обладает латинскими правами, то последний получал римское гражданство (Gaius I, 67–68); если супруг оказывался «покоренным» (peregrinus dediticius), то римским гражданином становился только ребенок от их брака: «Равным образом, если римская гражданка по ошибке выйдет замуж за иностранца, (считая его) римлянином, то ей разрешается (судебным порядком) доказать ошибку: тогда сын и супруг приобретают римское гражданство, и, конечно, сын вместе с тем начинает находиться под властью отца» (Gaius I, 67–68)[158] (Перевод Ф.М. Дыдынского с нашими изменениями). В результате, упрощается получение гражданских прав в результате брака, достаточно было сослаться на незнание статуса супруга.

Более того, если латин заключал брак с иностранкой «по ошибке» (per errorem), оба получали права римского гражданина (Gaius I, 70). Иностранец (peregrinus) также мог доказать «ошибку» и стать гражданином: «Из того, что мы говорим, следует, что женится ли римлянин на иностранке или иностранец на римской гражданке, тот, кто рождается, является иностранцем; но если такой брак заключен по ошибке, то, на основании постановления сената, его ошибка может быть исправлена, согласно тому, что мы прежде сказали» (Gaius I, 74–75)[159] (Перевод Ф.М. Дыдынского). Если ошибки не было, ребенок наследовал отцу (Gaius I, 75, 2). Что касается ребенка, наследующего положение матери, не состоящей в браке, то здесь мы обнаруживаем явное противоречие законов: в одних нормах (Gaius I, 67–68; I, 78; I, 81) утверждается, что в случае брака римского гражданина и представительницы сословия латинов или иностранки, ребенок приобретает права матери, в другой норме (Gaius I, 77) Гай указывает на то, что по праву народов дитя всегда наследует отцу, впрочем, согласно третьему отрывку из Институций Гая (Gaius I, 83), ни закон, ни постановление, имеющие силу закона, не может изменить в каком-либо случае правила права народов. Обратим внимание на то, что в Римской империи в IV–VI вв. значительно облегчается процедура получения гражданских прав. Как видим, утверждение супругов о том, что они, заключая брак, не знали о социальном положении друг друга, признается убедительной причиной для получения jus civitatis. При этом не является препятствием и то, что один из супругов мог и не обладать римским гражданством. Более того, как следует из приведенной выше нормы Институций Гая, оба супруга, не обладающие римскими гражданскими правами, могли получить их, сославшись на то, что они не знали статус друг друга до свадьбы (Gaius I, 70). Объясняется это тем, что римские граждане к IV столетию перестают быть замкнутым привилегированным сословием. Наличие гражданства становится всего лишь признаком принадлежности к Римской империи. Вольноотпущенники также могли получить римское гражданство следующими способами: если раб был отпущен до 30 лет, женился на гражданке с римскими или латинскими правами, засвидетельствовав брак при 7 римских гражданах, и их ребенку исполнился один год, то супруги могли обратиться по этому вопросу к претору или наместнику (Gaius I, 29–30; Ulp. Fragm. Ill, 3). Ребенок получал гражданство, даже если отец к этому времени умер (Gaius I, 32). Следовательно, дети отпущенника обладали такими же правами, как и другие граждане (Dig. XXXVII, 15, 8). Таким образом, римское гражданство становится общедоступным для жителей империи. К привилегированному классу относятся теперь только отдельные представители римских граждан, но к ним мы обратимся несколько позже.

Для нашего исследования следует также упомянуть такое юридическое понятие, как изменение правоспособности (capitis deminutio). Изменение правоспособности делится в законодательстве на три степени: наибольшая (capitis deminutio maxima), при котором гражданин терял свободу, гражданство и семейные связи, средняя (capitis deminutio media) – если сохранялась свобода, и наименьшая (capitis deminutio minima), если гражданин усыновлялся другим лицом и сохранял при этом свободу и гражданские права (Dig. IV, 5, 11; Gaius I, 16). Необходимо уточнить, что в римской семье все, кроме отца, считались лицами чужого права (personae alieni juris), то есть находились под покровительством pater familias и, следовательно, были ограничены его волей: «…Отцы семейства – это те, которые обладают своей властью, будь они совершеннолетние или несовершеннолетние; подобно этому, матери семейства, сыновья семейства и дочери семейства находятся в чужой власти. Ибо тот, кто рождается от меня и моей жены, находится в моей власти; также тот, кто рождается от моего сына и его

Существовал также институт «бесчестия», при котором не происходило описанное выше изменение правоспособности (capitis deminutio maxima, media, minima) (C. J. II, 11, 1-22). Бесчестию подвергались лица в случае увольнения из армии с позором, лжесвидетельства, двоеженства (С. J. II, 11, 5), при обвинении в недобросовестности: обмане, воровстве при хранении и т. д. (С. J. II, 11, 8)[163]; за безнравственное поведение (например, проституция). Виновный получал прозвище turpitudus – «покрытый позором» и лишался определенных прав[164]. М.Т. Феген и Т. Гиаро также доказывают, что определенные правовые ограничения касались еретиков, колдунов, язычников и апостатов (отступников от веры) как врагов человеческого рода – inimici humani generis[165], а убийцы, изготовители яда, колдуны и прелюбодеи лишались права на апелляцию (С. Th. XI, 36, 7; С. J. VII, 65, 2).

Как видим, граждане перестают быть замкнутым сословием. Гражданские права в эпоху домината означают теперь только наличие личной свободы и принадлежность к Римской империи. Никаких особых привилегий гражданские права в IV–VI вв. уже не давали. Кроме того, в римской правовой системе мы сталкиваемся с определенными юридическими категориями, на основании которых правовое положение гражданина могло быть ограничено в той или иной степени. Именно они будут применяться по отношению к зависимым слоям населения. Так, сельские рабы и вольноотпущенники считались «лицами чужого права» (personae alieni juris) (С. J. V, 34, 13). Колоны, после их прикрепления к землевладению чужого лица, также считались personae alieni juris и, судя по всему, приравнивались к усыновленным, оставаясь при этом римскими гражданами. Получается, что изменение их правоспособности может быть обозначено термином capitis deminutio minima. Рабы и, прежде всего, лица, осужденные на рабство за те или иные преступления, лишались семейных связей, гражданского статуса и свободы, поэтому изменение их правоспособности могло быть обозначено таким понятием, как capitis deminutio maxima (Dig. IV, 5, 11; Gaius I, 16). Таким образом, рассматривая правовое положение колонов, рабов и вольноотпущенников в IV–VI вв., необходимо принимать во внимание такие юридические термины, как capitis deminutio maxima, media, minima и persona alieni juris.

§ 2. Характерные черты деления населения на honestiores и humiliores в эпоху домината

Когда Римская империя начинала клониться к своему упадку, оформилось новое сословное деление населения государства. Г.Е. Лебедева отмечает усиливающиеся в современной науке сомнения относительно того, что деление на honestiores и humiliores стало основным, отодвинув на второй план деление на свободных и рабов[166]. С одной стороны, в юридических источниках

VI в. упоминается деление людей на свободных и рабов (Inst. I, 3; Theophil. I, 3), тем не менее, нельзя отрицать, что новое разделение населения на honestiores и humiliores играло существенную роль. Так или иначе, в законодательстве появляются понятия humiliores и honestiores[167]. Представители привилегированных сословий (honestiores) противопоставляются остальному населению – humiliores. Такие исследователи, как К.И. Новицкая, Е.М. Штаерман, А.Р. Корсунский считают, что положение сельского плебса IV–VI вв. – свободных земледельцев и мелких собственников земли – было схожим с положением колонов и рабов[168]. Впрочем, А.Р. Корсунский в своей другой статье «Honestiores и humiliores» пишет о том, что сближение плебса с колонами и рабами в области уголовного права и наказаний не всегда приводило к сближению статуса плебеев со статусом колонов и рабов[169]. Этой точки зрения придерживается также Г.Е. Лебедева[170]. И. Вейлер также доказывает, что в поздней античности на первый план выступает деление общества на honestiores и humiliores, в результате чего правовое положение рабов повышается и становится схожим с положением других сословий, относящихся к humiliores[171].

Конституция Анастасия, пожалуй, подтверждает точку зрения, согласно которой грани между сельским плебсом и колонами постепенно стираются. Если в конституции 389 г. упоминаются свободные плебеи (С. Th. X, 12, 2), то через сто лет Анастасий издает указ, на основании которого свободные земледельцы, прожившие в одном месте 30 лет, прикреплялись к своим земельным участкам: «Одни являются энапографами[172], и их пекулии принадлежат их господам, другие же по прошествии тридцатилетнего срока становятся мистотами[173]. Оставаясь свободными вместе со своим имуществом, они принуждаются возделывать земли и платить налоги» (С. J. XI, 48, 19)[174]

Отличия между honestiores и humiliores заключаются, прежде всего, в наказаниях за преступления: если honestiores платили штраф, то humiliores подвергались телесным наказаниям. Так, в разное время за укрытие у себя дезертиров или разбойников humiliores, в отличие от honestiores, либо умерщвлялись, либо заковывались в железо, либо подвергались другим наказаниям (С. Th. VII, 18, 1; VII, 18, 5; VII, 18, 12; VII, 18, 7; IX, 29, 2; Nov. Val. VI, 1; XXIII). Следует, правда, подчеркнуть, что по постановлению Константина I 316 г. honestiores не освобождались от ответственности за свои преступления (С. Th. IX, 1, 1; С. J. III, 24, 1). В действительности honestiores не всегда избегали телесных наказаний, о чем нередко повествует Аммиан Марцеллин (Amm. Marc. XVIII, 3, 5; XIX, 12,9, XXVI, 9, 9 и др.). Так или иначе, телесные наказания для humiliores становятся обыденностью в IV–VI вв., в то время как honestiores выплачивали штраф за свои правонарушения.

Однако для нашего исследования наиболее важным является следующее отличие humiliores и honestiores: в то время как большая часть населения IV–VI вв. оказывается прикрепленной к земле, часть honestiores (а именно clarissimi и spectabiles) сохраняют право на свободное перемещение. Как гласит конституция Феодосия II и Валентиниана III: «Всем clarissimi и spectabiles мы предоставляем возможность посещать место рождения или любое другое (место), куда они ездят вне отпуска, и где они хотят оставаться и жить» (С. J. XII, 1, 15)[175]. При этом в Кодексе Юстиниана можно прочитать следующие строки: «Часто уже предписывалось, что наши рабы, вольноотпущенники и колоны, также как и их дети и внуки, которые убежали из наших владений и примкнули к различным родам войск, и даже если они достигли какой-либо почетной должности, должны быть уволены со службы, куда они проникли обманным путем, и возвращены нам, так как отклоняется любой срок давности» (С. J. VII, 38, I)[176]. Получается, что humiliores лишились права покинуть свое местожительство, при этом отдельные категории honestiores (clarissimi и spectabiles) пользуются правом на свободное перемещение.

Из приведенной выше конституции следует, что представители сословий, относящихся к humiliores, не могли занимать почетные должности (С. J. VII, 38, 1). В свою очередь, honestiores, как правило, занимали почетные должности. Нахождение на такой должности нередко служило признаком того, что данный гражданин относится к honestiores. Попытаемся понять, какие должности считались почетными. К honestiores в первую очередь относились сенаторы. Надо отметить, что изначально существовали только clarissimi, но при императоре Валенте появляются illustres и spectabiles, а при Валентиниане (372 г.) возникает соответствие сенаторского сословия и служилого ранга:

1. Illustres: консулы, патриции, префекты претория и др.

2. Spectabiles: проконсулы, викарии, дуксы, магистры скриния и др.

3. Clarissimi: консуляры, президы провинций и воины-трибуны[177].

Всадники, по указу Валентиниана I от 364 г. также причисляются к honestiores: «Мы приказываем, чтобы всадники занимали второе место после достоинства clarissimi» (С. Th.VI, 36, 1; С. J. XII, 31, I)[178]. Подчеркнем еще раз, что появляются должности, занимая которые, гражданин считался относящимся к honestiores, а именно: illustres, spectabiles, clarissimi и т. д.

Рассмотрим особо сословие куриалов. Куриалы также относились к honestiores (С. J. II, 15, 2). Д. Метью доказывает, что провинциальная знать Западной Римской империи почти полностью состояла из сословия куриалов[179]. В обязанности куриалов входил сбор налогов с сельского населения, за недоимки сборщики налогов отвечали собственным имуществом, что в IV–V вв. все чаще стало приводить к разорению куриалов (Liban. Or. XLVII, 7–9). Жители городов часто вовлекаются в курию насильно, а Аммиан Марцеллин описывает толпу просителей, обратившихся к Юлиану с жалобами на то, что они несправедливо включены в состав курии (Amm. Marc. XXII, 9, 8). О тяжести обязанностей говорит также постановление Константина I, принуждавшее куриала на должности дефенсо-ра отвечать своим имуществом за всех беглых рабов и вольноотпущенников (С. J. VI, 1, 5). Между тем, налоги росли, и между плательщиками и сборщиками усиливаются раздоры (Amm. Marc. XIX, 9, 3). Вынужденные нести налоговое бремя и отвечать за обязанности других перед государством, куриалы начали уклоняться от возложенных повинностей и стремились переселиться из родного города, где за ними числилось огромное количество обязанностей и недоимок (Liban. Or. XLVII, 7–9). К этому времени относится множество конституций, предписывающих возвращать куриалов на свои места (С. Th. XII, 11, 50; XII, 11, 179; XII, 19, 1; С. J. X, 32, 8; X, 32, 34; X, 32, 4). В результате, несмотря на то, что куриалы считались honestiores (С. J. II, 15, 2), их начинают прикреплять к месту жительства, а их обязанности передаются теперь по наследству (С. J. X, 39, 3). Прикрепление населения к месту жительства приобретает массовый характер.

Нельзя сказать, что сословие honestiores было совершенно закрытым. По указу Валентиниана I в сословие honestiores могли войти даже дети вольноотпущенников: «Мы не препятствуем, чтобы дети либертов достигали звания clarissimi» (С. J. XII, 1, 9)[180]. По конституции Константина, вошедшей в Кодекс Феодосия, колоны в отдельных случаях могли достичь почетных должностей (С. Th. VIII, 1, 3). По другой конституции этого императора, включенной в Кодекс Юстиниана, колонам было запрещено занимать какие бы ни было должности (С. J. XI, 68, 1). И, наконец, приведенное выше постановление Валента, по которому колонам, отпущенникам и рабам запрещалось занимать почетные должности, ставит под сомнение возможности представителей зависимых сельских сословий достичь почетные должности (С. J. VII, 38, 1). По всей видимости, до правления Валента humil-iores могли достичь почетного звания honestiores, Валентиниан был последним императором, который подтвердил право отпущенников достичь звания clarissimi (С. J. XII, 1, 9), Валент лишает этого права представителей humiliores (С. J. VII, 38, 1). Таким образом, вызывает сомнения то, что у humiliores сохранялось право перейти в honestiores после середины IV в.

Так или иначе, основными критериями при предоставлении сенаторского звания были достоинство и земельная собственность (С. J. XII, 1, 6), торговля и ростовщичество строго запрещались (С. J. IV,

Что касается передачи почетного звания по наследству, то конституция 383 г. допускает это (С. Th. VI, 2, 12), но постановление 390 г. вновь запрещает подобную передачу титула (С. Th. XII, 1, 122). Итак, если Кодекс Феодосия не устраняет данные противоречия, то в Кодексе Юстиниана однозначно разрешается детям сохранить за собой почетное положение отцов: «Если ты, как утверждаешь, имеешь и консуляра деда, и отца из преторов и… бракосочетался с (женщиной из сословия) clarissimi, то ты удерживаешь за собой знатное положение» (С. J. XII, 1,1)[181]. Более того, законодательство Юстиниана наделяет женщин почетным положением мужей (С. Th. II, 1, 7; С. J. XII, 1, 13). Таким образом, принадлежность к сословию «почетных» передавалось по наследству.

Сенаторы, будучи honestiores, пользовались наибольшим почетом в государстве. По конституции Юлиана 362 г. сенаторы как представители honestiores были защищены от оскорблений чести» (С. Th. IX, 2, 1; С. J. XII, 1, 8). Они, к тому же, освобождались от ряда выплат и повинностей: предоставления лошадей и рекрутов (С. J. XII, 1, 4), возведения зданий (С. Th. XV, 1, 7; С. J. XII, 1, 7) и т. д. Освобождение сенаторов от ряда налогов имело далеко идущие последствия для сельского населения империи, так как налоги перекладываются на плечи мелких землевладельцев, которые начинают покидать свои земельные участки и бежать в крупные землевладения под патронат влиятельных лиц (Salvian Gub. Dei V, 8). В результате, фиск терпит убытки, сборщики налогов разоряются (Liban. XLVII, 7–9). Между тем, как доказывает М.И. Ростовцев, сенаторские латифундии переживают расцвет и значительно увеличиваются[182].

Вернемся к правовому положению honestiores. Патриции также пользовались привилегиями по отношению к власти отца. Так, достоинство патриция освобождало от власти отца семейства (Dig. I, 7, 3)[183], а сенатор, усыновленный плебеем, оставался сенатором, так как «посредством усыновления не умаляется достоинство» (Dig. I, 7, 35)[184]. Штейнвентер пишет, что брак вольноотпущенницы и сенатора возможен, но ребенок наследует положение матери[185]. Здесь речь идет, вероятно, о двух нормах в Дигестах и Кодексе Юстиниана, по которым свободному не рекомендуется вступать в законный брак с вольноотпущенницей, но довольствоваться сожительством, так как, по мнению законодателя, более соответствует чести патрона иметь вольноотпущенницу в качестве конкубины, чем в качестве матери семейства (Dig. XXV, 7, 1). В постановлении же Валентиниана III и Марциана перечислены категории женщин, на которых сенатору в действительности было запрещено жениться, а именно: рабыни, вольноотпущенницы, актрисы, дочери сутенера, гладиатора и т. д. (Nov. Marc. IV, 1; С. J. V, 5, 7). Повышенное внимание законодателя к бракам сенаторов объясняется тем, что жены сенаторов переходили в высшую категорию населения. Согласно приведенным выше нормам Кодекса Феодосия и Кодекса Юстиниана, жены получали почетное положение своих мужей (С. Th. II, 1,7; С. J. XII, 1, 13). Как пишет Прокопий Кесарийский, Юстиниан отменил запрет сенаторам жениться на представительницах плебейского сословия, потому что не мог жениться на Феодоре по закону (Proc. Hist. Arc. Ill, IX, 51). Таким образом, брак сенатора и женщины из humiliores в целом допускался, хотя и не рекомендовался. Запрет распространялся только на отдельные категории женщин. Жены сенаторов из humiliores переходили в honestiores.

Подводя итоги, необходимо обратить внимание на то, что, хотя гражданскими правами в Римской империи IV–VI вв. обладают как honestiores, так и humiliores, полноправными гражданами в прямом смысле этого слова являются только honestiores. Представители зависимых слоев сельского населения, будучи humiliores, лишены права на свободное перемещение. Последнее является исключительным правом отдельных представителей honestiores, как это следует из процитированного выше постановления Феодосия II и Валентиниана III (С. J. XII, 1, 15). Сельские колоны, вольноотпущенники и рабы, будучи humiliores, фактически лишились права занимать почетные должности с середины IV в. и практически потеряли возможность перейти в honestiores. И, наконец, римские граждане, если они относятся к humiliores, могут подвергаться телесным наказаниям, что делает их правовое положение совершенно непохожим на положение свободных римских граждан времен республики и принципата.

Глава 2

Возникновение и развитие колоната в IV–VI вв

В данной главе мы попытаемся установить причины и время прикрепления колонов, а также ответить на вопрос, почему государству было выгодно прикрепить свободных арендаторов к земельным участкам. Кроме того, мы рассмотрим особенности положения колонов в IV–VI вв., как оно менялось на протяжении этого времени, какие права представителям данного сословия удалось сохранить за собой и насколько стираются грани между колонами и рабами.

Однако, в первую очередь, необходимо сказать несколько слов о категориях колонов. В эпоху доминала исчезают отличия между теми или иными категориями колонов, по крайней мере, императоры Аркадий и Гонорий в 400 г. предписывают считать их положение одинаковым: «Мы устанавливаем, чтобы дети, рожденные среди инквилинов и колонов, поскольку, считается, что у них… почти одно и то же положение, хотя и есть различие в имени, следовали отцовскому статусу и положению, (независимо от того,) один из родителей вписан в ценз или ни тот, ни другой» (С. J. XI, 48, 13)[186]. Г.Е. Лебедева отмечает, что фактически существовали два типа колонов – свободные и энапографы (зависимые, приписанные), тогда как все остальные термины являлись данью традиции, а государство стремилось объединить их в одну категорию «плательщиков налогов»[187]. И действительно, точно определить, что обозначают те или иные термины, достаточно сложно, поэтому ограничимся тем, что приведем мнения отдельных исследователей.

М.И. Ростовцев подразделяет inquilini и coloni – с точки зрения категорий землевладельца, tributarii и adscripticii – с точки зрения характера податей, originarii и originales – на основании учения об i5ia, plebs и populus plebis – по социальному происхождению[206]. Если же обратиться к отличиям системы колоната Западной и Восточной империи, то, как доказывает Г.Е. Лебедева, на Западе преобладал индивидуальный патронат, а на Востоке – коллективный. Большинство колонов Запада были оригинариями, в то время как на Востоке большинство свободных колонов сменяется адскриптициями. Так или иначе, необходимо еще раз отметить, что отличия между отдельными категориями колонов исчезают в течение IV столетия, колоны-адскриптиции, оригинарии, инквилины и другие ничем не отличаются друг от друга.

§ 1. Время и причины прикрепления колонов к земле

Слово «colonus» переводится как арендатор, и, действительно, этим словом в Италии изначально называли свободного арендатора, а договор между землевладельцем и свободным арендатором изначально обозначался как locatio-conductio[207], соответственно locator – это сдающий в аренду, a conductor – арендатор[208]. В IV в. свободные земледельцы – арендаторы земли были прикреплены к арендуемым земельным участкам без права покинуть их. Конституция Константина 332 г., содержащаяся в Кодексе Феодосия, является древнейшим упоминанием прикрепленных колонов: «У кого бы ни был найден колон чужого права, тот не только пусть возвратит его к месту его происхождения, но пусть выплатит за время его отсутствия подушную подать. Самих же колонов, которые затевают бегство, следует заковать железом в рабское положение, чтобы они, по заслугам приговоренные к рабскому наказанию, исполняли обязанности, которые подобают свободным. Интерпретация. Если кто-либо сознательно удержал чужого колона в своем доме, предписывается, чтобы (удерживающий) самого колона вернул прежнему господину и его подать за то время, что он у него был, выплатил: тот же, кто не желает быть там, где он был рожден, обращается в рабство» (С. Th. V, 17, 1) (перевод А.В. Коптева)[209]. Мы видим, что все колоны «чужого права» лишены права оставить свои земельные участки в независимости от того, являются ли они колонами императора или частных лиц. Также не играет никакой роли, в какой провинции проживал тот или иной колон. Таким образом, все арендаторы чужой земли во всех провинциях Римской империи прикреплялись к своим земельным наделам. Чтобы понять причины этого прикрепления, нам необходимо рассмотреть ту ситуацию, которая складывается в сельском хозяйстве Римской империи в IV столетии нашей эры.

Такие позднеантичные авторы, как Сальвиан Марсельский и Цезарий Арелатский упоминают свободных земледельцев, которые покидают свои земельные участки вследствие непосильных налогов (Caes. Arel. Serm. CLIV, 2; CLXXXII, 2; Salvian Gub. Dei V, 8). По словам Сальвиана, разорившиеся крестьяне бегут под покровительство влиятельных лиц (Salvian Gub. Dei V, 8) Главной причиной этого бегства от налогов, судя по всему, было неравномерное распределение налогов, поскольку крупные земельные владения нередко освобождались от ряда налогов, в результате чего основная тяжесть налогового бремени ложилась на плечи мелких

В связи с установлением причин массового бегства крестьян в начале IV столетия необходимо упомянуть точку зрения, по которой массовое бегство вызвала налоговая реформа Диоклетиана[215]. Подтверждением этому предположению служат слова Лактанция. Из них следует, что крестьяне начали покидать свои земли в результате усилившегося налогового бремени при Диоклетиане; как утверждает Лактанций, увеличение армии и чиновников привело к росту налогов (Lactanc. De mort. persec.). Что касается позднеантичного историка Аврелия Виктора, то он в жизнеописании Диоклетиана ничего не говорит о массовом бегстве крестьян. Этот автор достаточно скупо пишет, что Диоклетиан наложил на Италию большое налоговое бремя, что впоследствии стало разорительным: «На часть Италии была наложена большая тягота податей. Ведь в то время как каждая (провинция) прежде вносила одинаковые и притом умеренные платежи, чтобы на эти средства могли кормиться войско и император, которые всегда или большей частью находились (именно в Италии), был введен новый закон относительно жалованья солдатам. При скромных потребностях того времени это было вполне выносимо, но в наше тяжелое время стало разорительным» (Aur. Viet. XXXIX, 31–32)[216] (перевод В.С. Соколова). Исходя из сообщения Лактанция, мы можем предположить, что увеличение налогов при Диоклетиане было одной из причин массового бегства земледельцев со своих земель, наряду со злоупотреблениями влиятельных лиц относительно распределения налогов и привилегиями сенаторов, освобожденных от ряда налогов и повинностей. Так или иначе, мелкие земельные собственники бегут от налогов, и, по справедливому замечанию М. Миркович, их численность в эпоху домината существенно уменьшается[217].

Обратимся к непосредственным причинам прикрепления свободных арендаторов земли. Как отмечалось выше, Сальвиан и Либаний упоминают бегство земледельцев от налогов на земли могущественных лиц (Lib. Or. XLVII, 7-11; Salvian Gub. Dei V, 8). Получается, что колоны, после прикрепления к своим земельным участкам, лишались права покинуть свое место жительства и прекратить выплачивать налоги. Вместе с тем, Константин, прикрепляя колонов, с одной стороны легализовал патронат над ними, с другой стороны, перекладывал на патронов ответственность за сбор налогов с этих колонов. В более поздних конституциях, относящихся к патронату, достаточно четко прослеживается причина, по которой государство легализовало его. Например, в постановлении Валентиниана 366 г. прямо указывается, что на патронов возлагается ответственность за сбор налогов: «Согласно общераспространенной обязанности требовать уплату, пусть те, у кого есть земельная собственность, признают (за собой) повинность уплаты налогов за своих колонов-оригиналиев… которые, как выяснится, занесены в цензовые списки в тех местах…» (С. Th. XI, 1, 14; С. J. XI, 48, 4)[218]. Конституция Гонория и Феодосия 415 г. также подтверждает то, что государство легализовало колонат из фискальных интересов. Согласно этому постановлению незаконный патронат (патроциний) признавался законным, если он был установлен не позднее 397 г., однако такой патрон обязан был нести ответственность за налоги со своих колонов: «Пусть прекратится расследование префектом претория Аурелианом Валерия, Феодора и Фарсадия с тем, чтобы суду Августалиана были отданы только те, которые начали владеть имениями под патроцинием с консулата Цезария и Аттика. Однако мы устанавливаем, чтобы все они все же подчинялись государственным обязанностям… Имения же, до сих пор

Колоны, прикрепленные к земле, были очень выгодны государству. Государство стремилось всеми способами перевести свободных земледельцев в сословие колоната. Так, согласно конституциям 343 и 359 гг., колоны императора освобождались от экстраординарных налогов (С. Th. XI, 16, 5; XI, 16, 9), земельный участок свыше 25 югеров не облагался особой податью (С. Th. XII, 11, 33), а побирающиеся из свободнорожденных обращались в колонов (С. Th. XIV, 18, 1; С. J. XI, 17, 1).

Немаловажно отметить и то, что свободные арендаторы сохранились. Такие колоны, как считает А.Х.М. Джоунз, обозначались термином «инквилины»[220]. Г.Е. Лебедева отмечает, что понятие obsequium (обязанность прикрепленных колонов) и рента (выплаты свободных колонов) так и не слились воедино[221], а зависимые колоны не противопоставляются свободным в юридических источниках, поскольку «они были объединены в глазах государства… в одну категорию – плательщиков податей»[222]. Именно поэтому в юридических источниках колонам-свободным арендаторам уделяется так мало внимания. Тем не менее, законодатель, признавая личную свободу таких колонов, стремится прикрепить их к земле и заставить платить подати. Мы уже приводили текст конституции Анастасия, согласно которой свободные земледельцы (мистоты) по прошествии 30 лет прикреплялись к земельным участкам, которые они обрабатывали, хотя и сохраняли личную свободу (С. J. XI, 48, 19). Таким образом, свободные колоны также прикрепляются к земле и становятся государственными колонами, следовательно, свободные арендаторы, способные в любой момент покинуть свой участок земли, начинают исчезать в IV–VI вв. Это подтверждается еще и тем, что право на свободное перемещение остается только у honestiores. Мы уже цитировали конституцию Феодосия II и Валентиниана III, по которой honestiores обладали правом свободно покидать свое местожительство (С. J. XII, 1, 15). Получается, что свободные колоны – арендаторы – превращаются в представителей зависимого сельского населения.

И, наконец, колонами могли сделаться не только граждане, но и варвары-дедитиции, сельские вольноотпущенники, рабы и другие. Особый интерес представляют варвары или перегрины-дедитиции, посаженные в качестве колонов на землях империи. Изначально Перегринами назывались иностранцы и жители присоединенных земель, которые сохраняли свободу, но не обладали гражданскими или латинскими правами. В 212 г. перегрины получили гражданские права, и словом регеgrinus стали обозначать в основном иностранцев[223]. Перегринами-дедитициями считались завоеванные народы, которые сражались и были побеждены римским народом. Кроме того, к перегринам-дедитициям причислялись освобожденные преступники-рабы (Gaius I, 13–14), а также лица, лишенные гражданских прав (Dig. IV, 5, 5). Варвары, насильно посаженные на землях империи, в юридических источниках приравниваются к колонам. Так, согласно Кодексу Феодосия племя сциров принимается под римское подданство, а его члены распределяются в качестве колонов между землевладельцами разных провинций, которым запрещалось использовать их в качестве рабов: «Варварское племя сциров, наибольшее из гуннов, с которыми они соединились, мы, нанеся им поражение, привели к покорности нашей власти. И так как мы даем всем возможность для заселения своих полей с помощью людей указанного рода, то пусть все знают, что они принимают их впредь не иначе как на колонатном праве… и пусть никому не будет разрешено переводить их, словно подаренных, из права ценза в рабство или привлекать к городским обязанностям…» (С. Th. V, 6, З)[224] (перевод А.В. Коптева с нашими изменениями). Как отмечалось выше, об использовании пленных варваров в качестве колонов повествуют античные авторы:

Зосим (Zos. I, 46), Аммиан Марцеллин (Amm. Marc. XIX, 11,6) и др. Они рассказывают, как римские императоры, одержав победу над теми или иными варварскими племенами, селили их в качестве колонов на землях империи[225]. Как было отмечено выше, колоны могли обладать не только правами гражданина, но и отпущенника, перегрина (С. J. XI, 53, 1). Между тем, согласно Гаю, перегрины-дедитиции не могли что-либо завещать (Gaius III, 75), а с их наследством, по его словам, обходились так же, как с наследством отпущенников с латинскими правами. Институции Гая предписывают, чтобы наследство вольноотпущенников переходило к патронам или детям патронов, и уже между ними делилось в зависимости от количества детей отпущенника, от того, по какому праву патрон обладал рабом до его освобождения: по преторскому или квиритскому (Gaius III, 74). М. Миркович пишет, что остается открытым вопрос, всегда ли пленных варваров селили в качестве колонов[226]. Тем не менее, мы видим, что государство было заинтересовано в том, чтобы превратить пленных варваров именно в колонов, а не в рабов. Более того, патронам запрещается превращать таких колонов в рабов, как это видно на примере племени сциров.

Наряду с варварами, посаженными на землях империи в качестве колонов, в IV–VI вв. появляются квази-колоны – сельские рабы, прикрепленные к своим земельным участкам (С. J. XI, 48, 7). Их положение будет рассмотрено в соответствующей главе. В IV–VI вв. И, наконец, в Кодексе Феодосия упоминаются сельские вольноотпущенники, прикрепленные к земле (С. J. XI, 53, 1). Соответственно, в главе, посвященной положению отпущенников, мы попытаемся ответить на вопрос, не предоставляли ли свободу рабам, чтобы перевести их в сословие колонов с целью повышения их производительности труда. В заключение, на основании приведенных выше данных, мы с уверенностью можем утверждать, что колоны, прикрепленные к земле, были, вне всякого сомнения, выгодны государству, поскольку позволяли упорядочить сбор налогов с земледельческого населения, в результате законодатель стремится прикрепить к земле в качестве колонов варваров, побирающихся, так же как и сельских рабов и отпущенников.

Вместе с тем, несмотря на прикрепление к земельным участкам и легализацию патроната, земледельцы продолжали прибегать к незаконному патронату в течение IV–V вв., чтобы избавиться от разорительных налогов. Государство, пытаясь получить налоги, продолжало бороться с незаконными патроциниями такого рода. До наших дней дошли конституции, по которым крестьянин подвергался телесному наказанию за бегство от налогов, а на патрона накладывался крупный штраф, если он принимал под свое покровительство таких крестьян: «Если

В связи с бегством земледельческого населения государство пытается ограничить произвол чиновников, которые неравномерно распределяли налоги и натравливали экзакторов на мелкие крестьянские хозяйства. Например, Валентиниан предписывает подвергать наказанию сборщиков налогов, если кто-либо из них злоупотреблял своими полномочиями (С. Th. I, 16, 11). В V в. государство даже вводит институт дефенсоров, назначая в качестве покровителей земледельцев «более надежных» людей: «наконец, народ… получит патронов, которые защищали бы его от произвола могущественных» (С. Th. I, 29, 5; С. J. I, 55, З)[228]. Итак, покровители, назначенные государством, назывались дефенсорами. В Кодексе Феодосия им полностью посвящена 29 глава I книги. А.В. Коптев доказывает, что де-фенсоры создавались для земледельцев без патронов, которые нуждались в защите от произвола чиновников[229]. Тем самым, по мнению этого исследователя, государство пыталось при помощи официальных «защитников» (defensores) остановить бегство земледельцев под покровительство влиятельных лиц[230]. В Кодексе Феодосия подробно расписывается, кто мог быть избран на должность дефенсора, а какие лица не допускались к ней: «Для большей пользы приказываем, чтобы плебс защищался всеми ведомствами Иллирика против беззаконий могущественных патронов. Сверх того, пусть твоей честью будет рекомендовано и каждой городской общине указанного диоцеза выбрать для этого каких-либо лиц, достойных нравами и своей предшествующей жизнью, которые служили в армии или среди служащих дворцового ведомства. Декурионам пусть этого не поручают; также пусть не допускают к этой обязанности и тех, которые в твоем ведомстве в чем-либо подчиняются высшим, обычным или каким-либо руководителям; пусть также до нашего сведения будет доведено, кто в каком городе окажется назначен» (С. J. XI, 55, 1) (перевод А.В. Коптева)[231]. В Кодексе Феодосия содержится похожая контитуция (С. Th. I, 29, 1). Дефенсоры также избирались из консуляров, президов, викариев и риторов (С. Th. I, 29, 3). Дефенсоры могли выступать в качестве третейского судьи в делах о налогах сверх нормы, а также о возвращении беглого раба или долга (С. Th. I, 29, 2). Таким образом, государство пытается прекратить злоупотребления должностных лиц в первую очередь в отношении сбора налогов, которые, судя по всему, приводили к бегству сельского населения. В результате в Римской империи в V столетии появляются дефенсоры, обязанные защищать земледельцев от произвола чиновников.

Что касается причин прикрепления колонов, то М.И. Ростовцев также доказывает, что государство преследовало, прежде всего, свои фискальные интересы, пытаясь превратить крупных арендаторов в чиновников-литургов, которые отвечали бы за подати населения[232]. По мнению Н.Д. Фюстель де Куланжа, колонат возник стихийно, государство не создало, но лишь утвердило колонат исходя из фискальных интересов, так как больше всего конституций о колонах касается финансовых и административных вопросов[233]. М. Миркович, вслед за Н.Д. Фюстель де Куланджем, пытается доказать, что государство не утверждало колонат и вмешивалось в отношения патрона и колона, только когда речь шла о сборе налогов[234]. А.В. Коптев в своей статье «Позднеантичный colonus juris alieni…» стремится опровергнуть вывод Н.Д. Фюстель де Куланжа, что колонат возник из-за долгов арендаторов. По мнению А.В. Коптева, долги носят частно-правовой, а колонат публично-правовой характер[235]. В другой статье «О времени прикрепления сельских рабов…» этот исследователь признает, что финансовые интересы государства были причиной легализации колоната[236]. Таким образом, большинство исследователей склоняется к тому, что фискальные интересы позднеримского государства были истинной причиной прикрепления свободных арендаторов. Государство, легализуя патронат, перекладывало ответственность за налоги на патронов, и, вместе с тем, вводило наказания за незаконный патронат, рассматривая его как попытку бегства от налогового бремени.

Вернемся к вопросу о времени прикрепления колонов. Как уже отмечалось выше, конституция Константина 332 г. является самым древним дошедшим до нас упоминанием прикрепленных к земле колонов (С. Th. V, 17, 1). Вместе с тем, относительно времени прикрепления колонов существует ряд устоявшихся точек зрения, согласно которым:

1. Колонат был заимствован у германцев[237];

2. Возник в императорских сальтусах и частных землевладениях во II в.[238];

3. В похожих формах существовал в африканских и азиатских провинциях Рима задолго до IV в.[239];

4. Появился при Диоклетиане[240];

5. В 332 г. был введен только для императорских, в то время как для колонов частных владений – в 386 г.[241],

6. В некоторых провинциях был введен в конце IV в.[242].

Попытаемся критически рассмотреть эти мнения относительно времени прикрепления свободных земледельцев.

В первую очередь следует обратиться к предположению исследователей, доказывающих, что колонат был заимствован у германцев и установлен во II в. для пленных варваров, насильно посаженных на землях империи[243]. И, действительно, в исторических трудах античных авторов можно встретить упоминание императоров II–III вв., селящих пленных варваров в качестве колонов. Так, по словам Зосима (жившего в V в.) император Клавдий II, правивший в середине III в., селил пленных варваров на правах колонов (Zos. I, 46). Юлий Капитолин также пишет, что Марк Аврелий поселил германское племя маркоманов на территории римской империи, правда не упоминает, считались ли эти варвары колонами (Iul. Capit. Marc. 22) (То, что маркоманы считались колонами, является предположением Н.Д. Фюстель де Куланджа[244]). С другой стороны, до нас не дошло никаких данных эпиграфических и юридических источников, подтверждающих, что пленные варвары жили на землях Рима именно в качестве колонов до V столетия. Древнейшее упоминание варваров, поселенных в качестве колонов, содержится в конституции Гонория и Феодосия начала V в. (С. Th. V, 6, 3). Судя по всему, Зосим и Юлий Капитолин, писавшие свои труды в IV–V вв., переносили реалии своего времени, ставшими обыденностью в IV–V вв., на более древние события

Обратимся к точке зрения, согласно которой уже во II в. арендаторы земли начинают терять свободу передвижения в результате долгов за арендуемую землю, которые они не могли выплатить[246]. Сторонник этой точки зрения – Н.Д. Фюстель де Куланж – в качестве доказательства ссылается на письма Плиния Младшего[247]. Плиний Младший пишет о том, что он часто был вынужден прощать недоимки арендаторам (Plin. Epist. IX, 37). Н.Д. Фюстель де Куланж подчеркивает, что Плиний, тем не менее, не пытался расторгнуть с ними договор[248]. Задолжавшие землесъемщики, по словам Н.Д. Фюстель де Куланжа, теряют все, кроме личности свободнорожденного, над ними появляются надсмотрщики из рабов и вольноотпущенников (вилики и прокураторы), а в завещаниях наследуемые имения упоминаются «с недоимками арендаторов» (cum reliquis colonorum) (Dig. XXXIII, 7), но колонат в таком виде долгое время был нелегальным, и поэтому обходится молчанием у юрисконсультов[249]. С другой стороны, Плиний нигде не упоминает арендаторов, лишенных возможности покинуть имение. Между тем, Н.Д. Фюстель де Куланж, ссылаясь на Сцеволу, пишет, что задолжавший арендатор не мог покинуть имение. Отрывок из Ответов Сцеволы, приведенный в Дигестах звучит в нашем переводе следующим образом: «(Кто-либо) завещал недвижимое имущество… с недоимками арендаторов и рабами и со всем скотом и пекулиями и с надсмотрщиком; спрашивается, переходят ли по завещанию недоимки арендаторов, которые, по окончании аренды,дав клятву(interposita cautione), покинули имение? Ответ: относительно этих недоимков считается, что они не признаются (что они переходят по завещанию)» (Dig. XXXIII, 7, 20, З)[250]. Н.Д. Фюстель де Куланж переводит выражение interposita cautio как«внеся залог поручителя»,и делает вывод, что колон мог покинуть землевладение, если находил поручителя, но так как найти поручителя было почти невозможно, то появляются арендаторы, которые не могли покинуть свои земельные участки из-за недоимков[251]. Однако cautio далеко не всегда обозначает гарантию, полученную от третьего лица. Cautio можно также перевести как клятвенное заверение. Посколько в источниках II–III вв. ничего не говорится о существовании арендаторов, лишенных права на свободу передвижения, мы считаем, что выражение interposita cautione следует переводить как «дав клятву». Арендатор II–III вв. должен был поклясться, что вернет недоимки, после чего мог покинуть арендуемый земельный участок.

Более того, в Кодексе Юстиниана сохранились постановления римских императоров, препятствующие лишать кого бы ни было свободы перемещения из-за долгов. Так, согласно конституции императора Филиппа 244 г. запрещалось удерживать арендаторов после окончания аренды (С. J. IV, 65, II)[252].

В 294 г. Диоклетиан издал похожее постановление: «Законы не допускают, чтобы свободные люди из-за долгов вынуждены были служить своим кредиторам, как рабы» (С. J. IV, 10, 12)[253]. Мы видим, что юридические источники не содержат никаких данных, подтверждающих, что арендаторы земли были прикреплены в I–II вв. Таким образом, в лучшем случае можно предположить, что были отдельные попытки со стороны землевладельцев лишить арендаторов свободы передвижения, но государство пресекало подобные действия. В любом случае мы не можем говорить о массовом прикреплении арендаторов во II в., поскольку в наших источниках об этом ничего не говорится, к тому же это было незаконно.

Следует также отметить, что эти выводы Н.Д. Фюстель де Куланджа оказали влияние на Карла Маркса и развитие марксизма в целом. Появляется теория о том, что при возникновении феодализма свободные земледельцы-общинники оказываются в зависимости от феодала из-за своих долгов. Возможно, это имело место в раннем средневековье, однако вряд ли могло повлиять на прикрепление свободных арендаторов в Римской империи.

Попытаемся критически рассмотреть точку зрения, по которой прикрепление земледельцев в африканских и азиатских провинциях Рима произошло задолго до IV в. М.И. Ростовцев считает, что положение земледельцев в азиатских и африканских провинциях Рима I–II вв. напоминало положение позднеантичных колонов. Так, в Египте землю обрабатывали бгщоаюг угсоруог, появившиеся еще задолго до возникновения здесь государства Птолемеев. Представители этого класса заключали с государством договор об аренде. Государство могло расторгнуть этот договор, арендатору было гораздо труднее это сделать. В случае бегства эти арендаторы принудительно возращались к работам[254]. Сохранилсь договоры об аренде, которые приведены в сборнике

Corpus papyrorum Raineri (CPR I, 149)[255]. М.И. Ростовцев доказывает, что схожая ситуация сложилась в Малой Азии, где землю возделывали ларогког или yscopyoi. Крупные землевладельцы могли продавать их только вместе с землей, и они все больше начинают рассматриваться как государственные[256]. В Африке существовало сословие стипендиариев, плативших Stipendium[257]. М.И. Ростовцев также отмечает обычай, согласно которому обязанность возделывания пустующих земель возлагалась на плечи крупных землевладельцев. Однако это не возымело желаемого результата, и императорская власть пытается передать пустующие земли колонам в постоянное пользование[258]. Вместе с тем, при передаче арендаторам земли в пользование во II–III вв. вряд ли можно говорить о полном прикреплении земледельцев к земле вместе с их потомками. Речь идет о заключении договоров аренды, которые сложно было расторгнуть до их окончания. В Египте государство оставляет за собой право расторгнуть такой договор в любой момент, в Малой Азии скорее ограничивается право крупных землевладельцев прогнать арендаторов земли, например, в случае продажи.

Попытаемся ответить на вопрос, были ли случаи прикрепления арендаторов в императорских сальтусах. Во II в. за вновь обрабатываемыми, ранее пустовавшими землями сохраняется название сальтуса, они часто обозначаются как «поле Цезаря» (ager Caesaris)[259]. Их жители становятся колонами. Крупный съемщик, арендующий «поле Цезаря» вместе с живущими там колонами, называется кондуктором. За порядком в сальтусе следил прокуратор, сосредоточивший в своих руках огромную власть[260]. Н.Д. Фюстель де Куланж ссылается на надпись из Туниса 80 гг. II века н. э. (CIL VIII, 10570), в которой говорится о колонах, обязанных вносить оброк, согласно «вечному уставу» (forma perpetua), хотя законы о прикреплении к земле

Мы видим, что в приведенных выше случаях, по крайней мере, в большинстве из них, вряд ли можно говорить о прикреплении арендаторов земли в II–III вв. н. э. Земледельцы заключали договоры об аренде с государством, и попытки удержать их по истечении договора носили незаконный характер. Точно так же «вечный устав» (forma perpetua), по которому колоны выплачивали оброк, не доказывает их прикрепление к земельным участкам. Следовательно, колоны Римской империи до IV в. продолжают оставаться свободными арендаторами, сохраняющими за собой право покинуть свои земельные участки по истечении срока аренды.

Существует мнение, что прикрепление колонов к земле произошло при Диоклетиане. Здесь мы должны обратить внимание, что именно Константин I, а не Диоклетиан провел эти реформы. Именно при Константине появляются первые постановления о прикреплении колонов (С. Th. V, 17, 1). Диоклетиан скорее препятствовал распространению колоната: мы уже приводили его постановление, запрещающее кредиторам удерживать свободных лиц из-за долгов (С. J. IV, 10, 12). О. Зеек также доказывает, что прикрепление колонов впервые произошло при Константине[265]. Впрочем, по мнению М.И. Ростовцева и А.Х.М. Джоунза, первый шаг сделал Диоклетиан, приказав выплачивать налоги строго по месту жительства[266]. Ряд исследователей высказывает предположение, что существовала не-сохранившаяся конституция Диоклетиана о прикреплении свободных арендаторов земли, а конституция Константина 332 г. не вводила, но лишь подтверждала прикрепленное положение колонов[267]. Таким образом, утверждения исследователей, согласно которым прикрепление свободных арендаторов земли произошло при Диоклетиане, остаются предположением, не подкрепленным данными источников. М. Миркович также считает, что Диоклетиан едва ли ограничивал свободу колонов, правда, эта исследовательница считает, что прикрепление колонов произошло гораздо раньше[268].

В свою очередь, мы можем утверждать, что идеи о необходимости прикрепить сельское население появились до 332 г. Судя по всему, первоначально планировалось прикрепить сельских рабов. По крайней мере, известны указы Константина 315 г. (С. Th. II, 30, 1), 327 г. (С. Th. XI, 3, 2), 330 г. (С. Th. Ill, 30, 3) и т. д., которые ограничивали продажу сельских рабов без земли. Однако окончательное прикрепление сельских рабов произошло позже при императоре Валентиниане (С. J. XI, 48, 7). В любом случае первые попытки прикрепления сельского населения были совершены при Константине. Что касается свободных арендаторов земли, то, как отмечалось выше, мы не располагаем никакой информацией о том, что они были прикреплены ранее 332 г., потому эту дату следует считать датой прикрепления колонов.

В нашем исследовании мы не можем не упомянуть точку зрения, по которой первоначально были прикреплены только колоны императора, колоны частных лиц продолжали пользоваться свободой до реформ Валентиниана I в 70 гг. IV в. Эту точку зрения отстаивает А.В. Коптев в своей монографии «От прав гражданства к праву колоната»[269]. Рассмотрим доводы А.В. Коптева. Он пишет, что конституция Константина 332 г. (С. Th. V, 17, 1), которая, как считается, прикрепила колонов к их земельным участкам, адресована «провинциалам» и дошла в усеченном и измененном виде, поэтому из нее нельзя заключить, были ли прикреплены все колоны или только императорские[270]. В самой конституции, текст которой мы приводили выше, колоны не называются императорскими, но упоминаются со словами «чужого права» (alieni iuris). Между тем, А.В. Коптев особо подчеркивает, что в четырех других конституциях, изданных до правления Валентиниана I и упоминающих колонов (С. Th. XI, 7, 2-319; IV, 13, 3-321; IX, 21, 2-321; IV, 22, 1-326), ни слова не говорится об их прикрепленном положении.

Рассмотрим их более подробно. В первой из них речь идет о том, что декурион должен сам собирать налоги, следовательно, законодателя интересуют обязанности декуриона, а не прикрепление колона, соответственно здесь не ставится вопрос, имеют ли колоны право на свободу перемещения: «Каждый декурион пусть отвечает и собирает ту долю, которая лежит или на нем самом, или на его колоне или трибутарии; и пусть не привлекается к ответственности совсем за другого декуриона или территорию. Пусть будет объявлено, что это запрещено, и после этого следует проследить, чтобы после этой нашей заботы никто не терпел никакой несправедливости за другого» (С. Th. XI, 7, 2—319)[271] (перевод А.В. Коптева). В конституции 321 г. Константин запрещает воинам брать что-либо у сельских жителей, в тексте даже не употребляется слово колоны, следовательно, в центре внимания законодателя мародерство воинов, а не положение колонов: «Мы не разрешаем опять требовать с сельских жителей в качестве подати то, что необходимо для их собственных нужд или для ведения хозяйства. Для служащих податного пункта, городских воинов и Третьих Августалов устанавливается смертная казнь, если будет подтверждена их алчность, которая заставляет их делать это. В отношении же прочих вещей, подготовленных на продажу ради прибыли, им следует признать обычную подать» (С. Th. IV, 13, 3-321)[272] (перевод А.В. Коптева). В постановлении этого же императора 326 г. подробно описываются обязанности судей относительно отсутствующих лиц, колоны фигурируют в единственной фразе, в которой, впрочем, говорится о небрежности близких друзей и колонов, о прикрепленном положении колонов ничего не говорится: «Пусть судьи поддерживают права отсутствующих лиц, которые окажутся из какого-либо частного имения, предоставляют им помощь своего огромного авторитета и тем самым заботятся об отсутствующих… Однако мы разрешаем некоторым лицам подачу иска о возвращении имения по прошествии значительного времени, так как может случиться, что подчас восстановление откладывается из-за неверных рабов или небрежных близких или друзей и колонов…» (С. Th. IV, 22, I)[273] (перевод А.В. Коптева с нашими изменениями). В другой конституции Константина 321 г. подробно расписывается, какое наказание полагается господину,

Ряд исследователей, утверждая, что прикрепление колонов частных лиц произошло в 382 г., ссылается также на ряд других конституций 30–60 гг. IV, где ничего не говорится о прикрепленном положении колонов частных земель[274]. Рассмотрим их более подробно. А.В. Коптев, обращаясь к конституции 360 года (С. Th. XI, 24, I)[275], указывает на то, что в ней речь идет о бегстве колонов под патроциний должностных лиц, и при этом ничего не сказано об их прикрепленном положении[276]. Однако в данном случае законодателя интересуют именно невыплаченные налоги, а не прикрепление сельского населения, поэтому право на свободу перемещения колонов обходится здесь молчанием. В этой конституции не упоминается, являются ли беглецы колонами императора или частных лиц, указывается лишь то, кто должен выплатить недоимки: «приказываем, чтобы все они (принявшие чужих колонов) были принуждены выплатить то, что задолжали сельские жители, от связи с которыми они отлучаются, полностью внести фиску из собственных средств. Тех же, кого, как окажется, они приняли под свою защиту, сделай, чтобы освободить их от патроциния». В другой конституции 361 г., в которой идет речь об освобождении земель сенаторов от налогов, если колоны покинули их, также ничего не говорится о прикреплении последних: «Как известно, для освобождения вас от уплаты фискальных взносов (следует) выяснить относительно беглых колонов. Поэтому приказываем, если станет известным, что кто-либо из сенаторов не владеет ничем со своей земли, чтобы на них не возлагалась обязанность платить за тех, которые убежали» (С. Th. XI, 1, 7) (перевод А.В. Коптева)[277]. На основании этого А.В. Коптев приходит к выводу, что колоны частных лиц бежали именно от цензовых списков, а не из землевладения, к которому они были прикреплены[278]. В данном случае выводы этого исследователя представляются нам преувеличенными, поскольку в этой небольшой по объему конституции не говорится о цензовых списках, здесь речь идет именно об освобождении от налогов земель сенаторов. И, наконец, согласно постановлению Константина 333 года лица, вписанные в ценз и ставшие учетчиками налогов, «получали достоинство» за исполнение своих обязанностей: «В интересах пользы дела предписываем, чтобы аннонарии и писцы были обязаны заботиться об анноне, а те из них, которые вписаны в ценз, были освобождены от их подушной подати. И потому пусть твоя изобретательность подскажет соответствующей администрации, чтобы немедленно сняли с писцов двойную аннону, а с аннонариев одинарную, и пусть их освободят от подушной подати в таком размере, который требуется с них по цензу, до тех пор, пока они будут заняты этой деятельностью, ведь потом они будут награждены почестями и достоинством или, если окажутся уличены в преступлении, должны будут получить наказание» (С. Th. VIII, 1, З)[279] (перевод А.В. Коптева с нашими изменениями). А.В. Коптев считает, что это также подтверждает то, что колоны частных лиц не были прикреплены в то время[280]. Однако если допустить, что прикрепление колонов произошло в 332 году, то есть за год до того как появилась эта конституция, то можно предположить, что в 333 году колоны еще обладали возможностью в отдельных случаях покинуть свое сословие.

Мы видим, все приведенные выше конституции не дают нам оснований утверждать, что колоны частных землевладений не были прикреплены до 382 г. Они посвящены не прикреплению колонов, а другим вопросам, поэтому беглые колоны упоминаются вскользь. Данные постановления скорее подтверждают правило, введенное конституцией Константина в 332 г., по которому «колон чужого права», независимо от того, принадлежал он императору или частному лицу, должен был быть возвращен на свое место (С. Th. V, 17, 1).

Существует точка зрения, что колонат был введен в отдельных провинциях в конце IV в.[281]: в Иллирии в 371 г. (С. J. XI, 53, 1), в Палестине в 386 г. (С. Th. XI, 51, 1), во Фракии в 393 г. (С. J. XI, 52, 1). О. Зеек, ссылаясь на эти же конституции, пишет о том, что Феодосий отменил налог humana capitatio, но вынужден был снова его ввести[282]. Однако в тексте данных конституций нигде не говорится о том, что прикрепление колонов «вводится» этими постановлениями. Что касается Иллирии, то в упомянутой выше конституции Валентиниана I от 371 г. ничего не говорится о том, что на основании данного постановления арендаторы земли лишаются права на свободу перемещения в этой провинции, колоны в ней упоминаются как уже прикрепленные от рождения: «Мы постановляем, что колоны и инквилины обеих Иллирий и соседних земель не могут обладать возможностью покинуть пашню, на которой они, как известно, совершенно справедливо находятся по происхождению и рождению, но должны продолжать обрабатывать ее. И пусть обрабатывают земли не на основании выплат налогов, но под именем и на положении колонов. И если они покинут их и уйдут куда-либо, то после того как их вернут, на них следует надеть оковы и подвергнуть наказаниям…» (С. J. XI, 53, I)[283] (перевод А.В. Коптева с нашими изменениями). В конституции Валентиниана II, посвященной палестинским колонам, прямо говорится, что колоны были прикреплены во всех провинциях «предшественниками» этого императора, то есть задолго до 386 г. (года издания данной конституции): «Поскольку во всех провинциях, подчиненных власти нашей светлости, закон, установленный нашими предшественниками, приковывает колонов по вечному праву так, чтобы им (колонам) не разрешалось покидать те места, которые они обрабатывают, или оставлять земли, которые они однажды приняли, чтобы обрабатывать. И так как это (правило) не оказывает поддержку землевладельцам провинции Палестина, то мы постановляем, чтобы никто из колонов не покидал (свое местожительство)… подобно бродяге и свободному, но, на примере других провинций, пусть собственник земли удерживает его, так чтобы (колон) не мог уйти оттуда без того, чтобы не подвергнуться наказанию. При

Основываясь на данных источников и рассмотрев различные версии, высказанные исследователями, мы приходим к выводу, что свободные арендаторы были прикреплены к земле при Константине в 332 г. Этим постановлением прикреплялись колоны как государственных, так и частных землевладений во всех провинциях Римской империи. Тем самым, государство пыталось бороться с бегством крестьян от налогов под незаконный патронат влиятельных лиц, вызванным неравномерным распределением налогов как в результате привилегий сенаторов, подаренных императорской властью (С. J. XII, 1, 4; XII, 1, 7), так и вследствие злоупотреблений влиятельных лиц (Caes. Arel. Serm. CLIV, 2; CLXXXIV, 2). Вызывает сомнения то, что юридическое прикрепление колонов решило проблему бегства крестьян от налогового бремени. Судя по законодательству, эта проблема сохранялась на протяжении IV–VII вв., вынуждая законодательную власть ужесточать наказание за подобные побеги.

§ 2. Особенности статуса колонов в IV–VI вв

Что же представляло из себя сословие колонов и к какой юридической категории населения можно причислить представителей данного сословия? Конституция Юстиниана 530 г. позволяет предположить, что колоны ничем не отличались от рабов: «Ведь какая разница между рабами и колонами-адскриптициями, если как тот, так и другой находится во власти господина, который может освободить раба с пекулием или отделить колона-адскриптиция с земельным участком от своего имущества» (С. J. XI, 48, 21)[286]. А.Х.М. Джоунз также считает, что положение колонов по своему бесправию приближалось к рабскому, так как хозяин мог заковать в цепи колонов, подозреваемых в желании убежать; представители данного сословия не могли оставить свой земельный участок без согласия господина; и только хозяин собирал с них налоги, а чтобы избежать преследования последнего, колон должен был платить ему дополнительные подати[287]. Кроме того, колон, как и раб, не мог служить в армии (С. Th. VII, 13, 6; С. J. XII, 43, I)[288], обладал не имуществом, а пекулием (С. Th. V, 3, 1; С. J. XI,48, 8; Nov. Val. XXVII, 4; Nov. Just. CLXII, 2, 1), не имел права жаловаться на хозяина и получить сан священника или монаха без согласия господина[289]. М. Казер также указывает на то, что дети колона, подобно рабам, наследовали положение матери, а сами колоны не могли заниматься частной и общественной деятельностью[290]. Следовательно, по мнению А.Х.М. Джоунза и М. Казера, положение колонов практически ничем не отличалось от положения рабов, и поэтому колонов можно было эксплуатировать так же легко, как и рабов. Точно также М. Миркович считает, что патроны обладали чрезмерно огромной властью над колонами[291], которые не могли выступать на суде против своих патронов, а также были лишены права перейти в сословие куриалов или клириков[292]. С другой стороны, немецкий исследователь М. Мюнцигер более осторожно пишет, что авторы конституций, в которых колоны приравниваются к рабам, исходят из фактического положения дел, а не из юридической ситуации[293]. Обратимся к данным юридических источников и рассмотрим каждое из вышеперечисленных ограничений более детально.

Действительно, выйти из сословия колонов было очень сложно. Однако в V в. был установлен срок давности, по истечении которого беглые колоны получали свободу Согласно конституции Гонория и Феодосия, колоны-оригинарии, в отличие от колонов-адскриптициев, убежав от своего патрона, освобождались через 30 лет (С. Th. V, 18, 1). В этой конституции также говорится, что колон, убежавший и проживший 30 лет в чужом имении, не возвращался, но если он был найден в течение 30 лет и успел к тому времени обзавестись семьей в новом месте, его нынешний хозяин обязан был взамен отдать прежнему другого колона (С. Th. V, 18, 1). Это правило подтверждается в ряде других норм кодекса Феодосия и Юстиниана (С. Th. IV, 23, 1; С. Th. XII, 19, 2–3; С. J. XI, 66, 6; С. J. XI, 48, 14). Новелла XXVII Валентиниана III от 449 г. также вносила некоторые уточнения относительно срока давности по сыску беглых колонов: для колонов мужского пола он по-прежнему составлял 30

При Юстиниане освобождение колона за давностью срока отменяется. Если верить Прокопию Кесарийскому, император Юстиниан увеличил его до ста лет, чтобы выиграть обманным путем ряд судебных дел (Proc. Hist. Arc. Ill, 26). Однако, согласно Кодексу Юстиниана, этот император вовсе отменил его, запретив колонам претендовать на свободу на основании срока давности: «Является достаточно бесчеловечным то, что земли, обладавшие колонами, были обманным путем лишены своей составной части, и колоны, удерживаемые на других землях, подвергают (своих прежних) землевладельцев большому ущербу Поэтому мы постановляем, находящийся в положении колона не достигает свободы ни за долгий временной срок, сколько (бы времени) не прошло, (подобно тому как никто из куриалов не освобождается по прошествии времени), ни за долго выполняемую другую деятельность, но остается колоном и прикреплен к земле» (С. J. XI, 48, 23у. Кроме того, мы выше приводили конституцию Валентиниана I 367 г., включенную в Кодекс Юстиниана, но отсутствующую в Кодексе Феодосия, по которой запрещалось принимать во внимание срок давности по сыску и возвращению назад беглых императорских колонов, вольноотпущенников и рабов, даже если они достигали какой-либо почетной должности. (С. J. VII, 38, 1). Договор об аренде не мог нарушить ни хозяин, который, продавая участок, должен был позаботиться о сохранении положения колона, ни колон (С. J. XI, 63, 3). Едва ли может вызвать сомнения тот факт, что государство в V в. было заинтересовано, чтобы колоны не покидали свои земли и исправно платили налоги. Они не должны были уклоняться от своих обязанностей по отношению к государству, даже незаконно покинув свой земельный надел и прожив в другом месте продолжительный срок. В результате императорская власть издала приведенные выше конституции, прикрепляющие беглых колонов к новым хозяевам, которые в свою очередь должны были возместить предыдущим хозяевам потерю колона. В VI столетии ситуация меняется, так как беглый колон лишается возможности получить свободу по прошествии определенного срока давности. Если в V в. срок давности по сыску беглых колонов составлял 30 лет, в VI в. он стал бессрочным. [295]

Колонам было запрещено переходить в церковное сословие. Так, в 452 г. император Валентиниан повторно устанавливает запрет, делая исключение епископам и пресвитерам, пребывающим в этом звании уже тридцать лет, тогда как диакону разрешалось отдать вместо себя викария (Nov. Val. XXXV, 6). Однако Новелла Юстиниана 546 г. освобождает епископа после рукоположения от обязанностей колона и раба (Nov. Just. СХХШ, 4)[296]. По всей видимости, для рукоположения требовалось согласие патрона, так как согласно этой же новелле Юстиниана колон мог стать священником без согласия патрона, если он продолжал обрабатывать свой земельный участок после принятия сана: «Мы разрешаем (колонам) – адскриптициям стать клириками и без согласия их господ в тех владениях, к которым они приписаны, так чтобы клирики после принятия сана (clirici facti) они (продолжали) выполнять наложенную на них (обязанность) обрабатывать земли» (Nov. Just. СХХШ, 17 § I)[297]. Получается, колон только с согласия патрона мог покинуть свой земельный надел, чтобы перейти в сословие клириков. Без разрешения патрона, колон продолжал обрабатывать свой земельный участок, даже если он был рукоположен в священники.

Соответственно, законодатель требует возвращения беглых колонов (С. Th. IV, 23, 1; XI, 48, 6). На того хозяина, у которого колон пытался скрыться, налагался штраф (С. Th. V, 17, 2–3). По всей видимости, эти запреты далеко не всегда соблюдались, поэтому наказание через некоторое время ужесточилось: принявший колона должен был вернуть хозяину беглого колона, отдать ему другого колона и заплатить фиску 12 фунтов серебра в качестве штрафа. При этом не принималось во внимание и то, что беглый колон выдавал себя за свободного (С. J. XI, 48, 12)[298]. В Сирийско-римском законнике назначается гораздо более суровое наказание: хозяин за это преступление должен был быть обращен в колона (Syr.-rom. 45b). Согласно постановлению Константина хозяин мог приковать к цепи колонов, подозреваемых в желании убежать (С. Th. V, 17, 1). В оксиринхских папирусах упоминаются тюрьмы для беглых колонов в имении Апионов[299].

Мы, вслед за Г.Е. Лебедевой выскажем предположение, что колоны в позднеримском законодательстве не приравниваются к рабам, и патронам разрешалось заковывать их в кандалы, только в случае их побега[300]. И, действительно, согласно конституции Константина 332 г., которую мы уже цитировали выше, колоны становятся рабами, только если они покидали свои земли: «Самих же колонов, которые затевают бегство, следует заковать железом в рабское положение» (С. Th. V, 17, 1). Подобные рассуждения содержатся в постановлении Юстиниана: «И если он (колон) скрылся… то (в этом случае) считается, что он, подобно беглому рабу… совершил кражу самого себя…» (С. J. XI, 48, 23)[301]. Следовательно, на основании юридических источников, мы можем с уверенностью заявить, что колон в случае своего бества теряет свою свободу, приобретает статус раба и рабские виды обязанностей, он переводится в рабское состояние (С. Th. V, 17, 1), а также считается, что он «подобно беглому рабу… совершил кражу самого себя…» (secundum exemplum servi fugitive… sese furari intellegatur) (C. J. XI, 48, 23). Мы видим, что колоны, как правило, не воспринимались в качестве рабов и их обязанности не приравнивались к рабским, по крайней мере, до попытки к бегству. Представители данного сословия приравнивались к рабам исключительно в качестве наказания, и только после побега они «приобретали рабские» обязанности.

Колонам в IV в. было запрещено служить в армии. Колоны, ушедшие в армию, водворялись на место в любом случае. Этот запрет содержится в ряде постановлений императоров: Валентиниана I в 370 г. (С. Th. VII, 13, 6; С. J. XII, 43, 1), Валентиниана, Грациана и Феодосия в 383 году (С. J. XI, 64, 1), Аркадия и

Как отмечалось выше, законодатель в Кодексе Юстиниана более строго относится к беглым колонам императора и фиска и вообще не допускает возможности удержать их ни по причине давности срока, ни под каким-либо другим предлогом. Так, по конституции Аркадия и Гонория: «Мы постановляем, что колоны… так должны быть привязаны к своему земельному наделу, чтобы они ни на мгновение не должны были его покинуть» (С. J. XI, 48, 15)[303]. Столь пристальное внимание государства к колонам фиска легко объясняется тем, что с прикрепленного населения было гораздо легче собирать налоги. Колоны не могли покинуть свои земельные наделы, следовательно, сохранялась надежда, что занесенные в ценз земли будут по-прежнему обрабатываться и приносить доход в казну. В случае бегства колонов собирать налоги с покинутых земель было невозможно, в результате законодатель вынужден был в отдельных случаях освобождать от налогов земли, покинутые колонами. Так, сенаторам было разрешено не платить налоги за бежавших колонов (С. Th. XI, 1,7). Таким образом, исходя из интересов фиска, государство лишило колонов права покидать свое местожительство. Попытаемся понять, как изменилось положение свободных арендаторов после их прикрепления к земельным участкам, превратились ли они в рабов или смогли сохранить за собой какие-либо права, которые у них как у римских граждан существовали до прикрепления.

Мы уже приводили мнение, по которому господин платил подати за колона, следовательно, его власть приравнивалась к власти хозяина над рабом, поскольку рабы не могли самостоятельно выплачивать налоги[304]. Однако, в норме Кодекса Феодосия, которую мы уже цитировали выше, содержится следующее высказывание: пусть хозяева «признают (за собой) обязанность уплаты налогов за своих колонов-оригиналиев» (С. Th. XI, 1, 14). Мы видим, что патроны получают именно «обязанность» (munia), а не право собирать налоги с колонов. Более того, собственникам земли запрещалось селить или заменить на участке старых колонов новыми (С. J. XI, 63, 3), сам же участок мог перейти в полное распоряжение хозяина только в случае смерти бездетного колона (С. J. I, 3, 20). Необходимо обратить внимание на то, что постановление 357 г. запрещает продавать колонов без земли (С. Th. XIII, 10, 3; С. J. XI, 48, 7; XI, 48, 8), хотя в законодательстве и допускалось перевести колонов пустующих земель из одного места в другое (С. J. XI, 48, 13). В результате, собственники земли не только получали обязанность собирать налоги с колонов для фиска, но и лишались права согнать колона с земельного надела. В данном случае колон отличается от раба, так как господин обладал правом лишить раба его пекулия (Dig. XV, 1, 8). Н.Д. Фюстель де Куланж высказывает предположение, что колоны могли платить налоги прямо государству, если хозяин боялся не получить никакой выгоды для себя из-за большого налога[305]. По мнению Э.Р. Харди, патроны прикреплялись к своим колонам точно так же, как колоны к патрону[306]. М. Мюнцигер подчеркивает, что прикрепленность к земле ограничивала не только колона, но и господина[307]. Так или иначе, в данном случае речь может идти только о возложении на патронов обязанности собирать налоги. Мы не можем утверждать, что в результате этого нововведения положение колонов начинает приближаться к рабскому. Более того, несмотря на то, что патрон и колон оказываются связанными налоговой системой империи, они не отвечают за долги друг друга (С. J. IV, 10, 3; IV, 13, 5). В данном случае государство точно так же стремится удовлетворить свои фискальные интересы, поскольку возлагает на хозяев перечисленные выше обязанности, тогда как свобода колона совершенно не интересует законодателя. Сбор налогов с колонов становится именно обязанностью, навязанной государством патрону, а не его привилегией.

Что же касается высказываний отдельных исследователей о том, что бесправные колоны были вынуждены откупаться от хозяина дополнительно[308], то это легко опровергается конституцией Кодекса Юстиниана, по которой хозяину запрещалось увеличивать оброк, поскольку колон мог обжаловать эти действия патрона в суде: «Если хозяин берет у какого бы ни было колона больше, чем прежде он имел обыкновение, и (больше), чем взималось в прежние времена, пусть колон придет к судье, которого первым сможет найти, и докажет преступление, чтобы тому, кто уличен, что потребовал больше, чем имел обыкновение брать (прежде), было запрещено это делать в будущем, после того как будет возвращена (слишком большая прибыль), которую он (хозяин), как выясняется, получил, поскольку имел место перебор при взимании налогов» (С. J. XI, 50, I)[309]. Исходя из теста данной конституции, мы должны согласиться с выводами А.Д.Б. Сиркса, утверждающего, что колоны зависели от патронов только потому, что обязаны выплачивать установленную сумму, следовательно, колон мог привлечь патрона к суду, если последний пытался получить больше установленного[310].

Для ответа на вопрос, обладали ли колоны правом судиться, необходимо рассмотреть конституции, упоминающие это право. В Кодексе Феодосия можно встретить конституцию, также включенную в Кодекс Юстиниана, разрешающую

«Если же колоны не хотят или не могут сделать это, то пусть оброк за год будет изъят судьями в то время, когда он обычно выплачивался хозяевам (земли), и пусть он будет помещен в церкви… Если местная церковь не подходит для хранения денег, то (они помещаются) в церковь метрополии, чтобы они находились (там) с (соблюдением) всех (мер) осторожности. После принятия судебного решения пусть они будут отданы патрону или возвращены колону» (С. J. XI, 48, 20 § I)[315]. Мы видим, что внесенный залог возвращался колону в случае его победы в суде.

Кроме того, данное постановление Юстиниана от 529 г. фактически признало право колона выступать против патрона в суде, защищая имущество, которым он владел отдельно от пекулия. В 539 г. право колона обвинять своего патрона в суде было подтверждено в Новеллах Юстиниана (Nov. Just. LXXX, 2). Таким образом, колон сохраняет право на иск в течение IV–VI в. Это право было поставлено под сомнение только в 396 г. Приведенные выше конституции не только подтверждает право колонов участвовать в судебном процессе, но и опровергают предположения некоторых исследователей, высказывающих сомнение относительно права колона подавать иск, поскольку он считался лицом alieni juris[316].

Колон, имеющий право судиться с патроном, в корне отличается от раба, поскольку последний не мог, подобно колону, потребовать назад слишком большой оброк. Согласно Дигестам, если даже у раба есть документ о том, что хозяин ему что-то должен, то отметка в счете не делает господина должником (Dig. XV, 1,49 § 2). Собственно говоря, раб не мог подавать иск против своего господина практически в любом случае. По норме Кодекса Юстиниана рабам запрещалсь давать показания за или против гоподина, даже если последний совершал преступление (С. J. IV, 20, 8), в противном случае рабы подвергались наказанию (С. Th. X, 10, 17; С. J. X, 11, 6). Необходимо отметить, что вольноотпущенники точно так же были лишены права судиться с патроном. Согласно Кодексу Феодосия отпущенник, обвиняющий господина, должен был быть наказан (С. Th. IV, 10, 2; IX, 6, 2). В другой конституции также предписывается наказание отпущеннику, обвиняющему патрона: «Голос оскверненный скорее следует заглушить, чем слушать» (С. Th. IX, 6, З)[317]. В ряде других норм Кодекса Феодосия и Кодекса Юстиниана вольноотпущенникам также запрещается обвинять своих бывших хозяев (С. J. VI, 6, 1; IX, 1,21). Все эти конституции только подчеркивают разницу между колонами и рабами. Право выступать в суде и тем более подавать иск против патрона по-прежнему остается привилегией свободнорожденного (ingenui), даже если он был прикреплен к земельному участку.

Точно таким же образом А.Х.М. Джоунз противоречит самому себе, утверждая, что колон был лишен права жаловаться на хозяина, так как в другой части своего исследования этот автор наделяет колона подобным правом[318]. Е.Э. Липшиц справедливо полагает, что колоны сохраняют право обвинять патрона в суде, а попытка запретить им вести дела в суде без согласия хозяина окончилась провалом[319]. Тем не менее, А.В.Коптев пишет в своей статье «Позднеантичный colonus juris alieni», что колон не мог защищать свое владение, потому

Приведенная выше конституция Юстиниана, в которой говорится о споре между патроном и колоном о собственности (С. J. XI, 48, 20), указывает на то, что у колона могла быть собственность, которой он мог владеть отдельно от пекулия. Если колон мог свободно распоряжаться своим имуществом, то его действия относительно пекулия были ограничены. Так, колону было запрещено продавать пекулий (С. J. XI, 50, 2). В данном случае необходимо согласиться с А.Д.Б. Сирксом, по словам которого пекулий колона назывался так, потому что колон не мог им свободно распоряжаться, а не в результате того, что он превращается в раба[322]. Таким образом, колон отличался от раба, который не мог обладать собственностью, отдельной от пекулия (Dig. I, 6, 1 § 1).

Обратимся теперь к праву колона заключать брак. Несмотря на то, что колон мог заключить законный брак, его права в области jus connubii оказались ограничены по сравнению со свободнорожденными без статуса колона. Так, брак свободнорожденного и женщины из сословия колоната был объявлен незаконным, а ребенок наследовал положение матери[323]. Об этом повествуют две конституции Валетиниана I 365 и 367 гг.: «(Дети), рожденные от брака инквилины нашего дома и отца декуриона пусть наследуют положение не своего отца, а матери» (С. J. X, 32, 29)[324], а также: «(Детей обоего пола), рожденных от свободнорожденного и наших рабынь и колонов, ты будешь причислять к положению матери» (С. J. XI, 68, 4)[325]. Точно так же, по постановлению Юстиниана, ребенок, воспитанный свободным мужчиной и колонкой-адскриптицией должен был остаться «с недостатком происхождения матери» (С. J. XI, 48, 24). По другому постановлению этого императора, дети, рожденные «колонами-адскриптициями и свободными мужами» становились колонами (С. J. XI, 48, 21). По всей видимости, это правило заставило ряд исследователей предположить, что колон IV–VI вв. по своему положению приближается к рабу[326], который наследовал положение матери (Gaius I, 85). Это ущемление прав колонов объясняется попыткой удержать колона в его сословии. В тех случаях, когда оба родителя были колонами, дети наследовали статус отца. Так, согласно конституции 400 г. вошедшей в Кодекс Юстиниана, дети колона и инквилины наследовали положение отца, поскольку у их родителей было «почти одно и то же положение», хотя и «разные имена»: «Мы устанавливаем, чтобы дети, рожденные среди инквилинов и колонов, поскольку, считается, что у них… почти одно и то же положение, хотя и есть различие в имени, получали статус сословия отца, (независимо от того,) один из родителей вписан в ценз или ни тот, ни другой» (С. J. XI, 48, 13)[327]. Судя по всему, государство IV–VI вв. пыталось сделать сословия империи более замкнутыми и создать препятствия для выхода из того или иного сословия. Это подтверждается конституцией Аркадия и Гонория 397 г. о коллегиатах, в которой предписывается, что только в случае равного брака дети наследовали статус отца, в противном случае – матери: «Пусть компетентные судьи приложат усилия для возвращения коллегиатов коллегиям и пусть приказывают тем, кто длительное время отсутствовал, возвращаться в свои города со всеми (вещами), которые у них есть… Относительно их родства пусть соблюдается такой порядок, чтобы там, где нет равного брака, наследовалось материнское родство, а где он будет законным, пусть свободнорожденная женщина уступит наследованию по отцу» (С. Th. XIV, 7, I)[328]. В итоге, как это видно из текста приведенной выше конституции, только браки внутри сословия признавались законными (iusti), межсословные браки, соответственно, объявлялись незаконными, и дети от них должны были наследовать положение матери. Именно по этой причине, адскриптиций, вступивший в связь с женщиной из другого сословия, должен был подвергнуться наказанию (Nov. Just. XXII, 17). Государство пыталось воспрепятствовать любым попыткам выйти из сословия колоната. Именно поэтому патрон наделяется правом прекратить сожительство колона-адскриптиция и свободной женщины: «…если колон-адскриптиций предпринял подобное, его господин либо лично, либо должен иметь полномочие от наместника сполна наказать такого человека и оторвать от такой женщины» (С. J. XI, 48, 24)[329]. Мы видим, что государство, стремясь удержать колонов в своем положении, препятствует их бракам с представителями других сословий. Именно поэтому межсословные браки не признавались законными, а дети наследовали положение матери, подобно рабам. В случае внутрисословных браков колоны наследовали положение отца.

Более того, согласно новелле XXXI Валентиниана, дети свободнорожденной и колона становятся колонами (Nov. Val. XXXI, 6). Впрочем, это постановление было отменено Юстинианом: «Если (колоны) – адскриптиции… взяли свободных женщин в жены или возьмут впредь… то повелеваем, чтобы последние остались на свободе, также как и их дети, которые, как установлено, родились от них» (С. J. XI, 48, 24)[330]. Точно так же, согласно новелле LIV Юстиниана 537 г. дети свободной женщины и колона не переходили в сословие колона (Nov. Just. LIV). Тем не менее, как гласит текст новеллы CLXII Юстиниана от 539 г., дети свободной женщины и колона считались лично свободными и не относились к господину, но не могли покинуть земельный участок (Nov. Just. CLXII, 2). Таким образом, несмотря на отдельные уступки, государство пытается прикрепить население к земельным участкам и заставить их обрабатывать. Именно поэтому дети колона и свободной, наследуя статус матери, выполняли те же обязанности, как и колоны.

Что касается позднеримского законодательства, запрещающего делить семью колона между господами, то оно меняется на протяжении IV–VI вв. Согласно процитированному выше постановлению Гонория и Феодосия 419 г. потомство колонов нельзя было делить. Если колона убежала к другому патрону, то по прошествии 20-летнего срока она не возвращалась к прежнему патрону, но новый господин должен был взамен отдать треть потомства раба-викария[331] (С. Th. V, 18, 1). Таким образом, в V в. запрещалось делить семью колона, в то время как семья раба-викария могла быть разделена. Вместе с тем, в юридических источниках IV–VI вв. можно обнаружить тенденцию делить потомство, рожденное от межсословных браков. Например, в конституции Кодекса Феодосия от 400 г. предписывается, что потомки коллегиатов и колонов делились поровну между сословиями: «В отношении их сыновей, которые родились у них, как окажется,

Что касается Восточной Римской империи, то в Кодекс Юстиниана вошло постановление Константина 325 г., запрещающее делить семьи колонов и рабов (С. J. III, 38, 1). Необходимо обратить внимание, что то же самое постановление в редакции Кодекса Феодосия упоминает только рабские семьи (С. Th. II, 25, 1). Таким образом, законодатель подчеркивает неделимость семей колонов и пытается пресечь подобные попытки. Тем не менее, в новелле XLVI Юстиниана разрешается делить детей, рожденных от межсословных браков. В этой новелле подробно расписывается, сколько детей остается с отцом и сколько достается матери: «Ведь если какие-либо свободные свяжут себя с какими-либо адскриптициями… И если число этих детей четное, то они разделяются пополам, если же нечетное или даже родился только один, тогда пусть чрево имеет большую часть, поскольку оно и потрудилось больше…» (Nov. Just. CLVI, I)[335]. Точно так же Юстиниан разрешил в 539 г. делить детей колонов-адскрипти-циев, принадлежащих разным патронам: «Итак, постановляем: если подобное этому произойдет и в брак друг с другом вступят адскриптиции разных господ… если родится один сын, чрево предпочитается семени, и рожденный пусть принадлежит господину матери, если же будет двое детей, оба пусть будут разделены, при этом выбор определяется жребием, но если будет нечетное число детей, пусть чрево матери обладает большей частью, так что, если будет трое, двое достаются матери и один отцу, и, соответственно, если пятеро, трое из родившихся господину матери и двое – отца…» (Nov. Just. CLXII, З)[336]. Однако в 542 г. этот император вновь вводит запрет на раздел потомства колонов: «Поэтому мы постановляем, если господа имений при этом желают и впредь (удержать за собой) своих земледельцев, которые принадлежат им по закону, пусть они следят (за тем), чтобы те не заключали браков с теми, кто происходит из других имений. Браки же, заключенные до этого, пусть остаются незыблемыми, и пусть никто не сможет обычаем, которым прежде пользовался, отрывать друг от друга тех, кто уже соединился в браке, либо принуждать обрабатывать принадлежащую им землю, или отрывать детей от родителей под предлогом статуса колона…» (Nov. Just. CLVII, I)[337]. Наши источники не позволяют ответить на вопрос, что заставило законодателя вновь восстановить этот запрет, но колоны сохраняют право на сохранение своей семьи неделимой, если колон и колона принадлежали разным патронам, так же как и в случае межсословных браков. Этот запрет действовал в Западной и Восточной империи, и, как это следует из приведенных выше конституций, попытки отменить это право потерпели неудачу. На Западе этот запрет был отменен уже после падения Западной Римской империи. В 506 г. в комментариях Алариха к конституциям Кодекса Юстиниана и Новеллам Валентиниана III было разрешено делить семьи колонов (С. Th. V, 18, 1; Nov. Val. XXXV).

Таким образом, колон, в отличие от раба, наследовал статус отца, если его родители не относились к разным сословиям. Во всех этих конституциях бросается в глаза и то, что законодатель всеми силами пытается удержать колонов от выхода из своего сословия и воспрепятствовать бракам колонов, приписанных к разным имениям. Мы еще раз убеждаемся, что государство было заинтересовано в том, чтобы колоны не покидали свои земельные участки, к которым они были приписаны.

Вместе с тем, нам не следует обходить вниманием то, что в законодательстве прикрепленные земледельцы часто противопоставляются свободным (С. Th. V, 12, 2; XIV, 7, 1; С. J. XI, 48, 16–24). С одной стороны, Г.Е. Лебедева обращает внимание на то, что в законах колона возвращают не господину, а на свое место, не под власть господина, а к своим обязанностям[338], с другой стороны, как отмечает Н.Д. Фюстель де Куланж, колонами «владеют» (possideunt)[339], а А.В. Коптев приводит употребление термина jugum servitutum, когда речь идет о колонах, хотя раньше этот термин применялся только по отношению к рабам[340]. И, наконец, мы уже цитировали конституцию Юстиниана 530 г., в которой колоны-адскриптиции приравниваются к рабам (С. J. XI, 48,21).

Эти противоречия объясняются растерянностью юристов, которые долгое время затруднялись причислить вновь возникший социальный институт к свободным или рабам. В итоге, колоны были объявлены «рабами земли» – servi terrae ipsius: «.. И если окажутся они свободнорожденными по своему положению, пусть считаются рабами самой земли, на которой они родились…» (С. J. XI, 52, I)[341]. В своей монографии «От прав гражданства

По конституции Гонория и Феодосия II 409 г. колон, будучи лицом alieni juris, нуждался в опеке и не мог быть назначен опекуном (С. J. V, 34, 13). Право на опекунство могло быть только у свободных колонов-арендаторов, запрет касался именно прикрепленных колонов: «колоны (имеются в виду свободные арендаторы) из имений, которые относятся к фиску, не освобождаются на этом основании от гражданских обязанностей и по этой причине должны нести обязанности по возложенному на них опекунству» (С. J. V, 62, 8)[349]. В результате, прикрепленные колоны лишились права опекунства как лица alieni juris.

Попытаемся подвести итоги. Колонам удалось сохранить за собой некоторые права, которых не было у рабов. То, что колон был лишен права покинуть свой земельный участок, объясняется попыткой государства упорядочить сбор налогов с зависимого сельского населения, следовательно, только в данном случае колон называется servus terrae ipsius, то есть persona alieni juris. He следует забывать, что колон превращается в раба только в качестве наказания (например, в случае бегства), до этого он остается лично свободным. Патрон платит налоги за своего колона, но при этом не уподобляется господину, который платит налоги за раба. Здесь патрон является промежуточным звеном в налоговой системе государства между колоном и фиском и скорее напоминает чиновника, обязанного собирать подати с населения. Колон может выступать в суде против своего патрона, тем самым в корне отличается от раба, который даже не мог давать показания против своего господина. Колон наследовал статус отца, если оба родителя были колоны, в то время как раб в любом случае наследовал матери. Запретив колону вступать в брак с женщинами из других сословий, государство, по всей видимости, пытается пресечь попытки колона перейти в другие сословия. Представитель данного сословия обладает пекулием – земельным участком, с которого патрон не может его согнать, в то время как господин мог лишить раба его пекулия. И, наконец, колон, в отличие от раба, мог обладать имуществом, отдельным от пекулия.

Необходимо особо отметить, что приблизительно с конца III столетия в результате неравномерного распределения налогового бремени начинается массовое бегство крестьян в крупные земельные владения под патронат влиятельных лиц. Начиная с Константина, становится очевидной возможная польза колоната, и на протяжении IV–V вв. он развивается и закрепляется в законодательных документах. Колоны признаются свободными, но с такими же ограничениями, как у лиц alieni iuris, а рабское прикрепление к участку именуется «рабством самой земли». Таким образом, колон ни при каких обстоятельствах не мог покинуть свой земельный участок, что объясняется стремлением государства упорядочить сбор налогов с зависимого сельского населения.

Ряд исследователей считает, что колонат вытесняет рабовладение, и объясняет этот факт отсутствием активных завоевательных войн в эпоху Поздней Римской империи и, как следствие, нехваткой рабов, поэтому законодатель стремится превратить их в колонов, чтобы компенсировать низкое воспроизводство рабского сословия. Колон был прикреплен к своему земельному участку, что создавало определенные удобства для фиска при сборе налогов. В итоге начинает изменяться сама структура общества.

Однако существует другая точка зрения, согласно которой колонат в IV–VI вв. не вытеснял рабовладение, но эти две формы эксплуатации зависимого сельского населения существовали параллельно. Необходимо критически сопоставить эти две точки зрения и проверить их на основании источников.

Глава 3

Эволюция рабовладения в эпоху домината

В данной главе мы попытаемся выяснить, какие изменения произошли в положении рабов в IV–VI вв., какие права появляются у представителей этого сословия в эпоху домината, а также как меняется отношение к рабам в позднеримском праве. Особое внимание будет уделено прикреплению рабов, занятых трудом в сельском хозяйстве, а также источникам пополнения рабского сословия в IV–VI вв.

§ 1. Прикрепление и хозяйственная самостоятельность рабов в IV–VI вв

Законодательство IV–VI вв. допускает, что рабы могут пользоваться имуществом – пекулием, которым они владеют с разрешения господина. Последний в любой момент мог отнять его у раба (Dig. XV, 1, 8). Вместе с тем, в эпоху домината сельские рабы заносятся в цензовый список и прикрепляются к своим земельным наделам[350], право господина прогнать раба с этого надела начинает ограничиваться (С. J. XI, 48, 7). Однако прежде чем рассмотреть прикрепление сельских рабов в IV–VI вв., нам необходимо сказать несколько слов об особенностях рабского пекулия.

Раб обладал пекулием, которым он мог самостоятельно распоряжаться. Господин разрешал рабу вести самостоятельную хозяйственную

Вместе с тем, господин, являясь юридическим собственником такого пекулия, нес ответственность за финансовую деятельность раба и подавал иск в суд против должника раба: «Ни на рабе не может лежать какой-либо долг, ни в отношении раба нельзя быть должником; но если мы неточно употребляем такое слово (как долг), то мы скорее указываем на фактическое положение, чем относим обязательство к области цивильного права. Таким образом, то, что является долгом рабу, господин правильно требует от посторонних; если раб должен сам, то в силу этого дается иск о пекулии, и если что-либо из этого поступило в имущество господина, то разрешается (подать) иск против господина» (Dig. XV, 1,41)[354] (перевод И.С. Перетерского). В результате ответственность господина за долги раба оказывается ограниченной. Непосредственно против господина подается иск только в том случае, если только «что-либо из этого (долга) поступило в его имущество» С другой стороны, долги господина возмещались из пекулия раба, если его хозяин оказывался неплатежеспособным должником. Согласно норме Дигест пекулий раба мог быть «исчерпан» из-за долгов господина (Dig. XV, 1, 4 § 5). Получается, что пекулий раба мог быть изъят из-за долгов господина, что сильно ограничивало экономическую самостоятельность раба. Более того, в позднеримском праве не признаются долговые обязательства господина перед рабом. Так, даже если раб мог предъявить документ о том, что хозяин ему что-то должен, то хозяин никакой юридической обязанности не нес: «…поэтому если господин указал в своих счетах, что он является должником своего раба… то голая отметка в счете не делает господина должником» (Dig. XV, 1, 49 § 2)[355] (перевод И.С. Перетерского). Итак, законодатель сохраняет право господина свободно распоряжаться пекулием раба. Однако при этом ограничивается ответственность господина за хозяйственную деятельность владельца пекулия. Необходимо отметить, что в юридических источниках прослеживается хрупкость экономической самостоятельности раба: пекулий в любой момент мог быть отнят хозяином раба, изъят за долги господина.

В римском законодательстве IV–VI вв. господину не только было позволено наделить раба пекулием, но и разрешалось заключать сделки через рабов (Gaius II, 86, 94; Inst. II, 9, 3). По преторскому праву, раб мог брать обязательства у свободных лиц (Dig. XII, 1, 2 § 4). Более того, раб мог дать взаймы и без сведения хозяина, но хозяин в любом случае обретал право требовать этот долг и привлекать должника к ответственности (Dig. XV, 1, 41). За пекулием и сделками раба присматривал претор, который должен был прийти на помощь пострадавшему в случае отказа раба от своих обязательств (Dig. XV, 1,1)* Как доказывает Н.Н. Белова в своей работе «Рабство в Римской Галлии», рабы нередко были заняты в торговле[356]. Ю.К. Колосовская подтверждает тот факт, что в Дакии часто использовали рабов-акторов[357] в предпринимательской деятельности[358]. Более того, постепенно увеличивается имущественное неравенство среди рабов. Так, В.М. Смирин, описывая расслоение рабов, упоминает юридический документ «Формула из Бетики», в котором один раб продает другого, а также приводит другие сведения, подтверждающие, что у рабов имелись свои собственные рабы[359]. А. Вайс также приводит примеры богатых рабов, возводящих за свои деньги храмы и стелы[360]. Таким образом, законодательство IV–VI вв. позволяет рабам владеть пекулиями, заключать сделки и т. д. Вместе с тем, сохраняется зависимое положение раба от господина, который в любой момент мог изъять пекулий у раба.

Особый интерес для нашего исследования представляют сельские рабы и их пекулии-земельные наделы. Сельские рабы часто обозначаются в юридических источниках как «квази-колоны» (quasi coloni) (Dig. XXXIII, 7, 12, З)[361]. В Кодексе Феодосия и Юстиниана содержится ряд императорских постановлений IV–VI вв., прикрепляющих сельских рабов к земельным участкам. В 315 г. Константин запретил конфисковать рабов-пахарей за недоимки, прямо указав, что из-за этого задерживается внесение податей (С. Th. II, 30, 1). В 327 г. этот же император ограничил продажу рабов, занятых земледельческим трудом, в пределах провинции: «Пусть вписанные в ценз рабы распродаются в пределах провинции, и те, кто в результате покупки окажутся обладателями доминия, пусть знают, что им надо иметь это в виду» (С. Th. XI, 3, 2)[362] (перевод А.В. Коптева). В 330 г. Константин ограничил свободу действий опекунов: «Закон, который требует, чтобы опекуны и попечители в случае необходимости продали и обратили в деньги все золото, серебро, драгоценности, одежду и другие ценные вещи, также как городских рабов, здания, бани, склады и другую собственность в городах, за исключением сельских имений и рабов, не идет на пользу юным. Поэтому мы предписываем, чтобы никому из опекунов и покровителей не позволялось продавать все это…» (С. Th. Ill, 30, З)[363] (перевод А.В. Коптева с нашими изменениями). Получается, что до выхода этого указа опекуны и попечители могли продать все имущество опекаемых лиц, кроме сельских рабов.

Император Констанций в 349 г. ограничивает право хозяина перевозить рабов, занятых в сельском хозяйстве. Римскому солдату предоставляется право перевозить

XI, 48, 7)[365]. И, наконец, следующая конституция Валентиниана I еще раз показывает, что, признавая прикрепление населения, государство преследовало прежде всего свои фискальные интересы: кто владеет рабом брошенных земель, должен был отвечать за налоги с этих земель (С. Th. XI, 1, 12; С. J. XI, 48, 3) – надо отметить, что здесь речь идет о рабе, прикрепленном к земле и фактически превращающемся в колона. Точно так же, по конституции Гонория и Феодосия II, все, что относилось к земледелию, не могло быть взято под залог (С. J. VIII, 16, 8). Таким образом, рабы прикрепляются к своим земельным наделам. Хозяева теряют право перевезти сельского раба в другое место, тем самым, лишив его пекулия. В итоге воля господ в отношении рабов, приписанных к цензу, начинает ограничиваться в позднеримском праве. Как отмечает А.В. Коптев, законодательство о прикреплении рабов к их земельным участкам шло вразрез с интересами крупных земельных магнатов и нередко нарушалось, а императоры издавали конституцию за конституцией о прикреплении рабов, с целью напомнить об этом правиле[366]. Однако мы не находим каких-либо указаний в источниках, насколько часто нарушался данный запрет.

Отношение к таким сельским рабам или квази-колонам в праве было совершенно особенным. В Дигестах приведены слова Ульпиана, рассуждающего о том, следует ли причислять рабов к инвентарю, и, хотя сам же он объединяет под понятием instru-mentum как рабов, так и орудия труда, он упоминает достаточное число юристов, возражавших против такого причисления: «Альфрен же утверждает, что если (хозяин) завещал кого-либо из других людей, которые находятся в имении, то их не следует причислять к инвентарю, поскольку считается, что они никоим образом к животным и инвентарю не относятся. Однако это не верно, поскольку известно, что находящиеся на земле, чтобы ее обрабатывать, относятся к инвентарю» (Dig. XXXIII, 7, 12, 2)[367]. Тем не менее, колоны и квази-колоны в инвентарь не включаются: «Возникает вопрос, причисляется ли, по легату[368], к инвентарю раб, который находится в поле в качестве квази-колона. Лабеон и Пегас правильно дают отрицательный ответ, поскольку он находится в имении не в качестве инструмента…» (Dig. XXXIII, 7, 12, З)[369]. По мнению А.В. Коптева, квази-колон не признавался инвентарем, потому что был логической аналогией колона, который как свободный и юридически равноправный господину имения не мог считаться инвентарем[370]. Н. Брокмейер также отмечает сходство колонов и квази-колонов[371]. Так или иначе, квази-колоны отличались по своему положению от остальных рабов и не приравнивались к инвентарю в юридических источниках.

Появление квази-колонов в римском законодательстве IV–VI вв. еще раз подтверждает желание государства перевести рабов в сословие колонов или, по крайней мере, приравнять положение рабов к положению колонов. Тем самым, государство стремилось упорядочить сбор налогов с земель, обрабатываемых рабами. Сельские рабы были прикреплены к своим земельным участкам, следовательно, их господин не мог перевести их на другие земли и избежать уплаты налогов фиску, ссылаясь на то, что данные земли не обрабатываются. Эти рабы не могли быть проданы без земли, в результате государство с большей вероятностью могло получить с них налоги, несмотря на смену хозяина и т. д. В результате, по справедливому замечанию И. Вайлера, классическое сословие рабов претерпевает сильные изменения[372]. При этом четко прослеживается заинтересованность государства, чтобы пахотные земли возделывались именно колонами, а не рабами.

Рассмотрим также другие конституции, так или иначе связанные с экономической самостоятельностью рабов. Как отмечалось выше, несмотря на право раба распоряжаться пекулием, он оставался имуществом господина, при этом раб был лишен каких-либо завещательных прав. Так, по конституции Диоклетиана, «Раб не может иметь наследников» (С. J. VI, 59, 4)[373]. С другой стороны, до нас дошел отрывок из трудов юриста Ульпиана, по которому признается право общественных рабов распоряжаться доходами с пекулия и завещать половину пекулия: «Общественный раб римского народа имеет право завещать половину своей доли» (Ulpian. Fragm., XX, 16)[374]. Поскольку раб не может иметь ничего, кроме пекулия (Dig. I, 6, 1 § 1), речь идет о пекулии раба. Ю.К. Колосовская также считает, что здесь имеется в виду пекулий[375]. Других конституций, подтверждающих право раба завещать пекулий, до наших дней не сохранилось.

Согласно Дигестам, разрешалось составлять завещание в пользу раба только в том случае, если он получал при этом вольную (Dig. XL, 7, 2). То же самое предписывается нормой Кодекса Юстиниана, по которой необходимо было «в виде нестрогого рассуждения» указать в завещании, что раб получает свободу, если его господин назначал его своим наследником (С. J. VI, 27, 1). В конституции 212 года Каракалла требует, чтобы таких рабов обязательно освободил господин. Завещание признавалось недействительным, если эти рабы «получили свободу из другого источника» (С. J. VI, 37, 4; а также VI, 37, 5 – VI, 37, 12; VI, 42, 28). Что касается юриста Марциана, то он в этом случае наделяет раба свободой, даже если в завещании о ней умалчивается (Dig. XL, 4, 26). Однако госпоже строго запрещалось составлять такие завещания, если она состояла с рабом в прелюбодеянии (Inst. II, 14). Точно так же, согласно

Несколько сложнее обстоит дело с легатом пекулия освобожденного: согласно одной из статей Дигест Юстиниана, раб терял пекулий в случае своего освобождения «Если раб был завещан по легату вместе с пекулием и (при этом) продается, освобождается или умирает, то теряет силу легат пекулия» (Dig. XXXIII, 8,1)[376]. Но, по другой статье этого юридического источника, раб, получая свободу, сохранял за собой пекулий: «Если раб и его викарий стали свободными, и им завещаются их пекулии. Исходя из воли завещателя, (его) слова следует понимать, как если бы речь шла о двух отдельных пекулиях…» (Dig. XXXIII, 8, 6)[377]. Кажущееся противоречие разрешается в Институциях Юстиниана, по которым легат пекулия, завещанный рабу, мог остаться у него в случае освобождения, однако это нужно было оговорить в завещании (Inst. II, 20, 35). Это правило также подтверждается в Кодексе Юстиниана: «Ты не должен пренебрегать тем, что положение тех, которые освобождены (еще) живыми, отличается от положения тех, которым свобода оставлена по завещанию, поскольку в первом случае пекулий по умолчанию переходит (к отпущенникам)…, в последнем же остается в руках наследников (завещателя), если он специально не передается (отпущенникам), таково очевидное право» (С. J. VII, 23, I)[378]. Раб, отпущенный при живом господине, должен был в течение года отвечать за свои обязательства пекулием (Dig. XV, 2, 1). В результате, раб не получает каких-либо завещательных прав на пекулий. Что касается сельских рабов, занесенных в цензовые списки и прикрепленных к своим пекулиям – земельным наделам, то здесь мы можем предположить, что их пекулии передавались по наследству вне зависимости от воли господина и раба. Скорее всего, дети сельских рабов, подобно колонам, наследовали прикрепленное положение к земле, на которой они родились.

В законодательстве IV–VI вв. в целом сохраняется право господина распоряжаться пекулием раба. Однако определенные ограничения накладываются на право хозяина распоряжаться земельным участком – пекулием раба, занятого сельским трудом. Сельские рабы, нередко именуемые как квази-колоны, вносятся в цензовый список и прикрепляются к своим земельным участкам, подобно колонам, а их господа лишаются возможности удалить этих рабов с них или продать без земли. Государство, прикрепляя сельских рабов, преследует свои фискальные интересы точно таким же образом, как в описанном выше случае с колонами. Попытаемся выяснить, какими правами обладали рабы IV–VI вв., которых начинают прикреплять к земельным участкам, подобно колонам.

§ 2 Правовая защищенность рабов в эпоху домината

В римской юриспруденции IV–VI вв. мы сталкиваемся с мнением, что рабы являются «живыми существами» и должны пользоваться определенными правами. Так, в Институциях Юстиниана обосновывается необходимость бережного обращения с рабами, при этом подчеркивается, что слово раб (ser-vus) происходит от servare – «беречь»: «называются они servi потому, что полководцы приказывают продавать пленных, поэтому обычно берегут их и не убивают…» (Inst. I, З)[379] (перевод Д. Расснера). Это рассуждение содержится также в Парафразе Феофила (Theophil. I, 3, 3). В Дигестах приводятся рассуждения Марциана о праве императора сделать отпущенника свободнорожденным: «Так как он (отпущенник) в любом случае восстанавливается в правах рождения, в которых изначально были все люди, а не в тех, в каком (данный вольноотпущенник) был при рождении, так как он рожден как раб…» (Dig. XL, 11, 2)[380] (Коллективный перевод под редакцией Л.Л. Кофанова с нашими изменениями). Таким образом, Марциан утверждает, что «изначально» рабов не существовало, и все люди были свободные. Следовательно, рабы, получая права свободнорожденного, именно восстанавливаются в «первоначальных правах». Обращает на себя внимание то, что законодатель VI в. отдает предпочтение Марциану (юристу II в.), включив эти высказывания в Дигесты, хотя в I–II вв. была распространена другая точка зрения, согласно которой рабы причислялись к вещам. Так, юрист Гай утверждает, что человек, будучи рабом, относится к вещам (Gaius II, 13)[381]. Мы уже приводили слова Ульпиана, причисляющего сельских рабов к инвентарю (Dig. XXXIII, 7, 12, 2), а не к личностям, обладающим правом на свободу. Это высказывание можно сравнить со словами Варрона, согласно которому рабы приравнивались к членораздельным инструментам: «Теперь поговорим, при помощи чего обрабатываются поля. Некоторые делят это на две части, (а именно) на людей и средства, без которых они не могут обрабатывать. Другие – на три части, (а именно) инструменты членораздельные, нечленораздельные и немые. Членораздельные, которыми являются рабы, нечленораздельные, которыми являются быки, немые, которыми являются повозки. Все поля обрабатываются людьми свободными или рабами или теми и другими…» (Varro Res rusticate I, 17)[382]. To, что автор Дигест оказывает предпочтение трудам Марциана, судя по всему, связано с теми общественными и экономическими изменениями, которые произошли в IV–VI вв. В. Вальдштайн также считает, что эти конституции имели практическое значение[383]. Прежде всего попытаемся выяснить, какие изменения произошли в положении рабов в IV–VI вв.

Как отмечалось выше, в Институциях Юстиниана предписывается аккуратно обращаться с рабами (Inst. I, 3), с другой стороны, в Дигестах за господином сохраняется право убить раба: «…рабы находятся во власти хозяев, и эта власть относится к праву народов: ибо у всех народов мы можем одинаково наблюдать, что хозяева имеют над рабами власть жизни и смерти…»[384] (Dig. I, 6, 1 § 1) (коллективный перевод под редакцией Л.Л. Кофанова). Тем не менее, в Дигестах осуждается убийство раба: «…тот, кто без причины убил своего раба, приказывается, чтобы он был наказан не менее, чем тот, кто убил чужого раба» (Dig. I, 6, 1 § 2)[385]. Более того, автор Дигест обязывает презида провинции провести расследование, если имела место излишняя жестокость по отношению к рабу: «Следует, чтобы власть хозяев над их рабами была неограничена и ни у кого не отнималось его право; но для хозяев важно, чтобы не отказывалось в помощи против свирепости, или против голодания, или против непереносимых обид тем, кто справедливо умоляет (о помощи). Итак, произведи расследование по жалобам тех, кто из дома Юлия Сабина прибежал к статуе (императора), и

Более того, рабам разрешается прибегать к статуям императора, если им угрожает опасность (С. Th. IX, 44, 4; С. J. I, 25, 1). Однако если раб умер в результате наказания, то хозяин никакой ответственности не нес: «Если господин ударил раба палками или розгами, а также посадил (раба) на цепь для охраны… то пусть он не испытывает страха из-за преступления»; он обвиняется лишь в том случае, если приказывал налить яд, бросить под ноги диким животным, сжечь и т. д. (С. Th. IX, 12, 1; С. J. IX, 14, I)[387]. Только раб, владеющий другим рабом и являющийся по закону совладетелем со своим господином, терял власть над своим рабом, если наносил физический ущерб своему рабу, и в этом случае раб должен был быть выведен из пекулия (Dig. XXXIII, 8, 9). Точно так же законодатель запрещает насиловать рабынь, хотя не назначает никакого конкретного наказания за это (С. J. IX, 9, 24). Согласно Кодексу Юстиниана, «суровое наказание» (poena gravissima) ждало господина, осмелившегося кастрировать своего раба. В параграфе 56с Сирийско-римского законника также хозяину запрещается убивать раба. Там же указывается, что раб, совершивший преступление и заслуживающий смертной казни, должен быть передан хозяином соответствующему чиновнику для этого наказания, более того, хозяин, убивший раба, подлежал смертной казни (Syr.-Rom. § 56с). В.М. Смирин также доказывает, что в провинции Галлия раба за преступления наказывала императорская администрация[388]. В данном случае рабы уподобляются колонам, которых хозяин не мог наказать самостоятельно (С. J. XI, 50, 2 § 4). Мы видим, что господин ограничен в своей власти достаточно условно, а права рабов было легко нарушить на основании тех же законов. Тем не менее, в законодательстве IV–VI вв. осуждается убийство и жестокость по отношению к рабам.

Остается открытым вопрос, когда в римском законодательстве впервые было осуждено убийство раба. С одной стороны, законодатель в Дигестах ссылается на юристов II–III вв., с другой стороны, запрет на жестокость к рабу присутствует только в юридических источниках V–VI вв. В любом случае государство, прикрепляя сельских рабов к земельным участкам, показывает свою заинтересованность в том, чтобы они эти земли обрабатывали, соответственно, убийство этих рабов, приносящих доход казне, шло вразрез с фискальными интересами позднеримского государства. Возможно, имело место уменьшение численности рабского сословия, которое, как предполагает ряд исследователей[389], происходило в IV–VI вв., в результате законодатель всеми средствами пытался воспрепятствовать сокращению числа рабов в империи, и, прежде всего, сельских рабов.

С одной стороны, господин нес ответственность за убийство раба, с другой, отвечал за правонарушения раба. Если последний совершал что-либо, хозяин обязан был заплатить штраф или выдать его (Dig. XV, 1,41). Так, по конституции Александра Севера 222 года, если раб был обвинен в каком-либо преступлении, то в ответ на жалобу хозяин должен был выдать его (С. J. III, 42, 2). Точно так же согласно другой конституции этого императора господин должен был защищать своего обвиняемого раба в суде, хотя и не наказывался лично за преступление последнего: «Если раб был обвинен в преступлении, его господин может защищать его и предстать перед судом, чтобы ответить на обвинение заявителя. После доказательства преступления за свой проступок должен быть наказан не господин, но раб. Господину же разрешено защищать рабов затем, чтобы он мог вместо него (раба) привести соответствующие извиняющие обстоятельства» (С. J. IX, 2, 2)[390]. Диоклетиан разрешает привлекать хозяина к ответственности за преступление раба в течение целого года (С. J. IX, 33,4). В Дигестах также говорится, что господин отвечает за иск, предъявленный рабу (Dig. IV, 1, 24), и ведет дело за недавно приобретенного раба или вещь (Dig. IV, 1, 25). В Дигестах пишется, что хозяин подвергается наказанию, только если раб совершал правонарушение с его ведома (Dig. XV, 4, 1 § 5–6), если же это правонарушение было сделано без ведома господина, то он был обязан только выдать приобретенное (Dig. XV, 3, 3). Кроме того, рабу нельзя было давать деньги в долг без согласия его господина, в противном случае его нельзя было привлечь к ответственности (С. Th. II, 31, 1). Таким образом, господин осуждался, если раб совершил преступление с его согласия. Точно так же раб не отвечал за своего господина: «Вольноотпущенники и рабы не могут быть обвиненными из-за контракта (своего) патрона или господина» (С. J. IV, 13, 5)[391]. Однако Е.М. Штаерман на основании африканских источников доказывает, что раб нес ответственность в любом случае: если раб-пастух погнал стада на чужой участок, то он выдается для наказания, несмотря на то, что сделал это с ведома господина[392]. Таким образом, несмотря на запрет убивать и жестоко обращаться с рабом, представитель данного сословия не мог защищать себя в суде, за него это делал его хозяин. Однако господин не нес ответственности за преступления своего раба.

В целом, рабы не обладали правом участвовать в судебном процессе. Так, по конституции Гордиана III, приведенной в Кодексе Юстиниана, рабам вообще запрещается участвовать в суде: «Раб не должен участвовать в суде. Если был вынесен какой-либо приговор против него, то, что решено, пусть не имеет силу» (С. J. Ill, 1, 6)[393]. Согласно другому постановлению этого императора в случае необходимости допросить раба, следовало прибегать к пыткам, чтобы достичь достоверности (С. J. IX, 41,6). Это правило подтвердил Диоклетиан в 291 г. (С. J. IX, 41, 12). В Институциях Юстиниана рабу запрещается выступать на суде даже свидетелем (Inst. II, 10, 6). Исключение делалось в том случае, если речь шла о преступлении оскорбления величия (С. Th. IX, 6,3; С. J. IX, 1,20).

Раб мог предъявлять иск, только когда речь шла о его свободе (С. J. IV, 20, 2; Dig. V, 1, 53). При этом, как уточняет Кодекс Феодосия, не господин доказывает, что он освободил своего раба, но тот, кто пытается доказать, что он получил свободу (С. Th. IV, 8, 1). Тем не менее, доказывающий, что он свободен, приравнивался к свободному (Dig. XL, 12, 24; XL, 12, 25 § 2) и, по словам Павла, он

Обратимся также к другим разделам законодательства IV–VI вв., содержащим информацию о правовом положении рабов. Особый интерес для нашего исследования представляют конституции, в которых говорится о рабских семьях. В них признаются родственные связи рабов (Dig. XXI, 1, 35; Inst. I, 10, 10), а император Константин запретил разлучать членов рабской семьи: «.. Ведь кто потерпит то, что дети разлучаются с родителями, сестры с братьями, жены с мужьями? Следовательно, если кто-либо разделит (таких) рабов или колонов, должен быть заставлен воссоединить их вместе» (С. Th. II, 25, 1; С. J. III, 38, II)[394]. Этот указ Константина вошел в Кодексы Феодосия и Юстиниана. С другой стороны, в Сирийско-римском законнике допускается разлучать членов рабской семьи: «Если (свободный) мужчина женился на женщине и умер без детей… и если рабы или рабыни, которые были даны (этому мужчине) в качестве приданного, имеют детей, то жена (умершего) забирает половину (детей), а родители ее супруга – другую половину» (Syr.-гот. 108). То, что в позднеримском праве признаются родственные связи рабов, мы объясняем попыткой удержать раба в его положении. Раб, занятый сельским трудом, вынужден был кормить семью при помощи своего пекулия, в результате чего он был заинтересован в производительности собственного труда. По всей видимости, законодатель, признавая рабские семьи неделимыми, пытался увеличить низкое воспроизводство рабского сословия. А.В. Коптев считает, что эта конституция была выпущена с целью разрешить споры землевладельцев, возникавшие в случае передела земель и рабочей силы[395]. Однако, скорее всего, законодатель пытался при помощи этой конституции увеличить низкое внутреннее воспроизводство рабов. Так или иначе, современные исследователи нередко ссылаются на надгробия, в которых указываются отчества рабов[396], а Ю.К. Колосовская приводит примеры существования рабских семей в IV–VI вв.[397]. Кроме того, рабы и отпущенники объединяются в коллегии по ремесленному признаку, справляют

общий культ, нередко связанный с почитанием гения господина[398]. Г.Е. Лебедева видит в многочисленных конституциях о рабских семьях доказательство того, что в эпоху домината рабы по-прежнему являлись многочисленным сословием, вследствие чего в поздней Римской империи существовала высокая рождаемость в семьях невольников[399]. Мы можем предположить, что юридическое признание рабских семей было связано с налоговой политикой позднеримского государства, которое прикрепило сельских рабов к их земельным участкам и было заинтересовано, чтобы их дети остались в их семьях и впоследствии продолжили обрабатывать эти земельные наделы.

Тем не менее, несмотря на признание рабских семей, официально брак между рабами не был возможен, поэтому юридически у раба не могло быть отца. Правда, как доказывает М. Мюнцигер, о позднеримском браке нельзя судить с позиций классического права, так как в праве IV–VI вв. исчезает острая грань между matrimonium (законным браком) и contu-bernium (сожительством), в результате чего право на jus connubii постепенно перестает быть показателем социального положения[400]. Так или иначе, в позднеримском праве сохраняется норма классического права, согласно которой рабы продолжают наследовать статус матери. Как пишет Гай, раб всегда наследовал положение матери: «…Веспасиан… восстановил положение общенародного права, а именно, чтобы родившиеся, даже если они мужского пола, в любом случае, были рабами того, чьей рабынею была и мать» (Gaius I, 85)[401] (перевод Ф.М. Дыдынского). Это правило подтверждается конституцией Филиппа Араба (С. J. III, 32, 7). Точно так же по конституции Диоклетиана дочь свободнорожденного могла быть рабыней (С. J. IV, 19, 10). Необходимо отметить, что такие связи осуждались. Так, согласно Кодексу Феодосия от брака куриала и рабыни не только рождались рабы, но и куриал, уличенный в этом преступлении, ссылался на острова (С. Th. XII, 1, 6). При этом Гай указывает, что беременная рабыня, хотя бы на одно мгновение получившая свободу, рождала свободного, даже если во время зачатия и рождения ребенка она была рабыней (Gaius I, 89; Inst. I, 4).

Судя по всему, законодатель стремился воспрепятствовать сожительству рабов и свободных. Мы уже приводили выше конституцию Кодекса Феодосия, согласно которой куриал, вступивший в связь с чужой рабыней, отправлялся в ссылку (С. Th. XII, 1, 6). Свободная женщина также подвергалась наказанию за связь с рабом. По норме Кодекса Феодосия свободная за сожительство с рабом становилась рабыней (С. Th. IV, 12, 1–5)[402], а для доказательства вины требовалось не менее 3-х свидетелей (С. Th. IV, 12, 6). Точно также законодатель Сирийско-римского законника требует, чтобы свободная женщина, вступившая в связь с рабом, потеряла свободу (Syr.-гот. 44). Хотя в Кодексе Феодосия разрешается подобное сожительство свободной с рабом фиска (С. Th. IV, 12, 1, 3), законодатель требовал, чтобы знатная женщина, сошедшаяся с рабом-монетарием, разорвала эту связь, в противном случае она попадала в зависимое положение (С. Th. X, 20, 10).

Юрист Гай, рассуждая о сожительстве свободной женщины с рабом, противоречит самому себе. В одной из своих институций он пишет о том, что если свободная сошлась с рабом по договору с господином, то, по сенатусконсульту Клавдия, сохраняя свою свободу, она рождала раба, но Адриан постановил, чтобы ребенок получал свободу (Gaius I, 84). В другой норме Институций Гая утверждается, что ребенок в этом случае теряет свободу (Gaius I, 86). В третьем отрывке Институций Гая (Gaius I, 91) уточняется, что римская гражданка

1. Защита от брака с рабом;

2. Защита частной собственности хозяина;

3. Увеличение числа рабов[404].

Однако А.Д.Б. Сиркс возражает:

1. Брак с рабом в любом случае невозможен, согласно нормам римского права;

2. Нарушение частной собственности в данном случае невозможно;

3. Увеличить число рабов также невозможно, так как, согласно римскому законодательству, брак между рабом и свободной не может существовать, а следовательно детей от этой связи также не существует[405]. П.Р.С. Вивер в статье «Гай I, 84 и сенатусконсульт Клавдия» пишет, что целью сенатусконсульта было наказать женщину[406], а в книге «Familia Caesaris» он объясняет причину принятия этого сенатусконсульта тем, что император Клавдий был заинтересован в домашних рабах, которым доверял больше, чем покупным[407]. А.Д.Б. Сиркс опять же подвергает критике это предположение П.Р.С. Вивера, указывая на то, что рабы мужского пола не могли быть источником рабов, да и Адриан не случайно отменил рабство детей, так как рабовладельцы не получали от этого ощутимой пользы. А.Д.Б. Сиркс ссылается на Псевдопавла, согласно которому отпущенница, живущая с рабом, не становится рабыней, поскольку не выходит из-под власти хозяина. На основании этого исследователь справедливо делает вывод, что главной целью закона было удержать раба в повиновении и предупредить свободную сожительницу раба, что она может перейти в сословие вольноотпущенников, следовательно, не сможет подавать в суд на своего патрона, но вряд ли возможно было оказать реальное воздействие на семью свободной женщины[408]. Мы видим, что законодатель пытается воспрепятствовать брачным связям свободных граждан с рабами. Рабский брак по-прежнему не признается юридически, несмотря на запрет делить рабские семьи.

В целом, в римском законодательстве IV–VI столетий юридически признается рабская семья, которую сельский раб должен был содержать при помощи земельного участка – пекулия. Грани между рабами и колонами постепенно стираются. Государство запрещает господину разлучать членов семьи. Причиной этого признания было, по всей видимости, стремление увеличить низкую рождаемость представителей данного сословия. Вероятно, достаточно большое количество рабов было по-прежнему занято обработкой пахотных земель, и государство стремилось сохранить их численность. Однако следует обратить внимание на то, что законодатель признает только семьи и родственные связи рабов, браки с представителями других сословий не допускаются. Это объясняется попыткой удержать раба в его положении и в повиновении хозяину. Более того, в отличие от свободного римского гражданина, раб по-прежнему наследует статус матери. В этом отношении раб схож с колоном, который в ряде случаев также наследовал положение матери. Разумеется, мы имеем дело с попыткой законодателя удержать представителей зависимых слоев сельского населения в их положении. Однако, несмотря на запрет разлучать членов рабской семьи, раб не обладает jus conubii, которое относится к квиритскому праву и, по прежнему, является привилегией свободного римского гражданина.

Что касается остальных прав представителей рабского сословия, то в римском законодательстве рабам, как правило, не дозволяется быть опекунами. Так, юрист Ульпиан запрещает представителю данного сословия, назначенному опекуном, требовать как опекунства, так и свободы (Dig. XL, 5, 24 § 9). Точно так же Диоклетиан в конституции 293 г. лишает наместника полномочий назначить раба опекуном (С. J. V, 34, 7). Тем не менее, Валериан и Галлиен в 260 г. допускают опекунство раба с автоматическим наделением его свободой «по фидеикомиссу» (С. J. VII, 4, 10). Все вышеперечисленные конституции присутствуют в Corpus juris civilis Юстиниана, и, видимо, на практике рабы назначались опекунами при условии, что этого никто не оспаривал.

Обратимся теперь к императорским рабам, положение которых, как доказывает ряд исследователей, было лучше, чем у других рабов[409]. Императорские рабы могли жениться на свободнорожденных и освобожденных женщинах (С. Th. IV, 12, 3). Императорские рабы и колоны освобождались от экстраординарных повинностей, лежавших тяжким бременем на сельском населении (С. Th. XI, 16, 15; С. J. XI, 75, 1). На основании Кодекса Феодосия мы можем поставить под сомнение подсудность императорских рабов: согласно норме Кодекса судебное дело против них должно было быть прекращено (С. Th. X, 26, 1). Рабы-акторы императора подвергались меньшим беззакониям со стороны чиновников: в Кодексе Феодосия предписывается, чтобы они меньше притеснялись ректорами провинций (С. Th. X, 4, 2; XI, 7, 11). Таким образом, законодатель даже требует прекращения судебного дела по отношению к ним, хотя в следующих конституциях Кодекса Феодосия все вышесказанное опровергается – по ним кондукторы «нашего дома», «если потребует здравый смысл» (si ratio poscat), не освобождались от судебной подсудности (С. Th. X, 26, 2). В другой норме Кодекса Феодосия также разрешается уличить и наказать императорских рабов, как если бы они были частными лицами (С. Th. II, 1,1). Мы видим, что императорские рабы могли лишиться своих привилегий в зависимости от так называемого «здравого смысла». Более того, император Константин даже устанавливает для своих рабов более тяжелые наказания за преступления (С. Th. X, 4, 1). Валентиниан I также назначает им более суровое наказание (С. Th. X, 4, 1; С. J. III, 26, 9). Однако Констанций II постановляет, чтобы дело о виновности такого раба разбиралось в присутствии счетовода цезарских средств (rationalis) или прокуратора императорских владений (С. J. III, 26, 8), что, по-видимому, создавало препятствия для расследования преступлений императорских рабов. Мы можем предположить, что сравнительно высокое положение императорских рабов делало многие из их правонарушений безнаказанными, а противоречивые постановления императоров лишь усугубляли ситуацию. Эти противоречия сохранились в конституциях Кодекса Феодосия, и только в Кодексе Юстиниана законодатель окончательно признает подсудность таких рабов.

Таким образом, данные наших источников наглядно демонстрируют, что у рабов эпохи домината появляется определенная правовая защищенность. У представителей этого сословия как у «живых существ» имеются отдельные

§ 3. Источники пополнения рабского сословия в IV–VI вв

Обратимся теперь к источникам пополнения рабского сословия внутри империи, ведь далеко не все были рабами от рождения. Диоклетиан осуждает продажу свободных. По его словам, такой продавец совершает хищение людей (С. J. III, 15, 2). Тем не менее, законодателю иногда приходится закрывать глаза на устоявшиеся традиции. Согласно законодательству Юстиниана достигший двадцатилетнего возраста мог продать себя в рабство (С. J. VI, 45, 4; VII, 16, 5; Dig. I, 5, 5 § 1; Inst. I, 3). Ульпиан пишет, что такие рабы не могли получить свободу (Dig. XL, 12, 7; XL, 12, 14 § 1). Впрочем, юрист Сатурнин допускает, что продавшие себя могут выйти из рабства, но только после возвращения денег, вырученных от подобной продажи (Dig. XL, 14, 12). Хотя М. Казер заявляет, что Юстиниан отменил обращение в рабство в качестве наказания[410], по законодательству этого императора за совершение определенных преступлений можно было сделаться рабом. Так, рабский статус присуждался за преступления против государства и общества (С. J. IX, 40, 2), разбой (С. J. VII, 18, 2), а также мятеж (С. J. VII, 14, 4). Бездомный раб попадал в собственность обнаружившего его (С. Th. X, 12, 1; XIV, 18, 8; Dig. XL, 16, 1). Таким образом, в законодательстве этого времени в ряде случаев допускается обращение в рабство свободных людей. Свободному гражданину разрешается продавать себя в рабство, также сохраняется обращение в рабство за преступления.

Обратимся теперь к праву родителей продать своих детей в рабство. Г.Е. Лебедева, доказывая, что рабство в IV–VI вв. по-прежнему играло большую роль, пишет, что именно в это время была узаконена продажа детей, и, хотя Диоклетиан запретил подобные продажи (С. J. IV, 43, 1), Константин их разрешил (С. Th. V, 10, 1; С. J. IV, 43, 2). От последующих императоров сохранились неуверенные попытки ограничить волю родителей: император Феодосий I в 391 г. разрешил вернуть ребенка, проданного ими в рабство (С. Th. Ill, 3, 1), и Валентиниан в 451 г. позволил получить ребенка обратно за 1/5 суммы (Nov. Val. XXXII, I)[412]. Рассмотрим внимательнее эти конституции.

С одной стороны, норма Сирийско-римского законника разрешает сделать подброшенного ребенка рабом, указывая на то, что все зависит от того, для чего его воспитывают: «чтобы сделать свободным, вольноотпущенником или рабом» (Syr.-гот. 86). С другой стороны, в Кодексе Юстиниана подобные действия были запрещены (С. J. I, 4, 24). В 294 г. Диоклетиан постановляет: «Дети родителями не могут быть переданы кому-либо другому ни на основании продажи или дарения, ни как залог, ни другим способом, ни под предлогом незнания принимающего, таково действующее законодательство» (С. J. IV, 43, I)[413]. Император Константин I в 329 г. допускает торговлю детьми, но только в случае крайней нужды, и разрешает выкупить ребенка обратно, причем это можно было проделать только с новорожденными: «Если кто-либо продал новорожденных сына или дочь из-за большой бедности и нужды…, то покупатель имеет возможность удержать своих рабов, так как только в этом случае продажа должна иметь силу. Следует также тому, кто продал… вернуть его (проданного) в подлинный статус свободнорожденного, только если он предлагает цену, которую тот может стоить или отдает за такого рода (ребенка) (другого) раба» (С. J. IV, 43, 2)[414]. Видимо, в 329 г., когда вышел процитированный выше указ, в империи разразился голод, потому что этот же император четыре года спустя вообще запрещает продажу детей: «Свобода ценилась предками настолько, что отцам, которым ранее предоставлялось право на жизнь и смерть детей, не разрешалось лишать (их) свободы…» (С. Th. IV, 8, 6; С. J. VIII, 46, 10)[415]. Этот запрет подтверждался и позже, и, как было сказано выше, проданный в рабство ребенок возвращался бесплатно по конституции Феодосия I (С. Th. Ill, 3, 1) и за пятую часть стоимости, согласно новелле Валентиниана (Nov. Val. XXXII, 1). Юстиниан запретил обращать в рабство даже подкинутых детей (С. J. I, 4, 24). На основании всего перечисленного выше становится очевидным, что законодательство IV–VI вв. скорее запрещает продажу детей, чем легализирует ее. Исключением является одно постановление Константина I, отмененное вскоре другим указом этого же императора. Иными словами, государство не было заинтересовано в увеличении числа рабов за счет продажи детей в рабство.

Попытаемся самостоятельно подытожить приведенные выше конституции. Мы в данном случае сталкиваемся с неоднозначным процессом, который мы можем попытаться реконструировать следующим образом. В 294 г. Диоклетиан запретил обращать в рабство детей (С. J. IV, 43, 1), в 329 году этот запрет был отменен Константином (С. Th. V, 8, 1; С. J. IV, 43, 2), а затем вновь установлен в 333 г. этим же императором (С. Th. IV, 8, 6; С. J. VIII, 46, 10). Феодосий I подтвердил этот запрет в 391 г. (С. Th. Ill, 3, 1). Однако Феодосий II, по всей видимости, предпринял попытку сохранить численность рабского сословия, по крайней мере, ужесточил действие сенатусконсультума Клавдия (С. Th. IV, 12, 1–5). В 451 году Валентиниан I вновь запрещает обращать детей в рабство (Nov.

Рассмотрим, что представляли из себя другие источники пополнения рабов. Необходимо отметить, что в IV–VI вв. запрещалось обращать в рабство за долги. Мы уже цитировали выше запрет долгового рабства, установленный Диоклетианом в 294 г.: «Законы не допускают, чтобы свободные люди из-за долгов вынуждены были служить своим кредиторам» (С. J. IV, 10, 12). Точно так же Валентиниан приказывает освободить проданных в рабство из-за свирепствовавшего в Италии голода (Nov. Val. XXXIII). Таким образом, на основании источников легко опровергается точка зрения, согласно которой у кредиторов IV–VI вв. имелась возможность сделать рабом неудачливого должника[416]. Мы видим, что в законодательстве долговая кабала была запрещена, хотя Ю.К.Колосовская пишет, что в дунайских провинциях существовала фактическая, а не юридическая кабала[417]. Государство скорее препятствует порабощению свободных граждан за долги: Диоклетиан при помощи процитированного выше постановления и вовсе отменяет такого вида рабство, а Юстиниан, включив данный указ в свой кодекс законов, тем самым подтвердил запрет лишать свободы за долги. Римский гражданин становился рабом только за тяжкие преступления.

Следует отметить, что, несмотря на запрет обращать свободных граждан в рабство за долги, допускается рабство «по доброй воле» (bona fide). Так, законодательство допускало существование liber homo bona fide serviens – свободного, по доброй воле ставшего рабом[418]. Он мог выйти из этого состояния (Dig. XL, 14, 2). Однако то, что он произвел и приобрел, принадлежало хозяину, который нес ответственность за поступки такого раба (Dig. XV, 1, 1 § 6). Такому лицу, «выполняющему домашнюю службу», запрещалось жаловаться, как и любому другому рабу (С. Th. IX, 6, 3; С. J. IX, 1, 20; Syr.-гот. 74а). Таким образом, в позднеримском праве сохраняется возможность рабства «по доброй воле», если речь не идет о рабах, занятых в сельском хозяйстве. Как отмечалось выше, государство стремится прикрепить сельских рабов к земельным участкам в качестве квази-колонов, приравняв их в какой-то степени к колонам, в то время как в остальных случаях допускается служить другому человеку в качестве раба по доброй воле.

Вместе с тем рабу было непросто освободиться по причине давности срока, если он долгое время жил как свободный. Так, в Кодексе Юстиниана содержится постановление Диоклетиана, вообще отменяющее освобождение подобного рода: «Объявляется, что убежавший раб совершает кражу самого себя, и отсюда не имеет место ни приобретение в собственность на основании давности, ни (действие) закона о силе давности, чтобы бегство рабов по каким бы ни было причинам не наносило ущерб их господам» (С. J. VI, 1, I)[419]. В этом же Кодексе содержатся и другие конституции, требующие находить и возвращать беглых рабов (С. J. VI, 1, 2; VI, 1, 5; VI, 1, 7), а также штрафовать хозяев, принявших их к себе (С. J. VI, 1, 4; VI, 1, 8). При этом Сирийско-римский законник требует, чтобы хозяин за это преступление был обращен в рабство (Syr.-гот. 45 а). Павел также отказывается считать свободным раба, даже если он фактически владеет свободой (Dig. XL, 1, 11). И, наконец, мы можем опровергнуть утверждение М. Казера, который, ссылаясь на Кодекс Юстиниана (С. J. VII, 39, 4, 2)[420], утверждает, что при Константине срок давности для рабов равнялся 16-ти годам, после него он увеличивается до 20 лет, а Юстиниан сделал его равным 40 гг.[421], поскольку в этой конституции о рабах ничего не говорится.

Подводя итоги, необходимо отметить, что в законодательстве IV–VI вв. допускается обращение в рабство за отдельные преступления, так же как и рабство по доброй воле. Вместе с тем в конституциях эпохи домината запрещается лишать свободы за долги и продавать детей. Более того, Юстиниан отменяет правило, допускающее обращение в рабство подкинутых детей (С. J. I, 4, 24). С учетом того, что в то же время государство стремится увеличить численность колонов за счет представителей других социальных групп, напрашивается вывод, что государство явно заинтересовано в колонах больше, чем в рабах. Впрочем, в эпоху домината правовое положение последних все сильнее напоминает положение колонов.

Необходимо подчеркнуть, что вопрос о численности рабского населения до сих пор остается открытым, поскольку статистический материал необходимо признать недостаточным. Тем не менее, мы можем предположить, что на протяжении IV–VI вв. численность рабов уменьшается и постепенно вытесняется сословием колонов. Положение рабов этой эпохи существенно отличается от предыдущих периодов. Во-первых, меняется отношение к рабам, у них появляется некоторая правовая защищенность, а в юридических источниках появляются рассуждения о «возвращении в первоначальное положение», согласно которым люди изначально были свободны (Dig. XL, 11,1; Inst. I, 3). Государство допускает наличие у раба пекулия, при помощи которого раб может самостоятельно добывать себе пропитание и является материально заинтересованным в повышении производительности собственного труда. Более того, сельские рабы прикреплялись к своему земельному участку, с которого хозяин уже не мог их прогнать. Раб, обладающий собственным пекулием, уподобляется колону, который точно так же обрабатывал свой земельный участок и был заинтересован в результате своего труда. К тому же хозяин, владеющий пахотными землями и прикрепленными к ним рабами, не мог избежать налогового бремени, сославшись на то, что эти земли никем не обрабатываются. Мы видим, что в данном случае государство оберегает свои фискальные интересы и стремится защитить земледельцев, налоги которых являлись основным источником пополнения фиска. Кроме того, Константин признает неделимость рабской семьи, которую раб должен был кормить при помощи своего пекулия. Здесь законодатель, судя по всему, преследует две цели: увеличение производительности пекулия – земельного надела, и повышение уровня рабской рождаемости. Что касается христианской этики, то едва ли она оказала серьезное влияние на данные социальные перемены, хотя отдельные конституции, скорее всего, были приняты под влиянием новой религии. Однако, несмотря на появление у раба защиты от жестокости господина, признание рабской семьи и ряда других прав, представитель данного сословия, тем не менее, не обладает jus conubii и jus commercii, которые относятся к квиритскому праву и по прежнему являются привилегиями свободного римского гражданина.

Мы едва ли можем говорить

Глава 4

Положение вольноотпущенников в Римской империи в IV–VI вв

В данной главе рассматривается правовое положение римских вольноотпущенников эпохи домината, занятых в сельском хозяйстве. Особое внимание уделяется тому, что произошло в IV–VI вв. с конституциями, которые ограничивали право хозяина освободить собственного раба. Кроме того, анализируются услуги – орегае вольноотпущенников, которые предположительно начинают напоминать обязанности колонов. И, наконец, мы рассмотрим проблему прикрепления отпущенников, занятых в сельском хозяйстве.

Прежде чем рассматривать положение представителей данного сословия в IV–VI вв., необходимо сказать несколько слов о терминологии, применявшейся к либертам в римских источниках. Вольноотпущенники по закону Юния Норбана 19 г. и. э. были приравнены к латинам и часто называются latini-juniani (Gaius I, 22). Термины libertus, libertinus, manumissus переводятся на русский язык как вольноотпущенник. Вольноотпущенник чаще всего в источниках именуется libertus. Штайнвентер в своей статье приводит мнение о том, что слово «libertus» переводится как вольноотпущенник, а libertinus – сын вольноотпущенника[423]. Отметим, что в законодательстве везде употребляется слово libertus, но в тех случаях, когда речь идет о процедуре освобождения раба встречается libertinus (С. J. I, V; Inst. I, 5). Удалось обнаружить использование слова libertinus в Дигестах, где идет речь о потере вольноотпущенником свободы в качестве наказания (Dig. XXVIII, 2, 5). На самом деле этот термин используется в юридических текстах крайне редко и, скорее всего, libertinus является синонимом libertus.

§ 1. Особенности зависимого положения вольноотпущенников в эпоху домината

Вольноотпущенники были достаточно многочисленным сословием Римской империи[424]. В римских юридических источниках эпохи домината упоминаются беглые вольноотпущенники, которых необходимо водворять на свое местожительство (С. J. VII, 38, 1; XI, 53, 1). Поскольку здесь идет речь о прикреплении вольноотпущенников, включая тех, которые были заняты сельским трудом, попытаемся внимательно рассмотреть эти конституции. В законодательных памятниках IV–VI вв. содержатся конституции как эпохи домината, так и принципата, в результате чего мы сталкиваемся с противоречием: в одних конституциях освобожденный раб обладает правом на свободу перемещения, в других это право у него отсутствует. Обратимся к тексту источников.

С одной стороны, Дигесты запрещали патрону ограничить свободу перемещения своего бывшего раба (Dig. XXXVII, 14, 18), но согласно Дигестам последний обязан был являться по месту жительства своего прежнего господина, чтобы предоставлять услуги, «… впрочем если он (хозяин) хочет бродяжничать по свету, не следует налагать на либерта необходимость везде за ним следовать» (Dig. XXXVIII, 1, 20)[425] (коллективный перевод под редакцией Л.Л. Кофанова с нашими изменениями). С другой стороны, по конституции Кодекса Юстиниана, допускалось прикрепление вольноотпущенников к земле при их освобождении (С. J. XI, 53, 1). Н.Д. Фюстель де Куланж в своем исследовании доказывает, что в эпоху домината запрещалось препятствовать свободе перемещения либертина[426], а в другой части своей монографии он пишет о том, что отпущенники могли быть прикреплены к своему местожительству[427]. В действительности же в законодательстве Юстиниана можно обнаружить не одну конституцию, прикрепляющую освобожденного раба к его бывшему господину, как колона к патрону Еще в 319 г. император Константин запрещает вольноотпущенникам покидать свое местожительство: «Также либерты, искусные в каком-либо ремесле, если они были уговорены к бегству, должны быть возвращены общине в том же виде» (С. J. VI, 1, 5)[428]. Мы уже приводили постановление Валентиниана, предписывающее возвращать на место беглых вольноотпущенников, колонов и рабов, которые в тексте конституции приравниваются друг к другу, в этом постановлении отпущеники не только перечисляются наряду с колонами, но и их потомки также остаются прикрепленными к патрону (С. J. VII, 38, 1). В другой конституции этого императора от 371 г. мы также читаем: «Тот, кто принял чужого либерта, должен возместить его службу штрафом» (С. J. VI, 3, 13)[429].

В следующей конституции Валентиниана упоминаются беглые вольноотпущенники, занятые в сельском хозяйстве, которых следует возвращать хозяевам. Мы полностью приведем текст постановления императора Валентиниана, с целью избежать каких-либо неточностей: «Мы постановляем, что колоны и инквилины обеих Иллирий и соседних земель не могут обладать возможностью покинуть пашню, на которой они, как известно, совершенно справедливо находятся по происхождению и рождению, но должны продолжать обрабатывать ее. И пусть обрабатывают земли не на основании выплат налогов, но под именем и на положении колонов. И если они покинут их и уйдут куда-либо, то после того как их вернут, на них следует надеть оковы и подвергнуть наказаниям. Наказание для тех, кто принял чужого и незнакомого (колона) должно состоять как из возмещения (пропавших) трудов и ущерба, нанесенного покинутой земле, так и из штрафа, сумму которого мы поручаем определить судьям, так чтобы хозяин землевладения, на котором, как обнаружится, был чужой (колон), понес наказание за такого рода правонарушение. И пусть не будет места незнанию, поскольку одно то является достаточным для доказательства преступления, что он держит у себя неизвестного (колона). Также если кто-либо примет раба в упомянутых регионах, то он не будет прощен по причине незнания, но понесет наказание в четырехкратном размере, после того как будут возмещены (пропавшие) труды и ущерб, (нанесенный хозяину раба). Относительно вольноотпущенников, которых (кто-либо) принял для такого

Попытаемся разобраться в данном противоречии в законодательстве и понять, в каких случаях отпущенник обладал правом на свободу перемещения. Для этого нам необходимо вновь обратиться к Кодексу Юстиниана. Согласно конституции Диоклетиана, содержащейся в этом кодексе, «Те, которые освобождаются, пусть обладают свободным правом находиться, где они хотят. Они не могут быть возвращены к необходимости служить в качестве рабов детьми их патронов, которым они должны только (оказывать) уважение (solam reverentiam), если не было доказано их неуважение (по отношению к патронам), так как законы не принуждают вольноотпущенников жить с патронами» (С. J. VI, 3, 12)[431]. Следовательно, в том случае, если вольноотпущенники «должны были только оказывать уважение», они оставались свободными и могли переехать в другое место. Получается, что они теряли возможность свободного перемещения и не могли уехать куда-либо, если у них были какие-либо обязанности по отношению к патронам, помимо необходимости оказывать уважение. Рассмотрим, какие обязанности существовали у прежних рабов, после того как они получали свободу.

Отпущенник должен был предоставлять услуги своему патрону (operae praebere) (Dig. XXXVII, 1, 25; Dig. XXXVIII, 1, 7). Как отмечает М. Казер, в IV–VI вв. хозяйственная и общественная взаимосвязь патрона и либерта вырождается в предоставление услуг[432], то есть орегае являлись основной обязанностью представителя данного сословия. Выходит, что вольноотпущенник, обязанный предоставлять услуги, был прикреплен к патрону У отпущенника, освобожденного от них, сохранялась только обязанность оказывать уважение бывшему хозяину, и он обладал возможностью покинуть патрона.

Рассмотрим, в каких случаях вольноотпущенник освобождался от обязанности предоставлять услуги. В связи с этим нам необходимо, в первую очередь, упомянуть освобождение раба по фидеикомиссу[433]. Раб, освобожденный по фидеикомиссу, назывался libertus orcinius, и, по словам Ульпиана, приведенным в Дигестах, не был отпущенником того, кто его освободил (Dig. XL, 5, 30 § 12). Согласно Фрагментам Ульпиана наследник все-таки обретал право над этим отпущенником, получившим свободу по фидеикомиссу, но считался номинальным патроном (Ulpian. Fragm. II, 7). Материальной стороной фидеикомиссарного освобождения было то, что вольноотпущенник не предоставлял услуги своему формальному патрону (Dig. XXXVIII, 2, 29; XL, 5, 33) и не должен был отдавать что-либо из наследства (Dig. XL, 5, 47 § 3). В. Вальдштайн, ссылаясь на Марциана (Dig. XXXVIII, 2, 29), утверждает, что если наследником был сын хозяина, то отпущенник, получивший свободу по фидеикомиссу, предоставлял ему услуги в любом случае[434]. Здесь нам необходимо процитировать этот отрывок из Дигест, условно разделив его на две части, чтобы его смысл был более понятен:

I. «Кто освобождается при помощи фидеикомисса, является со своей стороны либертом освободившего, и (освободивший), подобно патрону, может приблизиться к имушеству (либерта)[435] как вопреки завещанию, так и без завещания, но не может ни накладывать предоставление услуг, ни требовать предоставления услуг.

II. Но если умерший завещал своему сыну раба и попросил, чтобы он (сын) его (раба) освободил с той целью, чтобы сын обладал полным правом патрона, то должно быть подтверждено, что он (сын) может наложить (на либерта) (предоставление) услуг по закону»[436] (Dig. XXXVIII, 2, 29) (коллективный перевод под редакцией Л.Л. Кофанова с нашими изменениями).

Мы не случайно разделили эту конституцию на две части: в первой идет речь о фидеикомиссарном освобождении, во второй говорится об обычном завещании. Более того, Марциан намекает, для чего обычно использовали освобождение по фидеикомиссу – чтобы оставить наследника без услуг вольноотпущенника. Если господин раба хотел, чтобы его наследник мог пользоваться услугами отпущенника, то завещал освободить его по обычному завещанию (testamentum), а не по фидеикомиссу, о чем и говорится во второй части этой конституции. Раб, получивший свободу по обычному завещанию, должен был предоставлять услуги. Фидеикомиссарное освобождение, по справедливому замечанию В. Вальдштайна, происходило, когда завещающее лицо не хотело, чтобы наследник получал услуги от вольноотпущенника[437].

Услуги могли предоставляться, если освобождение произошло до вступления в силу фидеикомисса, то есть при помощи другой процедуры (С. J. VI, 3, 5; VI, 3, 10), поэтому Ульпиан запрещает освобождать такого раба непосредственно, если завещатель наделил его фидеикомиссарной свободой (Dig. XL, 5, 24 § 10). Освобожденный при помощи этой процедуры не предоставлял услуг своему патрону, даже в случае соответствующей приписки к завещанию, пример которой приводит Папиниан: «Цердония, раба моего, так хочу освободить, чтобы он пообещал услуги наследнику…» (Dig. XXXVIII, 1, 42). Точно так же Александр Север запрещает назначать услуги после того, как раб был передан другому лицу с целью освобождения (C.J.VI, 3, 2). Что же касается иска от господина о предоставлении услуг, то в этом случае он и вовсе не принимался: «Предписано Божественным Адрианом немедленно прекращать судебное преследование об услугах против того, кто по причине фидеикомисса приобщен к свободе» (Dig. XXXVIII, 1, 7 § 4)[438]. Таким образом, отпущенник, освобожденный по фидеикомиссу, был свободен от обязанности предоставлять услуги. По всей видимости, он не был привязан к патрону и сохранял право на свободу перемещения. В. Вальдштайн высказывает предположение, что Адриан ввел фидеикомиссарное освобождение, исходя из гуманистических идей[439], однако в источниках мы не находим каких-либо подтверждений этому. Судя по всему, законодатель в данном случае защищает интересы господина раба и оставляет за ним право предоставить свободу рабу, обязав или освободив этого раба от предоставления услуг. Если раб получал свободу и не должен был предоставлять услуги, то он, сохраняя обязанность оказывать

Точно так же раб освобождался от каких-либо обязательств как по отношению к патрону, так и к другим лицам, если он получал свободу без пекулия. Так, по словам юриста Сцеволы, если по завещанию отпущенник должен отдать пекулий и что-либо должен хозяину, то его долг аннулируется (Dig. XL, 5, 41 § 8), выплачивает же он недоимки, если после отобранного пекулия у него осталось какое-нибудь имущество (Dig. XL, 5, 41 § 9). В постановлении Каракаллы говорится: «Твои заимодавцы, которые дали тебе в долг деньги во время (твоего) рабского положения, не получают иск против тебя, прежде всего потому что, как ты утверждаешь, (после твоего освобождения) твой пекулий не был тебе завещан» (С. J. IV, 14, 2)[440]. Но если раб обретал свободу вместе с пекулием, то он сохранял все обязательства «как естественную обязанность» (obligatio naturalis) (Dig. IV, 5, 8). После своего освобождения вольноотпущенник в течение года отвечал пекулием: «Претор говорит: “После смерти того, кто был во власти другого лица, или после того, как он был эманципирован или освобожден из-под власти или отчужден, я дам иск о пекулии в течение года, (а также дам иск и в тех случаях), если тот, в чьей власти он был, совершит что-либо из злого умысла с целью уменьшить пекулий, как только будет возможность обращения в суд по этому делу”» (Dig. XV, 2, I)[441]. Таким образом, вольноотпущенник отвечал за свои обязательства и правонарушения, сделанные им до освобождения, только если при получении свободы он сохранял за собой пекулий, которым он владел, будучи рабом.

Мы видим, что вольноотпущенники прикрепляются к своему местожительству и обязанностям. Вместе с тем хозяин сохраняет возможность освободить раба таким образом, чтобы последний был освобожден как от обязанностей, так и от запрета покидать место своего пребывания. В случае освобождения по фидеикомиссу, а также предоставления свободы без пекулия отпущенник мог законно покинуть патрона и переехать в другое место. Остается открытым вопрос, обладал ли сельский раб, занесенный в цензовый список, правом покинуть свое место жительства, если он был освобожден без пекулия или по фидеикомиссу. Также непонятно, имел ли хозяин право оставить такого раба без пекулия. С одной стороны, государство, судя по всему, было заинтересовано, чтобы рабы, занятые сельским трудом, не могли покинуть свои пекулии – в данном случае свои земельные участки, к которым они были прикреплены, с другой стороны, законодатель во всех приведенных выше конституциях не делает различия между сельскими и всеми остальными вольноотпущенниками. До нашего времени не дошло каких-либо источников, в которых упоминались бы освобождения или, наоборот, запрет на предоставление свободы сельским рабам без прикрепления к земле. Мы осмелимся предположить, что сельские отпущенники могли приобрести свободу перемещения, если хозяин освобождал их по фидеикомиссу или без пекулия.

Обратимся теперь к услугам вольноотпущенников, поскольку, как отмечалось выше, это было их основной обязанностью по отношению к патрону. В. Вальдштайн утверждает, что очень сложно оценить социальную и хозяйственную роль орегае на основании юридических источников[442], с другой стороны, в Дигестах Юстиниана им уделено достаточно много внимания. Попытаемся рассмотреть обязанность вольноотпущенников предоставлять услуги своим патронам на основании имеющихся у нас данных. Мы должны согласиться с рассуждениями В. Вальдштайна, который делит орегае на officiales и fabriles[443], при этом первые выплачивал либертин патрону, а вторые “могут выплачиваться кем угодно и кому угодно” (Dig. XXXVIII, 1, 9 § 1; а также Dig. XIX, 5, 25; XXXVIII, 1, 6; XXXVIII, 1, 23).

Рассмотрим подробнее особенности орегае officiales, так как именно они лежат в основе взаимоотношений между патроном и либертом. Их количество, место и время предоставления строго регламентировалось. Услуги отпущенникам можно было установить только при их освобождении (Dig. XXXVII, 1, 25) и по достижению отпущенником совершеннолетия (Dig. XXXVIII, 1, 7). Патрон, не установивший услуг, лишался их (Dig. XXXVIII, 1,22).

Количество услуг, предоставляемых патрону, определялось при их назначении. В Дигестах, с ссылкой на юриста Нератия, говорится, что количество услуг должно быть рассчитано сообразно с возможностями ремесла вольноотпущенника (Dig. XXXVIII, 1, 50). Их количество, будучи уже назначенным, могло быть изменено. Так, в случае болезни, слабости и других причин подобного рода, количество услуг, предоставляемых патрону, могло быть уменьшено (Dig. XXXVIII, 1, 15; XXXVIII, 1, 17). Несовершеннолетний не предоставлял услуги, а также от этой обязанности освобождался отпущенник, работающий «в области развлечений», а именно если он был преподавателем грамматики, номенкулатором, преподавателем арифметики, актером и т. д. (Dig. XXXVIII, 1, 7). Однако по конституции Гордиана III от 242 г. количество услуг вольноотпущенника не могло быть больше, чем он предоставлял в рабском состоянии (С. J. VI, 6, 6).

Услуги-орегае предоставлялись в строго определенные дни и в определенных места. Согласно норме Дигест, услуги должны были быть потребованы так, чтобы отпущенник имел достаточно времени для профессиональной деятельности, с помощью которой он мог бы предоставить услуги (Dig. XXXVIII, 1, 19). Кроме того, нельзя было до условленного дня требовать предоставления этих услуг. (Dig. XXXVIII, 1, 3). Судя по всему сказанному выше, сельский раб после получения свободы продолжал трудиться на своем земельном участке и предоставлял столько же услуг своему патрону, сколько до своего освобождения. Их количество, как было указано, не могло быть увеличено после освобождения (С. J. VI, 6, 6). Вместе с тем, их число могло быть уменьшено ввиду болезни, утраты трудоспособности вольноотпущенника и т. д. Во избежание претензий количество услуг строго оговаривалось, так же как время и место их предоставления.

В историографии встречается точка зрения, согласно которой патрон мог завещать услуги отпущенников посторонним лицам[444]. Рассмотрим этот вопрос подробнее. Правом на получение услуг обладал, прежде всего, патрон, в Дигестах подчеркивается, что услуги никому не должны предоставляться, «кроме как патрону» (Dig. XXXVIII, 1, 9). Кроме самого патрона, услуги могли получать те лица, кому они были завещаны.

В ряде случаев вольноотпущенник освобождался от предоставления услуг. Как отмечалось выше, автор завещания мог предоставить рабу свободу по фидеикомиссу, если не хотел передавать наследнику право на получение услуг (Dig. XXXVIII, 2, 29). Если освобождение происходило за деньги раба, то лицо, предоставившее свободу, считалось номинальным патроном (Dig. XXXVIII, 1,13; XL, 1, 19). Такой вольноотпущенник освобождался от предоставления услуг: «Если ты был выкуплен за твои деньги тем, кто освободил тебя, ты не должен (предоставлять) ему услуги и не можешь быть наказан им за неблагодарность…» (С. J. VI, 3, 8; Dig. XXXVIII, 1, 13; XXXVIII, 2, 29; XL, 2, 28 § 3; XL, 5, ЗЗ)[445]. Раб должен был прибегать к помощи третьих лиц, так как, по словам Ульпиана, юридически не мог иметь своих денег и, следовательно, не мог выкупить себя сам, хотя этот же юрист допускает, что он мог получить их из пекулия, торговой сделки, от друга или должника пекулия (Dig. XL, 1, 4 § 1). При этом заключался контракт о мнимой покупке, поэтому купивший не мог назначить свою цену (Dig. XXXVIII, 1, 2; XL, 1,4 § 2) и обязан был отпустить раба, даже если купил его с условием не освобождать (Dig. XL, 1, 4 § 6). Если раб не предоставил всю сумму, недостающие деньги он должен был отработать (Dig. XL, 1, 4 § 10). Как уже отмечалось, такой посредник считался номинальным патроном (Dig. XL, 1,16; XL, 1, 22). По словам Л. Зойфферта, этот вольноотпущенник по своему положению напоминает раба, освобожденного по фидеикомиссу[446].

Отпущенница, вышедшая замуж за своего господина, также освобождалась от обязанности предоставления услуг согласно конституциям Александра Севера (С. J. VI, 3, 9; VI, 6, 2) и рассуждениям Ульпиана (Dig. XXXVIII, 1, 13). Патрон не мог подавать против нее иск о предоставлении услуг (Dig. XXXVIII, 1, 46). Тем не менее, если вольноопущенница нескольких патронов выходила замуж за одного из них, она не освобождалась от обязанности предоставлять услуги остальным патронам (Dig. XXXVIII, 1, 28).

Сосланный патрон терял свои права на получение услуг (Dig. XXXVII, 14, 21). Ульпиан отмечает: «Если сосланный патрон был восстановлен в правах, он вопреки завещанию может быть допущен к имуществу либерта» (Dig. XXXVIII, 2, 3 § 7)[447]. Как следует из вышеприведенной конституции, патрон восстанавливался в своих правах в случае своего возвращения из ссылки. Следовательно, сосланный терял свои права по отношению к вольноотпущеннику. По словам Павла, право на услуги либерта переходило к сыну сосланного патрона (Dig. XXXVIII, 2, 4).

Патрон считался номинальным и в том случае, если раб раскрыл убийство отца, которое сын оставил неотомщенным, или наследник патрона проигнорировал завещание, в котором рабу предоставлялась свобода; в последнем случае патронат сохранялся, в первом же – нет (Dig. XXXVII, 14, 23). Павел пишет, «Если раб раскрыл убийство господина, претор должен постановить, что он свободен, и устанавливает как бы по решению сената, что он, получая свободу, не является чьим-либо вольноотпущенником» (Dig. XXXVIII, 2, 4)[448]. Марциан также причисляет такую категорию отпущенников к liberti orcinii (Dig. XL, 8, 5). В этом случае услуги также не предоставлялись.

Мы видим, что услуги в ряде случаев не предоставлялись, как, например, в случае, если раб был освобожден по фидеикомиссу или сам себя выкупил из рабства за свои деньги. В случае ссылки патрона предоставление услуг не прекращалось, но право на получение их переходило к сыну сосланного по наследству.

Законодатель не возбраняет изменить характер предоставляемых услуг, если на это согласны обе стороны (Dig. XXXVIII, 1, 26), но услуги обязательно должны быть достойны и назначаться, исходя из жизненных потребностей хозяина, а также без ущерба для достоинства и без опасности для жизни отпущенника (Dig. XXXVIII, 1, 16). Септимий Север также разрешает заменить услуги денежным эквивалентом, обязывая при этом бывшего раба «кормить» своего бывшего господина, если последний «обеднел», а услуги по какой-либо причине не были назначены (С. J. VI, 3, 1). Впрочем, патрон не мог запретить своему прежнему рабу заниматься чем угодно: «Вольноотпущенница не является неблагодарной из-за того, что занимается своим ремеслом вопреки воле патрона» (Dig. XXXVII, 15, II)[449]. В другой норме Дигест уточняется, что патрон при этом не должен был испытывать какого-либо ущерба (Dig. XXXVIII, 1, 45; XL, 9, 32 § 2). Впрочем, вольноотпущенники, прикрепленные к своим земельным наделам, судя по всему, не имели возможность поменять род деятельности, поэтому, скорее всего, эти конституции имели отношение к сельским отпущенникам только в том случае, если они были освобождены по фидеикомиссу или без пекулия.

Итак, отпущенник со своим викарием были приписаны к своим пекулиям (Dig. XXXIII, 8, 6). Отношения между патроном и вольноотпущенником в основном свелись к предоставлению услуг. Услуги – орегае сделались основной обязанностью бывшего раба, которые строго оговариваются при освобождении. Как было отмечено выше, эти услуги, как правило, предоставлялись при помощи того вида деятельности, которым либерт занимался, будучи рабом. Что касается сельских вольноотпущенников, то они, прикрепленные к своим пекулиям – земельным участкам и обязанные содержать патронов, напоминают колонов, зависимость которых от патрона сводилась к выплате

Следует подчеркнуть, что отношения между хозяином и вольноотпущенником не ограничивались предоставлением услуг, а вольноотпущенник, который освободился от обязанности предоставления услуг, был обязан оказывать уважение бывшему хозяину (Dig. XXXVIII, 1, 40). Представитель данного сословия за неблагодарность вновь обращался в рабство, и, как постановили Феодосий II и Валентиниан III в 426 г., военная служба не освобождала от наказания за подобное преступление (С. Th. IV, 10, 3; С. J. VI, 7, 4). Кроме того, вследствие этого поступка он мог лишиться своего имущества: «если он является неблагодарным» (si ingratus sit), все его имущество могло быть отобрано «из-за изменения воли патронов» (mutata patronorum voluntate) (С. J. VIII, 55, 1). В данном случае отпущенники, будучи персонами alieni juris, подобно неблагодарным детям, возвращались во власть родителей (С. Th. VIII, 14, 1; С. J. VIII, 49, 1). Бывшим рабам запрещалось вести себя вызывающе не только по отношению к самому патрону, но и к его родственникам, так как наследники патрона имели право подать против отпущенника иск о неблагодарности (С. J. VI, 7, 3). Диоклетиан также осуждает неуважительное поведение отпущенника по отношению к жене патрона (С. J. VI, 6, 8). Этот же император требует от отпущенника мачехи уважительного отношения и по отношению к пасынку (С. J. VI, 6, 7). Отпущенник также не мог обвинять патрона. В Кодексе Феодосия говорится о том, что обвиняющий господина не только не должен быть выслушан, но и должен быть наказан (С. Th. IV, 10, 2; IX, 6, 2). По норме Кодекса Юстиниана он должен быть казнен как раб, до того как его обвинения будут выслушаны (С. J. IX, 1, 21). В постановлении Александра Севера отпущенникам также запрещается подавать оскорбительную жалобу такого рода (С. J. VI, 6, 1). Более того, по указу Константина после подачи жалобы не только отпущенник, но и его дети, рожденные после освобождения, должны были стать рабами (С. J. VI, 7, 2). В Дигестах наказание такому либерту не назначалось, но выслушивать его обвинения и спрашивать о «злодеяниях» патрона было запрещено (Dig. XXXVII, 15, 7). В конституции Гонория и Феодосия

II 423 г. запрещено заставлять отпущенного на волю давать показания против своих патронов на суде (С. Th. IX, 6, 4; С. J. IV, 20, 2). Однако более древнее постановление Гордиана III 240 г., также приведенное в Кодексе Юстиниана, допускает применение пыток по отношению к отпущенникам для установления истины (С. J. IX, 41, 6). Разумеется, раб, получивший свободу, не мог подвергнуть своего бывшего хозяина бесчестию (Dig. XXXVII, 15, 5). Однако и отпущенника мог подвергнуть бесчестию только прокуратор (Dig. XXXVII, 15, 1; XXXVII, 15, 4). Кроме того, в случае уклонения бывшего раба от обязанности, по иску против него отвечали его дети и родственники (Dig. XXXVIII, 1, 37; XXXVIII, 1, 51). Такое ущемленное положение освобожденных было создано для того, чтобы они оказывали уважение патронам и их наследникам (С. Th. IV, 10, 3; Dig. XXXVII, 15, 9). Вместе с тем, следует также обратить внимание на то, что господин не нес ответственности за своего вольноотпущенника (С. J. IV, 13, 5; Dig. XV, 3, 2; XXXIII, 8, 18). Мы видим, что вольноотпущенники были ограничены в своих правах относительно патрона. Они были обязаны оказывать уважение бывшим хозяевам. Если отпущенник пытался обвинять в чем-либо своего патрона, это воспринималось в позднеримском законодательстве как «неблагодарность», в результате чего обвиняющий мог быть вновь обращен в рабство. В данном случае мы вслед за Г.Е. Лебедевой[450] можем утверждать, что приведенные выше конституции свидетельствуют о непрочности положения отпущенников, которые за «неблагодарность» могли лишиться свободы.

Следует отметить, что вольноотпущенник был лишен не только права на иск против патрона, но и права на заключение брака с родственницами патрона. Согласно конституции Септимия Севера 196 г. ему запрещалось жениться на родственницах патрона: «Вольноотпущенника, который осмелился жениться на патронессе, или дочери, или супруге, или внучке, или правнучке своего патрона, ты сможешь обвинить у соответствующего судьи…» (С. J. V, 4, З)[451]. Между тем, по постановлению Диоклетиана патрону разрешалось жениться на своей отпущеннице, а дети от этого брака признавались законными (С. J. V, 4, 15). Данное правило подтвердил Юстиниан в 530 г. (С. J. V, 4, 26). Наряду с этим патрон мог в случае развода со своей либертиной не допустить брак постороннего лица и своей бывшей рабыни (С. J. V, 5, 1). Модестин разрешает такой отпущеннице выходить замуж через полгода, если бывший господин прогнал ее (Dig. XL, 9,21).

Лишенные упомянутых выше прав, либерты не могли служить в армии. Законодатель объясняет это тем, что вольноотпущенник, желающий отправиться на военную службу, нанесет ущерб патрону, так как в этом случае не сможет предоставлять услуги (Dig. XXXVIII, 1, 43). А. Штайнвентер в своей статье доказывает, что отпущенники призывались только в особых случаях[452], но в законодательстве им было запрещено занимать высшие магистратуры и сенаторские должности (С. Th. IV, 10, 3). Таким образом, ограничивая право отпущенников служить в армии и жениться на родственницах патрона, законодатель пытается удержать представителей данного сословия в зависимом положении от патрона. Препятствуя отпущенникам служить в армии, законодатель защищает интересы патрона, поскольку бывший раб, находящийся на воинской службе, освобождался от предоставления услуг.

Мы видим, что вольноотпущенники оказываются прикрепленными к своим обязанностям, подобно колонам: они не могут покинуть свое место жительства, в случае бегства они должны быть возвращены хозяину и, наконец, они упоминаются наряду с колонами. Вместе с тем, хозяин сохраняет возможность освободить раба таким образом, чтобы последний был освобожден как от обязанностей, так и от запрета покидать место своего пребывания. В случае освобождения по фидеикомиссу, а также предоставления свободы без пекулия отпущенник мог законно покинуть патрона и переехать в другое место. В этом заключается основное различие между вольноотпущенниками и колонами, поскольку колона невозможно было освободить с наделением права на свободу перемещения. В целом раб, получивший свободу, остается в зависимом положении от патрона, так как должен оказывать ему почтение, лишен права судиться с патроном и т. д. Обвиненный в неблагодарности по отношению к патрону, отпущенник в любой момент мог вернуться в рабское

§ 2. Основные тенденции в законодательстве об освобождении рабов в IV–VI вв

В историографии встречается точка зрения, согласно которой государство в IV–VI вв. сильно упростило процедуру освобождения рабов, чтобы хозяева освобождали их и переводили в сословие колонов[454]. Вместе с тем, существует прямо противоположное мнение[455], по которому почти все конституции, облегчающие процедуру освобождения рабов, существовали еще в II–III вв., более того, их число уменьшается[456], а большинство способов освобождения рабов было принято с целью провести более четкую грань между свободными и рабами, как, например, в случае сожительницы господина, или когда раб достигал епископского сана[457]. Следует также упомянуть предположение ряда исследователей, доказывающих, что рабов освобождали только для того, чтобы стимулировать работу других рабов, или из благодарности за верную службу[458]. В данном параграфе мы попытаемся ответить на вопрос, действительно ли конституции, упрощающие процедуру освобождения рабов, появились в эпоху принципата, а их количество уменьшалось в течение IV–VI вв.

Для ответа на поставленный выше вопрос нам необходимо тщательно проанализировать все законодательство, касающееся освобождения рабов. В позднеримском праве бросается в глаза то, что стало гораздо легче освободить раба, так как почти все ограничения были сняты. Мы уже цитировали норму Дигест, в которой с ссылкой на юриста Марциана приводится своеобразное обоснование для предоставления свободы: «Поскольку он (отпущенник) в любом случае восстанавливается в правах рождения, в которых изначально были все люди, а не в тех, в каком (этот вольноотпущенник) был при рождении, так как он рожден как раб…» (Dig. XL, 11,2). По всей видимости, это высказывание Марциана служило своеобразным обоснованием для предоставления рабам свободы. Люди изначально были свободны, следовательно, рабы лишены свободы по jus civile, но являются свободными, по jus naturale. В. Вальдштайн также считает, что данная цитата Марциана отразила тенденцию развития законодательства об освобождении рабов[459]. Не менее интересны рассуждения юриста Феофила, приведенные в Парафразе: «Природа родила всех свободными, изобретение войн создало рабство» (Theophil. I, 3, 2)[460]. Таким образом, в юридических источниках VI в. прослеживается идея, что рабы имеют право на свободу по естественному праву, хотя и лишены его по гражданскому праву.

Прежде всего, необходимо обратить внимание на то, что ограничения по отпуску рабов, введенные законами Элия Сенция[461] и Фуфия Каниния[462] и связанные с возрастом раба, господина и с количеством рабов (Gaius I, 38–43; Ulpian. Fragm. I, 24), стали относиться согласно Институциям Гая только к завещаниям: «И при этом данный закон совершенно не относится к тем, которые отпускают на волю без завещания. Поэтому тем, которые отпускают рабов на волю при помощи виндикты[463], или занесением в цензорский список, или в присутствии друзей, разрешается освобождать всех своих рабов, конечно, если освобождению не препятствует (какая-нибудь) другая причина» (Gaius I, 44)[464] (перевод Ф.М. Дыдынского с нашими изменениями). Юстиниан вообще отменил закон Фуфия Каниния (Inst. I, 7; Theophil. I, 7)[465], указав, что возраст раба и господина не играют роли (Inst. I, 5, 3). В результате основные ограничения для освобождения рабов, по законам Элия Сенция и Фуфия Каниния, постепенно исчезают и перестают играть существенную роль в IV–VI столетиях.

Более того, в Кодекс Юстиниана не только вошли постановления Константина I, облегчающие процесс освобождения раба, но и появились новые конституции, на основании которых возможно было освободить раба. Теперь раб освобождался «священным постановлением», в церковном собрании, в кругу друзей и «даже на пути, когда, например, претор, или проконсул, или презид идет в баню или в театр» (Inst. I, 5 § 2)[466]. Согласно конституции императора Константина рабы могли быть освобождены их господами перед консулами, преторами, наместниками, магистратами городов, «которые имеют на это право» (С. J. VII, 1, 4). Законодатель Дигест Юстиниана от имени юриста Павла идет еще дальше и указывает, что достаточно, чтобы должность чиновника была выше должности патрона (Dig. XL, 1, 14). Что касается освобождения в церкви, то Константин I пишет в постановлении, что господа могли освободить рабов в христианских храмах в присутствии прихожан и священников (С. J. I, 13, 1). В данном случае мы можем согласиться с И. Вайлером, который доказывает, что освобождение рабов в церкви является видоизмененным предоставлением свободы inter amicos, при котором хозяин объявлял своего раба свободным в присутствии друзей[467]. Мы видим, что процедура освобождения раба была упрощена, насколько это было возможно. Допускается освобождение перед любым должностным лицом практически в любом месте, включая церковь, «дорогу в баню» и т. д. При этом начиная с правления Юстиниана все освобожденные таким способом рабы автоматически приобретали права римского гражданина (С. J. VII, 5, 1; VII, 6, 1), до Юстиниана отпущенники получали в этом случае только права латина (Gaius I, 17). И. Вайлер также отмечает, что для законодательства IV–VI вв. характерно сильное упрощение процесса освобождения рабов[468].

Вместе с тем, в позднеримском законодательстве по-прежнему упоминаются уважительные причины для освобождения раба. Попытаемся рассмотреть их. Убедительным доводом для предоставления свободы считалось желание господина назначить своего раба управляющим (Gaius I, 19; Inst. I, 6, 5). Кроме того, раб мог освободиться даже в том случае, если наследник продал свое наследство до того, как оно было ему официально передано (С. J. VII, 10, 3). Также уважительной причиной для отпуска считалось желание жениться на рабыне (Gaius I, 19; Inst. I, 6, 5). Таким же образом, согласно постановлению Юстиниана 531 г. конкубина свободного человека, умершего и не оставившего никаких распоряжений на ее счет, становилась свободной (С. J. VII, 15, 3). Надо отметить, что такая отпущенница пользовалась большим уважением, и ее статус был выше положения обычного либерта, что подтверждается конституцией Александра Севера 230 г: «Поскольку это соответствует добрым обычаям, следует оказывать почет жене давшего ей свободу, то запрещено без разрешения претора привлекать ее к суду, даже если (этого) требуют обстоятельства» (С. J. II, 2, I)[469]. Однако,

Раб освобождался автоматически, если господин разрешал ему занимать должности – Юстиниан, 529 г. (С. J. XII, 33, 6), служить в армии, так как раб, по словам Грациана, Валентиниана II и Феодосия I, «подчинен чужому праву» (alieni juris) и не может служить без согласия хозяина (С. Th. VII, 13, 11; С. J. XII, 43, 2). Раб также обретал свободу, если господин позволял ему уйти в монастырь или стать священником (Nov. Just. СХХШ, 4). По конституции Гонория и Феодосия II от 409 г. запрещалось вырывать из монастырей тех, кто искал там убежище (С. Th. XVI, 8, 19; С. J. II, 12, 2), поэтому мы можем предположить, что рабы первоначально могли начать монашескую жизнь и без согласия господина. Так или иначе, в конце V в. воля хозяина становится обязательной. Так, по постановлению Зенона 484 г., господину разрешалось подарить своему рабу свободу, чтобы он стал священником (С. J. I, 3, 36). Этот же император позволяет рабам, «которые могут сослаться на согласие их господ», вступить в монастырь (С. J. I, 3, 37). Воля господина в данном случае становится обязательной. В целом в позднеримском законодательстве увеличивается список убедительных причин, сославшись на которые, разрешалось освободить раба, а именно: разрешение занять какую-либо должность, уйти в армию, монастырь и т. д. Также убедительными причинами по-прежнему считаются желание жениться на рабыне, назначить раба управляющим и т. д. Е.Э.Липшиц также отмечает, что количество путей выхода из рабства значительно увеличилось[471].

Судя по Институциям Гая, строгие ограничения на освобождение рабов начинают постепенно отменять еще во II в. (Gaius I, 44). Как отмечалось выше, ограничения, вводимые законами Элия Сенция и Фуфия Каниния, стали относиться только к завещаниям (Gaius I, 44). Возможно, в данном случае можно согласиться с выводами новейших западноевропейских исследований, согласно которым именно во II столетии рабов освобождали после 30 лет[472], чтобы стимулировать работу рабов, еще не достигших этого возраста[473]. Вполне вероятно, что рабовладельцы нуждались в послаблении вышеназванных законов, чтобы иметь возможность поощрить рабов за верную службу. Однако в IV–VI вв. появляется целый ряд императорских указов, облегчающих процедуру освобождения рабов, а именно: отмена закона Фуфия Каниния (Inst. I, 5, 3; Inst. I, 7), возможность освободить раба на дороге в присутствии должностного лица (Inst. I, 5 § 2), автоматическое освобождение конкубины умершего господина (С. J. VII, 15,3) и т. д. Все эти постановления содержатся в Кодексе Юстиниана наряду с конституциями, прикрепляющих отпущенников к их месту жительства (С J. XI, 53, 1). Напрашивается вывод, что государство было заинтересовано, чтобы рабов (в первую очередь, сельскохозяйственных) освобождали с целью прикрепить их к месту жительства, подобно колонам. Но прежде чем делать окончательные выводы, необходимо также рассмотреть другие конституции, касающиеся освобождения рабов.

Попытаемся выяснить, какие ограничения, препятствующие освобождению рабов, сохранились в законодательстве IV–VI вв. Согласно Гаю, это было единственное ограничение для предоставления рабу свободы, которое касалось иностранцев (Gaius I, 47): нельзя было освобождать рабов во вред кредитору (Gaius I, 37; Ulpian. Fragm. I, 15; Inst. I, 7)[474]. В данном случае мы сталкиваемся с единственным ограничением по освобождению рабов, так как практически все препятствия к IV–VI вв. уже были устранены, а сама процедура, насколько это только было возможно, упрощена. Теперь следует более детально рассмотреть группу конституций, относящихся к данному ограничению, и ответить на вопрос, действительно ли это было единственное ограничение и могло ли оно приостановить наделение рабов свободой. Законодательство, касающееся этого ограничения, начало разрабатываться во II–III вв., то есть во время существования многих других ограничений для предоставления свободы рабам. Так, Александр Север постановил в 223 г.: «Если выполнены условия заимодавцев, заложенные и освобожденные рабы становятся свободными, и если освобождающий осмеливается заявить, что сделал это во вред кредиторам… пусть ни он, ни его наследники не будут выслушаны» (С. J. VII, 8, 5). В Дигестах предписывается возвращать в рабство последних из освобожденных рабов, если должник освободил слишком много рабов, так что нанес вред своим заимодавцам (Dig. XL, 9, 24). Дигесты позволяют освобождать при наличии согласия кредитора, но требует, чтобы раб был совершеннолетним (Dig. XL, 9, 27 § 1). Ульпиан разрешает освобождать по фидеикомиссу заложенную рабыню, если об этом просит кредитор (Dig. XL, 5,45). Этот же юрист допускает освобождение при двух условиях: удовлетворение требования заимодавцев и отсутствие передачи наследства в фиск, в противном случае освобождение ни по фидеикомиссу, ни через завещание не имеет юридической силы (Dig. XL, 5, 4 § 19). Дело в том, что отпуск рабов на волю в ущерб фиску и городу строго запрещался (Dig. XL, 9, 11; Dig. XL, 9, 16 § 13), однако рабы окончательно приобретали свободу, если фиск сразу же не потребовал себе наследство (Dig. XL, 5, 4 § 20). Точно так же Юлиан отказывает неплатежеспособному господину в праве освободить рабов по завещанию, даже если наследник богат (Dig. XL, 9, 5). Тем не менее, Гай отказывается принять во внимание, беден ли завещатель и насколько богат наследник, и заставляет иметь в виду только интересы заимодавцев. Диоклетиан в конституции 290 г. разъясняет Теренцию: если после фискальных и частных долгов что-либо осталось, то основы права не позволяют чинить препятствия отпущенникам. Легаты и фидеикомиссы (по которым эти отпущенники были освобождены) сохраняли юридическую силу «с оговоркой закона Фальцидия», по которому допускалась продажа трех четвертей наследства за долги (С. J. VI, 37, 15; С. J. VI, 37, 16–18; С J. VI, 37, 23–26, 42). Единственное исключение из этого правила дает Сцевола, позволяющий пренебречь завещанием и не отпускать раба, если он – единственное имущество (Dig. XL, 9, 6). Получается, что неплатежеспособный должник не мог освобождать, ведь тем самым он наносил вред заимодавцам (Dig. XL, 9, 10; Dig. XL, 9, 16 § 2; Dig. XL, 9, 18; Dig. XL, 1, 21), и даже не имел права освобождать раба из приданного (Dig. XL, 1, 21). Во всех

Однако следующая норма Институций Юстиниана противоречит положениям этих юристов, поскольку в ней разрешается освободить раба, если хозяин – несостоятельный должник, но не имеет злого умысла: «Считается, что (хозяин) освобождает (рабов) с обманом заимодавцев, (если) тот, кто освобождает, не является неплатежеспособным (должником) во время освобождения или прекратит быть платежеспособным, когда предоставляется свобода. Тем не менее, считается, что имеет перевес то, что не возникает препятствий для предоставления свободы, если освобождающий не имел намерения обмануть, хотя и его имущество недостаточно (чтобы расплатиться) с кредиторами, ведь часто люди надеются, что их возможности больше, чем на самом деле» (Inst. I, 6, З)[475] (перевод Д. Расснера). Точно так же Марциан допускает продажу раба с условием освобождения, даже если все имущество заложено (Dig. XL, 8, 6). Таким образом, законодательная деятельность Юстиниана, отменившая закон Фуфия Каниния, сделала менее строгим и это ограничение, которое ранее было серьезным препятствием на пути достижения рабом свободы. Мы видим, что в эпоху домината допускается освобождение раба во вред кредиторам в случае отсутствия «злого умысла». На основании данных позднеримских источников мы можем констатировать почти полное отсутствие препятствий для предоставления рабу свободы в IV–VI вв. Подчеркнем еще раз, что в позднеримских юридических источниках появляется большое количество конституций, способствовавших освобождению рабов.

Вместе с тем, в Corpus juris civilis Юстиниана сохранились еще некоторые ограничения для освобождения. Так, Диоклетиан запретил освобождать рабыню после продажи (C.J. IV, 49, 11). По словам Павла, дочь не обязана освобождать рабыню, подаренную ей отцом, даже если отец настаивает на освобождении (Dig. XL, 5, 14; XL, 5, 40), того же мнения придерживается и Ульпиан (Dig. XL, 9, 12 § 3–4). По-прежнему невозможно подарить свободу рабу, если это запрещает завещатель. В Кодекс Юстиниана вошла конституция Гордиана III, по которой сын не мог освободить раба вопреки воле матери (С. J. VII, 2, 7). Марциан запрещает освобождать раба, проданного с условием, что он никогда не обретет свободу (Dig. XL, 9, 9 § 2), Ульпиан же отказывает ему в свободе, даже если автор завещания советует, а не приказывает оставить его в состоянии рабства (Dig. XL, 5, 24 § 8), а также, если освободить пытается сын, которого отец не уполномочил произвести данную процедуру (Dig. XL, 5, 24 § 11). Павел в своей книге Правила не только запрещает освобождать тех рабов, освобождение которых запрещено по завещанию, но и считает невозможным без согласия претора предоставить свободу уголовным преступникам, осужденным в рабство (Dig. XL, 1, 9). Этот же юрист в своей книге К Эдикту несколько смягчает данное правило и разрешает рабу, совершившему ограбление, освободиться по завещанию через 10 лет после смерти господина (Dig. XL, 1, 12). Помпоний же допускает выход из рабства по завещанию через 30 лет, если невольник был осужден на работы в рудниках, но к тому времени освободился (Dig. XL, 4, 46). Императорские постановления оказываются строже рассуждений юристов. По конституции Диоклетиана грабители не могли получить свободу, если они были обращены в рабство по приказу принцепса или решению фиска (С. J. VII, 18, 2). Невозможно было освободить раба, после того как он совершил преступление оскорбления величия (Dig. XL, 9, 15). И, конечно же, раб, осужденный за преступления, не мог выйти из своего зависимого положения во время установленного наказания (C.J. VII, 12, 1). Также теряла юридическую силу свобода, предоставленная рабу по фидеикомиссу, если после этого господин заковал этого раба в цепи (Dig. XL, 5, 43). Кроме того, хозяин не мог сделать раба вольноотпущенником, чтобы освободить его от пыток как свидетеля (Dig. XL, 9, 12; XL, 9, 12 § 1), и данный запрет сохранялся в течение шестидесяти дней (Dig. XL, 9, 12 § 6–7). Таким образом, по-прежнему сохраняются препятствия для освобождения рабов, осужденных за преступления, а также вопреки завещанию.

Римская правовая система не предусматривала освобождение раба, незаконно достигшего почетной должности. В постановлении Диоклетиана 293 г. мы читаем: «…не изменяется положение рабов, если они достигли почетных должностей незаконно и нечестно. Если из этого возникает вопрос о том, изменяется ли статус, то следует вам знать, ничто не поможет вам, даже то, что ваш отец занимал почетную должность» (С. J. VII, 16, II)[476]. Следовательно, рабы по-прежнему не могли обрести свободу противозаконным способом, а также против воли господина.

Господин, имеющий определенные физические и психические недостатки, также не мог даровать свободу. Юстиниан лишает этого права глухонемых (С. J. VI, 22, 10). С другой стороны, Помпоний разрешает безумному освобождать через куриала только по фидеикомиссу (Dig. XL, 1, 13). Можно предположить, что законодатель Дигест в VI в., следуя общей тенденции и отменяя препятствия для освобождения рабов, разрешил слабоумным предоставлять рабам свободу и приписал эту норму юристу Помпонию. Марциан лишает такого права господина, который не защитил своего раба во время жалобы об имуществе (Dig. XL, 9, 9 § 1). Не может освобождать и тот, кто сам не обладает свободой, о чем говорится в конституции Александра Севера (С. J. VII, 11,2). Осужденный на рабство также не имел права освобожать раба (Dig. XL, 1, 8). Разумеется, не могло быть и речи о предоставлении свободы, если господин действовал по принуждению (Dig. XL, 9, 9). Следовательно, в законодательстве Юстиниана сохраняется запрет освобождать раба, если господин лишился свободы, обладал психическими и физическими недостатками и т. д. Безусловно, особый интерес представляет конституция Помпония, включенная в Дигесты и разрешающая слабоумному господину освобождать своих рабов (Dig. XL, 1, 13). Эта конституция ярко демонстрирует заинтересованность законодателя в освобождении рабов.

Определенные ограничения существовали для господина моложе 20 лет, намеревающегося подарить своему рабу свободу По Институциям Юстиниана хозяин старше семнадцати лет мог освободить раба по завещанию (Inst. I, 6, 7), но если он был моложе двадцати лет, то, как и прежде, должен был предоставлять ее с помощью виндикты при свидетелях (Inst. I, 6,4)[477]. В Дигестах подробно расписываются права и ограничения для граждан моложе двадцати лет в этом отношении. Юрист Ульпиан признает за ними это право (Dig. XL, 2, 2). Павел указывает, что существуют различные основания освобождения рабов для юношей моложе двадцати лет, имеется в виду, что они обязаны были иметь для этого веские причины (Dig. XL, 2, 15).

Рассмотрим этот вопрос более подробно. Юлиан и Павел признают право несовершеннолетних освобождать посредством виндикты (Dig. XL, 2, 5; XL, 2, 15 § 2), то есть в присутствии совета, обосновав перед ним причину освобождения. По словам Юлиана, если кто-либо моложе двадцати лет передает кому-либо раба для освобождения из-за отсутствия убедительных причин перед советом, то он не является свободным, так как имеет место нарушение закона (Dig. XL, 9, 7). Ульпиан признает такое освобождение, если указана веская причина, а также если свобода предоставляется через фидеикомисс (Dig. XL, 5, 4 § 18). Сделаем краткий обзор тех причин, на которые необходимо было сослаться господину моложе 20 лет. Прежде всего, допускалось вывести из рабского состояния детей (Dig. XL, 1, 11; XL, 2, 20 § 3), родственников (Dig. XL, 1, 12), воспитателей, учителей и т. д. (Dig. XL, 1, 13). Не возбранялось освобождать приемных детей (Dig. XL, 1, 14), а также рабынь, чтобы жениться на них (Dig. XL, 2, 20 § 2; XL, 1, 14). Кроме того, усыновление или признание раба сыном также приравнивалось к освобождению (Gaius I, 11, 12). Не менее веским аргументом служило в данной ситуации, если раб спас от разбойников или помог при болезни (Dig. XL, 2, 15 § 1). Несовершеннолетний мог освободить раба, данного ему под залог (Dig. XL, 2, 6; XL, 2, 4 § 2). Яволен позволяет освобождать слабоумного раба (Dig. XL, 1,26). Здесь следует подчеркнуть, что освобождение зависело от воли отца: отец разрешал (Dig. XL, 2, 22), а мог, дав разрешение, запретить, и раб оставался рабом (Dig. XL, 2, 4). Как упоминалось ранее, некоторые ограничения для освобождения сохранялись: нельзя было дарить свободу рабу и рабыне, чтобы они могли бракосочетаться (Dig. XL, 2, 15 § 1); судья, рассматривая причины, должен был убедиться в отсутствии расточительности в поступке несовершеннолетнего (Dig. XL, 2, 16); также не разрешалось солдату моложе двадцати лет освобождать раба по завещанию (Dig. XL, 4, 3). Таким образом, господин моложе 20 лет должен был освобождать именно при помощи наложения виндикты, сославшись на убедительную причину. Более того, по конститции Ульпиана, включенной в Дигесты, раб моложе двадцати лет не может быть освобожден (Dig. XL, 1,1). С другой стороны, в тех же Дигестах законодатель постановляет от имени этого же юриста, что для предоставления свободы не имеют силу ограничения по возрасту, количеству рабов у господина и т. д. (Dig. XL, 1, 4 § 8–9). Точно так же в Кодексе Юстиниана говорится о том, что ни возраст освободившего, ни освобождающего, которые учитывались ранее, не должны приниматься во внимание (С. J. I, 5, 3). В результате, мы сталкиваемся с противоречием. С одной стороны, господин моложе 20 лет должен был убедить совет в необходимости освободить раба, с другой стороны, он мог сослаться на последние две конституции, по которым никаких ограничений по возрасту для предоставления свободы не существовало.

Вместе с тем, лицо моложе 20 лет могло освободить раба другим способом, по всей видимости, избегая необходимости приводить вескую причину. В Дигестах подробно описывается, перед какими должностными лицами и где хозяин моложе 20 лет мог освободить раба: перед претором (Dig. XL, 2, 1), проконсулом и легатом за городом (Dig. XL, 2, 17), перед отцом, если он является начальником (Dig. XL, 2, 18), в присутствии префекта Египта (Dig. XL, 2, 21) и консула (Dig. XL, 2, 20 § 4). В итоге ограничения, препятствующие господину моложе 20 лет освобождать раба, перестают быть серьезным барьером. Господин, не достигший 20 лет, но желающий подарить рабу свободу, мог избежать необходимости приводить веские причины перед советом, обратившись к должностному лицу или сославшись на нормы права, отменяющие возрастные ограничения для предоставления свободы (Dig. XL, 1, 4 § 8–9; С. J. I, 5, 3).

Наконец, следует отметить еще одно ограничение. Женщины не могли обладать правами патрона, несмотря на ту большую роль в общественной жизни, которую, как доказывает М. Рикл[478], играли жены патронов. Однако патрон, согласно Гаю, должен был быть мужского рода, так как патронессы, находясь под опекой, не могли быть опекунами (Gaius I, 195).

Рассмотрев конституции IV–VI вв., ограничивающие право господина на освобождение рабов, мы можем констатировать, что сохраняются отдельные препятствия для предоставления рабам свободы. Так, например, запрещается освобождать рабов во вред кредиторам, рабов, совершивших уголовные преступления. По-прежнему не имеет юридической силы освобождение, если господин слабоумный, действовал под принуждением и т. д. С другой стороны, после того как было ограничено действие законов Элия Сенция и Фуфия Каниния, приведенные выше ограничения также становятся менее строгими. Появляются конституции, позволяющие обойти их. Наиболее яркими являются следующие: разрешение освобождать рабов во вред кредиторам при отсутствии злого умысла у освобождающего лица, позволения слабоумному господину даровать рабу свободу при помощи фидеикомисса и многие другие. Здесь четко прослеживается заинтересованность государства в освобождении рабов. Законодатель стремится устранить препятствия для предоставления свободы.

Рассмотрим, в каких случаях не учитывалась воля господина при предоставлении рабу свободы. Рабы освобождались за определенные заслуги перед государством, например, если донесли на изготовителей фальшивой монеты: «Рабы, которые указали на монетчиков, отливающих поддельную монету, одариваются римским гражданским правом, так чтобы их господа получили их стоимость из фиска» (С. Th. IX, 21, 2; С. J. VII, 13, 2)[479]. Возможно, под влиянием христианской этики в IV–V вв. появляется постановление, предписывающее немедленно освобождать рабынь, которых заставили заниматься проституцией, о чем говорится в конституции Феодосия II и Валентиниана III 428 года (С. Th. XV, 8, 2; С. J. XI, 41,6). Точно так же, по постановлению Льва I, правившего в 457^74 гг., запрещалось выставить раба на продажу «для бесстыдного образа жизни», в этом случае раб должен был быть освобожден. В конституции подчеркивается, что рабыня не может быть принуждена к представлениям на сцене (С. J. I, 4, 14). Не исключено, что другая конституция Александра Севера, также приведенная в сборнике законов Юстиниана, была изменена под влиянием христианских идей, поскольку она освобождает рабыню, если ее заставили заниматься проституцией (С. J. IV, 56, 1). Таким же образом христианские императоры наказывали хозяина-еврея, заставившего своего раба отказаться от христианства и перейти в иудаизм (С. Th. XVI, 8, 26; С. J. I, 9, 16; I, 10, 1). Лишение имущества и смертная казнь ждали, согласно указу Феодосия II и Валентиана III, господина, заставившего своего раба перейти из христианства в

Обратимся к конституциям, в которых запрещается господину отказывать рабу в предоставлении свободы. Марциан, ссылаясь на Гая Кассия, не позволяет лишать раба свободы, даже если раб очень необходим его новому господину, обязанному освободить по фидеикомиссу (Dig. XL, 5, 35). Ульпиан не считает убедительными причинами возраст раба и освобождающего для отмены или задержки предоставления свободы (Dig. XL, 5, 30 § 16). Папиниан отказывается принимать во внимание отсрочку под предлогом, что рабы-счетоводы ограбили наследство или не привели счета (Dig. XL, 5, 23). Юлиан полагает, что устные распоряжения господина перед смертью об освобождении раба имеют такую же силу, как и письменные (Dig. XL, 5, 47 § 4). Наследника в случае отказа можно было заставить выполнить последнюю волю автора завещания (Dig. XL, 5,23 § 1), а Ульпиан признает освобождение законным и в случае неявки наследника в суд (Dig. XL, 5, 26 § 6). Этот же юрист предписывает вызывать наследников в суд письменным извещением (Dig. XL, 5, 26 § 9) и ссылается на сенатусконсульт Траяна: «Если те, которые должны предоставить свободу, (были) вызваны претором и не захотели явиться к нему, и, после того как было проведено расследование, претор постановил, что ими (должна быть предоставлена) свобода, правовое положение (освобождаемых) определяется этим же законом так, как если бы они были освобождены непосредственно» (Dig. XL, 5, 26 § 7; XL, 5, 26 § 10–11; XL, 5, 28 § 1; XL, 5, 49)[482]. He признает Ульпиан в качестве препятствия и отсутствие наследников (Dig. XL, 5, 30 § 13) или отказ от наследства (Dig. XL, 5, 30 § 10), но раб в таком случае должен ждать, пока не появится другой наследник (Dig. XL, 5, 30 § 14), а до тех пор воспринимается как раб (Dig. XL, 5, 51 § 5–6). И, наконец, такого раба нельзя было продавать или передавать, в противном случае он освобождался во время продажи (Dig. XL, 5, 31 § 2), а также в момент передачи его фиску из-за смерти или долгов (фиску) нового господина, обязанного освободить (Dig. XL, 5, 26; XL, 5, 30 § 9). Точно так же достигал свободы раб, который должен был быть освобожден по фидеикомиссу, но был продан вопреки воле завещателя (Dig. XL, 5, 9-10; XL, 5, 51 § 2). Такой раб, будучи проданным, становился вольноотпущенником покупателя (Dig. XL, 5, 29), и наследник ничего не мог исправить, купив его обратно (Dig. XL, 5, 10 § 1). Раб несостоятельного должника, освобождаемый при помощи этой процедуры, также становился отпущенником добросовестного покупателя – bonae fides (Dig. XL, 5, 10 § 2). Таким образом, в спорных случаях законодатель становится на сторону раба и предписывает, чтобы последний был переведен в сословие вольноотпущенников.

Рассмотрим теперь положение детей, если их родители, будучи рабами, получили свободу В Дигестах приведен отрывок из работ Гая, согласно которому дети вольноотпущенника тоже освобождались (Dig. XL, 1, 25)[483]. Исключение составляли потомки условно освобожденного раба: “Тот, кто рожден от условно освобожденной рабыни, является рабом наследника” (Dig. XL, 7, 16)[484]. Как уже отмечалось выше, дети вольноотпущенника легко могли стать римскими гражданами (Gaius I, 29, 30, 32) и не зависели от патрона. Согласно указу Гордиана III ребенок вольноотпущенника является свободнорожденным (С. J. VI, 3, 11). Правило, вводимое этой конституцией, подтверждается Дигестами от имени Павла: «Наследник отпущенника обладает всеми полными правами постороннего человека по отношению к патрону умершего» (Dig XXXVII, 15, 8)[485]. Таким образом, дети рабов вслед за родителями получали свободу.

Что касается ребенка освобождаемой рабыни, то, по конституции Диоклетиана 294 г., мать должна была его родить, после того как она получала свободу, только в этом случае ребенок не оставался в собственности у господина (С. J. IV, 19, 17). Однако в VI в. согласно Институциям Юстиниана беременной рабыне достаточно было хотя бы на одно мгновение обрести свободу, чтобы родить свободного, даже если на момент зачатия или рождения ребенка она была рабыней (Inst. I, 4). Тем не менее, ребенок рабыни освобождался, если обязавшийся выкупить и освободить ее, проделал это слишком поздно по вине хозяина, и дитя было рождено в тот момент, когда мать только собиралась перейти в сословие вольноотпущенников (Dig. XL, 5, 13; XL, 5, 41 § 5; XL, 5, 53–55). Кроме того, Юстиниан разрешил освобождать тех, кто „находится в утробе матери“ (С. J. VII, 4, 14). Впрочем, по норме

Кодекса Юстиниана дети вольноотпущенницы в любом случае обретали свободу, если мать достигала статуса свободнорожденной (С. J. VII, 4, 3). В Парафразе Феофила также отмечается это правило (Theophil. 1,4). Таким образом, относительно положения детей вольноотпущенников законодатель практически во всех случаях высказывается за предоставление им свободы вслед за родителями. В данном случае мы также видим, что государство заинтересовано в увеличении числа вольноотпущенников.

Был также и ряд других конституций, делавших

Также необходимо отметить и то, что однажды признанная законной причина отпуска более не отменялась (Inst. I, 11, 12). Так, в конституции Гордиана III, обращенной к Солану, пишется: «И если ты моложе (двадцати лет) и, как утверждаешь, освободил своего раба перед собранием, после того как он обманул законы, возложение виндикты, при помощи которой законным путем получена свобода, не может быть отменено под предлогом возраста…» (С. J. II, 30, 2)[486]. Более того, юрист Папиниан сохраняет независимость вольноотпущенников, освобожденных по фальшивому завещанию, хотя и принуждает их заплатить за это (Dig. XL, 4, 47)[487]. Марциан также запрещает отнимать свободу, если она была предоставлена по фидеикомиссу (Dig. XL, 5, 50). Исходя из этого, раб не может быть освобожден на ограниченный промежуток времени; как пишет Павел, «Свобода не может быть предоставлена на время» (Dig. XL, 4, ЗЗ)[488]; поэтому в случае записи: “Стих должен быть свободен десять лет”, приписка о времени не принималась во внимание (Dig. XL, 4, 34). Что касается неблагодарности вольноотпущенника по отношению к хозяину, то 25 новелла Валентиниана запрещала лишать свободы только отпущенника, имеющего права римского гражданства (Nov. Val. XXV). На основании приведенных выше конституции мы можем опровергнуть выводы Г.Е. Лебедевой, утверждающей, что положение вольноотпущенника было очень хрупким, и он в любой момент мог быть возвращен в рабство, по воле господина[489]. Мы видим, что господин не может вернуть себе освобожденного раба, даже если раб обманул собрание или получил свободу по фальшивому завещанию.

Таким образом, в течение IV–VI вв. постепенно исчезает большинство юридических препятствий для освобождения раба. Существует точка зрения, что ограничения для предоставления рабам свободы были отменены под влиянием христианства[490]. Однако в произведениях отцов церкви рассматриваемого периода отсутствует осуждение рабовладения. Скорее, наоборот, в христианской литературе того времени рабы призываются к повиновению хозяевам. Высказывания отцов церкви восходят к словам апостола Павла: «Рабы, во всем повинуйтесь господам вашим по плоти…» (Ad Colossensis III, 22). Амвросий ставит внутреннюю свободу выше освобождения от рабства: «Рабство бывает двух видов, одно – тела, другое – души» (Ambros. Epistulae VII, 24). Августин также призывает к покорности господам: «И что говорит апостол, когда учит, что рабы подчиняются своим господам: «Рабы, будьте покорны вашим земным хозяевам»… Когда ты служишь (человеку), по завету Христа, то служишь не тому (человеку), но Тому, кто приказал» (August. Enarrationes in Psalmos CLXXXII, 7)[491]. Следует признать тот факт, что отцы церкви не только не осуждают рабство, но и признают этот социальный институт, считая необходимым для рабов подчиняться воле хозяев. Допуская рабство, они ставят внутреннюю свободу выше «свободы тела». Р. Кляйн также отмечает, что отцы церкви, в частности Иероним, нигде не говорят прямо об освобождении рабов[492]. И. Вайлер утверждает, что отсутствие упоминаний в христианских источниках не доказывает, что они не одобряли освобождение рабов[493]. В действительности же, данные христианских источников только показывают, что церковь оправдывала существование рабовладения. На основании трудов отцов церкви мы не можем подтвердить теорию, что церковь одобряла освобождение рабов. По приведенному выше указу Константина допускалось освобождение рабов в церкви (С. J. I, 13, 1), однако в христианских источниках IV–VI вв. отсутствуют призывы к предоставлению свободы.

Подводя итоги, следует отметить, что в позднеримском законодательстве появляется большое число конституций, позволяющих выйти из рабства и дающих хозяину множество способов освободить раба. Это количество заметно увеличивается из-за отмены законов Элия Сенция и Фуфия Каниния, некогда накладывавших серьезные ограничения на свободу действий хозяина в данном отношении. Те незначительные

Мы подробно рассмотрели законы, касающиеся освобождения рабов, чтобы показать высокий уровень разработанности этой темы в римском законодательстве и подтвердить тот факт, что законодатель IV–VI вв. в большинстве спорных случаев становится на сторону раба и предоставляет ему свободу. В законодательстве того времени подробно расписываются старые и новые способы, при помощи которых раб мог приобрести статус вольноотпущенника. Мы видим, что большинство конституций, облегчающих процесс освобождения рабов, появляется именно в эпоху домината. Приведенные выше данные юридических источников подталкивают нас к выводу, что государство было заинтересовано в том, чтобы рабовладельцы предоставляли своим рабам свободу. Мы не можем обойти молчанием выводы В. Едера, утверждающего, что непосредственные причины и обстоятельства, при которых освобождали рабов, по-прежнему остаются неясными[494]. Однако на основании конституций, прикрепляющих вольноотпущенников (в том числе и занятых в сельском хозяйстве) (С. J. VI, 1, 5; С. J.VI, 3, 13; С. J. VII, 38, 1), мы, вслед за другими учеными[495], выскажем предположение, что государство было заинтересовано в том, чтобы вольноотпущенники после освобождения были прикреплены к земле, подобно колонам.

§ 3. Правовые различия между группами вольноотпущенников

Положение вольноотпущенника зависело от того, были ли при его освобождении соблюдены все необходимые формальности, а также от правового статуса его хозяина. В Дигестах мы можем обнаружить отрывок, согласно которому у отпущенников нет гражданских прав: «Итак, когда раб отпускается на волю, поскольку личность раба не имеет никаких прав, то не может быть умалена в правах» (Dig. IV, 5, З)[496] (перевод Ф.М. Дыдынского), а П.Ф. Жирар называет их «негражданами с легальной поддержкой»[497]. С другой стороны, Гай подробно описывает, в каких случаях представители данного сословия получали гражданские права (Gaius I, 17). Видимо, эти противоречия связаны с тем, что юристы долгое время не могли прийти к единому мнению относительно положения данной группы населения.

Юрист Гай делит свободных на свободнорожденных и вольноотпущенников (Gaius I, 10–11), последних он в свою очередь делит на отпущенников с римскими, латинскими правами и дедитициев: «При этом есть три рода вольноотпущенных: они по своему положению или римские граждане, или латины, или покоренные» (Gaius I, 12)[498].

Необходимо подчеркнуть, что вольноотпущенники могли получить гражданские права свободнорожденного с помощью указа императора: Ульпиан описывает право императора вернуть вольноотпущенника в так называемое «изначальное положение» (restitutio natalium) (Dig. XL, 11,1; XL, 11, 3). Этот же юрист допускает, что у отпущенника существует возможность стать всадником и тем самым сделаться свободнорожденным (jus aurorum annulomm): «Либертин, если он достиг права золотого кольца, владеет правами свободного рождения, и, не взирая на права патрона, он воспринимается как свободнорожденный, и это постановил Божественный Адриан» (Dig. XL, 10, 6)[499]. Этой возможностью, по словам процитированного выше юриста, обладают и женщины (Dig. XL, 10, 4). Если речь шла об указе императора, патрон не мог воспрепятствовать тому, чтобы его отпущенник получил права свободнорожденного. Так, юрист Марциан позволяет обойти протесты патрона (Dig. XL, 11,2). Павел также допускает возможность пренебречь волей сына патрона (Dig. XL, 11,4), Модестин пытается найти компромиссный вариант: «Вольноотпущенник должен с согласия патрона быть возвращен императором в исходное положение, так как право патрона, если он (отпущенник) этого уже достиг, исчезает» (Dig. XL, 11, 5). Что же касается перехода во всадническое сословие или предоставления права золотого кольца, то это могло произойти только с согласия патрона: «Божественный Коммод лишает предоставленного права золотого кольца тех, которые получают (его без) согласия или знания их патронов» (Dig. XL, 10, З)[500]. Подобный либертин, как сказано в Дигестах, «владеет правами свободного рождения, не взирая на права патрона» уже с согласия последнего (Dig. XL, 10, 6). Тем не менее, по словам Гая, такой гражданин умирал отпущенником (Gaius III, 72), то есть господин обладал правом на его наследство. То же самое пишет Павел: «Тот, кто достиг права кольца, воспринимается как свободнорожденный, хотя его патрон не исключается из (его) наследства» (Dig. XL, 10, 5)[501]. По мнению Г. Альфельди, богатые вольноотпущенники, достигшие прав свободнорожденных, могли относиться к высшим слоям общества[502]. Впрочем, освобождение от власти патрона по постановлению императора происходило, судя по всему, очень редко и могло быть оспорено, по крайней мере, с точки зрения права, следовательно, большинство вольноотпущенников, занятых сельским трудом, продолжали оставаться в зависимости от своего бывшего господина.

Вольноотпущенники различались между собой по своему правовому положению. Раб, получивший свободу, становился римским гражданином в следующих случаях: если при освобождении он был старше 30 лет, считался собственностью господина по квиритскому праву и получал свободу с соблюдением формальной процедуры (Gaius I, 17; Ulpian. Fragm. I, 6–9)[503]. Ульпиан особо подчеркивает, что освобождающийся раб должен был быть собственностью господина именно по квиритскому праву (Ulpian. Fragm. I, 16; I, 24). Если одного из условий не было, отпущенный делался латинским гражданином (Gaius I, 17). Если отпущенник был моложе 30 лет, необходимо было решение соответствующего совета (Gaius I, 18). Раб также освобождался и делался римским гражданином, если он объявлялся наследником своего господина – несостоятельного должника (Gaius I, 21). В этом случае раб мог быть моложе 30 лет (Gaius I, 21; Ulpian. Fragm. I, 14)[504], но нельзя было назначать нескольких таких наследников (Gaius I, 21 а). В Дигестах Юстиниана от имени Гая и Ульпиана подтверждается, что раб мог получить свободу и имущество хозяина в наследство так, чтобы он выплатил заимодавцам долги умершего господина (Dig. XL, 5, 2). Этим заимодавцам предоставлялось право иска с целью возвращения займа (Dig. XL, 5, 3). Свобода, по словам Ульпиана, дается за выполненные условия, но они должны быть выполнены (Dig. XL, 5, 4, § 5, 6), а наследник вступает в свои права после удовлетворения требований заимодавцев (Dig. XL, 5, 4 § 8). Такой раб не подвергался бесчестию (Gaius II, 154), и после своего освобождения

Таким образом, раб должен был быть освобожден при помощи виндикты, занесения в цензовый список и завещания. Только в этом случае он получал римское гражданство. И. Вайлер совершенно справедливо причисляет выше упомянутые способы к правовому освобождению раба (justa manumissio), а все остальные (manumissio per epistulam, inter amicos) – к фактическим, но не юридическим видам предоставления свободы[505]. Попытаемся разобраться, какой статус получал вольноотпущенник, освобожденный без соблюдения формальной процедуры.

Если раб освобождался без выполнения перечисленных выше требований, он приобретал статус латина-юниана (Gaius I, 22). Латины-юнианы обладали меньшими правами, чем вольноотпущенники с гражданскими правами (Gaius I, 23)[506]. Статус латина-юниана, по словам Гая, соответствовал положению latinus coloniarius (Gaius I, 22)[507]. Так, E.M. Штаерман отмечает равные права отпущенников и колонистов в провинциях Африки[508], а Н.Н. Белова описывает совместные поселения отпущенников и колонистов с особыми правами[509]. Назывались эти вольноотпущенники юнианами в честь закона Юния Норбана. Ими становились освобожденные латинами и латинами-юнианами, а также те, чья свобода была объявлена среди друзей или в письме, а не с помощью виндикта, внесения в ценз или завещания: «Латины являются свободными, которые были освобождены без соблюдения формальной процедуры, например, среди друзей, и которых претор в прежние времена защищал под видом свободы, так как по праву они оставались рабами. Теперь по праву они являются свободными на основании закона Юния, и поэтому называются латины юнианы, так как освобождены среди друзей» (Gaius I, 22; Ulpian. Fragm. I, 10)[510]. Кроме того, латином-юнианом становился освобожденный хозяином, который обладал им как преторской собственностью (Ulpian. Fragm. I, 16). Такие же права получал освобожденный раб моложе 30 лет (Gaius I, 22), если, по словам Ульпиана, причина освобождения не была доказана перед советом (Ulpian. Fragm. I, 12). Точно так же получал свободу брошенный раб (С. J. VII, 6, 1, 3), а также раб, указавший на преступление хищения (С. Th. IX, 24, 1, 5). Согласно Ульпиану, эти люди юридически были рабами, но фактически они оставались свободными и рождали свободных детей, а их права защищал претор (Ulpian. Fragm. I, 10). Они не могли завещать и наследовали только посредством фидеикомисса, и, кроме того, не могли быть опекунами (Gaius I, 23–24). Таким образом, вольноотпущенники, получившие свободу без соблюдения формальной процедуры, были ограничены в правах. Прежде всего, они не могли завещать и получали какое-либо имущество только в том случае, если оно было завещано по фидеикомиссу.

И, наконец, следует упомянуть латинов-дедитициев. Как пишет Гай, ими становятся рабы-преступники, получившие свободу, или сражавшиеся против римского народа, покоренные им и после отпущенные на волю (Gaius I, 13–15; Ulpian. Fragm. I, 11). Гай также указывает, что они ничего не могли получить по завещанию (Gaius I, 25). Б. Кюблер считает, они могли упоминаться в солдатских завещаниях и наследовать по преторскому праву или с помощью фидеикомисса[511]. При этом Б.Кюблер ссылается на Дигесты (Dig. XXVII, 5, 6, 2), Кодекс Юстиниана (С. J. VI, 24, 1) и Институции Гая (Gaius I, 25). Однако в данной институции I, 25 Гая утверждается прямо противоположное[512], а в остальных указанных выше конституциях Кодекса и Дигест Юстиниана речь идет именно о перегринах (иностранцах), но не о либертах-дедитициях (С. J. VI, 24, 1; Dig. XXVII, 5, 6, 2). Вплоть до Юстиниана латины-дедитиции не могли достичь почетного звания римского гражданина ни по закону, ни по сенатусконсульту, ни по императорскому указу (Gaius I, 26). Точно так же Ульпиан допускает освобождение раба иностранца (то есть перегрина) по фидеикомиссу, но последний не мог стать римским гражданином (Dig. XL, 5, 24 § 2) и не имел права приблизиться к Риму ближе, чем на сто миль (Gaius I, 27). Кроме того, осужденный на работы на рудниках в качестве раба, не мог обрести свободу по фидеикомиссу (Dig. XL, 5, 24 § 5). Фидеикомисс допускался только для рожденного от каторжника (Dig. XL, 5, 24 § 6), хотя согласно Кодексу Феодосия положение раба господина, умершего без наследников, или раба, некогда осужденного, “зависит от милости императора” (С. Th. X, 12, 2). В этом случае последний считался вольноотпущенником фиска, а не прежнего хозяина (Dig. XL, 5, 24 § 5). В данном случае указ императора ставится выше закона. Таким образом, вольноотпущенники данной категории были полностью лишены права завещать и наследовать. Либерты-дедитиции также были лишены возможности получить права римского гражданина.

При Юстиниане такая категория населения как вольноотпущенники-дедитиции была отменена в римском законодательстве. В 530 году Юстиниан постановил: «Сословию (либерта) – дедитиция не разрешается впредь докучать собой нашему государству, но (это название) должно быть полностью изъято из употребления, так как мы находим, что он более не существует в обращении и представляет собой только пустое имя этого вида свободы. Поскольку мы уважаем правду, желаем, чтобы в наших законах существовали только то, что имеется налицо» (С. J. VII, 5, I)[513]. Точно так же Юстиниан отменяет сословие вольноотпущенников с латинскими правами, теперь они, после своего освобождения приобретали права римских граждан (С. J. VII, 6, 1). Мы видим, что при Юстиниане исчезает сословие либертов-дедитициев и латинов-юнианов. К VI в. различия между отдельными группами вольноотпущенниками постепенно сглаживаются, отпущенники приобретают приблизительно одинаковое общественное положение. Различие между отпущенниками с римскими и латинскими правами сводится к наличию права завещать и наследовать. Латины-юнианы, как отмечалось выше, были лишены права завещать и наследовать. В VI в. по указам Юстиниана исчезают отдельные категории вольноотпущенников, соответственно, все рабы, получающие свободу, становились римскими гражданами.

Подводя итоги, мы должны еще раз указать на большое число конституций, позволявших выйти из рабства и предоставлявших хозяину множество способов освободить раба. Их количество прежде всего связано с отменой законов Элия Сенция и Фуфия Каниния, некогда накладывавших серьезные ограничения на свободу действий хозяина в данном отношении. Те незначительные ограничения по освобождению рабов, которые сохраняются к VI в., а именно – во вред кредиторам, рабов-преступников, против воли завещателя – вряд ли можно считать стремлением государства сохранить сословие рабов. Мы объясняем это явление попыткой законодателя перевести рабов в сословие колонов, чей труд был более выгоден с точки зрения фискальных интересов государства.

Итак, становится очевидным, что в позднеримском законодательстве вольноотпущенники зачастую напоминают колонов. Ряд императорских постановлений прикрепляют вольноотпущенников к их обязанностям: подобно колонам, они не могут покинуть свое местожительство, в случае бегства они должны быть возвращены хозяину. С одной стороны, представители данного сословия вышли из рабского сословия и пользуются относительной независимостью, с другой стороны, они сохраняют свои обязательства и, как правило, должны предоставлять патрону услуги-operae, то есть фактически прикреплены к нему. Таким образом, положение отпущенников все больше напоминает положение колонов. Отношения между патроном и вольноотпущенником сводятся к предоставлению услуг. Услуги – орегае являются основной обязанностью либерта, которые строго оговариваются при освобождении. Как было отмечено выше, эти услуги обычно предоставляются при помощи того вида деятельности, которым либерт занимался, будучи рабом. В данном случае, вольноотпущенники, оказавшись прикрепленными к своим пекулиям – земельным участкам, напоминают колонов, зависимость которых от патрона сводилась к выплате ренты, количество которой было строго установлено и не могло быть увеличено по произволу патрона. Вместе с тем, у хозяина сохраняется право освободить отпущенника, не назначив услуг, в этом случае отпущенник сохраняет за собой право на свободу передвижения. Остается открытым вопрос, возможно ли было освободить таким же образом колона, прикрепленного к своему земельному участку. Тем не менее, в целом различия между правовыми положениями вольноотпущенников и рабов постепенно стираются на протяжении IV–VI вв.

Заключение

В данной работе была предпринята попытка критически рассмотреть сведения источников и доводы современных исследователей, с целью реконструировать положение зависимых слоев сельского населения, а также социально-экономические изменения, которые коснулись правового статуса сельских колонов, рабов и вольноотпущенников. В эпоху до-мината сельское население прикрепляется к месту жительства. На основании данных Кодекса Феодосия мы доказываем, что прикрепление колонов к земельным участкам произошло именно при императоре Константине в 332 г. (С. Th. V, 17, 1), при этом прикреплялись не только колоны государственных земель, но и частных землевладений и во всех провинциях (С. J. XI, 51, 1; XI, 52, 1; XI, 53, 1). Следует также отметить, что Константин предпринимал отдельные попытки ограничить продажу сельских рабов без земли в 315 г. (С. Th. II, 30, 1), 327 г. (С. Th. XI, 3, 2) и 330 г. (С. Th. Ill, 30, 3). Сведения юридических, литературных и эпиграфических источников не дают нам оснований утверждать, что прикрепление свободных земледельцев – арендаторов земли произошло при Диоклетиане или ранее. Как следует из сочинений Цезаря Арелатского и Сальвиана, прикреплению колонов способствовало массовое бегство свободных мелких земледельцев от налогов под власть влиятельных лиц – патронов. Массовое бегство было вызвано тем, что крупные землевладельцы были освобождены от ряда повинностей (С. J. XII, 1, 4; С. Th. XV, 1, 7; С. J. XII, 1, 7), а также злоупотреблениями влиятельных лиц при распределении налогов, бремя которых легло на плечи мелких земледельцев (Salvian. Gub. Dei V, 8; Caes. Arel. Serm. CLIV, 2). В нашем исследовании уделяется особое внимание сообщению Цезария Арелатского, согласно которому хозяева крупных латифундий, злоупотребляя своим положением, натравливали на мелких земледельцев экзакторов, специально завышавших налоговые ставки на их земельные участки, разоряя их и вынуждая продавать свою земельную собственность за бесценок богатым соседям (Caes. Arel. Serm. CLIV, 2). Мы также допускаем, что массовое бегство было вызвано увеличением налогового бремени при Диоклетиане из-за роста численности армии и чиновников (Lactan. 7).

Константин, прикрепляя колонов – свободных арендаторов – к земле, возлагает ответственность за налоги на хозяев землевладений (патронов), а в законодательстве официально оформляется новый социальный институт (С. Th. V, 17, 1). Государство преследовало, прежде всего, свои фискальные интересы, пытаясь тем самым решить проблему взимания налогов с населения (С. Th. XI, 1, 14; С. J. XI, 48, 4). Колон платил подати патрону, а тот, в свою очередь, передавал их фиску (С. Th. XI, 1, 14). Колоны, сохранив за собой ряд прав, считались прикрепленными к земле и именуются в юридических источниках как «рабы земли» – servi terrae ipsius (С. J. XI, 52, 1). Представители данного сословия были ограничены в правах, подобно лицам alieni juris. В течение IV–VI вв. у колонов остается все меньше возможностей легально покинуть свои земельные участки, конституции позднеримских императоров все сильнее прикрепляют их. В VI столетии практически во всех случаях они были лишены права покинуть свои земельные участки. Так, например, если в V веке срок давности по сыску колонов ограничивался 30 годами (С. Th. V, 18, 1; Nov. Val. XXVII; Nov. Val. XXXI), то при Юстиниане сыск колонов становится бессрочным (Proc. Hist. Arc. Ill, 26; С. J. XI, 48, 23; С. J. VII, 38, 1). Конечно же, не могло быть и речи о том, чтобы сменить патрона, хотя на практике это происходило, о чем косвенно свидетельствуют некоторые источники. С одной стороны, государство, преследуя свои фискальные интересы, практически полностью лишает колонов какой-либо возможности выйти из своего сословия. С другой стороны, государство, прикрепив колонов к их земельным участкам, лишило патрона возможности согнать их (С. J. XI, 63, 3). В качестве наглядных примеров, наиболее ярко демонстрирующих заинтересованность позднеримского государства в увеличении численности прикрепленных к земле колонов, мы приводим конституции, прикрепляющие представителей других сословий к их земельным участкам: вольноотпущенников (С. J. XI, 53, 1, 3; С. J. VI, 1, 5; С. J. VI, 3, 13; С. J. VII, 38, 1), рабов (С. J. XI, 48, 7; С. Th. Ill, 30, 3; С. J. V, 37, 22), пленных варваров (С.Th. V, 6, 3;

Вместе с тем, вольноотпущенникам и рабам было запрещено судиться с патроном или хозяином, в то время как колоны на протяжении IV–VI вв. сохраняют за собой это право (С. Th. IX, 27, 6; С. J. IX, 27, 4; С. J. XI, 48, 20; Nov. Just. LXXX, 2; Liban. Or. XLVII, 13–16), несмотря на попытку ограничить колонов в праве подавать иск против патронов в 396 г. (С. J. XI, 50, 2). В нашем исследовании также доказывается, что в течение IV–VI вв. сохраняется запрет делить семьи колонов (С. Th. V, 18, 1; Nov. Val. XXXI; Nov. Val. XXXV, 19; Nov. Just. CLVII). И, наконец, мы приходим к выводу, что колоны сохранили право наследовать статус отца, если оба родителя были колоны (С. J. XI, 48, 13), колон наследовал положение матери только в случае межсословного брака (С. J. X, 32, 29; С. J. XI, 68, 4; С. J. XI, 48, 24; С. J. XI, 48, 21), в то время как рабы наследовали статус матери в любом случае (Gaius I, 85).

Среди всего прочего, мы подробно рассматриваем законодательство, посвященное отпуску рабов на волю, и приходим к выводу, что практически во всех спорных случаях законодатель высказывается за предоставление рабу свободы (Dig. XL, 8, 6; Inst. I, 6, 3; Inst. I, 11, 12). Кроме того, раб получает свободу за определенные заслуги, а именно: раскрытие убийства господина, донос об изготовлении фальшивых монет и т. д. (С. Th. IX, 21,2; С. J. VII, 13, 2). В данном исследовании доказывается, что в течение IV–VI вв. были отменены почти все ограничения, связанные с отпуском рабов на волю, включая законы Элия Сенция и Фуфия Каниния (Gaius I, 44; Inst. I, 5, 3; Inst. I, 7). На основании ссылок в Дигестах мы высказываем предположение, что начиная со II в. в Римской империи постепенно упрощается процедура освобождения раба, однако именно в IV–VI вв. поощряется предоставление рабам свободы с целью перевести их в сословие колонов, поскольку в законодательных источниках сельские вольноотпущенники упоминаются как прикрепленные к своим земельным участкам (С. J. XI, 53, 1, 3). Более того, в работе приведены выдержки из конституций, в которых либерты приравниваются к колонам, чье бегство строго осуждалось (С. J. VI, 1, 5; С. J. VI, 3, 13; С. J. VII, 38, 1). Вольноотпущенники и их дети оказываются в зависимости от бывшего хозяина и сохраняют свои обязанности, которые в законодательстве именуются как услуги (орегае) и предоставление которых было подробно расписано в Дигестах (Dig. XXXVIII, 1, 19). В результате, различия между колонами и отпущенниками постепенно сглаживаются.

С другой стороны, хозяин сохраняет возможность освободить раба таким образом, чтобы последний был освобожден как от обязанностей, так и от запрета покидать место своего пребывания. В случае освобождения по фидеикомиссу вольноотпущенник не был обязан предоставлять услуги патрону (Dig. XXXVIII, 2, 29), а также если он получал свободу без пекулия, которым он владел, будучи рабом, отпущенник освобождался от своих обязательств (С. J. IV, 14, 2; Dig. XL, 5, 41 § 8–9). В этом случае представитель данного сословия мог оставить патрона и сменить местожительство (С. J. VI, 3, 12). Освободить колона с наделением его правом на свободу перемещения было невозможно. Более того, городские либерты сохраняют за собой право сменить род занятий (Dig. XXXVIII, 1,26 и др.). Сельские либерты таким правом, по всей видимости, не обладали. Таким образом, в IV–VI вв. массовое прикрепление различных категорий населения империи в интересах фиска затрагивает также и сельских отпущенников.

При этом патрон оставлял за собой право вернуть отпущенника в любой момент в рабство «за неблагодарность» (С. Th. IV, 10, 3; С. J. VI, 7, 4 и др.). Как отмечалось выше, вольноотпущенники, в отличие от колонов, не могли судиться с патронами (С. Th. X, 10, 17; С. J. X, 11,6 и др.).

Что касается рабов, то здесь в первую очередь нас интересуют квази-колоны – рабы, прикрепленные к земле. В работе прослеживается эволюция положения квази-колонов в течение IV–VI вв. и процесс постепенного прикрепления данной группы населения. Так, в 327 император Константин ограничивает продажу сельских рабов пределами провинции (С. Th. XI, 3, 2). Император Констанций в 349 г. ограничивает право хозяина перевозить рабов, занятых в сельском хозяйстве (С. Th. VII, 1, 3). И, наконец, во второй половине IV столетия Валентиниан запрещает продавать рабов без земли и землю без рабов (С. J. XI, 48, 7). На протяжении V–VI вв. это правило остается неизменным (С. J. VIII, 16, 8; XI, 48, 7).

На основании юридических источников показано, что государство заинтересовано в прикреплении сельского населения к земле в качестве колонов. Вместе с тем, мы приходим к выводу, что государство эпохи домината не заинтересовано в увеличении численности рабов за счет свободных, что видно на примере многочисленных конституций, отменивших почти все ограничения на отпуск рабов, а также законодательства, запрещающее в большинстве случаев порабощать свободных людей (С. J. III, 15, 2), так же как и продавать детей в рабство (С. J. IV, 43, 1; С. Th. IV, 8, 6; С. J. VIII, 46, 10; С. Th. Ill, 3, 1; Nov. Val. XXXII, 1; C. J. I, 4, 24).

В данном исследовании анализируется изменение отношения к рабам, у которых появляется некоторая социальная защищенность. Обращается особое внимание на такие рассуждения в правовых источниках IV–VI вв., как, например, о «возвращении в первоначальное положение», согласно которым все люди изначально были свободны (Dig. XL, 11, 1). Не менее интересны и рассуждения о происхождении слова servus от servare (сохранять), «так как полководцы обычно берегут их и не убивают» (Inst. I, 3). Исходя из ссылок в Дигестах на юристов II–III вв., мы приходим к выводу, что уже во II–III вв. ощущалась нехватка в рабах, в результате государство пытается защитить рабов от чрезмерной жестокости и произвола хозяев, в частности было запрещено убивать рабов (Dig. I, 6, 1 § 2; Dig. I, 6, 2).

Кроме

Таким образом, прикрепление населения в интересах фиска приобретает массовый характер. Колонат постепенно вытесняет рабовладение в сельском хозяйстве. Мы соглашаемся с рядом исследователей, которые объясняют постепенное вытеснение колонатом рабства отсутствием активных завоевательных войн в эпоху доминала и, как следствие, нехваткой рабов, в результате чего законодатель стремился превратить рабов в колонов, чтобы повысить низкую рождаемость в рабских семьях. Следует, тем не менее, обратить внимание, что рабство не исчезает полностью: по-прежнему, существуют рабы и рабовладельцы, сохраняется законодательство, регламентирующее взаимоотношения между ними. Тем не менее, деление на граждан и рабов уходит на второй план, оформляется новое деление на honestiores и hu-miliores. Колоны, рабы и вольноотпущенники относятся теперь к humiliores, которые лишены права на свободу перемещения и которых разрешено подвергать телесным наказаниям. Колоны признаются personae alieni juris. Рабы и вольноотпущенники IV-

VI вв., занятые в сельском хозяйстве, напоминают по своему положению колонов. Таким образом, в сельском хозяйстве Римской империи IV–VI вв. формируется полусвободное население, прикрепленное к земле и схожее по своему правовому положению, несмотря на ряд различий между отдельными категориями этого населения.

Список сокращений

ВВ – Византийский временник

ВДИ – Вестник древней истории

ИГАИМК – Известия Государственной академии истории материальной культуры

CIL–Corpus inscriptionum latinarum / А. Mav et С. Zangemeister. Berlin, 1909

C. J. – Codex Justinianus (Кодекс Юстиниана)

CR – The Classical Review

C. Th. – Codex Theodosianus (Кодекс Феодосия)

Dig. – Digesta (Дигесты)

Inst. – Institutiones Justiniani (Институции Юстиниана)

JRS – The Journal of Roman Studies

RE – Pauly A., Wissowa G., Kroll W. Realencyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft. Stuttgart: J.B. Metzler, 1893– 1978

ZPE – Zeitschrift für Papyrologie und Epigraphik

ZRG – Zeitschrift der Savigny-Stiftung für Rechtsgeschichte. Romanistische Abteilung

Список источников и литературы

1. Ammiani Marcellini Rerum gestarum libri qui supers-unt. / Hrsg, von W. Seyfarth. Bibliotheca scriptorum Graecorum et Romanorum Teubneriana. Leipzig, 1978. – Аммиан Марцеллин Римская история / Пер. и прим. Ю.А. Кулаковского и А.И.Сонни. 3 изд. М., 1996;

2. Augustinus Aurelius. Enarrationes in Psalmos // Corpus chris-tianorum. Tumhout: Brepolis, 1990;

3. Cesarii Arelatensis Sermones // Corpus christianorum. Tumhout, 1953;

4. Codex Theodosianus // Theodosiani libri XVI cum constitutionibus sirmondianis / Ed. Th. Mommsen et PM. Meyer. V.I. Berolini: Weidmann, 1954;

5. Codex Iustinianus // Corpus iuris civilis / Recogn. P. Krueger, ed. Stereotypa octavae. Volumen II. Berolini, 1908;

6. CIL / A. Mav et C. Zangemeister. Berlin: de Gmyter, 1909;

7. The commentaries of Gaius and Rules of Ulpian / Latin text, ed. and transl. with notes by J.T. Abdy and B. Walker. Cambridge, 1885. – Гай. Институции / Пер. с латинского Ф.М. Дыдынского / Под. ред. В.А. Савельева, Л.Л. Кофанова. М., 1997;

8. Corpus papyrorum Raineri arcidicus Austriae / Hrsg. Von Carl Wessely. Bd. I. Wien, 1895;

9. Digesta Iustiniani // Corpus iuris civilis / Recogn. Th. Momsen, ed. Stereotypa octavae. Volumen I. Berolini, 1908. – Дигесты Юстиниана. Избранные фрагменты / Пер. и прим. И.С. Перетерского. М., 1984; Дигесты Юстиниана / Отв. ред. Л.Л. Кофанов. Т. 1–7. М., 2005;

10. Ecloga Leonis et Constantini cum appendice. Athensis, ed. A. Monferratus, 1889. – Эклога. Византийский законодательный свод VIII в. / Пер. и прим. Е.Э. Липшиц. М., 1965;

11. Fontes iuris romani antejustiniani. V. II. Auctores. Ed. J. Baviera. Florentiae, 1964;

12. Fragmenti di Gaio a cura di V. Arangio-Ruiz. Publicazioni della societa Italiana dei papiri graeci e latini in Egitto. Vol. XI. 1182. Firenze, 1933;

13. Institutiones Iustiniani // Corpus iuris civilis / Recogn. Th.Momsen, ed. Stereotypa octavae. Volumen I. Berolini, 1908. – Институции ими. Юстиниана / Пер. Д. Расснера. Вып. 1–6. СПб, 1888–1890;

14. Leges novellae ad theodosianum pertinentes // Theodosiani libri XVI cum constitutionibus sirmondianis/ed. Th. Mommsen et P.M. Meyer. VII. Berolini, 1905;

15. Libanii sophistae orationes et declamationes / J.J. Reiske recensuit et perpetua adnotatione illustravit, Altenburg, 1784. – Либаний О патронатах / Речи Либания / Пер. С. Шестакова. Т. 1–2. Казань, 1914;

16. Novellae // Corpus iuris Civilis. V. III. Berolini, 1959;

17. C. Plinii Caecili Secundi epistularum libri novem. Teubner, Stuttgart

18. Procopii Caesariensis Opera omnia. IV Bd. Leipzig, Hrsg. J. Haury, 1913. – Прокопий Кесарийский. Война с персами, Война с готами, Война с вандалами, Тайная история / Пер. и прим. А.А. Чекаловой. М., 1993;

19. Sextus Aurelius Victor. Liber de Caesaribus / Transl. with an introd. and commentary by H. W. Bird. Liverpool, 1994. – Аврелий Виктор. О цезарях. Извлечения о жизни и нравах римских императоров. Происхождение римского народа. О знаменитых людях. / Пер. с лат. В.С. Соколова. // Римские историки IV века. М., 1997;

20. Syrisch-römisches Rechtsbuch aus dem fünften Jahrhundert / Übersetzt von K.S. Bruns und E. Sachau Leipzig, 1961;

21. Syrisch-römisches Rechtsbuch aus dem fünften Jahrhundert / Hrsg, von W. Selb und H.Kaufhold. Bd. 2. Wien, 2002;

22. Scriptores Historiae Augustae / With an English transl. by David Magie. Cambridge, 1979. – Scriptores Historiae Augustae. Властелины Рима: Биографии римских императоров от Адриана до Диоклетиана. / Пер. С.Н. Кондратьева под ред. А.И. Доватура (1957–1960), Д.Е. Афиногенова (1992). Комм. О.Д. Никитинского, А.И. Любжина. М., 1992;

23. М. Terenti Varronis Rerum Rusticarum Libri Tres. Lipsiae, ed. G. Goetz, 1929. – Варрон. Сельское хозяйство. / Пер. М.Е. Сергеенко. М., Л., 1963;

24. Theophilus. Institutionum graeca paraphrasis Theophilo antecessori vulgo tributa ad fidem librorum manuscriptorum / Ed. E.C.Ferrini. V. I. Aalen, 1884;

25. Zosimus Historia nova / Recensuit L. Mendelssohn. Hildesheim, 1963.;

26. Византийский земледельческий закон / Под ред. И.П. Медведева. Л., 1984.

1. Белова Н.Н. Рабство в Римской Галлии // Штаерман Е.М., Смирин В.М., Белова Н.Н., Колосовская Ю.К. Рабство в западных провинциях Римской империи в I–III вв. М., 1977.

2. Голубцова Е.С. Очерки социально-политической истории Малой Азии в I–III вв. М., 1962.

3. Голубцова Е.С. Сельская община Малой Азии. М., 1972.

4. Гримм Д.Д. Лекции по догме римского права. 3-е изд. СПб, 1910.

5. Гюнтер Р., Корсунский А.Р. Упадок и гибель Западной Римской империи и возникновение германских королевств. М., 1984.

6. Дилигенский Г.Г. Северная Африка в IV–V вв. М., 1961.

7. Иоффе О.С., Мусин В.А. Основы римского гражданского права. Л., 1974.

8. Ковалев С.И. К вопросу о характере социального переворота в III–V вв. в Западной Римской империи // ВДИ. 1954. № 3.

9. Ковалев С.И. О главной проблеме рабовладельческой формации// ИГАИМК. 1934. № 64.

10. Колосовская Ю.К. Рабство в Дунайских провинциях // Штаерман Е.М., Смирин В.М., Белова Н.Н., Колосовская Ю.К. Рабство в западных провинциях Римской империи в I–III вв. М., 1977.

11. Коптев А.В. О времени прикрепления сельских рабов к имению в Римской империи (К вопросу об использовании памятников римского права в качестве исторического источника) // ВДИ. 1988. № 3.

12. Коптев А.В. Кодификация Феодосия II-ого и ее предпосылки // Древнее право. 1996. № 1.

13. Коптев А.В. От прав гражданства к праву колоната. Формирование крепостного права в поздней Римской империи. Вологда, 1995.

14. Коптев А.В. Позднеантичный colonus juris alieni и классическое право лиц // Древнее право. 1999. № 1 (4).

15. Корсунский А.Р. Готская Испания. М., 1969.

16. Корсунский А.Р. О колонате в Восточноримской империи в V–VI вв. // ВВ. 1956. № 9.

17. Корсунский А.Р. О положении рабов, вольноотпущенников и колонов в западных провинциях Римской империи в IV–V веках // ВДИ. 1954. № 2.

18. Корсунский А.Р. Проблемы измерения социальных явлений в исторических источниках и литературе // Математические методы в исследованиях по социально-экономической истории. М., 1975.

19. Корсунский А.Р. Honestiores и humiliores в законодательных памятниках Римской империи // ВДИ. 1950. № 1.

20. Курбатов Г.Л. К проблеме рабства в ранней Византии // Проблемы социальной структуры и идеологии средневекового общества. Вып. 2. Л., 1978.

21. Кругликова И.Т. Дакия в эпоху римской оккупации. М., 1955.

22. Лебедева Г.Е. Еще раз о византийском колонате // Проблемы социальной истории и культуры средних веков. Л., 1987.

23. Лебедева Г.Е. Социальная структура ранневизантийского общества. Л., 1980.

24. Левченко М.В. Материалы для внутренней истории Восточной Римской империи V–VI вв. // Византийский сборник. М.; Л., 1945.

25. Липшиц Е.Э. Право и суд в Византии в IV–VIII вв. Л., 1976.

26. Липшиц Е.Э. О путях формирования феодальной собственности и феодальной зависимости в балканских и малоазиатских провинциях Византии // ВВ. 1958. № 13.

27. Липшиц Е.Э. Проблема падения рабовладельческого строя и вопрос о начале феодализма в Византии // ВДИ. 1955. № 4.

28. Липшиц Е.Э, Юридические школы и развитие правовой науки // Культура Византии IV – первая половина VII вв. / Отв. ред. З.В. Удальцова. Т. 1. М., 1984.

29. Мишулин А.В. К изучению роли войны и военного производства в древности // ВДИ. 1940. № 1.

30. Новицкая К.И. Отражение социальной структуры позднеримского общества на судопроизводстве // ВДИ. 1968. № 4.

31. Покровский И.А. История римского права. СПб, 1999.

32. Римское частное право / Под ред. И.Б. Новицкого и И.С. Перетерского. М., 2001.

33. Ранович А.Б. Восточные провинции Римской империи в I–III вв. и. э. М., Л., 1949.

34. Ранович А.Б. Колонат в римском законодательстве II–V вв. // ВДИ. 1951. № 1.

35. Ростовцев М.И. Колонат // Вебер М. Аграрная история Древнего мира / Пер. Д.Петрушевского. М., 2001.

36. Ростовцев М.И. Общество и хозяйство в Римской империи / Пер. И.С. Алексеевой и Г.В. Снежинской. Т.2.

37. Сергеев В.С. Разложение рабовладельческой системы и начало колоната Римской империи // ВДИ. 1938. № 3.

38. Смирин В.М. Рабство в Римской Испании // Штаерман Е.М., Смирин В.М., Белова Н.Н., Колосовская Ю.К. Рабство в западных провинциях Римской империи в I–III вв. М., 1977.

39. Сюзюмов М.Я. Еще раз о юридических источниках для истории колоната // ВДИ. 1951. № 4.

40. Сюзюмов М.Я. Закономерный переход к феодализму // Античная древность и средние века. Вып.12. Свердловск, 1975.

41. Сюзюмов М.Я. К вопросу о процессах феодализации в Римской империи // ВДИ. 1955. № 1.

42. Фихман И.Ф. Египет на рубеже двух эпох. М., 1965.

43. Фюстель де Куланж Н.Д. Римский колонат / пер. и прим. И.М. Гревса. СПб, 1908.

44. Чекалова А.А. Прокопий Кесарийский: жизнь и творчество // Прокопий Кесарийский Война с персами, Война с вандалами, Тайная история. М., 1993.

45. Штаерман Е.М. К вопросу о крестьянстве в западных провинциях Римской империи // ВДИ. 1952. № 2.

46. Штаерман Е.М. Кризис рабовладельческого строя в западных провинциях Римской империи. М., 1957.

47. Штаерман Е.М. Проблема падения рабовладельческого строя //ВДИ. 1953. № 2.

48. Штаерман Е.М. Рабство в Африканских провинциях // Штаерман Е.М., Смирин В.М., Белова Н.Н., Колосовская Ю.К. Рабство в западных провинциях Римской империи в I–III вв. М., 1977.

49. Штаерман Е.М. Рабство в III–IV вв.н. э. в западных провинциях Римской империи // ВДИ. 1951. № 2.

50. Alföldy G. Römische Sozialgeschichte. 3 Aufl. Wiesbaden, 1984.

51. Berger A. Iurisprudentia // RE. Bd. X 1. 1918.

52. Berger A. Papirius Justus // RE. Bd. XVIII 3. 1983.

53. Bleichen J. Principat und Dominat. Gedanken zur Periodi-sierung der römischen Kaiserzeit. Wiesbaden, 1978.

54. Bleichen J. Verfassungs– und Sozialgeschichte des Römischen Kaiserreichs. 4 Aufl. Bd. 1. München, Wien, Zurich, 1995.

55. Brassloff S. Fragmenta iuris Vaticana // RE. Bd. VII 1. 1910.

56. Brochmeyer N. Antike Sklaverei. Darmstadt, 1979.

57. Clausing R. The Roman colonate. The theories of its origin. New York, 1925.

58. CollinetR Histoire de l’ecole de droit de Beyrouth. R, 1925.

59. Crook J. Gaius, Institutiones I, 84–86 // CR. 1967. № 17.

60. DiehlE. Historia Augusta // RE. Bd. VIII 2. 1913.

61. Eder W Servitus publica. Untersuchungen zur Entstehung, Entwicklung und Funktion der öffentlichen Sklaverei in Rom. Wiesbaden, 1980.

62. Fögen M.T. Inimici humani generis Menschheitsfeinde und Foreigners (Late Antiquity-Middle Ages), 1993.

63. Förster R. Münscher K. Libanios // RE. Bd. XII 2. 1925.

64. Galanza P.N. Die Ideen des Naturrechts in der Geschichte des römischen Rechts // Klio. Bd. 61. H. 1. Berlin, 1979.

65. Giaro T. Fremde in der Rechtsgeschichte Roms // Fremde der Gesellschaft (Historische und Sozialwissenschaftliche Untersuchungen zur Differenzierung von Normalität und Fremdheit. Frankfurt am Main, 1991.

66. Girard PF Manuel elementaire de droit romain. 5 ed. R, 1911.

67. Günter R. Einige historische Probleme des spätantiken Vulgarrechts // Klio. Bd. 61. H. 1. Berlin, 1979.

68. Günter R. Coloni liberi und coloni originarii. Einige Bemerkungen zum spätantiken Kolonat // Klio. Bd. 49. Berlin, 1967.

69. Hardy E.R. The large estates of Byzantine Egypt. New York, 1931.

70. Johne K.P. Zum Begriff Kolonat in der Spätantike // From Late Antiquity to Early Byzantium / Ed. V. Vavrinek. Praha, 1985.

71. Johne K.P, Köhn J., Weber V. Die Kolonen in Italien und westlichen Provinzen des Römischen Reiches. Berlin, 1983.

72. Jones A.H.M. The Later Roman Empire. V. II. Oxford, 1965.

73. Jörs P Codex Gregorianus // RE. Bd. IV 1. 1900.

74. Jörs P. Codex Hermogenianus // RE. Bd. IV 1. 1900.

75. Jörs P. Codex Justinianus // RE. Bd. IV 1. 1900.

76. Jörs P. Codex Theodosianus // RE. Bd. IV 1. 1900.

77. Jörs P. Collatio legum Mosaicarum et romanarum // RE. Bd. IV 1. 1900.

78. Jörs P. Consultatio veteris jurisconsulti // RE. Bd. IV 1. 1900.

79. Jörs P. Digesta // RE. Bd. V 1. 1900.

80. Jülicher A. Cesarius von Arles // RE. Bd. III 2. 1899.

81. Kaser M. Das römische Privatrecht. 2 Aufl. 2 Bd. 1975.

82. Klein R. Der Kirchenvater Hieronymus und die Sklaverei // Fünfzig Jahre Forschungen zur antiken Sklaverei der Mainzer Akademie 1950–2000. Stuttgart, 2001.

83. Kotz-Dobrz W. Institutiones // Re. Bd. IX 2. 1916.

84. Krüger P. Geschichte der Quellen des römischen Rechts. 2 Aufl. München und Feipzig, 1912.

85. Kühler B. Peregrinus // RE. Bd. XIX. 1. 1937.

86. Kühler В. Rechtsschulen // RE. Bd. Ia 1. 1914.

87. Leonhard R. Fideicommissum // RE. В. VI. 1909.

88. Levy E. Neue Bruchstücke aus den Institutionen des Gaius // ZRG. Romanistische Abteilung. № 54. 1934.

89. Lietzmann H. Salvianus // RE. Bd. I a 2. 1920.

90. Matthews J. Western aristocracies and imperial court A.D. 364–365. Oxford, 1975.

91. Mirkovic M. The later Roman colonate and freedom. Philadelphia, 1997.

92. Mouritsen H. Freedmen and decurions: epitaphs and social history in imperial

93. Münziger M. Vincula deterrimae conditionis. Die rechtliche Stellung der spätantiken Kolonen im Spannungsfeld zwischen Sklaverei und Freiheit. München, 1998.

94. Paschoud F. Zosimos Historiker // RE. Bd. X a. 1972.

95. Polay E. Die Sklavenehe und das römische Recht // Acta Jur. et Pol. Univ. Szeged. № 14. 1967.

96. Remondon R. Fa crise de l’Empire Romain. R, 1964.

97. Riel M. A matris deae libertus at Sirmium // ZPE Bd. 134. 2001.

98. Rubin B. Prokopios von Kaisareia // RE. Bd. XXIII 1. 1957.

99. Savigny F.K. Über den römischen Kolonat. Berlin, 1822.

100. Seeck O. Ammianus Marcellinus // RE. Bd. I 2. 1894.

101. Seeck O. Colonatus // RE. Bd. IV 1. 1900.

102. Seuffert L. Der Loskauf von Sklaven mit ihrem Geld. Giessen, 1907.

103. Sirks A.J.B. The colonate in Justinian’s reign // JRS. Vol. XCVIII. 2008.

104. Sirks A J.В. Der Zweck des Senatus Consultum Claudianum von 52 n. Chr. // ZRG. Bd. 122. 2005.

105. Sirks A.J.B. The Epistula ad Salvium, appended to a letter of Sulpicius Severus to Paulinus // Subseciva Gronigana. Oxford, 2005.

106. Sirks A J.В. The farmer, the landlord and the law in the fifth century // Law, society and authorty in late antiquity. Oxford, 2005.

107. Staerman E.M. Einige Bemerkungen zum Klassenkampf und zur Entwicklung des römischen Rechts // Klio. Bd. 61. H. 1. Berlin, 1979.

108. Steinwenter A. Libertini // RE. Bd. XIII. 1. 1927.

109. Steinwenter A. Novellae // RE. Bd. XVII. 1. 1936.

110. Vogt J. Der Niedergang Roms – Metamorphose der antiken Kultur // Kindlers Kulturgeschichte des Abendlandes. Bd. 5. München, 1965.

111. Waldstein W Operae Libertorum. Untersuchungen zur Dienstpflichtfreigelassener Sklaven. Stuttgart, 1986.

112. Waldstein W Zum Reskript Hadrians über Operae bei fidei-komissarischer Freilassung // Festschrift für Heinz Hübner (zum 70 Geburtstag am 7 Nov.1984). Berlin, New York, 1984.

113. Waldstein W Zur Frage der Conditio bei irrtümlicher Leistung nichtgeschuldeter operae // Juris Professio, Festgabe für Max Kaser zum 80 Geburtstag. Wien, Köln, 1986.

114. WackeA. “Elterische Gewalt” im Wandel der Jahrtausende zum Sorgenrecht der geschiedenen Mutter nach Römischen Recht // Studien zu Antiker Sozialgeschichte. Festschrift Friedrich Vittinghoff. Köln, Wien, 1980.

115. Walter F. Geschichte des römischen Rechts bis auf Justinian. 3 Aufl.. 2 Theil. Bonn, 1846.

116. Weiler I. Die Beendigung des Sklavenstatus im Altertum. Stuttgart, 2003.

117. Weaver PR.S. Gaius I, 84 and the S.C. Claudianum // CR. № 78. 1964. P. 137–139.

118. Weaver P.R.S. Familia Caesaris. A social study of the emperor’s freedmen and slaves. Cambrige, 1965.

119. Weiß A. Sklave der Stadt. Stuttgart, 2004.

120. Weiß E. Legatum // RE. Bd. XII. 1924.

121. WeißE. Sklaven // RE. Bd. Ilia. 1. 1927.

122. Wieacker F. Textstufen klassischer Juristen. Göttingen, 1960.

Сведения об авторе

Шевченко Александр Александрович родился 13 мая 1982 года. Окончил Санкт-Петербургский государственный университет, исторический факультет, кафедру истории Древней Греции и Рима в 2004 году Защитил диссертацию по теме «Зависимые слои сельского населения Римской империи IV–VI веков на основании юридических источников» в 2012 году в Российском государственном педагогическом университете им. А.И. Герцена. Преподавал историю Отечества, историю связи и культурологию в Санкт-Петербургском государственном университете телекоммуникаций им. М.А. Бонч-Бруевича. В данный момент преподает латинский язык в Северо-Западном государственном медицинском университете им. И.И. Мечникова.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге