У истоков американской истории. Массачусетс. Мэриленд, 1630-1642.

ОТ АВТОРА

Лев Юрьевич Слёзкин

У истоков американской истории. Массачусетс. Мэриленд, 1630–1642

С древнейших времен человек, осажденный стихиями природы, подстерегаемый врагами, страдающий от социальной несправедливости, рисовал в своем воображении идеальный мир, где видел себя в безопасности, свободным и счастливым. В зависимости от времени, места и общественного положения картина этого мира оказывалась то сложной — со ступенями счастья и иерархией счастливцев, то упрощенной до «золотого века» «голого человека на голой земле».

С тех же древних времен воплощение мечты об идеальном мире почти всегда, если не всегда, связывалось с прямым или косвенным участием «Высших сил» (в самых разных обличиях). Но шли тысячелетия, а «Высшие силы» не приступали к сотворению нового мира. Утрачивая надежду, но не желая расставаться с ней, человек перенес идеальный мир за пределы своей «бренной» жизни, сделал его «иным», «потусторонним».

Для имущих и власть предержащих, которых в принципе устраивал мир сущий, «иной мир» был дополнительной наградой. «Высшие силы», в их глазах, были поистине достойны благодарного поклонения и покорного послушания. Недовольные строением «того» или этого мира по заблуждению или злому умыслу восставали против почитаемых «Высших сил». Как святотатцы, они заслуживали сурового наказания. Жрецы и духовенство — имущие и власть предержащие посредники между людьми и «Высшими силами» — учили верить именно в это. Определяемый ими искус для прохождения в «лучший мир» в конечном счете оказывался легче именно для имущих и власть предержащих.

Невыносимая «бренная» жизнь порабощенных и обездоленных в дни особой беспросветности вынуждала их к непокорности, вселяла страстное, отчаянное желание приблизиться к идеальному миру счастья и свободы еще на земле, облегчить себе доступ в «лучший мир». Возникали ереси и утопии. Бросался вызов «Высшим силам», но чаще речь шла об «истинном» толковании их «деяний» и «откровений», которые, как считали непокорные, скрывали, своекорыстно излагали и превратно толковали представители официальных государственных вероучений.

В 30-х годах XVII в. попытка утвердить «истинное» вероучение, создать соответствующее образцовое общество и проложить путь в «лучший мир» была предпринята в английской колонии Массачусетс на континенте Северной Америки. Тогда же в другой английской колонии — Мэриленд попытались искусственно сохранить старый мир, разрушавшийся в метрополии под натиском новых материальных и духовных сил.

О том, чем вызывались эти попытки, как осуществлялись и куда привели, рассказывает данная книга, подводя тем читателя к важнейшим истокам американской истории. Книга является законченным самостоятельным исследованием и одновременно продолжением первой книги под тем же названием с подзаголовком «Виргиния. Новый Плимут. 1606–1642»[1]. Вместе они посвящены изучению самого раннего этапа американской истории — истории английских колоний в Северной Америке от их основания до Английской революции 40-х годов XVII в.[2] Работая, автор все время помнил уроки и советы своего учителя профессора А. С. Ерусалимского, которому обязан очень многим и о котором неизменно хранит самую светлую и благодарную память.

МАССАЧУСЕТС

ГЛАВА ПЕРВАЯ

КОМПАНИЯ МАССАЧУСЕТСКОЙ БУХТЫ

«Истинное вероучение во всей полноте заключено в 39 статьях. Воспрещается малейшее уклонение от официального, казенного символа. Текст статей должно понимать буквально, грамматически. Если встретится затруднение при толковании статей, оно будет разрешено подлежащими духовными властями».

Англия. 1628 год. Королевская Декларация. Царствование Карла I Стюарта.

Известный ученый А. Н. Савин, из книги которого цитируется текст Декларации, добавлял от себя: «Запрет давать свое оригинальное толкование статьям или даже вообще подвергать их свободному публичному обсуждению распространяется не на одних проповедников, он имеет силу и для университетских преподавателей. Теология сводится к усвоению казенных объяснений, к казенному вероучению. Во имя общественной тишины правительство мечтает остановить работу мысли в тех вопросах, которыми всего больше мятется душа тогдашнего верующего, заградить уста тем людям, у которых всего больше искали ответа на сомнения встревоженной совести»[3].

«Смятение душ» началось давно, давно тревожилась совесть верующих, по крайней мере со времен Генриха VIII Тюдора (1509–1547). Тогда в Англии началась религиозная Реформация, породившая англиканскую церковь[4]. Эта церковь была независима от Рима. Во главе ее стоял король, назначавший высших церковных иерархов — епископов (супрематия)[5]. В вероучении и богослужении появились элементы протестантизма.

С тех пор прошло сто лет. И все эти годы многие англичане, склонявшиеся к кальвинизму, проявляли недовольство незавершенностью Реформации в своей стране: супрематией, сохранившимися чертами католицизма, «папизма», как говорили они с презрением и гневом. Их называли «пуританами»[6], поскольку только себя они считали «истинными» церковными реформаторами и добивались «очищения» англиканской церкви. Их называли так еще из-за внешней строгости и чопорности поведения, подчеркнутого благочестия, вражды к показной роскоши в быту и церкви, из-за педантизма и мелочной скрупулезности в делах, что отражало буржуазную направленность их веры и морали, противостоявших пышности и аристократизму, почитавшимся феодалами.

Критикуя англиканскую церковь, пуритане все же считали ее «божеской», способной к исправлению. Основное расхождение пуритан с англиканами шло не по вопросам вероучения, а по вопросам удешевления церкви и ее организации. В частности, шли споры о роли пресвитеров[7]. Поэтому часть пуритан стали называть «пресвитерианами». Ими становились в основном зажиточные люди, претендовавшие на руководящую роль в религиозных общинах, а после «очищения» англиканской церкви — на аналогичную роль в государстве. Они отстаивали такую церковную организацию, при которой все основные вопросы религиозной жизни решались бы пасторами совместно с выборными лицами из мирян (пресвитеры). Они считали необходимым единообразие культа, а потому были сторонниками местных и общегосударственных синодов — съездов представителей общин.

Тюдоры, стремившиеся к церковному единообразию своих подданных и заинтересованные в англиканизме, который способствовал укреплению их власти, преследовали пуритан. В 1603 г. на английский престол вступил Яков I Стюарт. Он страдал абсолютистскими амбициями и упорно внедрял англиканизм. «Нет епископа — нет короля», — провозгласил он. Более или менее явно король симпатизировал католикам и проявлял открытую враждебность к пуританам всех толков. Яков пригрозил жестоко разделаться с «нонконформистами»[8] — теми, кто не хотел подчиняться законам, которые касались церковной жизни в стране. Появилось немалое число «конформистов». Зато «нонконформисты», став нелегальной оппозицией, делались все упорнее и уходили все дальше по пути реформации. Стали возникать радикальные пуританские течения.

Руководителем одного из них сделался воспитанник Кембриджа священник Роберт Броун. Он и его последователи объявили всякую церковь,

Последователей Броуна называли броунистами. За ними и другими сторонниками крайнего пуританизма закрепились также наименования «сепаратисты», «независимые» (индепенденты), «раскольники» (диссиденты)[10]. Сепаратизм был порожден теми же процессами, что и пуританизм вообще, но не на том полюсе, где рождался новый господствующий класс, а на противоположном, где в процессе буржуазного развития страны сгоняемые с земли крестьяне и разоряемые ремесленники пополняли армию бедняков города и деревни, пауперов, из которых составлялись ряды рабочих капиталистических мануфактур. Их мировоззрение и протест против нужды и угнетения не выходили за религиозные пределы. Но это не могли быть пределы умеренного пуританизма, отражавшего в основном антифеодальную направленность реформации. Сепаратизм наиболее обездоленных неизбежно включал антиэксплуататорские чаяния и уравнительные тенденции ранних крестьянско-плебейских ересей, опираясь на равенство между членами раннехристианских общин.

Именно поэтому королевская власть преследовала сепаратистов особенно жестоко. К ним враждебно относились пуритане-конформисты. Гонимые со всех сторон, сепаратисты для проведения своих собраний были вынуждены встречаться тайно. Некоторые покидали родину.

В 1608 г. группа сепаратистов из местечка Скруби (Нотингемшир), спасаясь от преследований, бежала в Голландию. В 1620 г. часть ее членов перебралась в Северную Америку, где с 1606 г. существовала английская колония Виргиния. На севере от нее, в той части английских владений, которые получили название Новая Англия, сепаратисты основали колонию Новый Плимут. Здесь они надеялись сохранить свою веру, не порывая окончательно с родиной. Их мечтой было создать по библейскому образцу «Новый Ханаан»[11]. Поэтому они называли себя «пилигримами» и под этим названием вошли в историю.

В 1625 г. на престол вступил Карл I. Самодержавные амбиции нового монарха превосходили амбиции его отца. Он с большей энергией старался поддерживать рушившиеся феодальные устои, мешавшие бурно шедшему буржуазному развитию страны, экономика и население которой испытывали неслыханные трудности. Не считаясь с этим, тщеславный король увеличивал налоговое бремя своих подданных, покушался на их имущество и личную безопасность[12].

Однако даже он, ослепленный мишурным блеском своего мнимого величия, не мог не видеть, что сила его власти и монаршего авторитета недостаточна, чтобы народ безропотно сносил угнетение, бесконечные поборы и унижение. Ища опору своей власти и авторитету, король хотел найти ее в англиканской церкви. Ведь он возглавлял ее, и она должна была ему служить. Карл сделал своим девизом «Враги церкви — враги трона».

Преданным союзником монарха сделался влиятельный епископ Уильям Лод. Супрематия, власть церковных иерархов, политика церковного единообразия, торжественность официального богослужения приняли такой вид, что Лода и его сторонников стали называть англокатоликами. Упоминавшаяся Декларация 1628 г. сделала нестерпимой духовную жизнь людей, которые до того были достаточно умеренны в своем протестантизме и оппозиции абсолютистским претензиям Карла I. Тем более что «мятущиеся души» оказывались в жестких тисках административных ограничений.

Нарушавших церковные предписания штрафовали, отлучали от церкви, священников лишали их приходов (а значит, средств к существованию), проводили пристрастные ревизии диосезов (епархий), отменили должность капеллана (домашнего священника), вызывали в Высокую комиссию[13]. Специальным распоряжением короля были разрешены спортивные игры и развлечения в воскресное время, что оскорбляло протестантов — ревнителей строгой «Субботы», как они на библейский манер именовали воскресенье. Несогласным предлагалось убираться из страны. Распоряжение следовало читать во всех церквах, что возмущало пуритан.

Преследования за убеждения увеличивали число нонконформистов, служили сплочению единомышленников, расширению скрытой, а потом сигналом к открытой борьбе против преследователей. Центром ее стал парламент. В его оппозиции королю отражалось недовольство многих как религиозной политикой правительства (преследовали и оставшихся верными католицизму), так и ущемлением прав королевских подданных и вообще существующим положением. В 1628 г. парламент представил Карлу I «Петицию о праве». В следующем году конфликт обострился.

2 марта 1629 г. монарх распустил парламент и не созывал его до 1640 г.

Нестерпимое желание избавиться от гнета и сознание бессилия в борьбе с королевской властью и официальной церковью вызвали у части пуритан намерение разрешить проблему, как когда-то сделали сепаратисты, а именно: эмиграцией в Америку. Это решение определялось, в частности, развитием в то время английской колонизации заморских стран, а также, что нас интересует в первую очередь, размежеванием в пуританском движении.

Преследование сепаратистов королевскими властями и враждебность к ним умеренных пуритан привели к тому, что представители крайнего английского протестантизма частично были истреблены, частично томились в тюрьмах, частично бежали из страны или глубоко скрывались. Одновременно нажим на пуритан после 1628 г. послужил радикализации религиозных и политических воззрений некоторых из них (прежде всего у тех, кто являлся жертвой несправедливых преследований, испытывал особые экономические затруднения, или у людей страстной религиозной убежденности, задыхавшихся в атмосфере англокатоличества).

Глубоко верующие, они искали оправдание своей позиции в Священном писании. Они находили его в словах о верховенстве «Бога над Цезарем»: хотя и следует при выборе жизненного пути считаться с установленной властью (она «от Бога»), идти следует, внимая «слову Божьему». Как и в случаях с другими группами обособлявшихся верующих, именно себя они считали узревшими «истинный путь». Это не очень отличало их от пресвитериан, которые в принципе придерживались того же взгляда, правда, менее противопоставляя «цезарево» и «божье». От пресвитериан их главным образом отличало выдвижение конгрегационалистского принципа построения церквей, независимых от государства, любой другой светской власти и друг от друга. С сепаратистами, которых они продолжали считать вредными раскольниками, они расходились в том, что не отрицали категорически синодов (в качестве совещательных органов), считали англиканскую церковь исправимой, даже полагали возможным принятие конгрегацией назначенного ей епископом священника (он должен придерживаться «истинной

Иначе говоря, если пуритане-конформисты уповали преобразовать англиканскую церковь, находясь в ее лоне, то пуритане-конгрегационалисты пытались создать отдельные от нее церкви, но сосуществующие с ней. Это было неосознанной попыткой соединить идею конгрегационализма с идеей общегосударственной церкви — противоречивый компромиссный симбиоз идей, порожденный ситуацией конца 20-х годов.

Не очень разбираясь в тонкостях пуританских разногласий, а порой специально их не замечая, власти нередко преследовали пуритан-конгрегационалистов, обвиняя их в сепаратизме.

Так английское протестантское движение — пуританство, не будучи сплоченным с самого начала, обнаруживало тенденцию к дальнейшему разделению. Грани, правда, были очень подвижны, и, может быть, поэтому, а также в связи с общепуританской окраской последовавшей революции, тех, кто принадлежал к конгрегационалистскому течению, позже, когда они оказались в Америке, начали именовать просто пуританами. Под этим названием они вошли в американскую историю.

К 1629 г. Виргиния преодолела трудные времена, Новый Плимут успешно развивался. Совет Новой Англии, управлявший соответствующими владениями, передал права на их заселение кроме пилигримов некоторым своим членам: Томасу Уэстону, Маунту Уоллстоуну, Томасу Мортону, Роберту Горджесу (сыну Фердинандо Горджеса — главы Совета), Дэвиду Томсону, Кристоферу Леветту, капитану Джону Мэйсону и др.[14]

С 1623 г. среди владельцев патентов на землю в Новой Англии была Дорчестерская компания, основавшая рыболовецкую факторию на мысе Энн. Фактория продержалась недолго. В 1626 г. ее покинула последняя группа дорчестерцев (около 30 человек), возглавляемая Роджером Конантом. Они переселились южнее, в Наумкеаг, как называли то место индейцы, где осели и занялись земледелием.

Душой Дорчестерской компании являлся священник Джон Уайт — ректор двух приходов на юге Англии, где жили рыбаки. Как пайщик компании, он рассчитывал на прибыли, которые даст продажа заокеанской рыбы на родине. Как англичанин своего времени, в колонизации Америки он видел способ нанести ущерб Испании и Франции — католическим державам, соперникам его страны. Как свидетель бедности прихожан, он полагал, что королевство получит большую выгоду, освободив от них Дорчестер, а они выиграют от получения доходной работы, одновременно обеспечив компанию колонистами, а английские владения в Западном полушарии — необходимыми защитниками. Как духовный пастырь, он надеялся, что, освободившись от нужды и церковных споров, которые преследовали их в метрополии, дорчестерцы будут охотнее внимать «слову Бога», что от них оно проникнет к индейцам. Когда фактория распалась, Уайт не отказался от своих планов. Но он понял, что для их осуществления средств почти разорившейся Дорчестерской компании было совершенно недостаточно.

По своим религиозным воззрениям Уайт, насколько можно судить, был англиканином, может быть, пуританином-конформистом. В поисках новых компаньонов он сблизился с группой состоятельных пуритан, связанных родственными и деловыми отношениями, противников государственной и церковной политики правительства. Среди них были Мэтью Крэдок — богатый купец и владелец нескольких предприятий; сэр Ричард Сэлтонстолл — владелец манора Лидсхэм и племянник лорда-мэра Лондона; Айзек Джонсон — землевладелец, женатый на дочери графа Линкольна Арабелле; пуританский священник Хью Питер; юрист полковник Джон Хэмфри — родственник лорда Делавэра (в 1630 г. женился на сестре графа Линкольна Сьюзн), казначей Дорчестерской компании; Джон Эндикотт, женатый на племяннице Крэдока; Ричард Башрод — член парламента от Дорчестера и др.[15] Оставшиеся в деле дорчестерцы во главе с Уайтом и новые акционеры, в основном пуритане и сочувствовавшие им, образовали Новоанглийскую компанию. 19 марта 1628 г.[16] она получила от Совета Новой Англии патент на территорию между реками Чарлз и Мерримак в Северной Америке.

20 июня 1628 г. новая компания отправила в свои владения небольшую экспедицию в 40 человек на корабле «Эбигейл».

ДЖОН ЭНДИКОТТ

«…Многоуважаемый м-р Джон Эндикотт отправился с ними в качестве руководителя — подходящее орудие, чтобы начать работу в дебрях: человек мужественный и неустрашимый, но при этом общительный и добродушный, любвеобильный и строгий, способный приноровиться к любым условиям»[17]. Так писал об Эндикотте автор книги «Чудотворное провидение» — первой опубликованной истории Массачусетса[18] — Эдвард Джонсон (1598–1672), один из ранних поселенцев этой колонии, ревностный пуританин-конгрегационалист.

6 сентября «Эбигейл» прибыл в Наумкеаг. Здесь члены экспедиции встретили людей Конанта, англикан по вероисповеданию. Возникла ссора, «принявшая очень злобный характер»[19]. «Мужественный и строгий» капитан Эндикотт заставил дорчестерцев подчиниться своей власти. Согласно преданию в честь мирного разрешения возникшего спора Наумкеаг переименовали в Сейлем[20]. Спор с поселенцами Мэрримаунта (принадлежал упоминавшемуся Томасу Мортону, который находился тогда на родине), тоже англиканами, уладить не удалось. Мэрримаунт находился значительно южнее Сейлема, но по патенту Новоанглийской компании входил в ее владения. Не долго думая, Эндикотт прогнал мэрримаунтцев с насиженного места.

Зима для Сейлема выдалась очень трудной: не хватало продовольствия, многие болели и умирали, не оставлял страх перед возможным нападением индейцев. В Лондоне Мортон, прослышав о самоуправстве Эндикотта, обратился с протестом в Совет Новой Англии. Предвидя осложнения, несколько членов Новоанглийской компании, используя свои придворные связи[21], направили петицию Карлу I, ходатайствуя об оформлении их прежних прав королевской хартией, которая сделала бы их независимыми от Совета Новой Англии. 4 марта 1629 г. они получили такую хартию. Обстоятельства ее приобретения неясны, тем более что обозначенное в ней владение явно вклинивалось в территорию, на которую формально распространялась власть Совета Новой Англии. Впоследствии это послужило поводом для длительного конфликта. Так или иначе, но петиционеры обрели желаемое[22].

Согласно хартии создавалась новая компания под названием «Губернатор и Компания Массачусетской бухты в Новой Англии»[23]. Ее составляли 26 членов.

Хартия начиналась словами: «Карл, милостью Божьей король Англии…». Потом следовало изложение патента Совета Новой Англии 1620 г. и патента Новоанглийской компании 1628 г., а также поименное перечисление 26 членов Массачусетской компании[24]. Король предоставлял им (их наследникам и доверенным лицам) «всю ту часть Новой Англии в Америке, которая лежит и простирается между большой тамошней рекой, обычно именуемой рекой Мономак, или рекой Мерримак, и другой рекой, называемой там рекой Чарлз, в глубине тамошней бухты, обычно называемой Массачусетской бухтой… а также все земли и богатства, находящиеся в пределах, определяемых линией, проходящей на три английские мили южнее указанной реки, называемой рекой Чарлз …и на три английские мили севернее указанной реки, называемой Мономак, или Мерримак… Так же как земли, лежащие в указанных северных и южных пределах …на всем протяжении от Атлантического океана… на восток до Южного моря …а также все острова в указанных морях и все металлы и минералы… а к тому же свободу рыболовства… во всех указанных водах…».

За территорией, отходившей компании и примыкавшей, как видно из текста хартии, к Массачусетской

Держание земли в колонии определялось как «свободный и обычный сокедж»[25] с обязательством отчисления королю ⅕ добываемых золота и серебра. Компания признавалась «корпоративным политическим организмом» (one Body corporate and politique), T. e. независимым самоуправляемым институтом и вечным наследственным владельцем предоставляемых прав. Члены компании, говорилось в хартии, «правомочны во всех юридических делах, казусах, спорах и денежных операциях любого рода, а также правомочны иметь, принимать, владеть и приобретать любые земли в аренду и в наследственное владение, а также любые товары и живность…».

Это была довольно типичная для того времени экономически-правовая основа акционерных колонизационных компаний, буржуазных по своей сущности, но несших на себе налагаемый на них королем груз более или менее формальных обязательств феодального типа. В данном случае таким обязательством была пятина, часто — квит-рента (quit-rent), т. е. фиксированная рента, поступавшая королю за владение землей, которая официально «держалась» от него. В рассматриваемой хартии квит-рента не упоминалась, что освобождало компанию от одного из важнейших феодальных институтов (от квит-ренты не была освобождена Виргинская компания, вопрос о ней не сразу разрешился в Новом Плимуте, почти 10 лет оставаясь пугающим для пилигримов).

Правление компании состояло из управляющего (Governor), его заместителя (Deputie Governor) и 18 ассистентов. Все они, говорилось в хартии, «время от времени будут избираться из фрименов[26] указанной компании на определенное время… Эти руководители (Officers) будут заботиться о наилучшем ведении всевозможных дел, связанных с упомянутыми землями и правами… а также об управлении людьми на тех землях». От всех членов правления и других должностных лиц компании требовалось принесение присяги в том, что они будут выполнять свои обязанности с полной добросовестностью.

Первым управляющим король назначил Мэтыо Крэдока, его заместителем — Томаса Гоффа, их помощниками-ассистентами — остальных компаньонов[27]. Управляющий (или его заместитель) получал «власть время от времени по различным поводам собирать членов указанной компании для консультации и обсуждения ее дел», а также созывать ежемесячно или чаще собрания ассистентов для решения текущих дел. Семь ассистентов, включая губернатора (или его заместителя), составляли кворум, достаточный для полномочия малых собраний.

Общие собрания (General assemblies, courts) предусматривалось созывать в январе (Hillury), в последнюю среду пасхи (Easter) для избрания и переизбрания правления компании, на троицу (Trinity) и в сентябре (Michas Terms). Кворум составлялся из всех числившихся фрименов (или большинства их) при обязательном присутствии губернатора (или его заместителя) и шести ассистентов. Общие собрания «будут иметь полное право и власть избирать и назначать таких людей и столько, каких и сколько пожелают в качестве фрименов указанной компании и политического организма, членами которых они станут; а также избирать и назначать таких должностных лиц, которые, по их мнению, будут необходимы и которых они сочтут для этого подходящими, чтобы исполнять приказы, распоряжения и поручения указанного губернатора и компании, а также их наследников; а также издавать законы и ордонансы, обеспечивающие благополучие и благоденствие указанной компании, а также управление вышеупомянутыми землями, поселением и людьми, его населяющими, с условием, чтобы эти законы и ордонансы не противоречили и не подрывали законов и статутов нашего Английского королевства».

«…Все и каждый из наших подданных… которые отправятся жить на упомянутые земли, а также их дети, там или на пути рожденные, будут обладать и пользоваться всеми свободами и иммунитетом свободных английских подданных, какими таковые обладают в наших владениях», — объявляла хартия от имени короля. Далее говорилось, что Общие собрания[28] при указанном кворуме имеют право «устанавливать, издавать и составлять любые полезные и разумные приказы, законы, статуты, ордонансы, распоряжения и инструкции с условием, чтобы они не противоречили законам нашего Английского королевства, а также устанавливать форму и порядок управления (of Governmt and Magistracy), подходящие, для указанной колонии и ее жителей, назначать всех высших и низших должностных лиц… а также принимать меры, с помощью которых указанные выше лица, там обитающие, могли быть столь религиозными, миролюбивыми и хорошо управляемыми в гражданском отношении, чтобы их счастливая жизнь и правильное вероисповедание (orderlie Conversacon) привлекли и побудили коренных жителей той страны узнать и подчиниться единственному Богу и Спасителю человечества и принять Христианскую веру, что, по нашему королевскому замыслу и личному желанию компаньонов, является главной целью создания этой колонии…»[29].

Из последних цитируемых слов можно заключить, что король, предоставляя владельцам хартии определенные льготы, одновременно требовал от них «правильного вероисповедания». Ведь он даровал ее после опубликования упоминавшейся выше Декларации 1628 г. о церкви и спустя два дня после роспуска парламента, критиковавшего его церковную политику. Вообще отъезду в колонии предшествовала обязательная процедура принятия присяги на верность королю и акту о супрематии. Правда, у руководителей компании оставалась возможность для маневра: обязанность принимать присягу на верность королю и супрематии возлагалась на управляющего и ассистентов.

В американской исторической литературе долгие годы ведутся споры, имели ли основатели Массачусетской компании заранее обдуманное намерение нарушить религиозные ограничения и основать в Америке пуританскую колонию, при этом колонию пуритан-конгрегационалистов, или это произошло в результате случайного стечения обстоятельств, а то и под влиянием исключительно «американского климата». У нас нет места излагать многочисленные соображения и доводы различных авторов. Последующий рассказ о конкретных событиях, как представляется, даст достаточно материала для определенного вывода.

По свидетельству одного из виднейших деятелей будущей пуританской колонии, Томаса Дадли, уже в 1627 г. «несколько друзей, собравшись в Линкольншире, завели разговор о Новой Англии и о распространении там Священного писания»[30].

Экспедицию Новоанглийской компании в Массачусетсе возглавил пуританин-конгрегационалист Эндикотт. Там, мы знаем, он подчинил себе англикан из Наумкеага и изгнал таковых из Мэрримаунта. В то время, когда готовилась или только что отправилась экспедиция Эндикотта из Англии, там распространялась прокламация, написанная Эдвардом Джонсоном, которая начиналась словами: «О, да, да, да! Все вы, народ Христа, который здесь подвергается преследованиям, томится в тюрьмах, который грубо оскорбляют, объединяйтесь! И вы, и ваши жены, и ваши дети. Отзовитесь, когда вы будете плыть в Западное полушарие для служения Ему и со специальной целью заселения объединенных колоний Новой Англии, где вам предстоит исполнить свой долг Царю Царей… А чтобы вы не медлили с отправкой в задуманное путешествие, знайте и радуйтесь: там находится то место, где Господь создаст новые небеса и новую землю,новые церквии новое сообщество»[31]. Это уже почти прямое доказательство намерения создать колонию с церковью, отличной от существовавшей в метрополии.

Главные члены Массачусетской компании

Приведенные факты не оставляют сомнения в намерении руководителей Массачусетской компании создать именно пуританскую колонию, что подтвердится при изложении последующих событий. Правда, судя по этим событиям и их участникам, можно считать, что до весны 1629 г. еще не была окончательно согласована степень пуританского радикализма, которой следовало достигнуть в колонии.

23 марта 1629 г. члены Массачусетской компании назначили совет для управления колонией, состоящий из губернатора (Эндикотт) и семи его советников (Хиггинсон, Скелтон, Брайт, Дж. Браун, С. Браун, Грейвс, Шарп). Они должны были избрать еще трех советников по своему усмотрению. Еще двух, уже живших в Массачусетсе поселенцев — «старых колонистов» из группы Конанта. Всем 12 советникам предстояло избрать заместителя губернатора. Срок полномочий всех этих лиц устанавливался в один год, после чего предусматривалось повторение описанной процедуры[33].

В 20-х числах апреля и в первой половине мая двумя эшелонами в Массачусетс вышла новая экспедиция из пяти кораблей. На их борту находились 300 мужчин, 80 женщин, 26 детей. Кроме того, были отправлены 140 голов крупного рогатого скота, 40 коз, снаряжение, запас продовольствия.

Среди пассажиров находились три пуританских священника: упомянутые ранее Сэмюэл Скелтон и воспитанник Кембриджа Фрэнсис Хиггинсон, а также Фрэнсис Брайт. Хиггинсон уже давно лишился Своего прихода и накануне отъезда в Америку со страхом ожидал вызова в Высокую комиссию. Часть его бывших прихожан присоединились к экспедиции. Компания, заботясь, чтобы в ее владениях установилось постоянное пуританское богослужение, обеспечила священникам бесплатное путешествие, ссудила их деньгами на приобретение духовных книг, обязалась построить для них в колонии дома, а в случае их неожиданной смерти — снабдить едущих с ними членов семьи всем необходимым. Первое время пребывания в Америке священникам полагалось получать молоко от двух из привезенных туда коров, а когда наступит время — по теленку от каждой. Три года жизни за океаном обеспечивали священнику участок земли в 100 акров (или бесплатный обратный проезд), семь лет — еще 100. Хиггинсону обещали, кроме того, выделить сервента для ведения хозяйства, охоты, рыбной ловли и других надобностей[34].

«Они отплыли от острова Уайт, — вспоминал один из видных будущих колонистов Массачусетса, — 1 мая 1629 г., и, когда они подошли к последнему выступу земли, м-р Хиггинсон, позвав своих детей и других пассажиров на корму корабля [„Талбот“] бросить последний взгляд на Англию, сказал: „Мы не будем говорить, как сказали бы сепаратисты, покидая Англию: „Прощай, Вавилон, прощай Рим!“ Мы говорим: „Прощай, дорогая Англия, прощай, английская церковь Бога, а также все англичане — друзья-христиане! Мы уезжаем в Новую Англию не от Англиканской церкви, как делают это сепаратисты, хотя мы не можем не отделять себя от существующей в ней коррупции, мы уезжаем, чтобы осуществить позитивную программу церковной реформации и пропагандировать Священное писание в Америке““»[35]. Он закончил горячей молитвой за короля, церковь и государство[36].

Казалось бы, Хиггинсон превратился в конформиста. Но не было ли это стремление отмежеваться от сепаратизма, в котором нередко обвиняли пуритан, особенно пуритан-конгрегационалистов, боязнью, как бы под этим и другими предлогами не вернули экспедицию назад? Ведь лидер Совета Новой Англии Фердинандо Горджес и его соратники, в том числе Томас Мортон, оспаривали права Массачусетской компании. Они ссылались на ошибочность территориального размежевания владений этой компании и владений Совета Новой Англии, выступали защитниками англиканизма против пуританской крамолы, указывая на вполне определенный состав членов компании и отправленных ею колонистов.

Путешествие второй экспедиции прошло благополучно. Корабли прибыли в Америку в 20-х числах июня 1629 г., а 20 июля в Сейлеме была уже основана конгрегационалистская церковь[37]. Тайным голосованием пастором избрали Скелтона, «человека красноречивого, глубоко верующего и наделенного от Бога многими талантами»; проповедником — Хиггинсона, «человека привлекательного, способного проповедника и знатока Священного писания, владеющего языками, способного убеждать спорщиков»[38]. Ковенант объединившихся в конгрегацию гласил: «Мы договариваемся с Господом и друг с другом и перед лицом Бога обязуемся вместе идти Его путем, насколько Он соблаговолит просветить нас своим благословенным словом истины»[39]. Вначале конгрегацию составляли всего семь человек; 6 августа их было 30[40].

В американской исторической литературе при оценке случившегося в Сейлеме нередко большое значение придается присутствию там Сэмюэла Фуллера, дьякона и лекаря из Нового Плимута[41]. Утверждается, что именно под его влиянием Эндикотт и другие пуритане «приняли за образец плимутскую конгрегационалистскую организацию церкви»[42]. Никаких фактов, подтверждающих эту версию, не приводится, если не считать писем из Наумкеага губернатору Нового Плимута Уильяму Брэдфорду.

Первое письмо — от Эндикотта, датированное 11 мая 1629 г.: «Народ божий имеет одинаковые признаки и отмечен одной и той же печатью, а главное — у него единое сердце, вдохновленное одним и тем же духом истины, а там, где все это налицо, там не может быть раздора; нет, там должно быть стремление к гармонии». И далее, рассказывая о своих беседах с Фуллером о вере плимутцев, Эндикотт с удовлетворением отмечал: «Она, насколько я мог понять… та же, что исповедую и которой придерживаюсь я, с тех пор как Господь раскрылся мне; и она не имеет ничего общего с той, которую вам обычно приписывают…»[43]. Второе письмо — от некоего Чарлза Гота, который сообщал о процедуре избрания пастора и проповедника, заключая, что оно проводилось на «правильной основе»[44].

Как можно видеть, речь идет о сходстве, а не о влиянии. В свете сказанного выше о развитии пуританизма и создании Массачусетской компании представляется более правдоподобным, что прибывшие в Америку пуритане были уже достаточно глубоко проникнуты идеей конгрегационализма[45], во всяком случае те, от кого зависела организация там церкви[46]. Без этого, даже если допустить влияние Фуллера, вряд ли было бы возможно учреждение и быстрое расширение сейлемской церкви. Почему Фуллер преуспел только в насаждении конгрегационализма? Почему он не достиг большего? Почему без всяких колебаний и сразу создадут конгрегационалистскую церковь пуритане последующих экспедиций? Брэдфорд, поместивший в своей «Истории» письма из Сейлема, заметил лишь «близость в вере и следовании путями Господа»[47].

Нам известна проповедь Хиггинсона (па борту «Талбот»), в которой он осуждал сепаратизм. Священник Ральф Смит, приехавший в составе той же пуританской экспедиции, что и Фуллер,

Письмо Эндикотта — письмо руководителя бедствующей колонии, многим обязанного Фуллеру, который лечил сейлемцев, человека, вынужденного искать в пилигримах добрых соседей, человека, «способного приноровиться к любым условиям». Брэдфорд, если его замечание о «близости в вере» относить ко времени получения им упомянутых писем, выражал естественное удовлетворение плимутца, видевшего в пуританах-эмигрантах жертвы религиозных преследований, которым он когда-то подвергался сам; верующих, сделавших шаг в сторону его собственных воззрений; союзников против возможного вмешательства Лода во внутреннюю жизнь колоний.

Если замечание Брэдфорда относить ко времени написания «Истории» (1630–1646), что правдоподобнее, то оно отражает к тому же эволюцию плимутского умеренного сепаратизма к примирению с конгрегационализмом пуритан Массачусетса[49]. В 1691 г., когда пуританам удалось включить колонию Новый Плимут в свои владения, сепаратизм плимутцев, как своеобразное религиозно-общественное течение, уже не подавал признаков жизни[50].

Конгрегационализм при антисепаратизме — неотъемлемая черта пуритан, отправлявшихся в Массачусетс, где она станет особенно зримой. Им была присуща и другая неотъемлемая черта…

Когда два члена Массачусетской компании, братья Джон и Сэмюэл Брауны, приехавшие в колонию в качестве советников Эндикотта, попытались организовать церковную службу в соответствии с нормами англиканизма по «Книге общего богослужения», их немедленно выдворили обратно в Англию. По возвращении туда братья старались доказать незаконность действий губернатора колонии. Правление компании формально сделало тому выговор, но мотивировался он не осуждением религиозной нетерпимости. Само правление дало ранее Эндикотту инструкции, в которых говорилось, что в случае если люди, склонные к спорам на религиозные темы, будут ставить «ненужные вопросы», то губернатор и его советники должны «пресекать их и заботиться о поддержании мира и единства»[51]. Поэтому выговор сводился лишь к упреку в излишней резкости: она могла вызвать недовольство королевских властей. Братьям Браунам, чтобы не поднимали чрезмерного шума, оплатили понесенные расходы. Инцидент был исчерпан[52].

Вскоре, однако, возник новый. В Америку вернулся Томас Мортон. После недолгого пребывания в Новом Плимуте он водворился в своем Мэрримаунте[53]. Враг пуритан, он не очень считался Ъ их местными представителями. Однако дело не доходило до серьезных осложнений, пока от Мортона не потребовали принесения присяги, введенной для колонистов Массачусетса. Им вменялось в обязанность беспрекословно подчиняться установленной власти и «во всех делах следовать божественному слову». Мортон, понимая, что это было принудительное введение пуританизма, отказался принести присягу без добавления к пей: «а также не делать ничего, что противоречило бы законам Английского королевства»[54]. Антипуританский смысл его выпада был очевиден. Но так как подобная формула включалась обычно во все колониальные патенты и хартии, пуритане не решились поступить с Мортоном так же строго, как с Браунами. К тому же им было известно, что он пользовался поддержкой Ф. Горджеса и других влиятельных членов Совета Новой Англии, имевших связи при дворе. Еще неясно было, устоит ли против них компания, не повредит ли ей известие о новом конфликте в колонии. Мортон остался в Мэрримаунте.

Эндикотт, однако, не мог спокойно мириться с присутствием на вверенной ему территории англиканина и независимого хозяина Мэрримаунта. К тому же тот неодобрительно отзывался о «фантастическом способе» назначения Хиггинсона пастором сейлемской церкви, отказывался участвовать с сейлемцами в совместных торговых операциях. Обвинив Мортона в нечестной торговле, Эндикотт направил в его владения отряд для реквизиции там товаров и продовольствия. Мортон, «достаточно осторожный, чтобы не оказаться в неминуемой беде, заранее переправил порох и оружие (а также другие вещи, которые могли ему пригодиться в создавшемся положении) для безопасности в лес; и пока он занимался этим, прибыло судно, эмиссары вошли в дом. Съев, что могли, они взяли с собой все его зерно и другие товары… оставив хозяину только горсть испорченного зерна — в качестве рождественского подарка»[55].

Правление компании одобрило действия Эндикотта. Предписали и впредь в подобных случаях применять «суровые меры». В случае же недовольства поселенцев проповедями присланных в колонию священников принуждать к оказанию им должного почтения[56].

Насильственное подчинение людей Конанта, изгнание поселенцев Мэрримаунта, высылка Браунов, дело Мортона, а также отъезд из колонии склонного к конформизму священника Фрэнсиса Брайта обнаруживают явную нетерпимость приехавших в Америку пуритан к оказавшимся там приверженцам англиканизма.

Итак, с самого начала нетерпимость к сепаратистам, нетерпимость к англиканам. Но если нетерпимость к первым, исключая вынужденную дипломатичность Эндикотта, была открытой, то по отношению ко вторым на родине она скрывалась, а в колонии стала определенной, но по возможности маскировалась, чтобы не вызывать ответных мер властей метрополии[57]. Следует помнить, что Массачусетская компания при всем влиянии, которое оказывали на нее пуритане, не была пуританской, тем более компанией пуритан-конгрегационалистов. Это была акционерная компания по колонизации заморской территории в целях получения доходов от вложенного капитала. Ее пайщиками стали более 100 человек. Большинство из них — лондонские торговцы, а также владельцы предприятий и мастерских (кожевенных, железоделательных, оружейных, пивоваренных и пр.). Они были обеспокоены высылкой из колонии Браунов[58] и, вероятно, старались взять под свой контроль деятельность компании и губернатора колонии.

28 июля 1629 г., как следует из протокола заседания членов компании, Крэдок предложил: «Для прогресса колонии, стимулирования и поощрения к переезду туда состоятельных и высокопоставленных людей, а также их семей и по другим серьезным соображениям передать управление колонией тем, кто будет там жить, не оставляя их в подчинении здешней Компании, как это имеет место сейчас». Участники заседания решили до вынесения постановления «серьезно обдумать» предложение и еще раз его обсудить, «ведя дело секретно, чтобы оно не получило огласки»[59].

Даже не зная последующих событий, трудно усомниться в том, что предложение Крэдока не было экспромтом; что он выступил с ним, имея в виду желание каких-то «состоятельных и высокопоставленных» лиц возглавить колонию. Если бы не подразумевались «другие серьезные соображения» (религиозные), кроме обычных организационных и коммерческих, то вряд ли было бы необходимо «вести дело секретно».

Прошло немногим меньше месяца, и 26 августа в Кембридже появился на свет документ, составленный 12 членами компании, получивший название «Кембриджское соглашение»[60]. Документ гласил:

«После должного рассмотрения положения колонии в Новой Англии, в которой мы заинтересованы, мы, нижеподписавшиеся, учитывая важность начинания для будущего, славы Божьей и блага церкви; а также принимая во внимание трудности и разочарования, которые можно предвидеть при осуществлении стоящей задачи;

Соглашение подписали уже знакомые нам Р. Сэлтонстолл, А. Джонсон, Дж. Хэмфри, У. Вэссал, И. Ноэлл, У. Пинчон, Т. Дадли (управляющий имением графини Бриджит Линкольн), а также Джон Уинтроп, Томас Шарп, Уильям Калборн, Николас Вест и Келлам Браун — все люди «состоятельные и высокопоставленные»[61]. 28 августа предложение участников соглашения было принято Общим собранием компании. Это делало будущих правителей колонии самостоятельными и в некоторой мере более ответственными за управление ею, чем руководителей компании, остающихся в Англии.

Во избежание каких-либо возражений со стороны королевских властей, в частности Тайного совета, ведавшего делами колоний, принятое решение не доводили до их сведения. И не случайно. Из 125 тогдашних членов компании на собрании присутствовали только 27 человек (из них семь — подписавшие соглашение)[62]. Слишком многое проступало за словами: «благо церкви», «осуществление стоящей задачи», «наше дело», «намеченное предприятие». О многом говорил и тот факт, что уже знакомые нам лица и новые — 413 подписавших Кембриджское соглашение — были бесспорными пуританами. Действия в Массачусетсе Эндикотта и Скелтона в какой-то мере раскрывали замыслы этих людей. Кем они были, можно представить себе, познакомившись ближе с одним из них — будущим губернатором колонии Дж. Уинтропом[63].

Джон родился в 1588 г. в графстве Суффолк. Его отец сквайр Адам Уинтроп учился в Кембридже и стал финансовым контролером двух университетских колледжей. Однако прежде всего он был рачительным хозяином своего манора Гротон, купленного дедом Джона при секуляризации Генрихом VIII монастырских земель, и непременным участником общественной жизни графства. По своим религиозным взглядам принадлежал к умеренным пуританам. Джон тоже учился в Кембридже и стал юристом. 18-летним, по воле отца, он женился, округлив тем фамильное поместье. В 1615 г. жена умерла, оставив ему четверых детей. Джон женился вторично, но через год вновь овдовел. В 1618 г. он женился в третий раз. К этому времени он сделался владельцем Гротона, а после смерти отца в 1623 г. — главой семьи. В 1628 г. умерла его мать.

ДЖОН УИНТРОП

Первое время своей самостоятельной жизни Джон успешно практиковал в качестве судьи у себя в графстве, а с 1627 г. — в Лондоне при суде по делам опеки. Как пуританин, более ревностный, чем отец, как юрист, знавший по своему опыту правительственную политику подчинения судей королевской власти, как свидетель тогдашних бедствий своей страны, Джон не мог примириться с существовавшими порядками. Еще в 1624 г. он — вместе с другими сквайрами Суффолка — податель петиции, в которой перечислялись многочисленные пороки государства («папизм», казнокрадство, судебная волокита, произвольное налогообложение и др.) и излагались доводы в пользу проведения реформ[64]. Джон поддерживал дружественные отношения с членами парламента — пуританскими оппозиционерами, участвовал в парламентских выборах.

Несмотря на все усилия, в условиях общего экономического упадка в стране хозяйственные дела не ладились. Стали появляться долги. Имение пришлось поделить с тремя взрослыми сыновьями. Старший из них, тоже Джон, проявлял беспокоившие отца авантюристические наклонности. Он не пожелал идти проторенным путем и стать юристом. Вместо этого ушел в солдаты, а потом отправился в путешествие по Средиземному морю. Второй сын, Генри, после неудачной попытки основать в Вест-Индии табачную плантацию вернулся на родину разоренным. Плохо учился в Кембридже сын Форт, которого отец хотел видеть священником.

Весной 1629 г. король, мы знаем, распустил парламент. В том же году Джон по какой-то причине оставил или лишился места в суде опеки. Он утешал себя и жену Маргарет рассуждениями о том, что истинно верующему не страшны бедность и унижения. Но одновременно он искал способ поправить свои материальные дела. Это и привело его в Массачусетскую компанию, деятельность которой представлялась ему успешной и многообещающей. «Мы можем радоваться этому в столь тяжелые и бедственные времена, — писал он Маргарет и продолжал: — Моя дорогая жена, я глубоко убежден, Бог сильно накажет нашу страну и очень скоро; но пусть будет утешением, что самое страшное, что может произойти, явится средством… привести нас ближе к Господу нашему Иисусу Христу и укрепить Его царство. Если Господь сочтет это нужным, Он предоставит убежище и укрытие для нас и наших близких…»[65].

Итак, надежда на то, что материальное положение поправится, мысль об «убежище и укрытии», где можно быть «ближе к Господу». То и другое связано с Массачусетской компанией, а та — с Америкой. Уже были известны подробности о Новом Плимуте — колонии первых религиозных оппозиционеров, именно там нашедших «убежище и укрытие». Уже основал пуританскую колонию Эндикотт. Незадолго до отправки цитировавшегося письма вышла в море вторая пуританская экспедиция в Массачусетс. С этой экспедицией хотел плыть сын автора письма, Джон, — Уинтроп-младший, как принято именовать его в американской исторической литературе[66]. Отец отговорил, советуя подождать[67]. Как видно, он решал вопрос для себя.

Решение окончательно созрело в конце июля –

В конце июля Уинтроп и его свояк Эмануэл Даунинг отправились из Суффолка в Линкольншир для встречи в Семпрингхэме (Татершелл) с родственниками графа Линкольна, ведущими деятелями Массачусетской компании — А. Джонсоном и Дж. Хэмфри[68]. По дороге, когда проезжали болото, лошадь Уинтропа упала и чуть не утопила всадника. Но он выбрался невредимым. Впоследствии Уинтроп (и многие его биографы) считал происшедшее божественным знамением, определившим ему, специально для этого спасенному, ведущую роль в делах компании и колонии[69]. Во время бесед в Семпрингхэме, длившихся несколько дней, обсуждались, судя по всему, проекты переселения в Америку и, в частности, кандидатура возможного руководителя новой экспедиции. Весьма вероятно, что губернатор Крэдок знал об этой встрече, может быть, даже участвовал в ней, во всяком случае был информирован об ее итогах, что побудило его выступить 28 июля со своим предложением. По возвращении домой Уинтроп, как принято считать, созвал членов своей семьи и друзей-соседей, которым изложил содержание документа, носившего название «Доводы в оправдание колонизации Новой Англии».[70].

Первые два довода обосновывались религиозными мотивами: создание в Новой Англии плацдарма для борьбы против «царства Антихриста», созданного в Америке иезуитами, явилось бы большой заслугой «перед Богом»; протестантские церкви Европы находятся в состоянии разброда, и им угрожают те же несчастья, которые обрушились на английскую протестантскую церковь: не предназначает ли «Господь» Америку «в качестве убежища для тех, кого Он намерен спасти от всеобщих бедствий»?

Следующие несколько доводов (3–6) относились к материальным сторонам жизни: Англия перенаселена, народ страдает от голода и нищеты, от политического неустройства, духовного брожения, хозяйственной неустойчивости; даже состоятельные люди не могут жить прилично и быть уверены в будущем; трудно дать образование детям и невозможно оградить их от разлагающих влияний; люди бедствуют на нескольких акрах земли, тогда как в «саду Бога», за пределами Англии, они могут иметь сотни акров земли, гораздо более плодородной.

Довод седьмой состоял в утверждении, что для христианина нет дела более похвального, чем «помочь росту и поддержать особую церковь (particular church), переживающую еще свое детство», а также объединить свои силы с силами других истинно верующих, которые собираются покинуть Англию.

Следующий довод (8) являлся как бы кратким изложением идеи Кембриджского соглашения: присоединение к указанной церкви «благочестивых, богатых и преуспевающих людей», готовых отправиться в Америку, «послужит предприятию». И последний: следует полагать, что именно «вмешательство Бога» в пользу «Его церкви» уже обеспечило присоединение к предприятию «мудрых благочестивых людей» и священников, а также тех, кто содействует этому предприятию, «внося свои деньги, давая полезные советы и оказывая помощь другими способами».

Как бы ни были убедительны общие доводы в пользу Новой Англии, всякий, думавший об отъезде туда, для окончательного решения определял, разумеется, свои личные «за» и «против». Сделал это и старший владелец Гротона. Он составил «Частные [особые] соображения, относящиеся к случаю Джона Уинтропа»[71]: 1) его отъезд обусловливает отъезд других лидеров предприятия; 2) материальные затруднения лишают его возможности сохранять, оставаясь в Англии, прежний образ жизни[72]; 3) его просят ехать, ценя его влечение к исполнению религиозного долга, влечение, которое он замечает в себе и сам; 4) «если он упустит этот шанс, то талант к исполнению общественных обязанностей, которым его наградил Бог, будет погребен»; 5) его жена и старшие сыновья согласны отправиться с ним.

Изложенные документы весьма красноречивы и дают достаточно четкое представление о мотивах пуританской эмиграции, о способах ее духовного обоснования, а также о личных мотивах Уинтропа, сквайра, материально стесненного, но с достатком.

По авторитетному утверждению американского ученого Чарлза Э. Бэнкса, «те немногие, кто был связан родственными узами с титулованной знатью и джентри, практически все хорошо известны и были известны со времен своего приезда в Америку… У лордов с их манориальными поместьями не было оснований эмигрировать, так как, владея землей, они в достатке жили и дома, а потому у них не было ни нужды, ни желания бросать эту землю. Наши потомки, наоборот, в течение многих поколений были тенантами, испытывавшими земельный голод». И далее: «Только некоторые из них — фригольдерами…»[73].

Добавим, большинство потомков будущих американцев, которые эмигрировали в описываемое время в Виргинию, Новый Плимут, а теперь в Массачусетс, были по преимуществу бывшими тенантами и фригольдерами. То были люди, сорванные с мест развитием в Англии капиталистических отношений, экономическими сдвигами и социальными конфликтами, люди, в своем значительном большинстве из бедных или разорявшихся семей, люди, недовольные своим положением, которые искали за океаном спасения от нищеты и преследований за бедность и бродяжничество (что расценивалось властями как «леность»), за религиозные взгляды, не совпадавшие с официальными[74]. Именно эти люди в качестве сервентов составили половину, если не большинство, членов пуританской экспедиции 1629 г.[75] Их было много в экспедиции Уинтропа[76], о которой вскоре пойдет речь, и в последующих.

Это вовсе не опровергается заключением Тимоти Холла Брина и Стефана Фостера — авторов интересной исследовательской статьи о группе эмигрантов, уехавших в Америку в 1637 г. Они писали: «Богатые или бедные, никто из эмигрантов не был безнадежно разорен в момент, когда принимал решение покинуть Англию и переселиться в Америку»[77].

Во-первых, речь идет только об одной небольшой экспедиции. Во-вторых, авторы называют только одного эмигранта, которого можно считать относительно богатым, — знакомого нам Эдварда Джонсона (его имущественное положение напоминало положение Уинтропа), а также нескольких зажиточных ремесленников и трех йоменов[78]. В-третьих, по подсчетам авторов, в экспедиции 1637 г. насчитывалось 56 сервентов, — как можно судить, мужчин, — что превышало число свободных совершеннолетних мужчин (49). В-четвертых, неясно, были ли сервенты («подмастерья»)[79] среди детей (117). В-пятых, «безнадежное разорение» не обязательный признак эмигранта.

Социально-экономические процессы, происходившие в Англии, не только разоряли, но и лишали уверенности в завтрашнем дне. Страх теряющего что-то, из последних сил сохраняемое, нередко больший, чем страх уже все потерявшего, иногда к этому привыкшего. Таков был, например, страх у Уинтропа и ему подобных. Нет ничего удивительного, что в экспедиции 1637 г. большинство составляли ремесленники, в частности ткачи. Если не все из них были разорены или разорялись, то, не говоря уже о религиозных и политических мотивах, они были свидетелями разорения многих и многих своих коллег. Этого не отрицают авторы статьи. Это общеизвестно[80].

Таким образом, могло случиться, что в небольшой экспедиции 1637 г. не было «безнадежно разоренных», но это не меняло сути эмиграционного процесса. Ведь и особенностью начавшейся эмиграции пуритан было не только то, что сервенты составляли большую часть переселявшихся,

Пилигримы эмигрировали из Англии в 1608 г. Эмигрировали наиболее притесняемые и те, чье разорение шло быстрее. С того времени положение ухудшилось. Соответственно увеличилось число людей, готовых ехать за океан хотя бы сервентами. Появились люди, готовые эмигрировать и в то же время располагавшие средствами, чтобы приобрести сервентов в расчете на их труд в Америке (с ними и за ними ехали преследуемые священники-нонконформисты). Общественное положение, деньги, авторитет знатоков Священного писания и личная энергия неизбежно делали их обладателей руководителями ими задуманного и осуществляемого плана. То было эмбриональное развитие отношений, обусловленных рождением в тогдашней Англии нового господствующего, буржуазного, класса.

Не случайно в анализируемых нами документах четко определялся кальвинистский принцип «земного призвания»[81] (например, № 3 и 4 «Частных соображений»). Сюда прилагали идею о том, что преуспеяние в делах, а значит, состоятельность — признак «избранности». Приводили слова пророка Исайи: «…хотя бы сыны Израилевы были числом, как песок морской,толькоостаток спасется» (Послание к римлянам, IX, 27). Отсюда было не очень далеко до упоминавшейся идеи о двух церквах: «избранных» (преуспевающих, состоятельных) и остальных — «обреченных» (обездоленных, неимущих). Правда, это не вязалось с основным догматом кальвинизма о «неизреченном божественном предопределении» человеческой судьбы, об избранности человека к «спасению» или «осуждению», избранности, мотивы которой вне человеческого разумения и познания. Тем не менее в силу духовного компромисса указанные принципы и идеи уживались рядом. Так же как жила зыбкая идея сосуществования конгрегационализма и государственной церкви. Уживались и жили с трудом: в сфере логики и в умах людей. Уживались и жили далеко не во всех умах. Об этом в значительной мере наше дальнейшее повествование.

Причастность Дж. Уинтропа к составлению «Доводов» и необходимость для пего изложения «Частных соображений» определялись не только материальной и духовной заинтересованностью в предприятии, но и той ролью, которая теперь ему в этом предприятии предназначалась. 20 октября Уинтропа избрали управляющим компании и губернатором колонии. Сообщая жене о случившемся, он писал, что это «Бог призвал его» и «оказал ему большее доверие», чем то, на которое он, Уинтроп, «мог сам считать себя достойным»[82]. В тот же день заместителем губернатора избрали Хэмфри, а ассистентами — Сэлтонстолла, А. Джонсона, У. Вэссала, Пинчона, Шарпа и др. Так как Хэмфри не смог ехать с экспедицией Уинтропа, на его место уже при отплытии избрали Томаса Дадли.

Финансовых средств на подготовку и отправку экспедиции у компании, имевшей долг в 2500 ф. ст., явно не хватало. Поэтому еще 30 ноября 1629 г. группа «предпринимателей» (undertakers), состоявшая из 10 человек, взяла на себя обязательство в течение семи лет субсидировать дело (the joint stock). В качестве компенсации им причиталось 5% прибылей компании. Кроме того, им причиталось получить 50% доходов от добытых в колонии мехов. Они получали монополию на солеварение, право на снабжение колонии и транспортировку туда поселенцев (по фиксированным ценам). Они же определяли условия подписки на акции компании (the common stock) и условия их распределения. Пайщикам при доле участия в 50 ф. ст. полагалось получить в Массачусетсе 200 акров земли (позже — 400) и по 50 акров на себя, каждого члена семьи и едущих с ними сервентов[83].

Одновременно с урегулированием финансовых дел покупали корабли, инвентарь, продовольствие. Несколько кораблей снарядил Крэдок. Уинтроп пожертвовал для этой цели по тем временам очень значительную сумму, которую выручил за продажу Гротона[84].

Велась устная и письменная пропаганда, направленная на привлечение к экспедиции людей. В 1630 г. в Лондоне издали небольшую книгу под названием «Колония Новая Англия. Краткое и правдивое описание достоинств и недостатков этой страны». Имя автора на ней не стояло, но значилось: «Написана его святым преподобием, ныне там проживающим». Как явствовало из первых строк текста, это должно было служить гарантией добросовестности изложения: «…проповеднику истины не подобает быть распространителем лжи в какой бы то ни было степени, и поэтому я стараюсь сообщить о Новой Англии только то, что частично видел собственными глазами, а частично слышал и узнавал из уст честных верующих, которые, прожив в стране значительное время, приобрели опыт и сведения о положении в ней и которым я доверяю как самому себе». Проповедником был Хиггинсон, отправивший свой труд на родину незадолго до смерти, постигшей его в сентябре 1629 г.

Труд этот во многом похож на те, в которых ранее и другими авторами превозносились блага Нового Плимута, Виргинии да и той же Новой Англии. Исключая мелочи (москиты летом, снег и мороз зимой, обилие змей, нехватка людей и домашних животных), страна, по словам Хиггинсона, предоставляла приезжавшим все условия для «комфортабельного существования».

«Но то, что доставляет наибольшую радость и является защитой от всех зол и опасностей, — это наша истинная религия и священные предписания всемогущего Бога, которые проповедуются среди нас… Мы не сомневаемся, что Бог будет с нами, аесли Бог будет с нами, кто сможет быть против нас?»[85]. Автор или издатель, чтобы выделить заключительные слова, подчеркнул их. Мы обратим внимание на другие: «Наша истинная религия и священные предписания… которые проповедуются среди нас». Речь шла о пуританском конгрегационализме.

Набор колонистов шел успешно. Кроме увлекающих картин далекой страны, на людей в большей мере действовала другая приманка. Каждый будущий колонист, оплативший свой проезд, должен был получить в Массачусетсе 50 акров земли (не считая пол-акра под постройку дома) и больше, если ехал с семьей. Кто оплачивал часть проезда — столько же, по с условием определенное время работать на колонию (день работы — 3 ш.). Колонисты, не являвшиеся пайщиками, могли «держать и наследовать свои земли за исполнение каких-либо работ в определенные дни в году».

СервентамМассачусетская компания с самого началаникакого земельного участка не гарантировала.50 акров земли по истечении срока контракта причиталисьхозяинусервента в качестве компенсации за провоз и содержание последнего[86]. Более того, в инструкции Эндикотту от 28 мая 1629 г. говорилось: «Расходы, которые несет компания, посылая сервентов, очень велики[87]; возмещение расходов (по воле Бога) зависит от работы и усердия этих сервентов; а посему мы хотим, чтобы Вы назначили старательных и бдительных надсмотрщиков для каждой семьи; они должны следить, чтобы все использовались на той работе, для которой они предназначены. А для того чтобы Вы там, а мы здесь могли следить, как сервенты используют свое время, мы посылаем Вам несколько регистрационных книг, которые мы просим Вас распределить среди вышеуказанных надсмотрщиков; им

Учитывая, что ведение регистрационных книг могло оказаться в условиях колонии неуместным и обременительным делом, предписывалось в таком случае требовать суммарный отчет за неделю. И далее: «А для лучшего управления и руководства нашими людьми, особенно такими, которые небрежны и нерадивы при исполнении своих обязанностей или совершают другие нарушения, мы считаем нужным возведение и использование — для наказания нарушителей и чтобы другим было неповадно следовать их примеру — исправительного дома»[88]. Намерения составителей инструкции совершенно ясны: максимально использовать труд сервентов, держать их в подчинении и страхе.

Тем не менее в тогдашних английских условиях обещание предоставить пропитание, одежду и кров, а также мечта, что, отработав положенный срок, удастся приобрести хоть крошечный участок земли (это удавалось некоторым сервентам Виргинии и Нового Плимута), делали свое дело. Набор сервентов шел успешно. К тому же распространялся слух о «богобоязненности» нанимателей, их жертвенности ради «святого предприятия».

Лидеры пуританской эмиграции не могли ставить каких-либо официальных препятствий для переселения в Массачусетс иноверцев. Однако они с самого начала старались отобрать наиболее лояльных. В этом отношении примечательно письмо Уинтропу его свояка Артура Тиндала: «После моего возвращения от Вас домой я был очень взволнован, думая о том, что я недостаточно убедительно ответил на вопрос, которому Вы придавали такое большое значение: является ли окончательным мое решение совладать с прихотями, прекратить праздные дискуссии и жить под властьювашейцеркви ивашегогражданского управления? …Я твердо и неотступно решил… все силы своей души и тела отдать… для служения вашему общему делу и перенести все трудности… которые ждут вас…»[89].

Экспедиция, как видно из Кембриджского соглашения, готовилась к марту 1630 г. Однако в море тогда вышли только два корабля: «Мэри энд Джон» (140 пассажиров) и «Лайон» (80) — из Плимута и Бристоля. Остальные собирались в Саутгемптоне, куда 10 марта прибыл с сыновьями Уинтроп, чтобы возглавить эскадру в 11 судов (700 человек, 240 голов крупного рогатого скота, 60 лошадей) — самую большую из покидавших Англию для целей колонизации.

Среди пассажиров[90] выделялись титулованные дворяне (Арабелла и ее брат Чарлз, дети графа Линкольна), сэр Ричард Сэлтонстолл, сквайры Джон Уинтроп и Айзек Джонсон, а кроме них четыре джентльмена, 17 человек, именовавшихся «мистер», — представители буржуазии и нового дворянства. Это были наиболее влиятельные и состоятельные люди, имевшие связи в аристократических кругах[91], в качестве ассистентов и членов компании занимавшие в экспедиции руководящее положение. К ним примыкали священники Джон Вильсон и Джордж Филлипс. В составе экспедиции было довольно много ремесленников и всевозможных специалистов (пекари, оружейники, кузнецы, мясники, столяры, портные, бондари, лекари, офицеры, рыбаки, каменщики и т. д.).

28 марта Уинтроп с борта флагмана эскадры «Арабеллы» отправил жене последнее письмо, написанное им в Англии, в котором подробно извещал о заключительных приготовлениях к отъезду, а также замечал: «…с каждым днем настроение наше повышается при виде того, как Бог сопутствует нам». Удручало губернатора только расставание с женой: «Мне очень тяжело оставлять тебя, но я знаю, кому я поручаю заботу о тебе. Ему самому…»[92].

29 марта, когда корабли уже стояли на рейде у о-ва Уайт, приехал проститься Крэдок. Он оставался, как было решено еще в декабре, главой вспомогательного лондонского отделения компании. В его задачу входило поддерживать торговые связи с колонией и следить за выполнением ею обязательств перед акционерами.

С Крэдоком на борт «Арабеллы» поднялся священник Джон Коттон — эрудит, известный всей Англии богослов, почитаемый пуританами священник-нонконформист[93]. На «Арабелле» он произнес прославившую его проповедь, известную под названием «Божественное благословение колонии»[94]. В основу ее был положен библейский стих: «И устрою я место для народа Моего, для Израиля, и укореню его, и будет он спокойно жить на месте своем, и не будет тревожиться больше, и люди нечестивые не станут более теснить его, как прежде» (Вторая книга царств, VII, 10). Заключил Коттой свою проповедь словами: «…больше всего вас должно вдохновлять то, что основанное Им Он будет поддерживать и защищать. Колония, основанная не Его праведной рукой, погибнет, но Его собственная будет процветать. Если Он обещает мир и безопасность, то что могут поделать враги? Не пренебрегайте строительством стен и укреплений, чтобы защитить себя, но пусть имя Божье будет вашей цитаделью, а Его благоволение — скалой-убежищем, словом, которое поддерживает небо и землю, когда они существуют. Аминь»[95].

7 апреля, уже на борту «Арабеллы», лидеры экспедиции подписали документ, известный под названием «Смиренная просьба». Его авторы обращались к «братьям» из англиканской церкви, включая тех, кто «не может постигнуть смысла нашего пути», чтобы они молились за успех начатого предприятия, участники которого «считают своей честью называть Англиканскую церковь, из которой они вышли, своей дорогой Матерью и не могут покинуть родную Страну, где эта церковь находится, без сердечной грусти и слез…»[96]. По существу это было повторением маневра Хиггинсона на корабле «Талбот»[97].

В какой-то мере маневр удался. Когда флот Уинтропа был в пути, Джон Уайт издал памфлет, в котором защищал колонизационную политику от тех, кто предполагал в пуританской эмиграции заговор против государства и англиканской церкви, — «Слово в защиту колонистов, или Исследование оснований для колонизации и ответ на обычные возражения. Вместе с изложением причин основания колоний в Новой Англии в ответ на вопросы тех, кто спрашивает о законности предприятия»[98]. Автор, в частности, отвергал утверждение, будто отбывшая экспедиция — «очаг раскола и мятежа, направленного на отделение и ниспровержение нашей церкви, как отродья Антихриста». Он ссылался на то, что уехавшие известны своей благонамеренностью, особенно Уинтроп: «Разве они показали себя невыдержанными людьми, склонными к раскольнической деятельности, беспокоящими нынешнее правительство?» И у Христа оказался Иуда. Если и среди них найдется какой-либо сепаратист, то «для их собственной безопасности им нет смысла держать его среди них».

В «Заключении ко всему труду» Уайт писал: «…хотя в продажный и бездарный век, в котором мы живем, все наши действия направлены и определяются главным образом частными интересами, а искренние намерения содействовать всеобщему благу… вызывают удивление, тем не менее можно найти еще человека, который пренебрег бы легкой жизнью и выгодами, чтобы сделать добро церкви и сослужить службу Богу…»[99].

А в это время из Массачусетса уже были высланы Брауны. Там уже существовала конгрегационалистская церковь. О последнем Эндикотт не сообщал в Англию. Более того, он нарочно скрывал этот факт. Судя по его письму, цитируемому Уайтом, он клялся в

Позже Уайт раскается в своей доверчивости и осудит ригоризм массачусетских пуритан. Но еще до этого, может быть, вслед отплывшей экспедиции или несколько позже, приверженцы англиканизма пели песню, содержавшую оскорбления в адрес пуритан. Они именовались в ней «сектантами», «мнимыми избранниками», «отродьем», «ренегатами» и «псевдонабожной дрянью». С ними вместе рекомендовалось отправить в Новую Англию всех худших обитателей тюрем, публичных и сумасшедших домов: «Такнашацерковь, очистившись, обеспечит свою и государственную сохранность», — были заключительные слова песни[101]. Иначе говоря, маневр удался лишь отчасти. Однако настолько, чтобы экспедиция могла выйти в море.

Упоминавшийся Эдвард Джонсон назвал подобное отношение к пуританам бесчинством «папствующих типов». Он писал: «…как раз в это время Христос — прославленный владыка своих церквей — выводит армию людей из Англии, чтобы освободить свой народ от долгого рабства под игом прелатов; а так как каждый уголок Англии был заполнен яростью злобных врагов, Христос создает Новую Англию для сбора там своих первых сил»[102]. Мы помним в его прокламации: «…где Господь создаст новые небеса и новую землю, новые церкви и новое сообщество».

Полное название книги Джонсона — «Чудотворное Провидение Сионского Спасителя в Новой Англии». С жаром, не остывавшим до последней строки, автор стремился убедить читателей в том, что история Массачусетса в целом и в частности — дело, вершимое самим Христом через «воинство Его» — пуритан-конгрегационалистов. Так было положено начало концепции о «миссии в дебри», осуществленной в Америке английскими пуританами, о миссии, которая заключалась в создании «Нового Ханаана», или «Нового Израиля», «Нового Иерусалима», как больше любили говорить пуритане. Именно к этому призывал Коттон в проповеди на «Арабелле».

Указанная концепция с течением времени вошла составной частью или растворилась в другой, согласно которой главный, если не единственный, фактор, вызвавший пуританскую эмиграцию, — духовный[103]. Ее противники утверждают, что главный фактор эмиграции пуритан социально-экономический[104]. Действительно, не говоря о прочем, пуритане оказались в Америке не первыми англичанами и не единственными. До них приверженцы официальной церкви основали там Виргинию, сепаратисты — Новый Плимут, а позже католики — Мэриленд.

Тем не менее Бэнкс увлекся, когда писал об Уинтропе: «…совершенно очевидно, что его решение базировалось скорее на материальной, чем на духовной основе. Он не оставил никаких следов, которые говорили бы о его неудовлетворенности существующей англиканской церковью. И ни в одной из своих последующих бумаг он также не делает ни одного намека, из которого можно было бы заключить, что религиозные преследования, неприемлемые проповеди или обряды повлияли на его решение продать фамильный манор и потерять привычные удобства, чтобы начать жизнь в неведомых дебрях почти неизвестного континента. По его собственному признанию, то были фунты, шиллинги и пенсы, сокращавшиеся доходы и несходившиеся балансы — вот что заставило его бежать от политических и экономических условий, при которых другие остались бороться и в конце концов победили»[105].

Бэнкс увлекся, так как «совершенно очевидно», что «следы» духовной неудовлетворенности налицо. Налицо также вера в свою «избранность Богом», если не для «спасения», то по крайней мере для взятых на себя обязательств.

Крайности противостоящих концепций породили стремление найти среднюю линию. Брип и Фостер писали в упоминавшейся статье: «Всякая попытка отделить одну причину от другой кажется не просто безнадежной, но и антиисторичной — плохо поставленным вопросом… Традиционное или — или:илирелигия,илиэкономика — не имеет смысла»[106]. От себя скажем, возвращаясь к Бэнксу: разве те, кто «в конце концов» победил, не были пуританами? Разве экспедиция Уинтропа по своему составу не напоминала будущую парламентскую армию?

Английская революция не была только «пуританской»[107]. Она была буржуазной антифеодальной революцией. Но религия пуритан дала революционерам знамя, под которым они одержали победу. Исследуемый момент падает на этап предреволюционной борьбы, когда политические интересы и цели возможных революционеров были покрыты религиозной завесой гораздо больше, чем в последующие годы решительных боев. Это не означало отрешения от материальных интересов. Они непременно присутствовали. Порой в форме, весьма циничной для верующего. Многозначительны, например, слова Джона Уайта из упоминавшегося памфлета: «Что стоило бы состоятельным купцам и джентльменам раскошелиться на 25 или 50 ф. ст. для распространения Святого писания?.. Что за позор был бы для религии, которую мы исповедуем, если мы откажемся купить возможность распространения Святого писания так дешево, когда папская партия не жалеет огромных сумм для пропаганды идолопоклонства и предрассудков?.. Тот не потерял, кто сделал Бога своим должником»[108]. Но это значило одновременно идти на материальный риск, а пускаясь в экспедицию, подвергать опасности собственную жизнь и жизнь своих близких. Смелость бегства, предшествующая смелости, ведущей в открытый бой. В обоих случаях — под религиозным знаменем.

С верой ли? В какой мере? Это зависело от индивидуальности каждого, и нет мерила, во всяком случае у историка, для точного определения искренности, глубины, самоотверженности веры того или иного человека, а с другой стороны, для определения степени лицемерия, ханжества, корысти и политиканства верующего или неверующего. Но, как убедительно показали в своем труде В. М. Лавровский и М. А. Барг, «современные исследователи пуританизма больше не сомневаются в искренности и глубине охватившего массы религиозного энтузиазма… Это был энтузиазм людей, обретших пророков грядущего общественного переворота, к которому они давно стремились и который теперь провозвестили от имени Господа Бога… Вопиющему сословному неравенству людей феодального мира пуританизм противопоставлял абсолютное равенство людей перед Богом… Ничто не могло сделать стюартовский режим более омерзительным, более порочным в глазах человека из народа, ничто не могло его с большей безусловностью осудить на „конечную гибель“, чем название „погрязший в грехах Вавилон“. Ничто не могло более наглядно раскрыть роль прелатов английской церкви, чем название „слуг дьявола“»[109].

Известно, какую роль сыграл и какой путь проделал пуританизм во время Английской революции. Во всяком случае литература на русском языке по этому вопросу общедоступна. Что касается интересующего нас вопроса, то, если не касаться судьбы отдельных людей и их судьбу не рассматривать в отрыве от исторической обстановки, в которой они жили, можно сказать, что эмиграция пуритан в Массачусетс не определялась чисто

Наша задача ответить на вопросы: что сталось с теми, кто уехал из Англии в Америку, неся то же знамя пуританизма, под которым совершалась революция; насколько совпали видимые ими при отъезде цели с результатами их жизни и деятельности в Америке?

ГЛАВА ВТОРАЯ

ОСНОВАНИЕ «ГОРОДА НА ХОЛМЕ»

«…Продолжим наше повествование, продолжим со слезами на глазах… Пока корабли еще не отплыли, станем свидетелями того, как эти мужчины, женщины и дети произносят последние слова прощания со своей родиной, близкими, друзьями и знакомыми», — так писал Эдвард Джонсон[110]. А у капитана Джона Смита читаем: «…м-р Джон Уинтроп… человек столь же достойный, сколь и состоятельный, отправился в путь, обеспеченный самым наилучшим образом (с ним ехало около 600–700 человек)»[111].

Около 10 часов утра 29 марта «Арабелла» и другие корабли поставили паруса и вышли в море. В ночь со 2 на 3 апреля, во время стоянки в Ярмуте, два будущих колониста просверлили бочонок с водкой и изрядно поживились ею. Злоумышленников обнаружили и в наказание надели колодки. Главного виновника на следующее утро публично выпороли и целый день держали на хлебе и воде. 6 апреля колонисты, которым предстояло нести в Америке военную службу (Landmen), под руководством капитана корабля тренировались в стрельбе из мушкетов. Леди Арабелла, несколько джентльменов и мистер Джонсон отправились в это время на берег «освежиться»; 7-го подошли остальные корабли экспедиции. Взяли курс на Плимут. Здесь двух молодых драчунов наказали хождением по палубе со связанными руками до самой ночи при холодной, сырой и ветреной погоде. Пока не принес извинения, сидел в колодках юноша, позволивший себе произнести бранные слова. Рассказав об этом в своем «Журнале»[112], Уинтроп, стремясь предотвратить неверные толкования, добавлял, что в отличие от упомянутых на корабле имеется много молодых людей, «которые ведут себя хорошо и выполняют все распоряжения» (У, I, 30). Во всяком случае дисциплина поддерживалась весьма строго.

Наконец 9 апреля 1630 г. расстались с английскими берегами и вышли в открытое море, встретившее их штормом и дождем, которые, то стихая, то усиливаясь, не прекращались почти все время, осложняя задачи руководителей экспедиции. А кроме обычных забот переселенцев, плывущих через океан, их занимали и другие. Как организовать будущую жизнь? По Библии — это было ясно. Но на это претендовали многие, в частности сепаратисты Нового Плимута. Следовало сформулировать «истинные» принципы организации общества. Уинтроп, взявшись за дело, составил «Образец христианского милосердия»[113].

Уинтроп обращался к понятиям «Соглашение о деяниях» (Covenant of Works), «Естественный закон» (Law of Nature), «Соглашение о милосердии» (Covenant of Grace), или «Закон о милосердии» (Law of Grace)[114]. Эти теологические понятия появились как развитие идеи Кальвина о предопределении. Роковое, не объясняемое человеку и не постижимое человеком божественное предопределение внушало верующим неотступное стремление как-нибудь открыть секрет праведной жизни, которая давала бы надежду на «спасение». Преуспеяние в земном «призвании» давало какую-то надежду, но оставляло открытым главный вопрос: как «спастись», искупить первородный грех? Догматический кальвинизм не давал на него ответа. Либеральные кальвинисты — ремонстранты, возглавляемые Арминием, проповедовали мысль об ответственности человека за свое «спасение», зависящее от глубины веры, благочестия. Синод кальвинистов в Дорте (1618–1619 гг.) осудил ремонстрантов. Английские кальвинисты обвиняли в «арминианстве» англиканскую церковь. Тем не менее среди части пуритан, особенно пуритан-конгрегационалистов, созревал компромиссный (опять!) ответ на поставленный вопрос.

Ход рассуждений ортодоксальных кальвинистов был приблизительно следующим. Бог, сказав Адаму, «от всякого дерева в саду ты будешь есть; а от дерева познания добра и зла — не ешь от него» (Бытие, II, 16, 17), оставил ему свободу выбора («Соглашение о деяниях»). Вкусив от дерева познания, Адам и Ева доказали своим поведением, что человек не достоин пребывания в Эдеме, что «Естественным законом» для него является грехопадение в самом широком смысле этого слова (нравственном и общественном). За это «Всевышний» проклял человечество и отказался от него, предоставив «абсолютную свободу», но неисповедимой волей своей предопределил одних к гибели, а других к спасению. Человеку не суждено знать этой воли.

Жаждущие «спасения» пуританские теологи обнаружили обнадеживающее указание в словах Ветхого завета: «…Господь явился Авраму и сказал ему: Я Бог всемогущий, ходи предо Мною и будь непорочен… Будет тебе имя Авраам; ибо Я сделаю тебя отцом множества народов… Я буду Богом твоим и потомков твоих после тебя» (Бытие, XVII, 1–8). Бог, иначе говоря, со времени Авраама допустил как бы новое соглашение, обязующее людей к исполнению божественных предначертаний как в частной, так и в общественной жизни (государство, семья, право, призвание, имущество и т. д.). «Естественный закон» в этих условиях — соблюдение людьми этих предначертаний, изложенных, в частности, в «Пятикнижье» Моисея. С явлением Христа существовавшее новое соглашение сделалось «Соглашением о милосердии», ибо «Спаситель» своей искупительной жертвой дал надежду на духовное «возрождение» (regeneration) и «спасение». Далее приверженцы «Соглашения о милосердии» не шли, боясь уйти к «армипиапству».

Мы еще вернемся и к «Соглашению о милосердии», и к «Соглашению о деяниях». Пока обратим внимание на то, что Уинтроп в своем «Образце» исходил из прецедента — «Соглашения между Богом и людьми». Участники экспедиции тоже заключили соглашение, отправляясь в Америку с определенной целью и на определенных условиях. Это — «гражданское соглашение» (civil covenant). Но так как они проникнуты стремлением следовать священным заветам и, следуя именно им, заключали гражданское соглашение, то одновременно они «вступили в соглашение с Богом». Это возлагает на них теперь обязанность следовать священным заветам особенно строго.

«Всемогущий Бог, — писал губернатор, — в своей святости и мудрости так определил условия человеческого существования, чтобы во все времена кто-то был беден, а кто-то богат, кто-то стоял выше и обладал властью и достоинством, а другие — ниже и находились в подчинении». Он продолжал: «Всемогущий Бог установил имущественное неравенство; является очевидной истиной, что один человек оказывается в большем почете, чем другой, и т. д., не для него самого и в силу собственных дарований, но во славу Создателя и для всеобщего блага его создания — человека».

Таков был «образец», фундаментальный принцип, которым Уинтроп намеревался руководствоваться, организуя общественную жизнь колонии: принцип вечности социального и имущественного неравенства. Это предполагало соответствующие и прочные общественные институты, «ибо является истиной, что личные состояния не могут быть сохранены при крушении общественных институтов».

Уинтроп говорил о

Уинтроп не предлагал конкретных форм организации общественной жизни колонии и не говорил о коммерческих задачах компании. Но он определил религиозные цели переселения, которые рассматривались им как поощряемый образец «служения Богу»: «Мы обнаружим, что Бог Израиля находится среди нас, когда десятеро из нас будут способны противостоять тысяче наших врагов, когда Он сделает нас достойными и прославленными, чтобы люди говорили о процветающих поселениях: Новая Англия — творение Бога». И далее: «Мы должны иметь в виду, что будем подобны городу на холме и глаза всех будут устремлены на нас; поэтому, если мы будем кривить душой перед Богом в деле, которое мы начали, и таким образом вынудим Его лишить нас помощи, которую Он нам сейчас оказывает, мы ославим себя и станем притчей во языцех для всего мира, мы откроем уста врагов для хулы путей Господних и всех деяний во имя Бога».

За этими словами стояло пророчество Исайи: «…гора дома Господня будет поставлена во главу гор, и возвысится над холмами, и потекут к ней все народы… И будем ходить по стезям Его. Ибо от Сиона выйдет закон, и слово Господне из Иерусалима» (Исайя, II, 2, 3). Да и сами слова походили на пророчество. Однако пуритане избегали открытого мессианства, не признавали «божественных откровений», приходящих к верующим свыше. Поэтому Уинтроп расположил свой город не на горе, стоящей «во главе гор», даже не просто на горе, а всего-навсего на холме: «Мы будем подобно городу на холме» (We shall be a Citty upon a Hill)[115].

Иначе говоря, предполагалось воздвигнуть «Новый Иерусалим» грешными руками людей, но следуя «по стезям Его».

Неизвестно, как восприняли путешественники прочитанный им «Образец». Уинтроп ничего не пишет об этом в «Журнале». Ему, как видно, казалось важнее рассказать о Столкновении двух кораблей экспедиции, о встрече с фламандцами, плывшими из Бразилии, о шторме и морской болезни, которые «нарушили распорядок дня и помешали молиться» (У, I, 31), о загрязнении пушечной палубы, о ссоре между моряками и пассажирами, а также о других путевых происшествиях.

В субботу, 12 июня 1630 г., «Арабелла» подошла к американскому берегу. «…Воины Христа впервые вступили на землю Западного полушария… Они высадились на северном берегу реки Чарлз у небольшого острова, называемого Ноддл, где жил тогда некто м-р Сэмюэл Мейврек… На острове он построил небольшой форт… и установил 4 мортиры для защиты от индейцев»[116]. Там путешественники встретили Уильяма Пирса, чей корабль стоял неподалеку, и колониста из Нового Плимута Исаака Эллертона. Пирс, Эллертон, а затем и прибывшие позже Эндикотт и Скелтон поднялись на борт „Арабеллы“. Мы, ассистенты, а также некоторые другие джентльмены, а также часть женщин и наш капитан поехали с ними в Наумкек [Наумкеаг, Сейлем], где отведали оленьего паштета с хорошим пивом; вечером мы вернулись на наш корабль, исключая нескольких женщин, оставшихся на берегу.

Тем временем большинство наших людей сошли на берег у мыса Энн, который недалеко от нас, и собрали много прекрасной земляники.

Один индеец влез на корабль и проспал здесь всю ночь», — так записал события того замечательного дня Уинтроп (У, I, 49–50).

В следующие дни «Арабелла» перешла в Сейлемскую бухту. Туда один за другим благополучно прибыли остальные корабли экспедиции[117]. Колонию Эндикотта, как писал Дадли графине Бриджит Линкольн, нашли «в печальном и неожиданном для нас положении»[118]. 80 человек умерло еще зимой, многие болели, продовольствие было на исходе. 180 сервентов, посланных с предыдущей экспедицией, пришли просить хлеба, так как оставшегося у них могло хватить на две недели. Однако взять этих людей на пропитание сочли невозможным. «Необходимость, — продолжал Дадли, — вынудила нас пойти на большие потери и дать им всем свободу, а их снаряжение и отправка стоили нам от 16 до 20 ф. ст. за каждого»[119]. По местоположению и, как видно, из-за присутствия там большого числа голодных людей Сейлем сочли неудобным для расселения вновь прибывших. Тогда на р. Чарлз основали поселок Чарлзтаун. Вскоре возникли Брэдфорд, Уотертаун, Роксбэри и др.

«Начало работы показалось им очень трудным»[120]. Уинтропа к тому же постигло тяжелое несчастье: утонул его сын Генри. Губернатор нашел в себе силы побороть личное горе ради общего дела, ради основания «города на холме», и продолжал энергично исполнять обязанности руководителя. Своим горем он поделился с Маргарет: «Будь благословен Господь или добрый Бог и милостивый Отец, который еще сохраняет мне жизнь и здоровье, чтобы я мог приветствовать тебя… Мы перенесли долгое и беспокойное путешествие, по Господь сделал для нас его безопасным и легким… Я так перегружен делами, что у меня нет времени для писания писем и других моих частных забот. Я пишу сейчас только для того, чтобы ты знала, что я жив и думаю о тебе, несмотря на все мои дела… У нас произошло много неприятных и печальных событий; и рука Господа покарала и непосредственно меня; мой сын Генри, мой сын Генри. О! Бедное дитя… Но, несмотря на все случившееся, я, слава Богу, не обескуражен… Твой верный муж Дж. Уинтроп»[121].

В тот же день, когда Уинтроп написал цитируемое письмо, 30 июля 1630 г., в Чарлзтауне была основана конгрегационалистская церковь. В составленном по этому поводу ковенанте, в частности, говорилось: «Во имя Господа нашего Иисуса Христа… Мы, нижеподписавшиеся… искренне, торжественно и благоговейно (как в Его божественном присутствии) обещаем и обязуемся точно следовать Священному писанию и действовать в полном согласии с Его божественными предначертаниями и во взаимной любви и уважении друг к другу — настолько, насколько Богу будет угодно сподобить нас»[122]. Это было важным дополнением к тем принципиальным основам создания колонии, которые изложил Уинтроп в «Образце христианского милосердия». Хотя никакой прямой формальной связи не устанавливалось, из смысла ковенанта само собой следовало, что священники (т. е. церковь), призванные вникать в «божественные предначертания» и разъяснять их, должны стать участниками в определении форм общественного устройства колонии и норм поведения ее жителей. Тем более, что основателями церкви и неизбежно ее ведущими членами были, кроме

В один из августовских дней 1630 г. Уинтроп записал в «Журнале»: «В понедельник состоялось собрание». Имея в виду это же собрание, Э. Джонсон рассказывает в своей книге, что оно проходило на «Арабелле» 23 августа (у Чарлзтауна) и «многоуважаемый Джон Уинтроп, сквайр, был избран губернатором до конца текущего 1630 г. Достойный Томас Дадли, сквайр, был избран заместителем губернатора, м-р Брэдстрит — секретарем»[123]. Вместе с ассистентами, избранными еще в Англии, они составили магистрат (Magistracy) для управления (Government)[124] колонией.

Эта процедура не совпадала с существовавшей практикой и смыслом хартии, согласно которым органы управления компанией должны были избираться ее членами, утвержденными собранием, что давало им статус фрименов. В связи с переносом за океан основных функций предприятия и с превращением его прежде всего в колонизационное предприятие фримены на определенных условиях, как это уже происходило в Виргинии и Новом Плимуте, должны были пополняться из колонистов.

В Массачусетс приехало только 13 фрименов компании[125]. Из них — восемь ассистентов, губернатор и его заместитель (несколько позже еще один ассистент). Не определив порядка приема новых фрименов и не пополнив ими свой состав, фримены компании подменили Общее собрание колонии и сделали себя магистратом. В создавшихся условиях и при установленном хартией кворуме для ежемесячных собраний магистрат мог теперь подменять эти собрания своими заседаниями. Тем более, что, допустив натяжку, хартию можно было прочитать таким образом, будто губернатор (заместитель) и шесть ассистентов составляли кворум для любого собрания.

На интересующем нас собрании ассистентов[126] его участники позаботились о материальном обеспечении священников (строительство для них домов, выделение им необходимых предметов и продуктов из общих запасов), постановили возложить на магистрат судебные функции и приняли еще одно важное решение: созывать собрание фрименов один раз в год.

Магистрат, по крайней мере, на год оказался всевластным органом. Как вспоминал Израэл Стоутон, ассистенты «составляли законы, наделяли землями, проводили денежные сборы, наказывали нарушителей и т. д. по собственному усмотрению»[127]. Значительная власть концентрировалась в руках губернатора, руководившего колонией между собраниями ассистентов единолично и являвшегося непременным членом кворума. Эта власть была особенно велика: при общепризнанном авторитете Уинтропа, «который был хорошо известен в Англии и хорошо принят здесь, будучи человеком благочестивым, терпимым, мудрым и серьезным»[128]; незнании большинством колонистов текста хартии, хранившейся у губернатора; рассредоточенности поселенцев и их занятости, оставлявшей мало времени на раздумья о гражданских правах.

28 августа члены чарлзтаунской церкви, еще не очень многочисленные, провели выборы. Проповедником избрали священника Джона Вильсона, старейшиной — Инкриза Ноэлла, а дьяконами — Джона Гейджера и Уильяма Эспинвелла. «Мы, — записал Уинтроп, — использовали рукоположение, но при общей договоренности, что это является только знаком избрания и утверждения, а потому никто не потребовал, чтобы м-р Вильсон отказался от своего священнического сана, полученного в Англии» (У, I, 51–52). Это был еще один компромисс периода становления массачусетского пуританизма.

Чарлзтаунская церковь просуществовала недолго. Ее члены, магистрат и значительная часть колонистов в сентябре 1630 г. перебрались из Чарлзтауна[129] на место бывшей индейской деревни Шавмат. Здесь основали поселок Бостон. Бостонской стала именоваться церковь. Ее влияние поддерживалось административными мерами.

Первым от них серьезно пострадал Томас Мортон, который к тому времени оправился после произведенной у него в предшествовавшем году реквизиции. По его рассказу, «Книга общего богослужения», которой он пользовался, презиралась. Он не мог быть терпим. Мортона вызвали в Бостон, где ему предъявили многочисленные обвинения. «Его судьба была решена заранее». Магистрат постановил конфисковать все его имущество, самого отправить на родину для суда, а Мэрримаунт сжечь. «Все было сожжено дотла, — вспоминал осужденный, — не осталось ничего, кроме груды пепла…» В конце декабря 1630 г., уже на борту корабля, закованный в кандалы Мортон проклинал своих врагов: «Вера и царство сепаратистов падут! Кайтесь, жестокие схизматики, кайтесь!»[130]. Он сам понимал, что, обвиняя в сепаратизме бостонский магистрат, бьет не прямо по цели, но тем вернее подставляет этот магистрат под огонь епископа Лода и дает оружие в руки Горджеса. Но те были далеко, а магистрат хотел избавиться от чужака, соглядатая, критика и осведомителя, находившегося в самом Массачусетсе.

Первый молельный дом

Сведение счетов с «гордым и дерзким человеком»[131] происходило в сложной обстановке всевозраставших трудностей в жизни колонии, когда спор с Мортоном мог увеличить эти трудности. Большинство колонистов болели, главным образом цингой и оспой, многие умерли (около 200 человек, среди них самые знатные — леди Арабелла и ее муж Айзек Джонсон, а также ассистент Росситер). Съестных припасов не хватало. Погибал неухоженный скот, быстро убывавший к тому же от нападений многочисленных волков. В пламени частых пожаров сгорали палатки, наскоро построенные хижины, стога. Попытки неопытных людей ловить рыбу приводили к частой гибели в море. Страх перед индейцами вызвал несколько ложных тревог, всполошивших все поселения. В то же время недостаток людей и их слабость не позволили возвести предполагаемое укрепление между Бостоном и Роксбэри. Положение ухудшилось с наступлением холодов и снегопадами.

В те дни управляющий хозяйством Сэлтонстолла Джои Мэйстер сообщал леди Баррингтон: «Страна очень хороша и подходит для того, чтобы принять лордов и леди, будь здесь больше добротных домов…»[132]. Что это означало, ясно из письма Дадли графине Линкольн, отправленного в марте 1631 г.: «У меня еще нет стола или какого-либо другого места, чтобы писать, иначе как у костра и на собственных коленях при сильнейшем ветре…»[133].

Следует учитывать, что оба корреспондента принадлежали к тем, кто не хотел представлять положение безнадежным, кто старался убедить, что колонисты «не были обескуражены и несли божеское наказание покорно», кто не забывал «о цели, ради которой приехал», кто «уповал на Господа», верил в то, что предприятие «можно поддержать и поднять вновь»[134]. Как писал капитан Смит, «несмотря на все, благородный губернатор не потерял присутствия духа; все промахи и неудачи не заставили его раскаяться в затеянном деле»[135].

Были другие люди, потерявшие присутствие духа, раскаявшиеся в затеянном деле. Обратимся к письму колониста Джона (?) Понда от 15 марта 1631 г.[136]

После краткого описания страны Понд сообщал отцу о радостном событии — прибытии корабля[137] с припасами: «Если бы этот корабль не прибыл вовремя, мы оказались бы в ужасном положении…». Он продолжал: «Хотя я

Заметим, что Понд не принадлежал к числу особенно бедных колонистов. У него в услужении, как явствует из письма, были, по крайней мере, два человека — девушка и парень (переболевшие оспой, как он сам и его дочь).

Положение менее состоятельных колонистов затруднялось тем, что жизнь в Массачусетсе строиласьс самого начала на частной основе.Массачусетс не проходил того периода, который прошли Виргиния и Новый Плимут, когда переселенцы работали коллективно и запасы распределялись между ними поровну. У пуритан каждый обеспечивал себя тем, что имел. Сэлтонстолл, например, имел «много крупного рогатого скота, и лошадей, и свиней, а также коз и домашней птицы». У него были сервенты, его хозяйством управлял специальный человек. Мы видели, как перебивался Понд. А сервенты, тем более прогнанные и оставленные без средств к существованию (о них упоминает и Дадли, и Понд), вынужденные нищими возвращаться на родину или соглашаться на любые условия работы, чтобы не умереть с голода в колонии?

Для предотвращения бегства поселенцев в Англию и участившейся гибели их на месте устроители колонии вынуждены были тратить на общие нужды средства из акционерного капитала. Уинтроп «выделил нуждавшимся помощь из своих запасов»[139]. Дадли, который, как и Уинтроп, был одним из главных акционеров компании, выражал в письме горестное сожаление по поводу больших и непредвиденных расходов, поглощавших казну колонии, состоявшую в основном из паев «предпринимателей» и уменьшившуюся менее чем за год с 3–4 тыс. до нескольких сот фунтов стерлингов[140].

В первые месяцы после основания колонии из нее сбежали 100–200 человек[141]. По свидетельству Дадли, они были недовольны «частично нашим правлением, которое ограничивало и наказывало их невоздержанность, частично боялись голода, не видя других возможностей прокормить себя иначе, как только собственным трудом…»[142].

О строгости, применяемой для наказания проступков, уже говорилось. Эти строгости возрастали с течением времени[143]. Однако под «невоздержанностью», как следует полагать, Томас Дадли имел в виду не только нарушения дисциплины. При распределении земельных наделов, как вспоминал Э. Джонсон, «некоторые лица сильно препятствовали» деятельности магистрата, «проявляя жадность к земле». Обуздать ее, как видно, было нелегко, и автор «Чудотворного провидения» со злорадством, далеким от христианского милосердия, замечал в связи с этим, что часть неумеренных претендентов получила «достаточно земли», вскоре погибнув[144]. «Невоздержанностью» считалась непомерная спекуляция, которую магистрат тоже стремился пресечь, правда, без успеха, так как ее порождала острая нехватка самых необходимых предметов и продуктов, а сами ассистенты не гнушались торговли, которая в тех условиях при самых лучших намерениях не могла не быть спекуляцией, а в намерения торговавших обязательно входило получить прибыль.

Совершенно нетерпимой для магистрата и наказуемой им с наибольшей строгостью была любая «невоздержанность» сервентов и наемных работников-специалистов. К самому раннему периоду жизни колонии относится следующее постановление:

«1. Властью магистрата запрещается сервентам, будь то мужчина или женщина, отдавать, продавать или обменивать что-либо без разрешения их хозяев за все время службы под страхом штрафа или телесного наказания, налагаемого в соответствии с тяжестью проступка.

2. Все работники (workmen) должны работать весь день, имея необходимое время для еды и отдыха. [Когда? Сколько?]

3. При побеге сервентов от хозяев или при желании кого-либо из обитателей поселения, подозреваемого в дурных намерениях, покинуть его без разрешения в обязанность местных властей других поселений, констеблей и двух главных обитателей этих поселений, если в них еще нет органов управления, входит организовать за беглецами погоню — по земле или по морю, используя для этого, если необходимо, лодки и пиннасы[145] за казенный счет, — и вернуть их назад силой оружия.

4. Указанной выше властью устанавливается также, что фримены каждого поселка могут в случае необходимости сговариваться между собой о размере оплаты труда всех работников и сервентов(all worker’s, laborers’, and servant’s wages)… Те же, кто будет платить больше договоренной суммы, подвергнутся наказанию…

5. Оплата труда сервентов и работников может производиться зерном в размере, устанавливаемом двумя незаинтересованными фрименами, избранными один — хозяином, другой — сервентом или работником, которые должны учитывать качество и размер проделанной работы. Если они не смогут договориться, будет избираться третий властями соседнего поселка…

6. Если какой-либо сервент сбежит, не вынеся тирании и жестокости своего хозяина или хозяйки, в дом какого-либо фримена из того же поселка, он может в нем оставаться под защитой этого фримена до тех пор, пока не будет отдан должный приказ о его освобождении; при этом предусматривается, что взявший его под защиту сразу же сообщит об этом хозяину, от которого бежал сервент, а также властям ближайшего поселка или констеблю. [Тирания заведомо предполагалась!]

7. Ни один сервент не должен быть передан другому хозяину больше чем на год — ни при жизни его хозяина, ни после смерти этого хозяина исполнителями его воли — без разрешения магистрата или разрешения двух ассистентов…

8. Если хозяин выбьет глаз или зуб своему сервенту, мужчине или женщине, или каким-либо другим образом искалечит его, он должен, если это не результат чистой случайности, отпустить сервента на свободу и компенсировать его каким-либо образом по решению суда. [Случайно искалеченный оставался сервентом и не получал никакой компенсации!]

9. Каждый сервент, который служил верно и добросовестно на пользу своему хозяину семь лет, не должен быть отпущен безо всего; если же он не проявил верности, добросовестности и усердия на своей службе при хорошем обращении с ним хозяина, он не будет отпущен на свободу, пока власти не сочтут, что он выполнил свои обязательства»[146].

Вряд ли после рассказанного о Виргинии и Новом Плимуте следует говорить о

В первые месяцы своего существования колония остро нуждалась в квалифицированных специалистах, особенно строительных профессий. Каждый имевший достаточно средств стремился заполучить их для себя, не гнушаясь переманивать от других более высоким заработком. В результате сооружение самых простых и необходимых строений требовало времени и обходилось дорого, а для многих оказывалось невозможным. Члены магистрата понимали, что лишенные крова одними из первых поспешат покинуть колонию. Одновременно губернатор и ассистенты не были заинтересованы лично и как руководители общественных работ в высокой оплате строителей, в затяжке исполнения планов по возведению укреплений, мостов, общественных зданий и т. д. Поэтому постановили ограничить заработки плотников, столяров, каменщиков и кровельщиков до 2 ш. в день. Бравшие и дававшие больше штрафовались на 10 ш. Максимальная плата для пильщиков устанавливалась в 4 ш. 6 п. за 100 досок при подготовленных бревнах и в 5 ш. 6 п. при необходимости очищать бревна. Вскоре для этих категорий работников максимум оплаты значительно снизили — до 10–16 п. в день. Ограничения для них сняли только через полгода — после некоторого спада строительной горячки[147].

Не считая привезенных из Англии специалистов, первыми наемными работниками колонии могли стать, и вероятно стали, сервенты, отпущенные и брошенные своими хозяевами в первые дни после прибытия в страну экспедиции Уинтропа. В качестве наемных работников могли, если находили время, трудиться свободные колонисты. Но с самого начала главной рабочей силой Массачусетса были сервенты, которых хозяева при желании сдавали внаем. И скорее всего основная часть отпущенных и брошенных сервентов, если они не вернулись на родину и не имели выгодной специальности, заключали контракты с новыми хозяевами. Как мы видели, был ли колонист сервентом или наемным работником, его деятельность во многом ограничивалась, обеспечивая тем самым хозяевам его послушание и труд при возможно меньших на него издержках. Для сервентов эти ограничения были особенно велики, а наказания — особенно суровы.

Итак, было немало поводов и причин для жалоб на жизнь в колонии у сервентов, брошенных на произвол судьбы и угнетаемых, у людей, испугавшихся неустройства и голода, у обвиняемых в «невоздержанности», заслуженно и незаслуженно. Бежавшие из колонии, естественно, высказывали эти жалобы. Многие из них упоминали о религиозных притеснениях. Некоторые из мести, подобно Томасу Мортону, обвиняли строителей «города на холме» в сепаратизме. Отсюда беспокойство Джона Коттона, который в письме из Англии от 2 сентября 1630 г., адресованном Скелтону, выражал опасение, что массачусетсцы «оказались под влиянием людей Нового Плимута»[148]. В «Советах» Джона Смита, где рассказывалось о первых месяцах существования колонии, отмечается: «…одни не выносили слова епископ, другие не могли видеть крест и сутану, третьи — „Книгу общего богослужения“. Все эти „избранные“, считавшие остальных изгоями и отверженными, теперь спешно желали вернуться в Вавилон, как они называли Англию, а не оставаться и наслаждаться жизнью на земле, которую они называли Ханааном… Тем, кто считал себя броунистом, губернатор разрешил отправиться в Новый Плимут»[149].

Дадли в своем письме категорически отводил «лживые и скандальные» обвинения бежавших из Массачусетса в том, что колония стала гнездом броунистов, к тому же антипатриотов: «Я искренне заверяю, что не знаю ни одного человека из тех, что прибыли с нами в прошлом году, кто изменил бы, приехав сюда, своим суждениям и любви в отношении церковных или гражданских дел; наоборот, мы ежедневно продолжаем молиться за нашего суверена и государя короля, королеву, принца, королевский род, Государственный совет и все государство…»[150].

Но разве Мортон, отправленный в кандалах в Англию, был против епископов и «Книги общего богослужения»? Он был англиканином. Его выслали в Англию. Сепаратистов — в Новый Плимут. Иначе говоря, Уинтроп и его магистрат в своей церковной политике следовали линии, определившейся в Массачусетсе с самого начала, с прибытия туда Эндикотта.

19 октября 1630 г. в колонии состоялось первое Общее собрание. Поначалу оно не было таковым, так как заседали те же люди, которые избрали магистрат 23 августа. Но «на это собрание пришло много первых поселенцев, которых сделали фрименами… Число фрименов в том году достигло 110 человек или около того»[151]. Магистрат, увеличив число фрименов, сумел в то же время провести решение, явно противоречившее хартии. По нему функции Общего собрания ограничивались избранием ассистентов. Ассистенты же получили право «избирать из своего числа губернатора и его заместителя, которые совместно с ассистентами должны издавать законы, а также избирать специальных лиц (officers) для их осуществления. Решение было полностью одобрено общим голосованием народа путем поднятия рук»[152]. Губернатором вновь был избран Уинтроп, его заместителем — Дадли.

Как можно видеть, у колонистов было достаточно поводов для более или менее справедливого недовольства политикой магистрата, который, уступая давлению, вынужден был увеличить число фрименов. Но можно также видеть, что руководители колонии не утратили своего влияния и авторитета.

С отъездом основной массы недовольных магистрат почувствовал себя свободней и не замедлил закрепить свою власть. В начале марта 1631 г. приступили к формированию местных вооруженных сил — милиции. 8 марта магистрат принял постановление, согласно которому любое число ассистентов считалось достаточным даже для принятия самых ответственных решений[153]. В качестве аргумента ссылались на то, что ассистентов осталось всего пять из семи, необходимых, по хартии, для кворума. Это было так, но осуществленная мера относилась к компетенции Общего собрания, к тому же правомочного пополнить число ассистентов избранием новых. Стремясь сохранить за собой полновластие, члены магистрата не хотели допустить подобной инициативы собрания и расширения состава своими возможными противниками. Тем более что в руки недовольных могло тогда попасть очень опасное оружие — религиозное обоснование их недовольства.

5 февраля 1631 г. Уинтроп записал: «Корабль „Лайон“ м-ра Уильяма Пирса пришел в Нантаскет. На нем прибыл благочестивый священник м-р Уильямс со своей женой, м-р Трогмортон, Перкинс, Онг и другие — с женами и детьми, всего около 20 пассажиров и около 100 тони товаров» (У, I, 57).

Приезд «благочестивого священника» не мог не порадовать губернатора. Священников в колонии было мало. Один из них, Фрэнсис Брайт, покинул ее навсегда вместе с другими недовольными. Джон Вильсон собирался уехать в Англию по каким-то делам. Следуя его совету, бостонская конгрегация решила избрать Уильямса своим проповедником, что означало высшую степень уважения и доверия. Сверх всяких ожиданий он

Это был сепаратизм! Мало того, Уильямс обвинил магистрат в незаконной узурпации права наказания за проступки, обозначенные в первых четырех заповедях: идолопоклонство, богохульство, несоблюдение субботы, клятвопреступление (У, I, 61–62)[154]. Таким образом, «благочестивый священник», сознательно отказываясь от материальных благ, связанных с местом проповедника, смело выступил против политики поддержания религиозного единообразия и церковной дисциплины административными мерами светской власти[155].

Как ни было велико возмущение Уинтропа, Вильсона и других руководителей колонии, они, как видно, отвлекаемые заботами по организации жизни поселений, а также стесняемые саном и авторитетом Уильямса, не прибегли к быстрым и решительным действиям против объявившегося бунтаря. Священник благополучно перебрался в Сейлем, где главенствовал Эндикотт. Там его пригласили занять место проповедника, пустующее после смерти Хиггинсона.

«На заседании, происходившем в Бостоне (в связи с информацией, полученной губернатором о том, что жители Сейлема призвали м-ра Уильямса на пост проповедника), было составлено письмо м-ру Эндикотту, в котором говорилось… что присутствовавшие на заседании удивлены тем, что сейлемцы собираются избрать Уильямса, не посоветовавшись с членами магистрата (council), и что они надеются, что те воздержатся от избрания, как бы этого им ни хотелось, до того как этот вопрос будет обсужден» (У, I, 61–62). Уже поздно. Уильямса избрали. Вмешиваться в дела «независимой» церкви магистрат воздержался, но не простил нанесенного удара. Сейлемский священник, ощущая это, вынужден был покинуть свою паству ч Массачусетс. Он нашел укрытие в Новом Плимуте.

18 мая 1631 г. «Общее собрание в Бостоне. Губернатор вновь переизбран, и все фримены присягнули на верность (местному. —Л. С.) правительству» (У, I, 63). Фрименов стало приблизительно 120 человек[156]. В их число попал Эдвард Джонсон, в том же году на несколько лет покинувший колонию.

Упоминаемая Уинтропом присяга обязывала их «подчиняться и следовать законам и установлениям сообщества, содействовать миру в сообществе, а также не предпринимать никаких попыток к изменению или перемене управления, не иначе как в соответствии с существующими законами сообщества»[157]. Таким образом, фрименов приучали к тому, что они прежде всего, если не исключительно, должны следовать распоряжениям местных властей и местным законам, а не распоряжениям и законам метрополии.

Очень важным было принятое собранием решение, согласно которому «в целях того, чтобы Общее собрание состояло только из честных и порядочных людей (honest and good), никто не будет допущен в качестве фримена этого политического организма, кроме членов церквей, находящихся в его пределах»[158].

Оценивая это решение, следует учесть, что в Массачусетсе к тому времени имелись всего три немногочисленные конгрегации (в Сейлеме, Бостоне и Уотертауне)[159]; что никаких других церквей, кроме конгрегационалистских, не существовало; что членами церквей являлись наиболее состоятельные и влиятельные люди колонии; что членство в церкви накладывало на прихожан обязательства, определяемые священниками; что авторитет последних в пуританской среде был чрезвычайно велик, а нормы поведения очень строги; что члены магистрата были ведущими членами церкви и авторитетными знатоками Библии. Отбор людей, собиравшихся стать фрименами, и прежде исподволь могли осуществлять священники и члены магистрата. Теперь еще прибавился узаконенный отбор по религиозному признаку, более того — по признаку членства в конгрегационалистской церкви.

При намерении лидеров колонии строить «город на холме», в котором все подчинялось бы слову Священного писания, и при их уже проявившейся нетерпимости к иноверцам любого толка это создавало атмосферу теократического режима, поддерживавшуюся судебной деятельностью магистрата и его отношением к тем, кто не проявлял беспрекословной лояльности к местной церкви.

Колонистом Массачусетса был «сэр Кристофер Гардинер, рыцарь, путешествовавший по морям и суше, хорошо знавший математику и другие науки, полезные для промышленности (kimestry) колонии, а также опытный механик (practical Enginer)». Так его рекомендовал Т. Мортон[160]. Не будем излагать подробно рассказ автора «Нового Ханаана» о благородстве и мужестве «хорошего протестанта», которого власти Массачусетса решили выжить из колонии, сочтя его недоброжелателем «их церкви и государства». Обратимся к знакомому письму Дадли. Заместитель губернатора называл Гардинера лжерыцарем, ни слова не упоминал о его научных знаниях, но сообщал о том, что, по полученным из Англии сведениям, самозванец был к тому же многоженцем, а жившая с ним в колонии родственница на самом деле являлась просто его сожительницей; от правосудия он спасся, бежав в лес, где, скорее всего, погиб[161].

21 апреля 1631 г. Уинтроп записал в «Журнале» почти буквально то же, кроме последнего, так как к этому времени Гардинер, найденный в лесу индейцами плимутской колонии, был, по распоряжению ее губернатора, препровожден в Бостон. 25 июня Уинтроп сделал еще одну запись, касавшуюся Гардинера: в письмах, полученных на имя последнего и вскрытых (!), содержался якобы материал, доказывавший связи лжерыцаря с Мортоном и Горджесом, говоривший об их совместных претензиях на территорию Массачусетса (У, I, 63, 64).

Мортон, скорее всего, перехвалил своего друга по несчастью. Но история с Гардинером слишком уж напоминает историю с самим Мортоном, которого выживали из Новой Англии вначале пилигримы, а потом пуритане. Издатель «Журнала» Уинтропа Дж. К. Хозмер категорически утверждает, например, что запись, помеченная 25 июня, сделана Уинтропом позже со специальной целью придать обвинениям против Гардинера больший вес (У, I, 64, сн. 2).

Гардинер был нежелателен по многим причинам: он владел персональным патентом на землю в Массачусетсе, полученным от Совета Новой Англии[162]; он был или конформистом, или англиканином, может быть, даже католиком[163]. По свидетельству Мортона, дом Гардинера разграбили и сожгли, что он счел «неуважительным к себе отношением, а потому сел на корабль и отплыл в Англию»[164]. Примечательно, что ни Мортона, ни Гардинера не обвиняли в религиозных преступлениях. Подыскивали или придумывали другие обвинения. Гардинер и Мортон, оказавшись в Лондоне, сами могли, и по английским законам не без оснований, обвинить массачусетсцев в тяжелом преступлении — «расколе». Мортон уже находил для этого дела свидетелей и союзников.

«Два джентльмена», которые приехали в Массачусетс в ноябре 1630 г., не получили разрешения остаться в нем «из-за отсутствия письменных свидетельств» (У, I, 54)[165]. Некоторые из покинувших колонию весной 1631 г., а также Т. Мортон, К. Гардинер и Р. Уильямс тоже принадлежали к «джентльменам»[166]. От них избавлялись, но по отношению к ним не применяли жестоких телесных наказаний.

Вообще пиетет к людям, носившим титулы или даже именовавшимся только «мистер», был в Массачусетсе очень велик. Мы убедимся в этом еще не раз. Тут

Не прижившись в Массачусетсе, колонию покинули приехавшие туда члены секты «фемилистов» (У, I, 66)[168]. Это случилось в начале июля 1631 г., а чуть позже возник религиозный спор в Уотертауне (У, I, 66, 71–72).

Старейшина тамошней церкви Ричард Браун высказал мнение, что римско-католические церкви при возможных оговорках можно считать «истинными», т. е. не находящимися во власти Антихриста. Губернатор, его заместитель, а также Инкриз Ноэлл, ассистент и старейшина бостонской церкви, выехали в Уотертаун. При их участии взгляды Брауна были признаны «заблуждением» (при трех несогласных). Браун, однако, не унялся, и об этом узнали в магистрате. В ноябре пастору уотертаунской церкви Джорджу Филлипсу и «братьям» пришло письмо из Бостона, в котором магистрат (court)[169] предлагал им серьезно подумать, может ли Браун оставаться на своем посту. Ответили, что конгрегация не видит оснований для переизбрания, но подчинится, если заблуждения Брауна будут доказаны. Вскоре губернатору (по церковному делу!) поступила новая жалоба на Брауна. Уинтроп и Ноэлл поехали в Уотертаун. По прибытии первый из них задал собравшимся прихожанам вопрос, неправомерный для конгрегационалиста: в каком качестве им следует выступать, магистратов или соседей-верующих? Было удовлетворено желание пастора, чтобы их роль ограничилась ролью уважаемых представителей братской церкви[170]. После общего обсуждения враждующие партии уотертаунской конгрегации разрешили свои разногласия полюбовно.

«Дело Брауна» обнаруживало уже отмеченную нами атмосферу теократического режима: стремление к установлению полного церковного единообразия, обращение в магистрат по церковным проблемам, нажим со стороны магистрата при их решении, во всех случаях апелляция к Священному писанию. Сказывалась в этом деле и авторитарная тенденция в деятельности магистрата. Здесь, оправдывая себя, апеллировали к высказываниям протестантских теологов о божественном происхождении власти, обязательном ей подчинении, о предпочтительности аристократического образа правления. Авторитетом здесь были, в частности, Кристофер Гудмен и Уильям Перкинс: «Святой Петр изрек: „Бойтесь Бога, чтите цезаря“. А потому признаем и подтвердим, что существование правителя предписано Богом для пользы людей и что Бог, ниспослав нам правителя, предоставил нам множество огромных удобств»; «в любом обществе один человек должен быть выше или ниже другого; по не быть равным»[171]. Вспомним «Образец христианского милосердия» Уинтропа.

Пока еще, правда, руководители колонии вели себя достаточно дипломатично, считаясь с правом церквей на независимость, а в теократической направленности их политики была важная особенность. Она заключалась в том, что такая политика осуществлялась не передачей административно-судебной власти священникам, а путем совместного участия магистрата и священников в контроле над всеми сторонами жизни колонии. Они подчиняли ее определенно понятым и соответственно применяемым религиозным догматам, используя, если считалось необходимым, принудительные административные и судебные меры, осуществляемые магистратом.

Руководители колонии, очень последовательные и упорные в защите идеи божественного происхождения власти, необходимости подчинения ей, отступали от нее, когда дело касалось их отношений с правительством Англии. Они, как мы видели, позволяли себе вскрывать письма поселенцев, чтобы перехватить жалобы английским властям и не допустить вмешательства последних в дела колонии. Более того, 3 апреля 1632 г. в бумагах магистрата запротоколировано: «Томас Кнауэр был закован в кандалы за угрозу суду, что он в случае, если его накажут, будет жаловаться в Англию, чтобы выяснить там, правильно ли наложенное на него взыскание»[172]. Поступая таким образом, руководители колонии не видели противоречия в своем поведении. Напротив, — были убеждены в своей последовательности. Ведь в принципе они признавали законность королевской власти. Формально они не порывали даже с англиканской церковью. За призыв к этому они осудили Уильямса и сделали невозможной для него жизнь в Массачусетсе. Но король и подвластная ему церковь «погрязли в заблуждениях». Они же, пасторы конгрегационалистской пуританской церкви и ее члены-магистраты, руководствовались «истиной» (скромности и кальвинистской догмы ради добавлялось: «в меру воли Господа»). Отсюда слова Эдварда Джонсона: «Христос создает Новую Англию».

При несомненных шагах к автономии, при уже созданных конгрегационалистских церквах, за чем стояла политическая и религиозная оппозиция массачусетских пуритан официальным английским властям, светским и духовным, все это не означало тогда намерения осуществить или даже подготовить хоть в какой-то мере государственно-политическую независимость колонии. Прошел всего год с отъезда эмигрантов из Англии. Не все их близкие перебрались в Америку. Еще тысячи нитей связывали колонистов со старыми очагами. Они едва пустили корни на новой земле. И вряд ли преувеличил Джонсон, когда, рассказывая об их отъезде, писал: «Ради Англии они покидают Англию, чтобы, не переставая, молиться за Англию». Уезжая в Америку, они дополнили слова присяги ассистентов. Ассистенты должны были клясться теперь в верности «суверену и государю королю Карлу»[173]. Только верность королю придавала законные основания хартии и самой колонии, к которой были враждебно настроены даже ее соседи и соотечественники — англикане-виргинцы, не говоря об иностранных претендентах на Америку. Колония с большим трудом устраивалась, уповала на поддержку и помощь с родины и едва не погибла, когда такая помощь задержалась (вспомним письмо Понда). Все это, однако, не мешало магистрату стремиться к установлению желаемого порядка на подвластной территории, фактически не контролируемой королевским правительством. Недосягаемость и внешняя лояльность помогали идти намеченным путем.

Ко второй половине 1631 г. жизнь колонии стала налаживаться. В июне пришел «Уайт эйнджел» с запасом продовольствия и скотом.

Но как раз на это благополучное время (вторую половину 1631 г. — начало 1632 г.) пришлись «дела» Рэтклифа, Линна и Кнауэра. Правонарушители не являлись, подобно Мортону или Гардинеру, «чужаками», а принадлежали к числу тех, кто составлял основную массу колонистов. Вряд ли они были совсем одиноки в своих суждениях. Вопрос о компетентности и правомерности вмешательства Уинтропа в дела уотертаунского прихода наверняка волновал многих прихожан, так и не снявших Брауна с поста старейшины. То был вопрос принципиальный. Речь шла не о судьбе отдельного человека, а о покушении на одну из основ конгрегационализма — независимость церкви, тем более от светской власти.

Пробуждению общественной инициативы колонистов способствовало избавление от страха перед голодом и другими напастями жизни в девственной стране. У поселенцев появилась возможность внимательнее посмотреть на то, что делается вокруг, на устанавливаемые магистратом порядки; выпадало время, чтобы поразмыслить над стеснявшими ограничениями, несправедливостью, совершаемой по отношению к соседу или другу; регулярнее стало взаимное общение, а следовательно, чаще обмен мнениями по важным делам, по отдельным вопросам создавалось групповое или коллективное мпепие.

У магистрата стали возникать трудности при решении дел, которые затрагивали интересы колонистов. Смелее других в защиту этих интересов выступили уотертаунцы. Насторожившись после «дела Брауна», они не позволили магистрату узурпировать право налогового обложения (У, I, 74–75).

В феврале 1632 г. в Бостоне объявили о денежном сборе на строительство военных укреплений в Ньютауне. Жители Уотертауна выдвинули возражения. Насколько можно судить, они не были против своего участия в пожертвованиях, но вновь поставили принципиальный вопрос: правомочен ли магистрат вводить налоги? Налоговый вопрос волновал их, наверное, еще в Англии. Позиция парламента, практика Виргинской компании да и смысл хартии их собственной компании говорили им, что вопрос о налогах должен решаться налогоплательщиками. Собрание фрименов Уотертауна сочло, что, выполнив распоряжение магистрата, колонисты создадут прецедент и «закабалят себя и свое потомство».

На демарш уотертаунцев магистрат ответил ловким ходом. Губернатор к ним не поехал. Главных оппозиционеров вызвали в Бостон, что лишало их непосредственной поддержки земляков. На совещании им объяснили: магистрат — не просто собрание уважаемых лиц, выносящих суждения по тому или иному вопросу; магистрат — тот же парламент, чьи постановления обязательны для исполнения, ибо ассистенты — полномочные избранники фрименов; фримены вправе одобрять и критиковать решения и деятельность магистрата, вправе вносить любые предложения, но делать это следует на ежегодных Общих собраниях. Оппозиционеры «объяснением полностью удовлетворились». «Их извинения были приняты и их оскорбительное поведение прощено».

Логично, справедливо, полюбовно. Да, если бы предшествовавшая деятельность магистрата не убеждала в том, что он стремится играть скорее роль короля, чем парламента. Если же магистрат и был своеобразным парламентом, то и он не обошелся без «короля» — Уинтропа. Вероятно, его самовластие побудило ассистентов в марте 1632 г. настоять на увеличении числа регулярных заседаний магистрата (ежемесячно в первый вторник)[175]. Так сокращался срок единоличного правления губернатора.

1 мая взбунтовался Дадли, заявив об оставлении им поста заместителя: он решил «раскрепостить свою совесть, высказываясь свободно» (У, I, 76–77). Ассистенты возражали, ссылаясь на необходимость решения этого вопроса Общим собранием, до которого оставалось несколько дней. Как видно, боялись, что самостоятельный уход столь важной персоны придаст фронде больший эффект, развяжет фрондеру руки, а магистрат лишит времени на подготовку общественного мнения в свою пользу. Времени поэтому не теряли. Отказав Дадли, ассистенты тут же, явно с целью дискредитации, обвинили его в ростовщичестве (продаже 7,5 бушелей зерна «бедным людям» с обязательством вернуть потом 10) и расточительном расходовании на строительство собственного дома досок и гвоздей. Это, говорил Уинтроп, наносит большой урон общественным запасам, служит плохим примером для других.

Дадли отрицал непомерное использование строительных материалов, но подтвердил коммерческую сделку. Он считал совершение ее своим неоспоримым правом. И хотя ростовщичество было налицо, спор по этому поводу мог стать опасным для магистрата. Дадли был не единственным, кто отстаивал свободу предпринимательства и занимался им весьма энергично. Сам Уинтроп, старавшийся явить себя примером бескорыстия, занял вскоре после приезда и с помощью сервентов расчистил 600 акров земли. Это был первый и единственный земельный надел, зарегистрированный в 1631 г. К описываемому времени Уинтроп вступил во владение построенным для него и на его средства небольшим кораблем, предназначенным для прибрежной торговли[176]. Спор о ростовщичестве быстро заглох.

Главная опасность дадлевской фронды заключалась в том, что он, заместитель губернатора, громогласно заявил о подавлении в магистрате независимых суждений. А «высказываться свободно», и не только в рамках магистрата, хотел не один Дадли. На описываемом собрании ассистентов Уинтроп информировал их, что колонисты требуют изменения процедуры избрания губернатора и его заместителя, настаивая на их прямом избрании фрименами. Авторитарное правление магистрата породило у некоторых ассистентов укрепившуюся привычку к неконтролируемой власти. Услышав сообщение Уинтропа, бывший юрист, ассистент Роджер Людлоу, «разгневался и заявил, что тогда у нас не правительство, а нечто промежуточное и каждый сможет делать, что захочет» (У, I, 78). Людлоу даже угрожал вернуться в Англию. Остальные члены магистрата, понимая, что речь идет о законном требовании, старались смирить ярость Людлоу.

Расходясь по домам, ассистенты думали: «Итак, день был испорчен, и ничего хорошего сделано не было…». Это огорчало их тем больше, что они «препоручили ход данного совещания Богу с большей серьезностью, чем делали это обычно» (У, I, 79). Записав приведенные слова, Уинтроп совершил немалый грех. Он но сути дела роптал на «Всевышнего», от которого хотел вмешательства в свою пользу.

8 мая 1632 г. состоялось Общее собрание (У, I, 79–80). «Единодушно поднятием рук было решено, что губернатор, его заместитель и ассистенты должны избираться всем собранием, состоящим из губернатора, его заместителя, ассистентов и фрименов, и что губернатор будет всегда избираться из числа ассистентов»[177]. Это означало возвращение фрименам их права на избрание губернатора и его заместителя, которое магистрат отнял у них в 1630 г. Губернатором опять стал Уинтроп. Его заместителем — Дадли, чью отставку собрание не приняло[178].

Не прошел бесследно недавний демарш уотертаунцев: обсуждался вопрос о налогообложении. Постановили выделять от каждого поселка два человека (всего 16), которые вместе с магистратом должны готовить для ежегодных собраний рекомендации по сбору средств на общественные нужды. На 50 человек увеличилось число фрименов. Иначе говоря, «аристократический» магистрат испытал нажим со стороны фрименской «демократии» (большинство колонистов, не будучи

Несмотря на нажим, реальная власть руководителей колонии не была поколеблена. Губернатор и его заместитель остались прежними. Уинтроп накануне собрания помирился с Дадли, забыв о своих обвинениях или отказавшись от них. На прежнем месте остались ассистенты Людлоу, Пинчон, Ноулл, Брэдстрит, Эндикотт. Избрали ассистентом Уинтропа-младшего. Ассистентами избрали также видных деятелей компании Джона Хэмфри и Уильяма Коддингтона, приезда которых ожидали со дня на день[179]. Включение этих влиятельных и состоятельных людей в магистрат должно было увеличить его авторитет. Уинтропу удалось отвести предложение «народа» о назначении командиров милиции отдельных поселений составом местных отрядов (company). Губернатор, как видно, опасался, что предложенный порядок увеличит независимость поселков от магистрата и ослабит его контроль над вооруженными силами колонии.

Собрание закончилось речью Уинтропа. Он выразил признательность за оказанное ему доверие, но настоятельно просил не благодарить его ни лично, ни коллективно, ни устно, ни письменно за исполнение им своих обязанностей. В крайнем случае, говорил он, это было бы допустимо со стороны друзей и коллег по магистрату. Впредь любые знаки внимания, включая подарки, ни от частных лиц, ни от поселков он принимать не будет. И прежде-то он «получал их с бьющимся в тревоге сердцем». Он старается, но его деятельность далека от совершенства (ибо по слабости человеческой он не способен в точности выполнять «предначертания Бога»).

Вторая половина 1632 г. прошла спокойно. Строили укрепления вокруг поселков, размещали новых колонистов, в числе которых в августе прибыла группа последователей известного пуританского священника Томаса Гукера (жил в эмиграции в Голландии), поселившихся в Ньютауне. В начале августа отсидел за пьянство в кандалах колонист Джеймс Вудворд. В начале сентября некоего Гопкинса за продажу индейцу ружья, пистолета и пороха приговорили к бичеванию и выжиганию на щеке клейма. Тогда же военный руководитель капитан Андерхилл провел учебную тревогу, которая показала слабость военной подготовки и военной организации бойцов и офицеров милиции. Это вынудило принять срочные меры по обеспечению безопасности колонии. В конце сентября ассистенты и Вильсон, тогда уже пастор, посетили Новый Плимут, где их радушно приняли и где они присутствовали на церковном богослужении[180]. Тогда же образовалась вновь отдельная от бостонской чарлзтаунская конгрегация. Произошло еще несколько событий, которые выпадали из перечисленных, по продолжали те, что волновали общественную жизнь колонии весной.

В начале июля 1632 г. бостонская конгрегация разослала другим конгрегациям, включая плимутскую, письма с просьбой дать ответ на три вопроса: может ли один и тот же человек быть одновременно членом магистрата, т. е. представителем гражданской администрации, и церковным старейшиной-управителем; если не может, то какие полномочия он должен сложить с себя; может ли быть в церкви несколько пасторов. На первый вопрос единодушно ответили: нет, не может. Ответ на два других следовал: определить трудно (У, I, 83).

В те же дни в конгрегации Уотертауна обнаружились сепаратисты. Угрожая принятием строгих мер, им предложили немедленно одуматься. Они подчинились. Упорствующего Джона Майстера отлучили от церкви. Через несколько дней сдался и он (У, I, 83).

В начале августа возник новый конфликт между губернатором и его заместителем (У, I, 84–88)[181]. Дадли обвинил Уинтропа в превышении власти и привел ряд примеров, которые показали, что губернатор принимал решения, предварительно не советуясь со своим заместителем и другими ассистентами. Признавая, что он был не прав, когда распорядился самолично прекратить строительство дома Дадли, Уинтроп отверг другие обвинения. Он утверждал, что единоличные решения принимались им только в случае расходования на общие нужды собственных средств или в случае осуществления мер, которые не требовали расходов из казны (разрешение Э. Джонсону обосноваться для торговли на Мерримаке, передача Плимуту в долг собственного пороха и т. д).

Спорили спокойно, пока не стали определять границы губернаторских полномочий. Дадли, имея в виду хартию, настаивал на том, что права губернатора отличаются от ассистентских только тем, что первый созывает собрания и осуществляет представительство. Уинтроп возражал, доказывая, что губернатор располагает также административной властью, предусмотренной для главы магистрата английским правом (common law or statutes). «Оба вспылили и наговорили друг другу дерзостей». Возникшую ссору затушили остальные ассистенты. В заключение Уинтроп согласился, что мог допустить ошибки, но объявил необоснованными все возможные подозрения в его желании подчинить себе ассистентов и использовать свой пост ради личной выгоды и угнетения других. Губернатор вновь напомнил о понесенных им расходах на общие нужды и о том, что, участвуя в разбирательстве жалоб, которыми Дадли беспокоит магистрат, он уступает своему стремлению водворить мир и спокойствие, так как отчитываться в своей деятельности он обязан только перед собранием фрименов.

Описанные события лета 1632 г. весьма многозначительны. Колонисты в качестве членов независимых церквей явно сопротивлялись политике магистрата оказывать влияние и контролировать жизнь конгрегаций. При этом они четко различали, что было главным и что второстепенным в защите их гражданских и церковных прав. Отсюда столь определенный ответ на первый из поставленных вопросов и альтернативный — на два других. Быть может, не имелось прямой связи между обсуждением этих вопросов и появлением в то же самое время сепаратистов и именно в Уотертауне. Но нельзя забывать, что сепаратизм — крайний рубеж независимости церквей от государственной власти и друг от друга.

Не просто результатом сведения личных счетов, не только оппозицией одиночки являлась распря между Уинтропом и Дадли. Заместитель губернатора имел поддержку среди ассистентов. Рассказывая о случившемся в «Журнале», Уинтроп с разочарованием констатировал, что заседавшие разошлись, не приняв никакого решения (У, I, 88). Он, вероятно, ждал, что ассистенты защитят его. Вспомнив ход предшествовавшего Общего собрания, можно предположить, что обвинения Дадли, направленные против Уинтропа, имея под собой личные мотивы, отражали в какой-то мере и недовольство губернатором части колонистов.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

УТОПИЯ «ПУРИТАНСКОЙ УТОПИИ»

«Он расположен очень удобно — на полуострове, ограниченном с юга бухтой Роксбэри, на севере — рекой Чарлз, а сзади — болотами, площадью не более половины квадратной мили; таким образом, небольшая изгородь охраняет их скот от волков. Они особенно нуждаются в лесе и лугах, которых здесь никогда не было; поэтому они вынуждены привозить строительный лес и топливо с островов на лодках, а сено — на лихтерах. Из-за отсутствия леса они защищены от трех неприятностей: волков, гремучих змей и москитов. Те, кто живет разведением скота, вынуждены селиться за полуостровом, на материке, так как на полуострове слишком мало места, но для тех, кто торгует с Англией, покупая товары, которые здесь необходимы, это место очень подходит, так как является главным портовым и торговым центром… Город хотя и

Таким был Бостон — столица английских колонистов Массачусетса — по описанию Уильяма Вуда, жившего там с 1629 по 1633 г. Но Бостон был одновременно «Новым Иерусалимом» — столицей пуританского «Нового Израиля», т. е. воплощением их попыток основать богоугодный «город на холме». Как шли дела в этом направлении?

«Все делается по форме и образцу, указанному на горе[183]; церковь имеет достаточное число членов, ее служители избираются и посвящаются в сан, таинства исполняются, ссоры пресекаются и осуждаются, посты, священные праздники и тому подобное организуется и проводится точно по правилам. Благословение Господу, давшему мне увидеть собственными глазами такое образцовое управление гражданской жизнью, где все дела решаются справедливо, благоговейно и беспристрастно… Слава и благодарение Богу, который подвигнул мое сердце отправиться сюда и открыл мне путь», — так в письме своим бывшим прихожанам рисовал положение Томас Велд, поселившийся в Массачусетсе весной 1632 г.[184] Добавим: Велд был священником, а следовательно, лицом привилегированным и ревностным строителем «Нового Иерусалима».

Планы и проекты основания «Нового Иерусалима» Паррингтон назвал «планами и проектами Утопии», которую пуританам «предстояло создать на свободных просторах Америки»[185].

В «пуританской Утопии», как мы видели, с самого начала предполагалось четкое деление обитателей «города на холме» на бедных и богатых, на свободных и сервентов, на правящую аристократию и управляемый народ при исключительном влиянии конгрегационалистской церкви в лице ее священников как толкователей «слова Божьего». Так оно и складывалось в Массачусетсе. Одновременно предполагалось, что «Христово воинство», проникнутое «истинной» верой и единой волей к праведной жизни, приняв социальное неравенство как незыблемую основу «сообщества», добровольно и беспрекословно подчинится своим руководителям, которые поведут его бескорыстно и самоотверженно по «пути Господнему», сверяя свои шаги по Священному писанию. Именно эта часть проекта «пуританской Утопии» и была утопичной.

Иисус Христос, говоря словами Э. Джонсона, собирался создать «новые небеса и новую землю, новые церкви и новое сообщество». Однако английские эмигранты привезли с собой в Америку многовековые национальные традиции, социальные различия, общечеловеческие страсти. От некоторых из них они не хотели отказываться, от некоторых отказаться были не в состоянии в силу материальных интересов и человеческой природы. Не все были пуританами, пуританами-конгрегационалистами. В Виргинии и Новом Плимуте уже жили их соотечественники с другими воззрениями, вокруг обитали «дикари». «Истинная» вера и «праведная жизнь» понимались далеко не всеми одинаково. Если социальное неравенство и признавалось незыблемой основой общества, то составлявшие его люди стремились сохранить или запять в нем возможно лучшее положение. Если Уинтропа устраивало выпавшее на его долю «призвание» состоятельного человека и губернатора колонии, то сервента Рэтклифа вовсе не устраивало «призвание», выпавшее на его долю, как и печальный жребий оказаться высеченным, оштрафованным, изгнанным и даже лишенным ушей.

Это — крайние социальные ступени. Были еще высланный Мортон, наказанный Линн, старейшина Браун, даже Дадли, понимавшие свое «призвание» иначе, чем того хотелось Уинтропу. Были уотертаунцы и Уильямс, несогласные с магистратом в вопросе о взаимоотношениях церкви и светской власти. К этому следует прибавить религиозную нетерпимость и следование суровым, а порой безжалостным образцам Библии в определении наказаний, что вряд ли нравилось многим.

Иными словами, утопичность «пуританской Утопии», где ожидали социальной гармонии «истинно» верующих «воинов Христа», начала проявляться с первых дней строительства «города на холме», как любых планов и проектов создания социальной гармонии при наличии социального неравенства. Никакие оправдания или сокрытия этого неравенства не могут уничтожить вызываемых им противоречий, идеологической, политической и классовой борьбы. Эти противоречия и борьба только меняют форму, усиливаются или ослабевают. Именно такую борьбу вели пуритане в Англии против социального неравенства феодальных отношений, олицетворяемых и поддерживаемых королем и англиканской церковью; пуритане создали для нее почву в Массачусетсе, устанавливая «справедливые», по «слову Бога» отношения социального неравенства. При политике, проводимой магистратом, указанная борьба, в зачаточной форме уже начавшаяся в колонии, могла только усилиться, а, насаждая социальное неравенство, магистрат не мог проводить иной политики.

Даже та борьба, которая закончилась, казалось бы, легкой победой магистрата над Мортоном, Гардинером, Линном и Рэтклифом, на деле не кончилась. Пострадавшие рассказали в Англии о нетерпимости в Массачусетсе к приверженцам официальной церкви, о претензии тамошних властей на полную самостоятельность в управлении колонией, о судопроизводстве, которое, по их словам, противоречило английским нормам. Деятели Совета Новой Англии, Горджес и Мэйсон, давно уже добивавшиеся отмены хартии Массачусетской компании, не преминули воспользоваться появлением в Лондоне нужных им людей. Они помогли им составить и доставить в Тайный совет развернутую жалобу, в которой массачусетсцев обвиняли «в преднамеренном мятеже, желании отречься от верности королю, от церкви и законов Англии», а также в том, что священники и остальные поселенцы «бранят английское правительство, церковь, епископов и т. д.».

Находившихся в Англии представителей компании — Сэлтонстолла, Хэмфри, Крэдока, Даунинга — вызвали в Тайный совет. Они горячо защищали своих единомышленников. «Бог и Защитник соблаговолил так воздействовать на лордов, а потом и на Его Королевское Величество», что все дело кончилось в пользу бостонцев. Король будто бы заявил, что «не намерен навязывать… церковных церемоний», и рекомендовал «строго наказать тех, кто вредит губернатору и колонии» (У, I, 101).

Известие о случившемся дошло до Уинтропа в 20-х числах февраля 1633 г., когда идущий в Массачусетс корабль «Уильям энд Джейн» зашел в Новый Плимут. 4 марта на своем судебном заседании магистрат принял постановление: «Томаса Декстера заковать в кандалы, лишить гражданских прав и оштрафовать на 15 ф. ст. за оскорбительные мятежные речи, направленные против установленного здесь правления»[186]. Иначе говоря, ободренные новостью твердо стояли на своем. Тем не менее уверенности в полном устранении опасности не было. Ее стало еще меньше, Когда на корабле «Уильям энд Джейн» в Бостон приплыл Коддингтон и рассказал подробности дела.

24 июля собрали магистрат. Обсудили текст письма, отправляемого в Англию, с возражениями на жалобы Горджеса и с отчетом о делах колонии (У, I, 103, 105). Насколько можно судить, все было выдержано в духе обычной дипломатии, используемой в отношениях с официальными английскими властями[187]. Письмо подписали все ассистенты, кроме Дадли. Будучи более прямолинейным, может быть, более честным, он не пожелал ставить свое имя на документе, в котором епископов называли «преподобными» (reverend), где утверждалось, что местные церкви «следуют догматам церквей Англии», а король именовался «священным» (sacred), а не «благочестивым» (sarictus)[188].

Так дали

Именно к этой сфере относил Уинтроп недовольство сервентов условиями своего существования. Подневольное положение сервентов считалось нормальным. Проявляемое ими недовольство, которое выражалось в единичных фактах возмущения, побегах, поджогах, порой кражах или пьянстве, воспринималось как «пороки черни». Так фиксировалось в документах. Однако социальный инстинкт губернатора, инстинкт имущего, здесь, в Массачусетсе, где Уинтроп и другие руководители колонии сами должны были обеспечивать охрану своих интересов и отвечавшего этим интересам режима, проявлялся с особой силой.

Яркой иллюстрацией к сказанному является запись в «Журнале» Уинтропа о гибели в августе 1633 г. двух сервентов, утонувших в море (У, I, 103–104). Автор «Образца христианского милосердия» упоминает об их гибели не только без сожаления, но и с явным злорадством и усматривает в ней «кару Божью». За что же были наказаны не названные по имени сервенты (как и в большинстве других случаев, когда речь шла о сервентах) колониста «Муди из Роксбэри»? Один — за «непристойное» поведение, ибо заявил, что «если бы ад был в десять раз горячее, то и тогда он предпочел бы оказаться в аду, чем служить своему хозяину, и т. д.» (У, I, 103–104). Этот сервент полагал, что, прояви он большую осмотрительность, ему удалось бы приехать в колонию свободным работником и получать за свой труд хорошую плату. Рассказывая об этом, губернатор выражал удивление, так как, по его мнению, хозяин обращался с сервентом «очень хорошо».

«Обращаться очень хорошо» со своим сервентом для Уинтропа, как и для «Муди из Роксбэри», означало только не причинять увечий, не доводить до гибели явными физическими истязаниями (вспомним постановление 1630 г.). Поэтому, делая однажды запись о побеге сервента, как о поступке, достойном осуждения и наказания (это было вне сомнений), Уинтроп не назвал мотивов побега (У, I, 119). Бегство сервента рассматривалось как преступление в принципе заведомо более тяжкое, чем действия хозяина, которые могли побудить сервента к побегу. Сервент — непременный носитель «пороков черни» — всегда представлялся хозяевам потенциальным преступником. Поэтому губернатор не задумался над тем, за что понес «кару Божью» второй утонувший сервент колониста Муди, за которым не числилось никакой провинности.

«Как ничто не может быть сделано без рабочих рук, так не может быть получена большая выгода до тех пор, пока увеличение числа людей не сделает рабочую силу дешевой», — сформулировал 20-летний сын Сэлтопстолла 4 февраля 1632 г. в письме на родину[189]. Четкая формула буржуазного предпринимателя в устах юноши на заре буржуазной эры в Англии и формировавшихся буржуазных отношений в Массачусетсе.

Дешевой рабочей силы в колонии не было. Практика Виргинии и Нового Плимута показала, что индейцы стать такой силой не могли. Они сопротивлялись порабощению и, принуждаемые к подневольному труду, погибали. Вербовка сервентов, их перевозка через океан и самое скудное содержание требовали и при большой, даже жестокой бережливости немалых затрат, а срок контракта когда-то неизбежно истекал, хотя бы теоретически.

В этих условиях, когда не было не только дешевой рабочей силы, но и ее вообще недоставало (с тех пор как растерянность первых дней и отсутствие продуктов, как мы помним, вынудили «пойти на большие потери» и «дать свободу» брошенным и некормленым сервентам), хозяева были кровно заинтересованы в твердости контракта. Поэтому избавиться от него сервент не мог ни в коем случае. Таков был неумолимый местный закон. Чтобы его соблюдали сердобольные или великодушные люди, за предоставление свободы своим сервентам они подвергались штрафу[190]. Личная несвобода законтрактованного была единственной надежной гарантией удержать рабочую силу. Стремление хозяев сделать ее дешевой (удлинение рабочего дня, неусыпный надзор, наказания «за леность» и т. д.) приводило к тому, что многие сервенты погибали, не отслужив причитавшегося срока, тем более что сроки контрактов нередко продлялись судом магистрата.

Острая потребность в «белых рабах» (они заменяли в колонии «свободный труд» обездоленных, находивший все большее применение в метрополии) заставляла магистрат принимать меры против жестокости некоторых хозяев, которые калечили или доводили своих работников до гибели. Но защите подлежал не сервент и человек, а необходимый хозяевам институт сервентов, рабочая сила. Ее пытались пополнять, осуждая на принудительный труд свободных колонистов. Так, в 1633 г. за кражу строительных материалов магистрат приговорил одного из поселенцев к бичеванию, двойному возмещению убытков и трехгодичной службе в качестве сервента. Его дочь — вероятно, соучастницу кражи — приговорили вместе с ним к 14 годам службы[191].

Но вернемся к «мятежному» сервенту из Роксбэри. Не зажил бы он вольготно и в достатке, будь он, как мечтал, свободным наемным работником. Вспомним первое постановление об условиях их труда в колонии. Оно было повторено в ноябре 1633 г. Магистрат распорядился, чтобы заработок специалистов-строителей не превышал 2 ш. в день, а прочих работников — 18 п. (У, 1,112).

Мера эта, по словам Уинтропа, вызывалась необходимостью пресечь вредоносное действие высокой оплаты труда, которая стимулировала пьянство, курение и праздность работников, а также непомерное потребление ими товаров, что вело к росту цен на них, без того высоких. Иначе говоря, работники, не считая их дурного поведения, были повинны в нехватке товаров и росте цен, и отсюда — в вызванном этим недовольстве колонистов, тем более при низком урожае (У, I, 105). Чтобы заглушить это недовольство, писал Уинтроп, магистрат вынужден был установить максимум цен. Они не должны были превышать те, что существовали в Англии, более чем на 4 п. на 1 ш. Но так как виновными в поднятии цен считались работники, а не купцы, которые их действительно повышали, а также трудности доставки, то максимум цен не распространялся на особенно дефицитные товары (в частности, на растительное масло, сыр, вино). И не высказывалось никакого опасения, что купцы или состоятельные колонисты могут скупить гораздо больше товаров, чем работники, и одновременно предаваться тем же порокам, если не большим. Ведь как бы ни был относительно велик заработок работника, он не мог обеспечить особых излишеств.

Логика Уинтропа соответствовала теории «земного призвания».

Призвание работников — работать. «Излишняя» оплата их труда мешает им следовать призванию, а значит, служить собственному и общему благу в системе «предопределенных» человеческих отношений, порождает праздность и пороки, способствует грехопадению.

В том же 1633 г. магистрат принял постановление, согласно которому никто «не имел права бездельничать и тратить время

Призвание торговцев — торговать. Торговля ведется для получения прибыли. Чем больше прибыль, тем вернее путь призванного торговать, тем больший его вклад в пользу общества, тем усерднее «служение Богу». Хотя в обиходе пуритан было принято апеллировать к образу Христа, изгонявшего менял из храма, и к его словам: «Трудно богатым войти в царство небесное» (От Матфея, XXI, 12; XIX, 23, 24), — роль бессребреника не считалась героической. Признавалось похвальным жертвовать на церковь и на бедных, но в меру: не разоряя себя (не нанося ущерба своему «призванию»), не развращая церковь (дабы не уподобилась католическому «капищу»), не поощряя пороков и праздности бедных (не мешая их «призванию»). Поэтому упоминавшиеся личные расходы губернатора на строительство «Нового Иерусалима» не остались без вознаграждения. Постановлением магистрата от 7 июля Уинтропу назначалось получить из казны 150 ф. ст. за личные труды и заслуги, а кроме того — 200–300 ф. ст. в возмещение истраченного им на общественные нужды (У, I, 102).

Члены магистрата все же ввели максимум цен. Он мог задеть кого-то из колонистов, в частности «богатого джентльмена» Джона Хейнса и других «состоятельных людей», прибывших в ноябре на «Гриффине» (У, I, 106) и, возможно, сбывавших втридорога привезенные с собой товары.

Магистрат вынужден был считаться с недовольством, которое проявляли колонисты, возмущенные безудержным ростом цен, и которое могло вызвать новую волну бегства, новые жалобы королевским властям на руководителей колонии, даже угрозу самому ее существованию. Вводя максимум, магистрат выступал защитником основной массы колонистов, но одновременно — собственных членов и других «аристократов»-старожилов от конкуренции состоятельных новичков, а всех местных торговцев — от разорительной конкуренции заезжих английских купцов.

Трудно сказать, четко ли все это представляли себе члены магистрата, но действовали они именно в этом направлении. Это определялось их положением и интересами. Они защищали себя и свою колонию, свой «Новый Иерусалим». То, в чем они вынуждены были ограничить себя и других состоятельных людей, вводя максимум цен, они старались совместно с ними компенсировать за счет наемных работников и сервентов. На помощь приходили соответствующие или приспосабливаемые пуританские идеи. Эти идеи хорошо служили и легко адаптировались, так как определялись потребностями развивавшихся в Европе буржуазных отношений, устанавливаемых теперь в Массачусетсе, при всех особенностях его колониального бытия, которое обусловливало временное вынужденное ограничение свободного предпринимательства, существование «белых рабов».

На «Гриффине», кроме упоминавшихся «состоятельных людей», прибыли также священники Джон Коттон, Томас Гукер и Сэмюэл Стоун. Это были видные представители новой волны пуританской эмиграции. Ее вызвали усилившиеся гонения на нонконформистов после назначения Лода в августе 1633 г. архиепископом. Коттона, хорошо знакомого руководителям колонии, дворянина по происхождению, человека небедного, попросили остаться в Бостоне, тем увеличив число тамошних «аристократов». Его сразу приняли в местную конгрегацию, избрав проповедником. Гукер и Стоун отправились в Ньютаун.

Как только упомянутые люди оказались в Америке, первой заботой магистрата и церковных старейшин стало благоустройство их жизни. Учитывая путевые расходы Коттона и траты на строительство дома, из которого он решил переехать, конгрегация постановила выдать ему 160 ф. ст., собранных у прихожан, на прокормление и строительство нового дома (У, I, 106–111). Заодно утвердили размеры содержания бостонского священника Вильсона. То же происходило в Ньютауне, где Гукер и Стоун стали соответственно пастором и проповедником.

Разумеется, пет ничего предосудительного в возмещении расходов, понесенных губернатором в связи с общественными нуждами, как и в вознаграждении его за труды, действительно немалые, тем более, если учесть, что он нес свои нелегкие обязанности, превозмогая тяжелое горе — гибель двух детей. Нет ничего странного в содержании приходом своих священников. Не может удивить и различие в доходах губернатора, священников и работников. Это различие сохраняется и через 350 лет после описываемых событий, и не только в США. Мы просто отмечаем обнаруживавшиеся признаки социального неравенства. А где есть социальное неравенство — есть недовольные. Где растет неравенство — растет недовольство. В «Журнале» Уинтропа приведены факты, относившиеся к концу 1633 г., которые можно рассматривать как симптомы этого недовольства. Судя по характеру записей, губернатор не придавал этим фактам того серьезного значения, которое они имели, повлияв и на его судьбу, и на жизнь колонии.

Один из них — недовольство колонистов повышением цен, что отмечено в «Журнале» в ноябре 1633 г. Обратимся к записи от 5 декабря: «Господь дал Коттону возможность — после долгих раздумий — установить с помощью Священного писания, что содержание священника, так же как другие нужды церкви, должны оплачиваться из общих сумм, или казны, которая должна пополняться из еженедельных поступлений; с этим согласились» (У, I, 116). Простая констатация случившегося. Однако случилось нечто большее, чем подразумевали участники события, включая автора «Журнала». Коттон сделал первый шаг по пути, ступая по которому, он постепенно превратится в главного идеолога теократии Массачусетса. «С этим согласились». Но все ли? Убеждал ведь кого-то Коттон. С этим согласились, но не соглашались с другим. Так, пастор сейлемской церкви Скелтон и вернувшийся летом в Сейлем Роджер Уильямс[193] возражали против намечавшегося по какому-то делу созыва в Бостоне совещания священников. Они усмотрели в замысле бостонцев покушение на независимость церквей и попытку синодального управления ими, «ведущую к пресвитерианству или суперинтендантству» (У, I, 112–113). Уинтроп называл опасения сейлемцев беспочвенными, но последующие события доказали их основательность.

Первые фортификации

Продолжалась борьба вокруг вопроса о прерогативах губернатора и полномочиях магистрата. Ньютаун, где обосновался Дадли, отказывался, как когда-то Уотертаун, посылать людей или вносить деньги для сооружения укреплений, возводившихся вокруг Бостона (У, I, 113–114). На совещании 11 ноября, где обсуждался размер содержания священников, недавно приехавший ассистент Коддингтон обвинил Уинтропа в том, что тот присвоил себе право распределять земельные участки и «лишил остальных свободы» (У, I, 114). Коддингтон мог стать союзником Дадли но каким-то личным мотивам. Его, как и некоторых других «состоятельных людей», могла не устраивать политика магистрата и губернатора, сдерживавшая спекуляцию и неограниченный захват земель. Может быть, он имел в виду конкретную меру — постановление от 3 марта 1633 г., согласно которому отдельным лицам запрещалось без разрешения магистрата покупать землю у индейцев[194]. Так или иначе оппозиция Уинтропу внутри магистрата усиливалась.

Упомянутое постановление от 3 марта затрагивало отношения колонистов с индейцами. Как в Новом Плимуте и Виргинии, местные индейцы были миролюбивы и проявляли к

Уинтроп и его ассистенты, испытывая многочисленные трудности начального периода колонизации, старались не провоцировать осложнений с соседними племенами. Если кто-либо претендовал на участок, который находился заведомо в пределах индейской деревни или на территории, которую индейцы считали своей, магистрат стремился, чтобы была осуществлена «законная» сделка и участок был «куплен» (как и в других колониях, когда использовался такой прием, за какую-нибудь мелочь). Задача облегчалась тем обстоятельством, что прибрежные племена Массачусетской бухты к приезду пуритан буквально обезлюдели от болезней, завезенных туда европейцами ранее, особенно от чумы. До появления белых эти племена насчитывали около 4,5 тыс. человек. К 1630 г. 75% умерли[197]. Эпидемии то и дело вспыхивали вновь. Наиболее сильные и воинственные индейские племена — пекоты и наррагансеты — обитали в еще не освоенной части колонии.

Для поддержания мирных отношений с соседями магистрат проявлял знаки внимания к вождям и старался соблюдать внешнюю справедливость при разрешении частных споров между индейцами и колонистами. Так, судили и подвергли бичеванию юношу, пытавшегося соблазнить жену индейца; то же сделали с сервентами, укравшими у индейцев зерно. Их хозяина, участвовавшего в краже, приговорили к штрафу в 5 ф. ст. и возмещению убытков (У, I, 67, 68). Уклонились от мести, когда получили известие об убийстве индейцами мехоторговца Уолтера Бэгналла и его сервента Джона П., поскольку, как замечал Уинтроп, «этот Бэгналл… был испорченный человек и причинил индейцам много зла» (У, I, 69). Во время очередной эпидемии оспы, уничтожившей почти целиком два соседних племени, некоторые колонисты ухаживали за больными. Пользуясь случаем, внушали своим «пациентам» необходимость умереть христианами, порой достигая успеха (У, I, 114–115)[198]. Пользуясь случаем, захватывали у погибавших неофитов землю. «Что касается туземцев, — писал в Англию Уинтроп в мае 1634 г., — то они почти все умерли от оспы, таким образом Господь предоставил нам право на то, чем мы владеем»[199].

Постановление от 3 марта 1633 г. было направлено на прекращение участившихся, как видно, недоразумений, вызванных действиями колонистов типа Уолтера Бэгналла. Поэтому так забеспокоился Уинтроп, когда ему в конце того же года стало известно о «Трактате» Роджера Уильямса, в котором четко формулировалось то, чего не умели сделать индейцы: их неотъемлемое право на американскую землю.

«Трактат» был в свое время представлен магистрату Нового Плимута. Уильямс оспаривал в нем законность владения землей в колониях, основанного на чьем бы то ни было пожаловании, дарении и т. д., если на это пет согласия местных жителей-индейцев: «И королевский патент не может дать такого права, как ничто другое, кроме договоренности с туземцами» (У, I, 116)[200].

Прослышав о «Трактате», Уинтроп срочно затребовал рукопись и вызвал к себе Дадли для совещания. Оба были шокированы не только тем, что писал Уильямс, но и дерзостью, с которой тот отрицал королевские прерогативы на пожалование земли в Америке. Действительно, Уильямс осмеливался в связи с этим называть Якова I и Карла I узурпаторами, богохульниками и лгунами. Это явно противоречило избранной пуританами дипломатии в отношении королевской власти. Зачем Уильямс «провоцирует против нас недовольство короля и вкладывает в его руку меч, чтобы тот уничтожил нас», задавал себе вопрос Уинтроп, составляя список аргументов, с которыми хотел выступить против «Трактата»[201].

В магистрате решили посоветоваться «с самыми рассудительными священниками». Те «очень строго осудили заблуждение и самонадеянность м-ра Уильямса». Постановили вызвать его на следующее судебное заседание магистрата. Уведомленный об этом Уильямс, против всяких ожиданий, прислал «очень смиренное» письмо. Он объяснял, что «Трактат» написан не для широкого распространения — только чтобы ознакомить с проблемой губернатора Нового Плимута. Он предлагал даже сжечь рукопись. Ту же позицию занял Уильямс на заседании магистрата. Казалось, дело этим закончилось (У, I, 116–117).

Оно бы и закончилось, если бы теоретические вопросы права, поднятые Уильямсом, не затрагивали реальных сторон жизни Массачусетса. Не прошло и месяца после окончания дела, как Уинтроп получил сильно озаботившее его сообщение об убийстве индейцами капитана Джона Стоуна. Последний сравнительно недавно отправился на своей пиннасе из Бостона торговать, на р. Коннектикут, где пекоты препятствовали прохождению европейцев в их владения. По этой или какой-то другой причине возникла ссора. В завязавшейся стычке непрошеный гость и семь человек его команды погибли. Уинтроп и остальные члены магистрата очень хотели покарать индейцев. Однако пекоты славились храбростью и были далеко. Так как Стоун прибыл в Бостон из Виргинии, направили туда донесение о случившемся, побуждая тамошнего губернатора свести с индейцами счеты. Сами же решили «обсудить дальнейшие шаги» (У, I, 118).

Именно гибель Стоуна, как видно, побудила руководителей колонии вернуться к обсуждению «Трактата» Уильямса. Пекоты, разумеется, не читали его, по действовали они согласно изложенному там принципу: земля, на которой жили наши предки и живем мы, — наша земля; мы ее хозяева, мы ею правим, мы вершим на ней суд. На этот раз «Трактат» обсуждался магистратом совместно с бостонскими священниками, что должно было придать возможному решению большую весомость (и было одним из частных проявлений теократических тенденций). «Трактат» осудили, но сочли, что «он не так вреден, как показалось вначале». Тем не менее постановили потребовать от Уильямса отречения от изложенных в «Трактате» идей или принесения присяги на верность королю (У, I, 119).

Что произошло в связи с этим делом дальше, неизвестно. Но, зная Уильямса, легче всего предположить, что проявленная им вначале несвойственная его характеру уступчивость объяснялась желанием или необходимостью предотвратить какую-нибудь серьезную опасность, может быть, вновь нависшую над ним и его семьей опасность изгнания, теперь — без возможности укрыться в Новом Плимуте. Если это и было так, то, как показывает его дальнейшая жизнь, он проявил лишь минутную слабость или подчинился каким-то чрезвычайно важным обстоятельствам.

Известие о гибели Стоуна и второе разбирательство «дела Уильямса» приходились уже на январь 1634 г. К этому времени в колонии начала работать первая водяная мельница, принадлежавшая Даммеру из Роксбэри. Нашел свое место в Массачусетсе «первый бизнесмен Америки» — бывший пилигрим Эллертон, развернувший здесь во всю ширь свои коммерческие таланты, которые стесняла патриархальность и бедность плимутцев. В Бостоне в марте построили рынок, где колонист Сэмюэл Коуль открыл первый постоялый двор, а купец Джон Коган построил первую лавку.

В

Тогда же констебли получили приказ без какого-либо расследования подвергать порке сервента, прежде уже наказанного за побег, а теперь задержанного без специальной отпускной записки вне пределов земли своего хозяина[203]. К обычному уголовному наказанию за совершенный проступок или преступление стали нередко добавлять позорящее. Провинившихся обязывали нашивать на одежду яркого цвета букву, с которой начиналось слово, определяющее проступок: «Д» (Drunkard — пьяница), «А» (Adulterer, — ess — прелюбодей, — ка) и др.[204] При строгости нравов и ханжестве пуритан носитель такого знака подвергался очень часто жестокому остракизму, порой пожизненному, особенно тяжелому для женщины в суровом необжитом краю[205].

В апреле 1634 г. магистрат распорядился, чтобы во всех поселениях была проведена перепись, осмотр и обмер домов, а также земельных участков (У, I, 122), дабы «имелась достаточная гарантия для каждого свободного жителя, его наследников и доверенных лиц в принадлежности ему имеющегося наследственного имущества или того, которое он имеет в этих домах и на этой земле, или которым располагает в качестве свободного арендатора (franke-tenements)»[206]. Кроме прямого назначения регистрации имущества и, возможно, налоговых целей[207], а также сдерживания непомерных земельных аппетитов, имелась еще одна. Подходило время созыва очередного Общего собрания. На нем ожидали обсуждения вопросов, уже поднимавшихся Дадли и Коддингтоном, новых требований о принятии во фримены. Наличие данных о законности владения движимостью и недвижимостью могло помочь Уинтропу и его сторонникам в политике ограничения числа фрименов, пополнения их из среды наиболее состоятельных и лояльных им колонистов.

«Алая буква»

Цели поддерживания и укрепления власти губернатора и магистрата служило отданное тогда распоряжение о приведении к присяге на верность существовавшему режиму не только фрименов, но и остальных свободных колонистов (У, I, 122). Той же цели служило нововведение, которое намеревался осуществить Уинтроп, рассылая извещения о созыве Общего собрания: он предписывал, чтобы вместо всех фрименов колонии в Бостоне собрались от каждого поселка по два делегата (У, I, 122). Здесь произошла осечка.

Делегаты поселков действительно прибыли. Но заранее и не для того, чтобы заменить собой остальных фрименов. Они по требовали, чтобы им выдали скрываемую от колонистов хартию для ее досконального изучения. Занявшись этим, делегаты убедились в наличии у фрименов прав, позволявших им ограничить власть магистрата. Они признали предписание губернатора незаконным и настояли, чтобы он объяснил свой поступок[208]. Уинтроп отвечал, что всерастущее число фрименов неизбежно затруднит работу Общих собраний; что для подготовки новых законов необходимы достаточно знающие или подготовленные люди, а не просто имеющие право голоса; таких людей и должны направлять отдельные поселки в Бостон в качестве своих представителей (У, I, 122–123). Какова при этом будет роль Общего собрания, Уинтроп не уточнял, но, как можно понять, она должна была ограничиться тем, что современным языком называется «штамповкой» готовых законов. Законы же, явно надеялся Уинтроп, будут составляться под непосредственным руководством и контролем губернатора и ассистентов, чей авторитет не мог не оказывать влияния на собравшихся фрименов (делегатов).

14 мая 1634 г. началось Общее собрание, длившееся три дня и проходившее «при большом возбуждении присутствовавших»[209]. Главным оратором от делегатов выступал упоминавшийся Израэл Стоутон. Приняли вновь отредактированный текст присяги фрименов[210]. В ней не было никакого упоминания о лояльности королю, но каждый фримен «территории, входящей в территорию данного сообщества», обязан был поклясться, что он «добровольно признает себя подданным правительства этого сообщества», а также поклясться «в верности и преданности этому правительству», оказывать ему помощь и поддержку «лично и своим состоянием», а также выявлять заговорщиков. Но было там и обязательство при обсуждении главных вопросов, которые решаются фрименами, «высказывать свое мнение и голосовать в соответствии с велением собственной совести… не считаясь с авторитетом какого-либо лица или своими симпатиями».

Собрание приняло во внимание предложение Уинтропа о делегатах: «…фримены каждого места поселения (plantation)[211] будут иметь право избирать двух или трех человек от каждого поселка (town) перед каждым Общим собранием для обсуждения вопросов, которые, по их мнению, должны рассматриваться на Общем собрании… Делегаты, избранные фрименами от поселков для защиты интересов этих поселков в делах всего сообщества, будут представлять своих избирателей и голосовать от их имени при обсуждении и принятии законов, при распределении земли и т. д., а также при решении других дел сообщества, которые должны решаться фрименами, исключая только избрание магистратов и других должностных лиц, когда каждый фримен должен голосовать лично» (У, I, 123, сн. 1).

Как можно видеть, инициатива Уинтропа обернулась против него. В обязанность делегатов входило «защищать интересысвоих поселков», «представлятьсвоих избирателейи голосоватьот их имени». Роль Общих собраний, по сравнению с прежней, увеличивалась[212]. Как предписывалось хартией, Общее собрание должно было впредь созываться четыре раза в год. Только Общее собрание могло принимать фрименов, только оно в составе всех фрименов (или большинства) на своей весенней сессии могло избирать (или снимать) членов магистрата и важнейших должностных лиц. Исключительной компетенцией собраний стало решение вопросов налогообложения, распределения земли, окончательного утверждения прав на земельные владения и другое имущество. Все эти прерогативы собрания фиксировались в упоминавшейся присяге фримена. Число фрименов возросло до 200[213].

Уже на текущем собрании 24 его участника (вероятно, из представителей, приехавших заранее) выступали не только от своего имени, но и как полномочные делегаты отдельных поселков (по три человека от Ньютауна, Уотертауна, Чарлзтауна, Бостона, Роксбэри, Дорчестера, Сагуса и Сейлема)[214].

Утвердив свое право законодателей, учредив институт делегатов, а вместе с этим и частичное самоуправление поселков, фримены не остановились на этом. Демонстрируя свою власть и наказывая амбициозность Уинтропа и его единомышленников, новым губернатором они избрали… Дадли! Заместителем губернатора — Людлоу, а новым ассистентом — недавно прибывшего «богатого джентльмена» Джона Хейнса. Предвидя интриги и сведение счетов, избирали впервые тайно, создав прецедент. После этого тайное голосование стало правилом. Деятельность прежних ассистентов подвергли суровой критике. Однако, как

Была, вероятно, опасность, что Уинтропа и кое-кого еще могли вывести из числа ассистентов. Во всяком случае Коттон для чего-то прочел на собрании проповедь, в которой доказывал, что член магистрата не может быть лишен своего поста без доказанного обоснования его непригодности к исполнению соответствующих обязанностей — из-за неспособности или по морально-этическим соображениям. Коттон пояснял: как не может быть лишен своего земельного надела его владелец без должного законного обоснования (У, I, 124–125). Уинтропа оставили в магистрате, но отвергли выдвинутый Коттоном принцип несменяемости ассистентов, чью должность он рассматривал как их собственность.

Известный ученый Перри Миллер назвал события, происшедшие на Общем собрании в мае 1634 г., «революцией»[215]. Он употребил это слово не в его максимальном значении. Тем не менее, употребив его, он, несомненно, хотел подчеркнуть значительность происшедшего. Многие американские историки именно эти события считают началом представительной системы в управлении Массачусетсом, подчеркивая демократичность ее установления волей фрименов (в отличие, например, от виргинской Генеральной ассамблеи, статут которой определили в Лондоне). При этом американские историки иногда забывают, что идея представительства исходила от Уинтропа, а фримены составляли меньшую часть колонистов.

Однако майские события 1634 года действительно весьма значительны. Они обнаруживали в общественном организме колонии тенденции к развитию буржуазной демократии, той демократии, которая в Англии наглядно проявила себя в ходе революции, противоборствуя с монархией и абсолютизмом, а здесь, в Массачусетсе, с авторитарной политикой Уинтропа и его магистрата. Так в капле английского общества, занесенной предреволюционными ветрами в Америку, развивались в специфической обстановке экономические и социальные процессы, вызвавшие те самые ветры, которые занесли эту каплю на американскую землю.

В отличие от Англии, Виргинии и Нового Плимута, где многое в буржуазном развитии затушевывалось (в Англии — сохранявшимися элементами феодальных отношений, в Виргинии — рабовладельческой плантационной системой, а в Новом Плимуте — элементами «крестьянско-плебейской ереси» в сепаратизме пилигримов), в Массачусетсе буржуазное развитие шло в более «чистом» виде с соответствующей пуританской идеологией, по «Образцу христианского милосердия». К этому вели усилия пуритан — «во имя Бога» и по «Его слову» — построить «город на холме», воздвигнуть «Новый Иерусалим» и осуществить проекты создания «пуританской Утопии». Процесс своеобразный и весьма поучительный, но отнюдь не исключительно массачусетский, новоанглийский или даже американский. Дело тут не в «некоторых просчетах» и «промахах», как писал Паррингтон, которого мы цитировали в начале этой главы. Такова судьба утопий.

Возвращаясь к Общему собранию, отметим, что Уинтроп встретил свое поражение мужественно и с достоинством. Он записал: «Это собрание приняло много хороших постановлений» (У, I, 125). Вероятно, правомерно объяснить такую позицию высокими гражданскими добродетелями бывшего губернатора, его смирением перед «волей Всевышнего». Однако невольно напрашивается мысль о том, что занятая им позиция — результат его неразрывной связи с формировавшимся общественным организмом. Связи не только персональной — социальной. Принципиальная буржуазная основа создававшихся общественных отношений была неосознанно искомой не только Уинтропом, но и всеми колонистами при самом различном отношении отдельных лиц и групп к конкретной форме власти, пределам ее разграничения, ее объему, а также при различном их отношении к своему месту в возникавшем обществе. Определяемое этим местом различие вело к социальным конфликтам и идеологической борьбе, которые должны были обостриться по мере крушения «пуританской Утопии».

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ТРЕВОЖНЫЕ СИМПТОМЫ

«…Благочестивые люди в Англии начали теперь понимать, что рука Бога содействует успехам нашей колонии, и их сердца влекут их сюда», — записал Уинтроп в начале июля 1634 г., когда в Массачусетс прибыло 14 кораблей с новыми поселенцами (У, I, 127). Среди них находился Хэмфри, как мы знаем, заранее избранный ассистентом магистрата, и его жена леди Сьюзн. Лидеры колонии очень обрадовались их приезду. Появление знатных персон придавало местной «аристократии» более респектабельный вид. Радовало и то, что Хэмфри «раздобыл много денег» и «привез известие о желании очень достойных и состоятельных людей» материально поддерживать колонию, а со временем переселиться в Массачусетс. Он доставил в колонию оружие и порох, купленные на средства таких людей, и 16 телок, подаренных колонии покровителем пуританской эмиграции Ричардом Эндрюсом (У, I, 127, 128).

Подарок Эндрюса достоин упоминания не только потому, что отражал факт сочувствия определенных кругов в Англии делу возведения «города на холме» и увеличивал поголовье массачусетского стада, но и потому, что условия дарения отражают характер пуританской благотворительности. По телке должны были получить священники, остальных предписывалось разделить среди бедных, но с тем условием, чтобы половина будущего приплода от телок, розданных беднякам, шла в фонд, из которого могли бы получать коров новые священники. Вильсон, уже имевший корову, проявил великодушие и отказался от подарка.

Все было бы прекрасно, если бы не еще одно известие, привезенное Хэмфри, — о мерах, которые в отношении колоний собиралось предпринять правительство метрополии. В Лондоне были обеспокоены ростом пуританской эмиграции в Америку, стимулируемой общим положением в стране, в частности назначением Лода архиепископом Кентерберийским, примасом англиканской церкви (1633 г.). Только за июль 1634 г. и в один Массачусетс прибыло 30 кораблей с новыми поселенцами[216]. Эмиграция носила политический и религиозный характер, ее составляли активные, предприимчивые представители английского общества. Королевские власти не могли не видеть этого. Они не могли не видеть также, что принесение отъезжающими присяги на верность королю и супрематии не препятствовало превращению американских поселений в «скопище диссидентов». Лод добился от Карла I учреждения Королевской комиссии по упорядочению дел колоний.

Документ, который определял полномочия комиссии, датированный 28 апреля 1634 г.[217], начинался поименным перечислением лиц, которым поручалось навести порядок в заморских владениях. То были члены Тайного совета, министры и другие высокопоставленные лица, возглавляемые Лодом. В краткой преамбуле подчеркивалось, что пожалование прав на основание поселений имело целью не только расширение английской империи, «но особенно — распространение слова Господа нашего Иисуса Христа». Таким образом, указывалось на неблагополучие именно в деле распространения этого «слова». Совершенно определенно при этом давалось понять, что речь идет не просто о широте распространения «слова», в частности, среди индейцев, а о самом «слове», его понимании европейскими поселенцами, об их отношении к государственной церкви.

Король назначал комиссию «для помощи и поддержки духовенства, направления и лечения душ наших подданных, живущих в тех странах, для обеспечения должного содержания духовенства десятиной, пожертвованиями и другими поступлениями». Комиссии поручалось наказывать «всех оскорбителей и нарушителей установлений и ордонансов, арестовывая их, заключая в тюрьму, отсекая члены или лишая жизни», а также

Можно себе представить, какое все это произвело впечатление на пуритан Массачусетса, которым Хэмфри изложил содержание документа. В Лондоне у них были непримиримые враги: Лод и его сподвижники, Горджес и его союзники. Часть кораблей, следовавших в колонию, как рассказали вновь прибывшие, была задержана портовыми властями Англии. Их удалось освободить только благодаря усердным хлопотам судовладельцев. Привезенное письмо Крэдока уведомляло магистрат о том, что получен приказ доставить хартию Массачусетской компании Тайному совету (У, I, 127–128). Это угрожало потерей всех приобретенных прав и территорий, потерей всего достигнутого тяжелыми лишениями и трудом. Страшная, если не смертельная угроза!

Магистрат несколько раз собирался на специальные совещания. Составили письмо королю. Монарха просили, ссылаясь на права, предоставленные хартией, снять ограничения на эмиграцию[218]. Что касалось самого документа, то решили не отправлять его и тянуть время. В качестве оправдания предполагалось ссылаться на необходимость решения вопроса Общим собранием, которое должно было состояться только в сентябре (У, 1,128,129)[219].

Во время последующего томительного и тревожного ожидания вестей с родины членов магистрата порадовало письмо, полученное от влиятельного вельможи графа Уорвика. Он поздравлял их с успехами в деле освоения нового края и обещал помощь (У, I, 130). Приблизительно тогда же стало известно о выходе в Англии первого печатного труда о колонии Массачусетс. Его автором был бывший поселенец Уильям Вуд (ранее приводилось его описание Бостона). Вуд с похвалой отзывался о начатом деле, которому предсказывал большое будущее. В частности, он писал: «…я убежден, что, если бы многие, кто в Англии вынужден просить хлеба, оказались там, они жили бы лучше, чем многие из тех, у кого здесь есть деньги, чтобы купить этот хлеб»[220]. Понимая важность поддержки их Уорвиком и своевременность появления труда Вуда, массачусетские власти объявили обоих «благодетелями колонии»[221].

В магистрате кое-кто, вероятно, уже начал думать, что тревога, вызванная рассказом Хэмфри и письмом Крэдока, была напрасной, во всяком случае чрезмерной. Но нет. В середине сентября 1634 г. получили официальный документ, сообщавший о создании комиссии Лода, а также сведения, подтверждавшие худшие предположения колонистов (У, I, 135).

Во главе магистрата тогда стоял Дадли, непримиримый к вмешательству английских властей в дела колонии. 18 сентября Уинтроп записал: «Так как наши друзья предупреждают, что эта мера направлена прежде всего против нас; что приготовлены корабли и солдаты, которые якобы должны доставить в Виргинию нового губернатора, капитана Вудхауза, а на деле, как подозревают, должны быть использованы против нас, чтобы заставить нас силой принять нового губернатора, порядки англиканской церкви и законы, которые составят члены комиссии, то магистрат и делегаты приняли меры к ускорению строительства наших укреплений…» (У, I, 135).

Кроме прочего, решительность магистрата стимулировалась, вероятно, появлением на юге англичан-католиков, основавших на берегу залива Чесапик колонию Мэриленд. Еще в июне Уинтроп с беспокойством отметил в «Журнале»: «…многие из тех, кто прибыл туда, — паписты, и они открыто служат мессу». 14 октября возникла ссора между бостонцами и командой корабля, зашедшего в Массачусетс из Мэриленда. Вмешались местные власти, сделавшие капитану корабля серьезное представление (У, I, 127, 136–137).

Англия архиепископа Лода, предоставившая католикам Мэриленд, угрожавшая уничтожить пуританскую колонию, как бы провоцировала возникновение в ней сепаратистских тенденций. Однако 5 ноября в магистрат поступила жалоба от возмущенных жителей Уотертауна, составленная знакомым нам Ричардом Брауном[222]: в Сейлеме кто-то спорол крест с полотнища английского флага. В письме сыну Уинтроп сообщал: «…народ в большинстве своем оскорблен этим»[223]. «Дело, — записал Уинтроп в „Журнале“, — представляется серьезным, так как есть опасность, что осквернение королевского флага сочтут проявлением мятежа или другим не менее тяжелым преступлением; хотя высказывалось также мнение, что красный крест был дан королю Англии папой, а следовательно, это является выражением суеверия и наследием Антихриста» (У, I, 137).

Эндикотт срезает крест со знамени

Началось расследование. Сейлемского знаменосца Ричарда Дэвенпорта обязали явиться в магистрат для снятия показаний; 27 ноября ассистенты собрались в доме губернатора для разбирательства дела. «Мы выразили свое недовольство случившимся и свое намерение наказать виновных, проявляя, однако, при этом всю возможную осторожность, так как представляется сомнительной законность использования креста на флаге, хотя сам факт оскорбления флага мы считаем предосудительным и незаконным» (У, I, 141–142). Свою точку зрения ассистенты изложили в письме, отправленном в Англию Даунингу, который уже проявил себя активным защитником интересов колонии. Ему поручили изложить дело так, чтобы оно не вызвало враждебных акций со стороны властей метрополии.

В магистрате понимали, что история с флагом подольет масла в огонь ненависти, которую питал к пуританам Лод, даст архиепископу лишний повод к организации крестового похода против бежавших в Америку диссидентов. Готовясь к возможным последствиям, решили обсудить вопрос совместно со священниками; 19 января 1635 г. пасторы собрались в Бостоне. Перед ними поставили два вопроса: «1. Что должны мы делать, если из Англии пришлют генерал-губернатора? 2. Уместно ли иметь крест на наших флагах? На первый вопрос все единодушно ответили, что в случае появления генерал-губернатора мы не должны принимать его и должны защищать свои законные права и владения, если мы на это способны; если же не способны, то должны уклоняться от его приема, выигрывая время. Относительно креста мнения разделялись, а потому решение вопроса перенесли на другое заседание» (У, I, 145).

Ассистенты и священники так и не пришли к общему решению. К тому же выяснилось, что крест сорван с флага по распоряжению влиятельного Эндикотта (или им самим). Вопрос вынесли на Общее собрание, которое состоялось 4 марта 1635 г. И здесь мнения разошлись. Решение вопроса отложили до следующего собрания, а пока отдали приказ флагов не вывешивать. Создали специальную комиссию по военным делам (Уинтроп, Хейнс, Хэмфри, Эндикотт), наделив ее самыми широкими полномочиями, включая карательные — вплоть до смертной казни (У, I, 147–148).

Время шло, и история с флагом должна была уже стать известной в Лондоне, откуда ожидали больших неприятностей. Как бы в подтверждение возраставших опасений 26 апреля губернатору Дадли пришло донесение: у мыса Энн появились два больших корабля. Во всех поселениях

Пережитый страх сделал свое дело. На Общем собрании 6 мая Эндикотт был выведен из числа ассистентов. Специальный комитет, включавший четырех членов магистрата и по одному делегату от каждого поселка, исследовав по поручению собрания все обстоятельства дела, признал Эндикотта виновным в дерзком и необдуманном поступке, превышении власти и самоволии. Его поступок, по мнению комитета, во-первых, вынуждал членов магистрата выступать как бы в роли защитников идолопоклонства, а во-вторых, «давал повод думать о нас плохо государственной власти в Англии». Комитет постановил лишить Эндикотта на один год права исполнять какие-либо общественные обязанности. Предложения о более суровом наказании были отведены, ибо Эндикотт «сделал это, движимый убеждением совести, а не злой волей» (У, I, 149–150). Сыграло роль и то, что знатный сейлемец не был одинок в своем убеждении[224].

Создание комиссии Лода вызывало у колонистов не только страх, желание вывернуться невредимыми, но и чувство протеста, которое выразил столь явно решительный Эндикотт. Это чувство в разной мере разделяли и члены магистрата. Они не могли не считаться с авторитетом уважаемого всеми сейлемца. Эндикотт не стал «козлом отпущения». Более того, «вопрос о кресте на флаге был отложен до следующего заседания в связи с переносом собрания на три недели из-за того, что дело грозило превратиться в войну Алой и Белой розы; каждый должен был поговорить со своими соседями и успокоить тех, кто в вопросе о кресте упорствовал чрезмерно, чтобы мы могли в конце концов прийти к полной договоренности, на что была надежда, так как священники обещали позаботиться и написать в Англию, откуда ожидали получить суждения наиболее мудрых и благочестивых авторитетов» (У, I, 150–151).

В американской историографии описываемые события иногда сравниваются с событиями 1775 г. и истолковываются как доказательство того, что «дух независимости уже нашел свой путь в Новую Англию»[225]. Это преувеличение. Оборонительные меры принимались на крайний случай, вероятно, под влиянием Эндикотта и Дадли. При этом вскоре был осужден за свою агрессивность и выведен из магистрата первый и лишен поста губернатора второй. Никаких серьезных военных приготовлений не делалось, тем более что довольно быстро убедились в преувеличенности своих опасений, да и с самого начала сомневались в способности оказать действенное сопротивление решительному нападению. Военная комиссия по существу сразу превратилась из военного в дополнительный административный орган магистрата по укреплению позиций «аристократов», позиций, несколько поколебленных решениями майского собрания 1634 г.

Мыслей о независимости вовсе не было. Массачусетсу исполнялось всего пять лет. Это означало сохранение многих личных и прочих связей с родиной, о которых уже говорилось. Колония пополнялась из Англии, оттуда в значительной мере снабжалась. Поселенцы при рождавшемся в них массачусетском патриотизме оставались английскими патриотами, несмотря на счеты с королем и Лодом. Свидетельство тому — возмущение многих осквернением английского флага, где к английскому патриотизму примешивалось желание под эгидой королевской власти найти защиту от суровости и религиозной нетерпимости местных правителей.

К описываемому времени ухудшились отношения Нового Плимута с соседними голландскими и французскими колониями[226], что весьма беспокоило (У, I, 145–146, 153, 157, 163–164). Бес покоило также недоброжелательное отношение к массачусетсцам со стороны пекотов. Без опоры на метрополию существование колонии было почти невозможно. Правительство Англии не оказывало Массачусетсу реальной помощи, от него исходила определенная угроза. Но массачусетсцы считали Англию своей родиной. Наличие метрополии обеспечивало колонии правовую основу существования. Обеспечивало оно и защиту военными и дипломатическими усилиями в Европе, от которых зависели мир в Америке, а также активность разбойничьих или пиратских действий за морями.

Массачусетсцы не искали независимости от Англии. Они продолжали борьбу за свое вероисповедание, за самоуправление, не покушаясь на суверенитет Англии. Именно такая линия поведения в наибольшей степени отвечала интересам колонии, настроениям ее жителей. Поэтому при всем своем пуританском фанатизме через некоторое время после описываемых событий они вновь вывесили английский флаг на самом видном месте — на о-ве Кастл-Айленд. Своим пуританским чувствам они отдали дань, сняв крест с ротных знамен милиции (У, I, 174).

При всем сказанном нельзя не отдать должного мужеству руководителей колонии, готовых, хотя и с опаской, защищать свои права и убеждения всеми возможными средствами. Такого мужества еще недоставало у противников Лода и короля в Англии. Правда, у пуритан были свои преимущества. Они не находились лицом к лицу с королевской армией, знали о скованности правительства внутренними и внешними делами метрополии, имели налаженное самоуправление. Они являлись эмигрантами, т. е. людьми, перешагнувшими ряд барьеров, которые стоят перед противниками режима, находящимися на территории, контролируемой этим режимом (страх за близких, имущество и т. д.).

Хватило бы у тогдашних пуритан Массачусетса духа на вооруженную борьбу против родины, судить трудно. Его не пришлось испытывать. Слухи о подготовке военной экспедиции против колонии оказались необоснованными. Карл I и Лод имели достаточно забот дома, были отделены от Америки океаном, не располагали необходимыми вооруженными силами. Они остановились на полпути.

31 декабря 1634 г. комиссия Лода разослала портовым чиновникам «Инструкции по делам эмиграции»[227]. Предписывалось препятствовать отъезду в Америку «ленивых и непокорных» людей, чья «единственная цель — жить как им угодно, вне досягаемости власти». Эти люди, говорилось в инструкциях, уезжают с семьями и всем своим имуществом, имея возможность таким образом скрыться от уплаты долгов. Поэтому следовало требовать от отъезжающих специальный документ. В портовых книгах с тех пор начали появляться следующие записи: «…они принесли сертификаты от мировых судей и священника своего прихода в том, что они согласны с законами об англиканской церкви и что они не являются должниками, а также в том, что они принесли присягу на верность супрематии и королю»[228]. Однако ни король, ни архиепископ Кентерберийский не могли в тех условиях обеспечить исполнение инструкций. Приближалась революция. Покидавшие Англию, а тем самым выражавшие протест против существовавших там порядков находили поддержку у многих из тех, кто выдавал им сертификаты, кто проверял их задолженность и лояльность властям, а также у тех, кто, подобно графу Уорвику, располагал влиянием и средствами, чтобы воздействовать на чиновников или подкупить их.

В то же время король и Лод не имели возможности поддержать даже своих союзников в деле подчинения колоний, а те — их. Совет Новой Англии фактически бездействовал. У него не было денег для набора колонистов. К тому же большинство решавшихся переселяться в Америку предпочитали Виргинию, англиканскую, уже вставшую на ноги, уже кое-кого обогатившую. Новая Англия представлялась им мрачным холодным краем дикарей и безбожников. Без

Массачусетсцы продолжали игнорировать требования о доставке в Англию их хартии. Опи, как считается, даже уничтожили патент 1628 г., в котором якобы было сказано что-то, что могло поставить под сомнение законность хартии 1629 г. Когда в мае 1637 г. суд вынес, наконец, решение аннулировать хартию Массачусетской компании и когда ее лондонские представители признали правомерность этого решения, это уже ничего не могло изменить. Страна подходила к гражданской войне, ее далекая колония была для нее недоступна[229].

Чтобы завершить рассказ об «оскорблении флага», мы забежали вперед и теперь должны вернуться к событиям внутренней жизни Массачусетса, которые последовали за майским собранием 1634 г. 2 августа умер влиятельный пастор сейлемской конгрегации и старожил колонии Скелтон. Поселок Агавам назвали Ипсуич. В те же дни шесть колонистов Ньютауна отправились на разведку к р. Коннектикут.

Вернувшись, разведчики сообщили, что там, где они побывали, прекрасные места для поселения. Ньютаунцы решили перебираться. Магистрат воспрепятствовал. Дело разбиралось на Общем собрании, открывшемся 4 сентября 1634 г. (У, I, 132–134)[230]. Ньютаунцы мотивировали свое желание узкими границами старого поселения, которые препятствовали его росту; нехваткой пастбищ, что, в частности, не позволяло обеспечивать необходимое содержание священникам; природными преимуществами Коннектикута и необходимостью иметь английский форпост там, где активно действуют голландцы.

Вслух об этом не говорилось, но одной из важнейших причин, толкавших к переселению, было стремление ньютаунцев избавиться от административного вмешательства и духовной опеки магистрата и бостонских священников. Это стремление в немалой степени возникло под влиянием пастора Гукера — не столь последовательного и решительного, как Уильямс, но тоже противника чрезмерно авторитарной политики магистрата и бескомпромиссного духовного ригоризма.

Ньютаунцам возражали: поступать подобным образом неблагородно и эгоистично, так как пренебрегаются общие интересы, тем более в момент, когда колонии угрожает прибытие правительственных войск; с отъездом Гукера, у которого много «духовных детей», опустеет не один Ньютаун; не имея патента на те земли, можно встретить сопротивление плимутцев, метрополии и голландцев; окружать будут враждебно настроенные индейцы; если же они останутся, поселку будет выделена дополнительная территория, которую уступят соседи. За всеми этими доводами стояли боязнь выпустить людей из-под своей власти, создать прецедент, который дал бы повод недовольным политикой магистрата сделать угрозу переселения орудием вымогательства; нежелание потерять территорию, к которой магистрат подбирался исподволь и которая ускользнула бы, удайся ньютаунцам выхлопотать на нее патент. Обращаться в Англию с просьбой о патенте на Коннектикут сами власти Массачусетса тогда, разумеется, не могли.

При голосовании 15 делегатов от поселков, или депутатов[231], и губернатор высказались за переселение ньютаунцев, 10 депутатов и заместитель губернатора — против. Голоса ассистентов разбились: двое голосовали с губернатором, остальные (четверо) — с заместителем. Таким образом, большинство голосов было за переселение (18 против 15 или менее). Однако члены магистрата сочли голосование недействительным. Они утверждали, что простое большинство дела не решает, что для полноправного решения необходимо, чтобы при большинстве депутатов обязательно было и большинство ассистентов (не менее семи), включая губернатора. Ссылались на хартию. Их оппоненты, особенно Стоутон, возражали с достаточным основанием: по хартии семеро составляли кворум, при котором ассистенты могли вести текущие дела; решение собрания являлось правомочным в присутствии шести ассистентов и губернатора (или его заместителя), а не при обязательном голосовании их за одно и то же предложение. Кроме того, хартия предполагала 20 ассистентов, а следовательно, эти семеро всегда могли оказаться в меньшинстве, даже по отношению к другим ассистентам. Члены магистрата не хотели внять этим или подобным доводам. «В результате между губернатором и ассистентами, с одной стороны, и депутатами, с другой стороны, возникли острые разногласия…» (У, I, 133).

Вопрос дебатировался целую неделю, но решен не был. Обсуждение отложили. Для охлаждения страстей провели день покаяния. Это не помогло массачусетским лидерам, так как Гукер, возглавлявший ньютаунцев, явно влиял на депутатов, а те упорно сопротивлялись, понимая, что голосовавшие по-разному ассистенты теперь объединились, чтобы утвердить непререкаемость власти магистрата в противовес власти собрания. Губернатор и ассистенты в то же время, «учитывая, как могло бы быть опасным для сообщества, если бы они не смогли настоять на своем», призвали на помощь Коттона, прося прочесть соответствующую проповедь перед открытием нового заседания, назначенного на 24 сентября.

Коттон говорил о распределении общественных функций между магистратом, священниками и народом (фрименами!). Каждый из этих организмов, по его словам, имел право «отрицательного голоса». Окончательное решение выносится всем народом, т. е. Общим собранием, объединявшим все три организма. Так народ «утверждает свои свободы против несправедливости и произвола» (У, I, 133–134). По словам Уинтропа, «Бог помогал» Коттону, и он убедил присутствовавших: собрание было представительным (ассистенты, депутаты от поселков), а не общим (всех фрименов), а потому оно неправомочно принять окончательное решение о переселении ньютаунцев. Последним, правда, обещали прирезать дополнительные участки земли.

Как ни радовался Уинтроп единству и победе ассистентов, он вынужден был признаться, что «все (депутаты. —Л. С.) были недовольны тем, что голос был уступлен магистрату» (У, I, 134). Депутатов нетрудно понять: сбитые с толку Коттоном, они не могли в глубине души не сознавать, что, согласившись с теорией «отрицательного голоса», лишились тех прав, которые отстояли для себя несколькими месяцами ранее. Собрание закончилось принятием законов, которые закрепляли пуританские правила морали. Не дозволялось впредь носить броские и дорогие одежды, курить табак и т. д.

Так прошел беспокойный сентябрь 1634 г. В ноябре дали знать о себе индейцы. Ими, как упоминалось, на р. Коннектикут был убит капитан пиннасы Джон Стоун и члены его команды. Несколько позже в Бостон пришли посланцы пекотов, предлагая мир и Дружбу и приглашая селиться на их земле. Ассистенты усмотрели в предложении пекотов желание посулами сделать массачусетсцев своими союзниками в войне с наррагансетами. Поэтому от прямого ответа уклонились. Чтобы подобная позиция не была воспринята как враждебная, заявили, что предварительно

Однако в магистрате решили не упускать случая, чтобы проучить «дикарей». От них потребовали выдачи подозреваемых в убийстве для расследования дела. При исполнении этого условия обещали установить мирные отношения, если пекоты в знак мира доставят в колонию 400 федземов вампума[232], 40 бобровых и 30 шкур других животных, а также предоставят колонистам полную свободу действий на р. Коннектикут. Было составлено соглашение, подписанное обеими сторонами[233]. «Таким образом будет установлен мир с ними и дружественная торговля, но это не влечет за собой обязательства защищать их», — резюмировал Уинтроп (У, I, 140)[234].

Едва ушли пекоты, стало известно о появлении у Роксбэри отряда наррагансетов, которых колонисты приняли за военных перехватчиков. Однако то были просто охотники. Во время переговоров они высказали предположение, что большой взнос, обещанный пекотами ради заключения мира с англичанами, рассчитан на то, чтобы последние часть этого взноса передали наррагансетам, с которыми пекоты хотят таким способом примириться. Колонисты никак не реагировали на это заявление индейцев, но с удовлетворением выслушали их заверение в том, что мирные отношения наррагансетов с Массачусетсом нерушимы.

Иначе говоря, ничем не поступившись, англичане могли рассчитывать на приобретение вампумов и дорогих мехов, на безопасность своих границ. Тем не менее проповедник Джон Элиот из Роксбэри осудил заключение мира с пекотами. Жители его поселка поддерживали добрые отношения с индейцами Массачусетса, которых теснили пекоты. Но осуждение было вызвано не столько сочувствием к соседям-индейцам, сколько возмущением авторитарной политикой магистрата. Элиот заявил, что магистрат не правомочен заключать мир или объявлять войну без санкции «народа» (У, I, 142). Проповедь священника по этому поводу послужила толчком к выражению недовольства деятельностью магистрата вообще. Оно копилось с того момента, когда ассистенты урезали права депутатов на сентябрьском собрании с помощью теории «отрицательного голоса»: «Народ начал в связи с этим делом высказываться против нас», — тревожился Уинтроп (У, I, 142).

Ассистенты, как обычно, вызвали на выручку Коттона. Его просили воздействовать на Элиота. Отправляясь в Роксбэри, он взял себе в помощники священников Томаса Гукера и Джозефа Велда. По свидетельству Уинтропа, Элиот признал свою ошибку. Но это было не совсем так. Проповедник частично уступил, согласившись, что «магистрат может заключать договоры plebe inconsulto»[235], но «только в случае заключения мира, чтобы народ не был вовлечен в войну» (У, I, 142). В вопросе объявления войны он остался непреклонным, а заключение мира, считал он, требовало последующего утверждения его Общим собранием.

На том же заседании магистрата, на котором стало известно о нежелательной проповеди Элиота (27 ноября), обсуждался вопрос о том, что Роджер Уильямс, священник из Сейлема, как записал Уинтроп, «нарушил данное нам обещание не высказываться публично против королевского патента, не говорить о том, что мы совершаем большой грех, претендуя на право распоряжаться землей всей страны, и не называть, как он делает обычно, английские церкви церквами антихристианскими. Мы направили ему предписание явиться на следующее заседание магистрата» (У, I, 142).

Последнее важное событие 1634 г. — собрание бостонцев, состоявшееся 11 декабря. Описание этого события автором «Журнала» ярко отражает характер взаимоотношений между «аристократами» и остальными фрименами, является примером того, как «аристократы» использовали Священное писание для достижения своих политических целей и получения материальных выгод. Поэтому позволим себе привести сравнительно большой отрывок.

«Сегодня, после проповеди, жители Бостона встретились, чтобы избрать семь человек, которые должны были разделить между ними землю. В результате тайного голосования оказались неизбранными м-р Уинтроп, Коддингтон и другие ведущие колонисты; избранными оказались только один из старейшин и один дьякон, а остальные — из людей низшего сорта; при этом м-р Уинтроп имел на один или два голоса больше, чем один из них. Избиравшие поступили так, боясь, что более богатые не станут наделять тех, кто беднее, большими участками земли, а скорее оставят значительную часть земли свободной — для вновь прибывающих и для общественных нужд, в полезности чего для города их часто убеждал м-р Уинтроп; м-р Коттон и некоторые другие сочли выборы оскорбительными, поскольку не были избраны члены магистрата; м-р Уинтроп отказался считать себя избранным, имея всего два преимущественных голоса, и заявил, что, хотя со своей стороны он не считает себя лично оскорбленным и не сомневается в хорошем к себе отношении остальных, все же очень огорчен тем, что Бостон окажется первым городом, который пренебрег членами магистрата, что особенно несправедливо в отношении м-ра Коддингтона, ратовавшего всегда за увеличение участков. Он привлек и другие доводы против результатов состоявшихся выборов, стремясь устранить столь вредный прецедент. После того как м-р Коттон, взяв слово, доказал им, что по воле Господа израильтяне поручали подобные дела своим старейшинам и что соответственно было бы правильнее избрать в данном случае людей из их числа и т. д., остальные согласились провести новые выборы, назначенные на день следующей проповеди» (У, 1, 143–144).

Объясняя позицию «аристократов», Уинтроп писал: «Причина, почему некоторые не хотят, чтобы люди имели в районе бухты больше земли, чем они могли бы освоить в определенный разумный отрезок времени, основывалась частично на стремлении предотвратить пренебрежение ремеслами и другими наиболее важными занятиями, а частично на желании иметь возможность наделить землей тех, кто приедет позже; было бы весьма вредно для сообщества, если бы люди были вынуждены отправляться за землей куда-то далеко, в то время как другие не имели бы возможности использовать свою землю, а только радовали бы ею свой глаз» (У, I, 144). В выводах Уинтропа был свой резон. Но не против этих доводов восстали «люди низшего сорта». Этими доводами в значительной мере прикрывалось существовавшее и развивавшееся неравенство в сфере земельных отношений, а также намерение «аристократов» использовать других колонистов в качестве работников.

Точное выяснение земельных отношений в Массачусетсе того времени — дело весьма сложное, поскольку первоначальная стадия процесса наделения землей в колонии отражена не очень четко в доселе поднятых и известных нам документах. В общем виде, суммируя имеющиеся в нашем распоряжении данные, картина представляется следующей.

Дорчестерцы, а потом члены экспедиции Эндикотта и следующей экспедиции пуритан просто занимали приглянувшуюся им землю или вытесняли с полюбившихся им земель индейцев. Об этом, как мы помним, свидетельствовал Э. Джонсон. Об

Установление, согласно которому верховным владельцем всей земли являлся король, предоставивший права на нее — на определенных условиях — компании, существовало формально. Те правила наделения землей, которые были составлены компанией, не выполнялись, как можно судить, по двум причинам: акционеры, которые могли бы решительно заявить о своих правах, в самых первых пуританских экспедициях не участвовали; приехавшие в Америку и имевшие право на получение небольших наделов в немалой части погибли, а выжившие думали только о том, как прокормиться. При «свободной» земле, они, разумеется, могли теоретически занять очень большие территории. Но предполагавшиеся правовые ограничения, которые учитывал командир экспедиции, а часто и физическая неспособность хоть как-нибудь своими руками не только возделать, по порой и расчистить землю, ограничивали запросы, да и при запросах некому и некогда было тогда производить обмер и регистрацию, которые бы фиксировали владение. Освоение целины и возведение построек требовали совместных усилий, оставляя на собственное обзаведение, а тем более фактическое продуктивное расширение владений минимум необходимого времени. Как мы помним, для этой цели не удавалось использовать даже сервентов, которых нечем было кормить и которых отпустили на свободу.

Прибытие экспедиции Уинтропа с хартией, большим числом людей и достаточными средствами изменило положение, стимулировав желание завладеть большим количеством земли. Размеры официально выдаваемых тогда участков определялись скорее всего согласно условиям, о которых говорилось в первой главе: 200 акров за пай в 50 ф. ст., 50 акров — за собственный оплаченный проезд или доставку в Америку колониста. Магистрат старался ограничить земельную лихорадку, но в то же время наделял большими участками земли своих членов. Первое пожалование было сделано Уинтропу в 1631 г. — 600 акров. В 1632 г. 200 акров получил Дадли, 300 — Эндикотт, 100 — Людлоу, 50 дополнительных — Уинтроп (в особо приглянувшемся месте). В этом году только один человек, не являвшийся членом магистрата, сумел выхлопотать себе земельный надел (было зарегистрировано шесть наделов). В 1633 г. оформили всего одно пожалование и только в 50 акров; в 1634 г. — девять, из которых восемь — в среднем по 383 акра, и одно — в 1000 акров — Хейнсу[237]. Тот, кто мог претендовать на участок только по «подушному праву», получал его, как видно, без регистрации в книгах магистрата. Эта процедура пришла позже.

Первоначально задуманная система наделения землей, напоминавшая введенную в свое время Виргинской компанией, не получила развития. Землю раздавал магистрат, ее занимали явочным порядком, приобретали друг у друга, «покупали» у индейцев. При оговорках, связанных с социальным расслоением колонистов и спецификой земельной политики магистрата, можно согласиться с Маршаллом Харрисом, который писал: «…Массачусетс имел полный контроль над землей и распределял ее среди поселенцев на условиях, определяемых местным населением»[238]. Кроме прочего, следует помнить, что в поддержании первоначально планируемой системы не были заинтересованы руководители колонии, во всем искавшие свободу рук, используя которую, они в лице магистрата присвоили себе право наделения землей по своему усмотрению, прежде всего защищая собственные интересы[239]. Последнее достигалось, например, награждением за особые заслуги, к которым причислялось не только несение общественных обязанностей, но и основание всякого рода предприятий (солеварни, кузницы, мельницы и т. д.), за благотворительность, что было, разумеется, совершенно недоступно неимущему колонисту. Достигалось это также неофициальными ограничениями для «черни».

Самоволие магистрата в деле, касавшемся существования и благополучия колонистов, стимулировало их на борьбу за восстановление роли Общего собрания как главного законодательного органа страны. Коддингтон и ему подобные, не желавшие мириться с какими-либо экономическими ограничениями, вначале перенесли спор о правах наделения землей на заседания магистрата. В мае 1634 г. фримены добились, мы знаем, передачи этих прав Общему собранию. Но оно обладало ими формально. Заявления с просьбой о выдаче патента на землю подавались в магистрат, который по сути дела и принимал решение. Депутаты от поселков только еще начинали функционировать и не могли не испытывать влияния ассистентов. Сами депутаты, как правило, принадлежали к «аристократии» этих поселков, а потому склонны были, особенно со временем, солидаризироваться больше со столичной «аристократией», чем с «чернью» своих поселков.

Вначале магистрат выдавал патенты на владение землей отдельным лицам. Позже, особенно с прибытием в 1634 г. большого числа новых колонистов, такие патенты стали часто выдаваться группе лиц (grantees)[240]. В эти группы входили в основном фримены, уже осевшие в каком-либо месте, или вновь прибывшие колонисты, внушавшие доверие магистрату своим общественным, а главным образом имущественным положением. Земля под предполагаемый поселок — обычно 5–8 кв. миль — предоставлялась безвозмездно, но ее новые владельцы или «собственники» (proprietors), как их постепенно стали называть, были обязаны обеспечить освоение полученной территории, ее заселение и благоустройство.

Дело начиналось со сбора суммы, требовавшейся на организационные расходы. Затем «собственники» распределяли между собой лучшую часть полученной земли — под постройки, приусадебные участки, поля. Покончив с этим, определяли места для городских нужд: церковная площадь, приблизительное расположение улиц, колодцы, запруды и т. д. Оставшаяся территория делилась на две части. Одну составляли общинные земли (common fields) — луга, пастбища, лесные делянки и т. д., порядок пользования которыми определялся «собственниками» и на которые они могли допускать, а могли и не допускать других жителей поселка (причина будущих столкновений). Другую часть составляли неразделенные земли (undivided lands). Из них выделялись участки новичкам (в середине 30-х годов — участок для дома и 12 акров земли), из этих же земель «собственники» получали дополнительные наделы в связи с ростом их семей, в награду за какие-либо общественные заслуги[241].

Такая система распределения земли неизбежно раскалывала свободных поселенцев на неравноправных — крупных (proprietors) и мелких (inhabitants) — земельных собственников. Как говорит документ того времени из архивов Уотертауна, «посторонний, прибывший в город, или новая семья, возникшая в нашей собственной среде, не будут пользоваться общественными угодьями или неразделенными землями, а только теми, которые они купят, если они не купят для себя полного права горожанина»[242]. Следует при этом помнить, что размеры налогообложения в поселках устанавливали те же местные «аристократы»[243].

После всего сказанного можно легко понять бостонцев, не пожелавших избрать «отцов города» в комитет, распределявший землю, а также желание ньютаунцев, имевших еще и другие претензии к магистрату, найти новое место поселения. И не одних ньютаунцев…

4 марта 1635 г., через три месяца после декабрьского собрания бостонцев, постановлением Общего собрания земельные и административные права в поселках были

Цитируемый документ проливает свет не только на отношения жителей внутри поселков, но и на отношения между поселками и магистратом. Продолжалось несомненное движение к самоуправлению первых, начатое во время майской «революции» 1634 г. Но, уступая в одной сфере общественных отношений, магистрат стремился компенсировать утрату в другой. На собрании 4 марта ему удалось провести решение, обязывавшее приносить присягу на верность местному правительству не только фрименов, но и всех колонистов с 16-летнего возраста (the resident’s oath)[245].

Речь сейчас идет о собрании, на котором допрашивали Эндикотта в связи с оскорблением английского флага. Допросу, правда, по другому поводу, подвергся не он один. Призвали к ответу и Израэла Стоутона. Как писал Уинтроп, «за непризнание полномочий магистрата на власть, за публичное утверждение, будто губернатор не наделен правом управления, а только правом представительства и функциями организатора. Он к тому же сильно противоборствовал деятельности членов магистрата, пытался дискредитировать их и приводил много негодных аргументов против отрицательного голоса, в чем сам признался. Решением всего собрания он был лишен на три года права исполнять общественные обязанности» (У, I, 147)[246].

«Негодные аргументы», как можно видеть по письму Стоутона его брату-священнику в Англию, заключались в том, что «члены магистрата хотели, чтобы ни один закон или постановление собрания не считался прошедшим и утвержденным (исключая выборы членов магистрата), если большая часть имевшихся налицо членов магистрата не одобрила их, даже если вся страна и трое из семи членов магистрата — за одобрение закона или постановления…»[247].

Упомянем деталь, характерную для приемов, применяемых в борьбе с оппозиционерами. Незадолго до собрания пастор Дорчестера Уорхэм спровоцировал Стоутона изложить свои политические взгляды письменно. Получив «книгу», пастор, не спросив разрешения автора, обсуждал ее с другими священниками. Они, как полагал Стоутон, сочли ее содержание вполне дозволенным. Коттон тем временем — под предлогом необходимости сверить рукопись с установлениями хартии — взял ее и, как он потом убеждал Стоутона, «по простоте душевной» отправил Уинтропу. Стоутона без предупреждения вызвали на собрание. Дадли обрушил на него всевозможные обвинения. Уинтроп характеризовал его как «возмутителя спокойствия Израиля». Сторонники магистрата, явно договорившиеся заранее, пылко поддержали своих лидеров. В результате — упомянутый приговор. Кроме того, постановили сжечь «книгу» Стоутона, как «плохую и дерзкую»[248].

Магистрату и его союзникам удалось повести собрание за собой, как можно судить, используя опасность военной угрозы, которая давала повод призывать к необходимому внутреннему единству. Однако победа «аристократов» не была полной. Собрание рекомендовало «старейшинам и братьям всех церквей» обсудить и предложить «единый порядок церковной организации и службы, соответствующий Священному писанию, а также рассмотреть вопрос о пределах возможного вмешательства магистрата в целях сохранения указанного единообразия и церковного мира»[249]. Хотя речь шла о церковном единообразии и мире, суть рекомендации содержалась в словах о «пределах возможного вмешательства магистрата».

Принятие собранием этой рекомендации — своеобразный результат длительной борьбы авторитарных и демократических начал в развитии колониального общества, представленных соответственно магистратом и собранием, складывавшейся теократической олигархией (магистрат — священники) и независимыми церквами. То была только рекомендация. Но она была принята, а это означало кристаллизацию идеи о необходимости более четко определить компетенцию, функции и взаимодействие общественных организмов: законодательного, административного, церковного. Без этого магистрат, каждодневно управлявший жизнью колонии, получавший поддержку священников, легко узурпировал всю полноту власти. Каков будет практический результат, зависело от того, кто возьмет верх при окончательной редакции рекомендаций, получат ли эти рекомендации силу закона.

Прошло всего 10 дней после осуждения Стоутона, как обнаружилась новая крамола. Часть конгрегации поселка Сагус отделилась от местной церкви. Эти люди были недовольны пастором, считали, что церковь основана не по правилам. Пастор и оставшиеся с ним «братья» обратились к другим церквам, прося вразумить непокорных. Было решено, что в Сагусе встретятся по два человека от всех конгрегаций. Они еще не собрались, когда сагусский пастор потребовал от отколовшихся представить ему их претензии в письменном виде. Те отказались. Тогда пастор объявил, что отколовшихся прихожан следует рассматривать как отлученных от церкви, не теряя времени на обсуждение. Такой шаг означал оставить группу верующих при собственных убеждениях и действующей самостоятельно. Съехавшиеся в Бостон представители церквей поспешили «отправиться немедленно в Сагус, чтобы приостановить эти скороспелые действия» (У, I, 148). «После бурных дебатов», длившихся три дня, согласились на том, что церковь действительно была основана без должного соблюдения правил, но что с течением времени все приобрело нужный вид, а следовательно, каждая из споривших сторон по-своему немного права, и они могут теперь, когда сомнения рассеялись, жить дружно.

Примечательно, что члены магистрата, учитывая, вероятно, настроения недавнего собрания, не вмешались в возникший конфликт, предоставив дело церковникам, допустив дискуссию. Примечательно и другое: дело разбиралось съехавшимися в Сагус представителями остальных конгрегаций. В определенных условиях подобный съезд священников мог стать прецедентом для введения синодальной практики в жизнь массачусетских церквей. Все это достойно внимания, поскольку в религиозной жизни в той или иной форме находили выражение все остальные стороны общественной жизни колонии. Не могло быть иначе. В вере и церкви искали поселенцы оправдание и поддержку своим взглядам и интересам, подчас противоположным: Коттон, — защищая власть ассистентов; Эндикотт, — срывая крест с английского флага; жители Сагуса, — вздоря со своим пастором, и т. д. и т. п. — иногда, вероятно, в форме, ускользающей от нас за давностью лет или недостаточностью сведений. Мировоззрение поселенцев было религиозным мировоззрением, а политика их лидеров — в немалой степени теократической. Поэтому на первый взгляд локальное происшествие в Сагусе следует поставить в ряд значительных, а также помнить при знакомстве с теми, о которых речь пойдет впереди.

Первое из них связано с Роджером Уильямсом. Если ранее он был проповедником конгрегации Сейлема «по приглашению», то теперь его избрали проповедником по всей надлежащей форме. Более того, со смертью Скелтона он исполнял обязанности пастора. Но вот в конце апреля 1635 г. Уинтроп записал: «Губернатор и ассистенты послали за м-ром Уильямсом. Причиной тому послужили его публичные проповеди против права магистрата

Упомянув о новом столкновении магистрата с Уильямсом, мы подошли ко времени работы перевыборного Общего собрания, состоявшегося в Ньютауне 6 мая 1635 г. Именно тогда вывели Эндикотта из числа ассистентов, а Дадли лишили поста губернатора. Первый пострадал из-за истории с флагом. Эта же история, как уже говорилось, могла сыграть роль и в падении Дадли. Но не только она. Дадли, некогда восстававший против деспотизма Уинтропа, оказавшись на его месте, проявлял те же качества, но при значительно меньших сдержанности и уме. Заместителем Дадли был Людлоу. Тот самый Людлоу, который когда-то пришел в ярость, узнав о требовании фрименов восстановить права Общего собрания. Не изменил своих взглядов он и теперь. Хотя магистрат прочил его в губернаторы, он был выведен собранием даже из числа ассистентов: «Частично потому, что народ хотел осуществлять свою абсолютную власть, а частично потому, что заместитель губернатора в ряде речей отрицал законность избрания (нового. —Л. С.) губернатора, ссылаясь на то, что депутаты от поселков заранее, еще до собрания, договорились избрать определенного кандидата. Его доводы подверглись обсуждению, и выборы признаны законными» (У, I, 149).

Претензия «народа» на абсолютную власть была неприятна автору приведенных строк тем более, что он сам едва не остался за пределами магистрата. Стоутон вспоминал: «…м-р Уинтроп получил очень много голосов против как кандидат в губернаторы (этого хотели некоторые) и как кандидат в ассистенты… Он потерял большую долю того почитания, которым располагал… Я слышал, как некоторые говорили, что они голосовали против него не просто потому, что не хотели видеть его членом магистрата, но потому, что хотели предостеречь его таким образом, чтобы он посмотрел на себя более критически. Он, конечно, выдающийся человек, но человек, а потому некоторые говорят, что они боготворили его, и теперь признаются в своей ошибке»[250].

Новым губернатором стал «сквайр Джон Хейнс» (упоминавшийся «богатый джентльмен», прибывший на «Гриффине»), его заместителем — «сквайр Ричард Беллингхэм», а ассистентами вместо выбывших — «м-р Гаф» и «м-р Даммер» (как мы помним, владелец первой водяной мельницы). Иначе говоря, фримены дали понять, что не желают терпеть неограниченное самоуправство магистрата, самоволие отдельных его членов. Однако на «абсолютную власть» они не претендовали. Они по-прежнему оставили ее в руках «аристократов». Последние, по крайней мере только что избранные, учли необходимость считаться с настроениями и позицией фрименов. Выступивший с речью Хейнс постарался заверить, что новые члены магистрата будут внимательны к нуждам «народа», «придавленного в последнее время общественными поборами и работами, от которых особенно страдали самые бедные» (У, I, 150).

Не удовлетворившись подобным заверением, депутаты настаивали на необходимости кодификации имевшихся законов и на составлении новых, которые охватывали бы все основные стороны жизни поселенцев. Они прямо говорили «о большой опасности» для колонии, исходящей от членов магистрата, которые «из-за отсутствия определенных законов во многих случаях могут действовать по своему произволу». Собрание постановило создать специальный комитет для составления законов «наподобие Великой Хартии Вольностей», с тем чтобы после рассмотрения их несколькими священниками и Общим собранием они стали «основными законами» (fundamental laws) колонии (У, I, 151). Если вспомнить рекомендации мартовского собрания, то можно убедиться в том, что фримены обретали голос и силу.

Ранее говорилось о ныотаунцах, желавших переселиться на р. Коннектикут. На майском собрании 1635 г. подняли вопрос о переселении некоторые жители Ипсуича, получившие разрешение осесть на месте, которое назвали Ньюбэри. Добились права покинуть территорию своих старых поселений часть жителей Уотертауна и Роксбэри на условии, что они останутся под властью «здешнего правительства». «Причиной их желания переселиться, как и жителей других поселков бухты, является растущая теснота в этих поселках и рост поголовья стад», — замечал Уинтроп (У, I, 151). Замечание его совершенно справедливо, но дело было не только в этом.

«Аристократы», как правило, не переселялись. Ведь это они завладели лучшими и обширными землями, располагали наибольшим числом домашних животных. Это они заняли в старых поселках почти все важные посты. Главным образом их пользе служил закон об обязательной оплате из общественных средств выборных должностей в магистрате, суде, поселках[251]. Это им выгоднее было жить у моря, а не в глубине страны, так как в их руках находилась торговля (У, I, 152)[252]. Хотя Э. Джонсон имел в виду частный случай[253] и своей целью ставил прославление пуританских добродетелей, скажем его словами, придав им общий социальный смысл: «…бедный народ заселил неуютную пустыню, мужественно преодолевая, с Божьей помощью, большие трудности и тяжело работая, имея в своем распоряжении средств меньше, чем у кого бы то ни было для той же цели»[254].

Майское собрание 1635 г. — яркий пример действия механизма буржуазного общества в своего рода лабораторных условиях. В Массачусетсе этот механизм создавался в условиях почти полной независимости от внешних воздействий и некоторой свободы от влияния старых духовно-нравственных традиций, преодолеваемых идеологией пуританизма, в котором религиозная традиция, одна из самых стойких в людях, была преобразована в соответствии с потребностями буржуазного общества. Механизм заключался в сочетании господства имущих, с одной стороны, и демократии — с другой, в сочетании, которое делало имущих власть имущими, а демократию способной влиять на ход общественных дел, но ограниченной различием правового статута колонистов (фримены, другие свободные поселенцы, сервенты); имущественным неравенством («собственники», «поселенцы», «чернь»); религиозно-нравственными представлениями (пуританизм, в частности его государственно-правовые идеи).

То был результат зарождавшейся классовой борьбы в возникавшем буржуазном обществе[255], борьбы, в определенной мере затемненной специфическими условиями формирования классов в Массачусетсе того времени, когда землю получали или могли получить, пусть в небольших размерах, даже бедные свободные поселенцы, когда на получение ее в будущем уповали даже сервенты, когда не исключена была, хотя и затруднена, возможность стать фрименом, когда наличие незанятых земель открывало путь к переселению (т. е. к той же земле и статуту фримена), когда в критический момент укрытием мог служить лес и счастливым спасением — гостеприимство индейцев.

При всем при этом в Массачусетсе все явственней обнаруживалась тенденция к разделению общества на крупных землевладельцев, эксплуатировавших чужой труд, производивших продукты и товары не только для потребления, но также для сбыта и получения выручки,

Земельный вопрос и вопросы правопорядка в колонии, сложные и взаимосвязанные, поглотили на время все внимание магистрата. Но мы не случайно обратили внимание на церковный инцидент в Сагусе и на новый вызов Роджера Уильямса в Бостон. Экономические и социальные противоречия неизбежно создавали почву для рождения борьбы духовной, идеологической, в нашем случае прежде всего религиозной.

«М-р Уильямс был вызван на Общее собрание [8 июля 1635 г.], куда и явился. Выдвинутое против него обвинение состояло в том, что уже неоднократно подвергалось обсуждению на магистрате и в церквах — в его опасных мнениях, а именно: 1) будто магистрат не правомочен наказывать за нарушение первых четырех заповедей (of the first table), исключая случаи, когда их нарушение грозит общественному миру; 2) будто магистрат не может требовать присяги от духовно не возродившихся лиц; 3) будто не следует молиться совместно с такими людьми, включая женщин и детей; 4) будто не нужно приносить благодарность [Богу] после таинств, принятия пищи и т. д. Церкви других конгрегаций собирались писать сейлемской церкви, что бы та указала ему на его заблуждения. Однако вместо этого она призвала его стать ее проповедником.

По всем этим вопросам состоялись долгие и бурные дебаты. Упомянутые мнения были признаны всеми членами магистрата и священниками, пожелавшими присутствовать (кто-то не пожелал. —Л. С.), как ошибочные и очень опасные, а его избрание проповедником — как неуважение власти. Собрание в конечном счете решило предоставить Уильямсу и сейлемской церкви время подумать до следующего Общего собрания, которое или удовлетворится их объяснениями, или вынесет определенное постановление. На просьбу собрания дать совет, как следовало бы поступить, священники убедительно разъяснили, что всякий, кто будет отстаивать подобные мнения, от которых церковь может впасть в ересь, встать на путь отступничества или тирании, а магистрат при этом не может вмешаться, должен быть изгнан, а церкви должны настаивать, чтобы магистрат осуществил эту меру» (У, I, 154).

Строго проводя политику духовного единообразия и укрепляя ею административную власть, лидеры колонии должны были убрать со своего пути человека, говорившего о незаконности вмешательства государства в духовные дела, человека эрудированного, влиятельного, имевшего поддержку прихожан и в какой-то мере, как мы видели, оказывавшего влияние даже на таких людей, как Эндикотт. Магистрат и священники действовали заодно, укрепляя создаваемый, уже действовавший режим теократии.

ДЖОН КОТТОН

К описываемому моменту ученые относят письмо Коттона (Уильямсу?)[256]. Этот документ можно считать первым в Массачусетсе опытом сформулировать обоснования преследований за убеждения и права на осуществление подобных преследований за гражданской властью. Письмо полно софизмов (ведь покушение шло на свободу совести, спасая которую эмигрировали в Америку!), но основная мысль улавливается без труда: «…свобода совести должна предоставляться тем, кто действительно испытывает страх перед Богом и о ком известно, что они не будут настаивать на ереси или раскольнических идеях». В случае же, когда убеждения основываются «на ошибках и заблуждениях» и в них упорствуют, преследования (отлучения от церкви, административные наказания) оправданы, так как это «ограждает других от опасной и отвратительной инфекции». Ссылаются на Христа и отцов церкви (он сам подвергался преследованиям, преследовали его учеников, он сам и отцы церкви призывали к терпимости, он упрекал учеников, которые призывали небо сжечь неверующих самаритян, и т. д.). Но тексты Священного писания «не запрещают священнослужителям действовать по церковным правилам против членов церкви, если те являются скандальными нарушителями норм обыденной жизни или доктрины; и тем более эти тексты не обращены к гражданской власти».

Итак, свобода совести, но в пределах, допускаемых властями, которые точно знают, кто «испытывает страх перед Богом» и какие убеждения являются ошибочными. Но пуританизм, особенно пуританизм конгрегационалистов, неукоснительно предписывал невмешательство гражданской власти в церковные дела. И здесь нелегко было убедить верующего, что спорящий, сомневающийся, заблуждающийся, даже упорствующий — обязательно «скандалист» и носитель «отвратительной инфекции», которому следует запретить отстаивать свои взгляды и которого имеют право преследовать гражданские власти. Поэтому и призвали священников. Не выступая самостоятельно в качестве судебной инстанции, не участвуя в определении вины и меры наказания, магистрат скрывал свою роль, представлял себя лишь орудием, исполнявшим волю верующих в лице полномочного собрания, наставленного священниками в соответствии со «словом Бога».

Теократы достигли своей цели, но не до конца и не просто. Дебаты были долгими и бурными. Часть священников, как явствует, не пожелала участвовать в обсуждении дела. Неясно, все ли присутствовавшие признали мнения Уильямса ошибочными. В описании происходившего отсутствует какое-либо упоминание о поведении и доводах самого Уильямса, о том, как они были восприняты аудиторией. Все это говорит о наличии сопротивления действиям духовных и политических лидеров колонии — того же порядка и на той же основе, каким было когда-то сопротивление уотертаунцев политике вмешательства магистрата в их церковные дела.

На собрании, где разбиралось дело Уильямса, добились права на переселение новые группы колонистов, основавшие будущий Веймаут и Хингем (У, I, 154). Сейлемцы попросили включить в их территорию участок земли, который они уже давно считали своим. Им (Уинтроп уже не замечал расхождения с нормами конгрегационализма) отказали. «…Потому что они избрали Уильямса своим проповедником, когда дело его разбиралось властями, а следовательно, оскорбили членов магистрата» (У, I, 155). Так на сейлемцев наряду с административным и церковным оказывалось самое бесцеремонное экономическое давление с целью сломить дух Уильямса, лишить его поддержки соседей, друзей, единомышленников, поддержки «независимой» конгрегации. Сейлемцы не заблуждались на этот счет. Их церковь апеллировала к остальным, призывая осудить «отвратительный грех» магистрата и депутатов. В ответ сейлемцев уведомили, что их депутаты не будут допущены на следующее собрание, пока они не принесут извинений за свое письмо (У, I, 155).

Обращение к церквам написал Уильямс, справедливо считавший, что магистрат попирает гражданские и церковные права его паствы. Узнав о том, как обернулось дело, священник, несмотря на серьезное недомогание, принял смелое, отчаянное решение: «М-р Уильямс, пастор Сейлема, будучи больным и не в состоянии говорить, написал членам своей церкви официальный документ, в котором заявлял, что не может иметь никаких связей с церквами Массачусетской

Среди сейлемцев находился решительный человек, однажды поддержавший Уильямса, имевший свои счеты с магистратом, — Эндикотт. Он приехал на Общее собрание, открывшееся 1 сентября 1635 г., которое конституировало себя в качестве первого Верховного суда колонии (the first grand jury). Не затрагивая церковных вопросов, Эндикотт осмелился отстаивать законность возражений сейлемцев против действий магистрата (У, I, 157). Однако разрыв сейлемского пастора с местными церквами большинству членов собрания представлялся непозволительным, вызывал недоверие к его бывшей пастве, как бы причастной к чему-то, что напоминало религиозный раскол. Эндикотта не только не поддержали, но и арестовали. Сейлемец отступил: «…в тот же день он пришел и признал свою ошибку, за что был освобожден» (У, I, 157).

Можно утверждать, что еще до смерти Скелтона новый пастор Сейлема оказывал на главного старожила этого городка немалое влияние. Сближению, вероятно, послужило их решительное несогласие с политикой руководителей колоний в отношении английских официальных властей и церкви. Не исключено, что Уильямс был замешан в историю с оскорблением английского флага[257]. Эндикотт дважды поддержал Уильямса в споре последнего с магистратом. Союз этот, однако, не мог быть прочным и долговечным.

Эндикотт и Уильямс резко отличались друг от друга направлением мыслей и широтой кругозора. Эндикотт ради своих убеждений был готов на смелые поступки, даже на крайности. Но убеждения его ограничивались узкими рамками схематичного и догматического пуританизма конгрегационалистского толка. За пределами этих рамок он был беспомощен и легко пасовал перед теми, кого привык считать авторитетами толкования «слова Бога». В сфере духовной жизни таким людям в удел остаются слепой фанатизм или слепая покорность, как правило сочетающиеся, освобождая от личной ответственности за окончательный выбор пути, за последствия содеянного. Мужественный и сильный по природе человек оказывался слабодушным. Уильямс, напротив, обладал силой духа, которая позволяла перешагивать рамки традиционных представлений, догматизма и ортодоксальности, стеснявших животворную мысль, ищущую не канонизации раз обретенной истины, а истины, всегда уточняемой опытом жизни, светом новых знанпий. Подобная сила духа делала титанов из людей, рожденных физически слабыми и по характеру робкими.

Люди, подобные Эндикотту и Уильямсу, будучи единоверцами и единомышленниками лишь формально, неминуемо должны были разойтись. Их союз был возможен, поскольку массачусетский пуританизм еще только утверждался как государственная церковь. Но один из них в связи с этим останавливался, второй — не мог не идти дальше. Эндикотт сам, а тем более под влиянием авторитетов рано или поздно неизбежно должен был увидеть в Уильямсе опасного вольнодумца и потрясателя основ, а Уильямс в своем временном союзнике — мракобеса и ретрограда.

Осадив Эндикотта, собрание приступило к решению еще одной охранительной задачи. В этом втором случае колебавшихся и сомневавшихся не было. От своих хозяев убежали шесть сервентов. Им вдогонку отправили капитана Траска с отрядом. В то же время утвердили постановление, которым властям на местах вменялось в обязанность впредь при получении известия о побеге сервентов немедленно организовывать их поимку и наказывать бичеванием и продлением срока службы[258]. Траск после нескольких дней преследования настиг «непристойных сервентов». «Во время следующего собрания они были жестоко высечены и приговорены к оплате всех расходов и убытков» (У, I, 158). «Оплата расходов и убытков» и означала для сервентов продление срока службы, иногда на много лет.

Первое заседание Верховного суда колонии, разобравшего более 100 дел, проходило в трудные для поселенцев дни. В конце лета и начале осени бушевали невиданные штормы. Жертвой необузданной стихии стало несколько судов и немалое число людей. К счастью, шедшие в Массачусетс «Дефенс» и «Эбигейл» подошли к Бостону, когда океан успокоился, в первой половине октября 1635 г. Прибыли новые колонисты. Среди них несколько священников: Хью Питер[259], Томас Шеперд, Джон Джонс и др. Вместе с вернувшимся из Англии Вильсоном в колонии насчитывалось теперь 11 священников[260]. К радости магистрата, Массачусетс пополнился наконец и истинным аристократом. То был Генри Вейн — сын и наследник придворного сановника, члена Тайного совета сэра Генри Вейна[261] — «солидный, способный, благоразумный и набожный джентльмен»[262]. Его немедленно сделали членом бостонской конгрегации.

Вернулся в колонию временно ее покидавший Уинтроп-младший. Правда, оказалось, что он связал себя с претендентами на землю по р. Коннектикут — лордом Сеем (Say and Seal), лордом Бруком и сэром Сэлтонстоллом, которые получили патент на тамошние земли от Совета Новой Англии еще в 1631 г. Они забеспокоились, узнав о намерении массачусетсцев заселить их владение. Младший Уинтроп в качестве губернатора возглавлял снаряженную лордами небольшую колонизационную экспедицию, направлявшуюся в устье р. Коннектикут[263].

Оживление и хлопоты, вызванные получением свежих известий с родины и прибытием новых поселенцев, не отвлекли руководителей колонии от дела, которое они, как видно, считали важней и серьезней, чем даже появление еще одних конкурентов на Коннектикуте, — от «дела Роджера Уильямса». Оно было передано на рассмотрение Общего собрания, которое состоялось в октябре 1635 г.

«На это Общее собрание вновь был вызван м-р Уильямс, проповедник из Сейлема, а также все пожелавшие присутствовать священники колонии. Он обвинялся в составлении двух писем: одного, адресованного всем церквам, в котором жаловался на несправедливость магистрата, а также на оказываемое им чрезвычайное давление; другого, адресованного его собственной церкви, в котором он убеждал ее членов порвать связи с остальными церквами колонии, оскверненными антихристианскими заблуждениями. Он оправдывал свой поступок и твердо отстаивал все свои убеждения. Ему предложили подумать над поднятыми вопросами и обратиться за советами, предоставив отсрочку на месяц, однако он предпочел немедленную дискуссию. В оппоненты ему выделили м-ра Гукера, но тому не удалось переубедить его ни по одному пункту, в котором он заблуждался. В связи с этим на следующее утро собрание приговорило его к изгнанию из пределов территории колонии в шестидневный срок[264]. Все священники, кроме одного, одобрили приговор. Его собственная церковь также обсуждала его поведение в связи с этим же

Крамольник был наказан, его соседи и единомышленники массированным давлением на них приведены к покорности. Приговор, однако, привести немедленно в исполнение не удалось: Уильямс болел, был обременен семьей, наступала зима. Не желая, вероятно, разжигать недовольство своей жестокостью, прежде всего среди ссйлемцев, магистрат позволил священнику остаться в колонии до весны.

Тем временем продолжался отлив поселенцев в Коннектикут (У, I, 157, 163, 165–168, 174–175), как постепенно стали называть край, лежащий по среднему и нижнему течению одноименной реки. Еще в августе около тамошней фактории плимутцев обосновалась группа дорчестерцев, что вызвало протест со стороны властей Нового Плимута и Новых Нидерландов. В октябре «около шестидесяти мужчин, женщин и маленьких детей отправились в Коннектикут сухим путем — со своими коровами, лошадьми и свиньями — и после утомительного и трудного путешествия благополучно прибыли туда». Начал свою деятельность по колонизации устья Коннектикута Уинтроп-младший. Его патроны слали ему подкрепления из Англии. Между Коннектикутом и Массачусетсом постепенно устанавливалось сухопутное и морское сообщение.

Учитывая необходимость для еще немногочисленных новичков Коннектикута искать у Массачусетса поддержку против голландцев и плимутцев, против пекотов, которые весьма хмуро смотрели на иноземных пришельцев, в Бостоне не теряли надежды распространить на коннектикутцев если не свою власть, то свое решающее влияние.

Подходил к концу 1635 г. До магистрата все чаще стали доходить сведения, что Роджер Уильямс, «несмотря на отданный ему приказ (в связи с предоставленной ему возможностью остаться в колонии до весны) не пропагандировать своих взглядов, наоборот, собирал в своем доме людей и читал им проповеди, внушая те же мысли, за которые был осужден. Поэтому было решено послать его в Англию немедленно с готовым к отплытию кораблем. Решение приняли исходя из того, что он успел убедить в своей правоте более 20 человек, которые намеревались основать собственное поселение в Наррагансетской бухте, откуда зараза могла легко распространиться на здешние церкви, так как многие в народе захвачены обаянием его благочестия. Когда ему было послано распоряжение тотчас явиться в Бостон и сесть на корабль, он ответил, что не может тронуться с места без опасности для своей жизни; это подтвердили несколько сейлемцев, принесших его письмо. Тогда отправили пиннасу, поручив капитану Андерхиллу схватить его и доставить на борт корабля, который отплывал в Натаскотт [Нантаскет]. Однако когда они явились в его дом, то узнали, что он исчез три дня назад, по куда, им выяснить не удалось.

Он имел такое влияние в Сейлеме, что многие, особенно женщины, соглашались с его суждениями и отделились поэтому от других церквей, а некоторые из них отправились в Англию узнать мнение тамошних священников…» (У, I, 168)[265].

ГЛАВА ПЯТАЯ

АНТИНОМИЙСКИЙ КРИЗИС

Шел январь 1636 года…

В Массачусетсе обосновался священник Нортон с семьей, который не смог «сойтись духовно» с пилигримами Нового Плимута. По инициативе священника Питера начался сбор средств на создание собственного рыбного хозяйства колонии, чтобы освободить ее от обременительных услуг английских купцов и моряков. В Сагусе снова возник религиозный спор. Он был вызван попыткой недавно прибывших эмигрантов, возглавляемых священником Ветчеллором, которого избрали пастором местной церкви, создать отдельную конгрегацию. На пего поступила жалоба в магистрат, который не преминул вмешаться. Бетчеллор, считая, по видимому, подобное вмешательство неправомерным, не отвечал ни на письменные внушения магистрата, ни на требования явиться в Бостон. Священника доставили туда силой. Он избежал кары на условии, что в течение трех месяцев покинет Сагус (У, I, 167–169).

Для старожилов Массачусетса все это являлось рутинным течением дел, включая и дело Бетчеллора, не получившее широкой огласки. Роджер Уильямс скрывался где-то в лесах, тоже не давая повода для особого беспокойства. Но то, что могло казаться более или менее нормальным старым поселенцам, не представлялось таковым их новым соседям, которые приехали, зараженные азартом политической и идеологической борьбы в Англии того времени. Среди них был юный, энергичный Вейн и деятельный, страстный Питер. Они не хотели оставаться равнодушными, наблюдая переселение в Коннектикут людей, не удовлетворенных своей жизнью в старой колонии, встречаясь с фактами бесцеремонного вмешательства магистрата в религиозные споры, являясь свидетелями изгнания Уильямса, сталкиваясь с застарелыми разногласиями среди ассистентов.

«М-р Вейн и м-р Питер, обнаружив в сообществе некоторое возбуждение, вызываемое расхождением во мнениях, а также некоторое охлаждение в отношениях между членами магистрата и среди других достойных лиц, а также проистекающий отсюда рост фракционных разногласий в народе, в котором часть выражает приверженность к бывшему губернатору Уинтропу, а часть — к недавнему губернатору Дадли — одни, одобряя мягкость в ведении дел первого, а другие — большую твердость второго, созвали на совещание в Бостон губернатора, его заместителя, м-ра Коттона, м-ра Гукера, м-ра Вильсона, а также пригласили м-ра Уинтропа с м-ром Дадли и присутствовали сами» (У, I, 169–170).

На совещании, которое состоялось 18 января 1636 г. (У, I, 169–172), Вейн призвал всех, «на ком лежит тяжесть ответственности» за судьбу колонии, к достижению дружеского взаимопонимания.

Если Вейн и Питер хотели достичь внутреннего мира в колонии путем гласности, взаимоуступчивости и терпимости людей, где примером тому служили бы лидеры колонии, то их замысел не удался. Уинтроп, могло показаться, хотел пойти предложенным путем. Он заявил, что, «по его убеждению, в совсем юной колонии правосудие должно осуществляться с большей мягкостью, чем в утвердившемся государстве, так как в первом случае народ совершает больше нарушений: частично по незнанию новых законов и постановлений, частично — из-за трудностей в делах и прочих трудностей». Хейнс и Дадли, наоборот, настаивали на большей строгости. К их мнению присоединились приглашенные на заседание священники. Уинтроп признал ошибочность своих суждений и обещал «впредь придерживаться более жесткого курса». Не нашел, что возразить, Вейн.

Совещание приняло следующие рекомендации:

1. Необходима большая суровость при осуществлении гражданского управления и для поддержания военной дисциплины.

2. Магистрат должен, насколько это возможно, заранее приходить к какому-либо решению, чтобы его выступление перед народом звучало авторитетно («как слово Бога»).

3. Члены магистрата не должны выносить за его пределы свои внутренние разногласия.

4. Местные дела не следует делать предметом широкой гласности.

5. В случае расхождения мнений членов магистрата во время любых общественных собраний они обязаны высказываться сдержанно и в общем плане, не затрагивая личности оппонента; не выражать своего недовольства в частном порядке или публично после принятия решения большинством голосов;

6. Ассистенты обязаны оказывать уважение губернатору и подчиняться ему в общественных делах и не должны действовать вопреки его указаниям, предварительно с ним не посоветовавшись.

7. Всякое неуважение к магистрату и его членам не может ни в коем случае оставаться незамеченным и ненаказанным (У, I, 171–172).

Принятые рекомендации отвечали авторитарным притязаниям магистрата, служили укреплению в нем корпоративных уз. Не только этому. Они служили также теократической политике лидеров колонии. На совещании особенно ревностными сторонниками дисциплинарных строгостей выступили священники. Они заявили единодушно, что «строгий подход к уголовным и военным преступлениям более необходим в колониях, чем в утвердившихся государствах, так как это обеспечивает уважение религиозных истин и их сохранность».

Каким образом? Это не формулировалось в рекомендациях, но естественно вытекало, если неуважение «религиозных истин» считали уголовным преступлением. Вспомним письмо Коттона предшествовавшего года, а также то, что «истины», определялись священниками и служили санкцией деятельности магистрата, являлись идеологическим фундаментом существовавшего режима, при котором священники и магистрат занимали господствующее положение. Покушение на «истины» было покушением на существовавший режим. Поэтому был изгнан Уильямс. Но еще волновали людей поднятые им вопросы. Уже завязалась его дружба с Вейном[266]. Это пугало.

Тогдашние заботы главных массачусетских ревнителей устоявшихся «истин» образно изложил Эдвард Джонсон: «В 1636 г. ангелы нескольких церквей Христа в Н[овой] Англии, играя на своих серебряных трубах, стали различать доносившуюся до их ушей из разных мест резкую дробь барабанов, призывавших к бою: стало частым явлением, что очевидную и совершенную истину Христа, излагаемую устами священников, начинали публично оспаривать вопросами, как это делали фарисеи, саддукеи и иродиане по отношению к Христу»[267].

Через 12 дней после описанного совещания состоялось учреждение новой конгрегации в Ньютауне в связи с тем, что члены прежней ушли в Коннектикут. Избирались пастор (Шеперд) и другие руководители церкви (У, I, 173–174) с подчеркнутым исполнением всех ритуалов, слишком торжественно, в присутствии представителей других конгрегаций. 25 февраля в Бостоне состоялось обновление местного церковного ковенанта. Тогда же, чтобы сгладить «возбуждение, вызванное делами сагусской и сейлемской церквей, отбытием части церквей из колонии и большой нехваткой зерна», священники провели всеобщий пост (У, I, 175).

1 апреля 1636 г. дорчестерцам, которые не ушли в Коннектикут, было временно отказано в праве на организацию новой церкви (У, I, 177–178). Причиной этого послужило мнение священников других конгрегаций, вызванных для обсуждения вопроса. Они обнаружили, что дорчестерцы заблуждались относительно путей «спасения», полагая возможным достичь его «собственными силами, а не исключительно через Христа» (безгрешной жизнью, благочестием и т. д.). Истинное представление, по мнению священников, имели только Ричард Мезер[268] и еще один житель Дорчестера. Если вспомнить, что гражданскими правами в колонии пользовались только члены церквей, то запрещение создать конгрегацию предстает весьма существенным наказанием.

На Общем собрании, состоявшемся 7 апреля 1636 г. (У, I, 178), губернатор и ассистенты достигли немалого успеха в деле осуществления программы, намеченной на январском совещании представителей духовенства и магистрата. Собрание учредило Постоянный совет — совещательный орган, в который должны были входить два ассистента, избираемые для этого пожизненно, и губернатор, что, естественно, укрепляло позиции лидеров колонии.

В связи с продовольственными затруднениями (предлог?) было решено, что впредь фримены отдаленных поселков не обязательно должны являться лично на перевыборные собрания в Бостон. Они могли посылать заместителей, передавая им свои голоса. Иначе говоря, собрание согласилось по сути дела почти на ту самую форму представительства, которую отвергло в 1634 г.[269] Одновременно оно приняло постановление, запрещавшее создавать новые конгрегации без согласия других церквей и магистрата. Для облегчения судопроизводства были учреждены квартальные выездные суды.

Вышеизложенное говорит о том, что лидеры колонии с тревогой внимали «дроби барабанов» и стремились ограничить общественную активность фрименов и инициативу верующих в делах церковного устройства. Местной церкви было непомерно далеко до католических организационных канонов, очень далеко до канонов англиканских, но происходил сдвиг к канонизации ее устоев. Явление, тесно связанное с консервацией церковных «истин». Живая, развивающаяся идея допускает гибкость организации, главной связующей силой которой служит сама эта идея. Ортодоксальность защищает себя статичностью организации, где искусственные рамки мешают зарождению и проникновению новых идей, не допуская свободы мысли и слова, наконец, физической расправой. «Дело Роджера Уильямса выявило те два фактора, которые в конечном счете привели к поражению пуританского крестового похода по обе стороны Атлантики: пуританскую тенденцию распадаться на не приемлющие друг друга секты и тенденцию главенствующей секты закоснеть в новой непримиримой ортодоксии», — сделал меткий вывод Ричард С. Данн[270].

«Дробь барабанов» не умолкала. Не прошло и недели после Общего собрания, как Уинтроп записал: «Церковь Сейлема еще заражена мнениями м-ра Уильямса…» (У, I, 179).

В середине мая 1636 г. члены бостонской конгрегации стали беспокоить Коттона вопросом, соответствует ли существующая организация церкви указаниям на этот счет Священного писания. При обсуждении вопроса встретились такие «затруднительные места», что проповеднику потребовался специальный отпуск для дополнительных занятий с Библией (У, I, 179).

В период, предшествовавший событиям, описанным в данной главе, в колонии появился документ под названием «Образец церковного и гражданского управления»[271].

Основной посылкой автору служило утверждение, что гражданский мир, а также процветание общества и государства зависят от «неукоснительного соблюдения святой церковной организации и службы» (the holy Discipline of the Church). Духовные дела регулируются Священным писанием. Однако гражданская власть должна обеспечивать «свободное отправление истинной религии», «следить, чтобы соблюдались благочестие и добродетель, без чего невозможен bonus Magistratus»[272]. Магистрат «не имеет власти устанавливать форму церковного управления, форму избрания церковных руководителей, характер церковных наказаний, но имеет власть следить, чтобы церковь при этом исполняла свои функции».

Если учесть, что главными толкователями были священники, что они в первую очередь должны были определять «истинность» религии и что именно под их руководством церковь исполняла свои функции, то нетрудно заключить: обосновывалось право магистрата вмешиваться в духовную и церковную жизнь с санкции и по указанию священников. А чтобы религия была как можно более «истинной», а церковь исполняла свои функции наилучшим образом, автор документа утверждал право священников на периодические консультативные совещания для решения церковных дел. При той роли, которую священники играли в Массачусетсе, и при их связи с магистратом, имевшим «власть следить», чтобы церковь «исполняла свои функции», любое такое совещание не могло не стать гораздо большим, чем просто консультативным и только церковным.

«Образец» — теоретическое обоснование массачусетской теократии, где государственная власть не принадлежала духовенству непосредственно, но органически соединялась в руках магистрата и священников. Первый осуществлял политическую, а вторые — идеологические функции аппарата управления,

«Образец» не стал официальным документом. Вероятно, лидеры колонии не рискнули в тогдашней обстановке столь откровенно оголять свое стремление пресечь духовные разногласия административными мерами. Тем не менее, как и рекомендации январского совещания членов магистрата и священников, «Образец» служил программой действия. Об этом говорят уже приводившиеся факты. Об этом говорит решение магистрата о принудительном посещении церквей всеми жителями колонии, включая тех, кто не являлся членами конгрегаций (уклонявшиеся подлежали наказанию, налагаемому решением двух ассистентов)[273]. «Образцу» будут следовать в дальнейшем.

Роджер Уильямс в своем знаменитом труде «Кровавый догмат преследования за дело веры», изданном в Лондоне в 1644 г., приписывает авторство «Образца» Коттону и еще каким-то священникам. Зная о воззрениях и роли Коттона в истории Массачусетса, в это легко поверить, хотя сам Коттон отрицал участие в составлении документа[274]. Может быть, он трудился над ним как раз в те майские дни 1636 г., когда ему потребовался отпуск для дополнительного изучения Библии? Во всяком случае, приблизительно в то же время Коттон написал письмо, которое по Своим идеям примыкает к «Образцу».

Упоминавшийся лорд Сей по только занялся колонизацией устья реки Коннектикут, по и сам собирался эмигрировать в Америку. При этом не в дикий Коннектикут, а в «город на холме», где он смог бы запять положение, хоть в какой-то мере соответствующее его положению в Англии. В этом намерении и расчетах лорд Сей был не одинок. Но его и его единомышленников — лорда Брука и «других достойных лиц», людей в основном светских, беспокоили слухи о «непомерной» демократии в колонии, с одной стороны, и теократической политике ее лидеров — с другой. О своих планах и сомнениях они написали в Массачусетс. Им отвечал Коттон[275].

«Исчерпывающая божественная мудрость», начинал он, через «исчерпывающее и совершенное Священное писание» предписывает людям «совершенные правила» поведения, ведущего к «спасению», а также правила организации людей в сообщества, ибо в конечном счете человеческое существование и существующие сообщества служат духовным целям. Руководит духовной жизнью церковь. Бог так четко определил ее строение и порядок богослужения, что она может быть «совместима с любым сообществом». Органы управления сообществом и церковью «могут быть близки и тесно связаны, могут координировать свои действия, но не должны сливаться». Церковь «только готовит подходящие инструменты для управления и избрания правителей». Сообщество свободно в избрании форм своей организации, по формы эти определены Священным писанием, и лучшая из них та, которая служит поддержанию силы и славы церкви. Во всяком случае, это не демократия: «Лучше, чтобы сообщество строилось по образцу и подобию обители Божьей, коей является церковь, чем церковь по образцу государства. Я не в состоянии и помыслить, чтобы Бог мог предписать демократию как подходящую форму правления, будь то для церкви или для сообщества. Если народ станет править, то кто будет управляемым? Что касается монархии и аристократии, то та и другая явно одобрены и предписаны Священным писанием, но верховную власть Господь все же оставляет за собой и насаждает теократию как лучшую форму управления и для сообществ, и для церкви». И далее: «Управление, создаваемое по церковному образцу, справедливо отрицает… демократическое устройство».

Итак, обосновав в «Образце» принципы массачусетской теократии, Коттон в письме лордам обосновывал ее аристократический характер, т. е. принципы, которые мы бы определили, как принципы «аристократической теократии».

Лорды, в частности, сомневались в правомерности закона об избрании ассистентов только из числа членов церкви. Они считали, что церковь таким образом становится вершителем всех дел вообще, а нечлены церкви оказываются как бы в положении отлученных папой, лишенными всяких прав. Возражая, Коттон утверждал, что существующий в колонии закон не отнимает у верующих надежды стать членами церкви, и приводил в пример Хэмфри, которого избрали ассистентом еще до того, как он стал членом бостонской конгрегации.

Пример был малоубедительным. Случай с Хэмфри являлся исключением. Но лордов он мог, вероятно, убедить. Практика говорила о том, что люди имущие и знатные не встречали препятствий при желании стать членами церквей. Их вхождение в конгрегацию льстило руководителям пуритан.

Но Коттон не был бы пуританином кануна Английской революции, если бы при всем вышесказанном не провозгласил свободу народа. Чтобы достигнуть своих целей, пуритане не могли не представлять свое дело борьбы за реформу официальной государственной церкви и против королевского абсолютизма делом борьбы за свободу народа. Таким оно представлялось им самим. Таковым оно и было на определенном этапе революционного движения и таковым представлялось тогда широким народным массам. Это не исключало того, что классовые интересы имущих участников движения (буржуазия, новое дворянство) и его неимущих участников (крестьянство, плебейские элементы городов) не совпадали.

В Массачусетсе не было англиканской церкви, туда не достигала власть короля, те, кого можно назвать местной буржуазией, уже находились у кормила правления. Поэтому первоочередной задачей для них было удержание власти и сохранение своего привилегированного положения соответствующим политическим устройством и идеологией. Это и отражено в письме Коттона. Но Массачусетс был молодой колонией, куда приехали люди, искавшие свободы, духовной и гражданской, куда продолжали прибывать люди в поисках этой свободы. Стремление аристократической теократии ограничить демократию наталкивалось на принцип построения государства по образцу церкви, так как согласно кальвинистской доктрине, тем более согласно ее конгрегационалистскому толкованию, церковь строилась, при всех отклонениях, на демократической основе. Поэтому цитировавшаяся фраза о том, что управление, создаваемое по церковному образцу, отрицает демократию, закапчивалась словами: «…хотя народ избирает своих служителей и правителей».

В конечном счете Коттон свое кредо государственного устройства сформулировал следующим образом: «Власть магистрата, чистота церкви, свобода народа». Противоречие, которое явствовало из соединения «свободы народа» с «отрицанием демократии», разрешалось формулой: «Чистота, поддерживаемая в церкви, будет поддерживать хорошо организованную свободу народа, что обеспечит хорошо сбалансированную власть магистрата». Если вспомнить роль, отводимую церкви и магистрату в «Образце для церковной и гражданской власти», и теорию «отрицательного голоса» Коттона, то можно видеть, что «сбалансированная власть магистрата» означала режим аристократической теократии.

Буржуазные истоки схемы Коттона, при всем пыле его аристократизма и теократических убеждениях, обнаруживаются одной характерной деталью. Говоря об аристократии, он имел в виду имущественную аристократию, включавшую священников, а не сословную. Лорду Сею и его единомышленникам без обиняков отказали в их просьбе оставить за ними дворянские привилегии и создать специальное высокое учреждение, принимающее участие в управлении страной и обеспечивающее особые льготы родовой знати.

Если теократы проповедовали устройство государства по церковному образцу, то, естественно, им следовало определить этот образец. Священное

В колонию пришло письмо из Англии, автор которого, ланкаширский священник, интересовался религиозными взглядами поселенцев в Массачусетсе и строением их церкви. В связи с этим он задавал 36 вопросов. Отвечал ему тот самый Ричард Мезер, проповедник из Дорчестера, который был недавно отмечен магистратом как знаток церковных дел. Оставляя в стороне теологические тонкости, которых много в ответах Мезера, определим общую направленность его ответов[276].

Идея конгрегационализма оставалась фундаментальной: «Верующие, это несомненно, должны объединяться в особые организмы, или церкви…» (№ 6); «Члены церкви избирают своих руководителей, им принадлежит право отлучения и т. д.» (№ 9); «…Различия в суждениях не должны служить препятствием к членству в церкви, если разномыслящие верят в Христа, не упорствуют и не вздорят» (№ 13); «Истинные церкви — различные общества, все они равны и имеют независимую духовную силу, подобно сестрам, и подчиняются только власти и авторитету Иисуса Христа, а поэтому ни одна истинная церковь не имеет власти навязывать свои предписания и решения другим церквам…» (№ 27); «Если противоречия оказываются неразрешимыми, то следует советоваться с другими церквами… Но мне представляется несколько сомнительным, может ли синод, какая-либо отдельная церковь или несколько церквей иметь власть навязывать свои определения и решения другим церквам, как это делалось в Иерусалиме, потому что исключительное право и исключительные способности, а также исключительное присутствие Святого духа имели только Апостолы, обыкновенные же церкви ими не располагают» (№ 24–25).

На первый взгляд — конгрегационализм в чистом виде. Но следует обратить внимание на слова «если… не упорствуют». А если упорствуют (веря в Христа и ссылаясь на его авторитет)? Должны уступить священникам. Это явствует из того, как усиленно Мезер подчеркивал роль церковных руководителей. Именно пасторами, проповедниками и дьяконами, писал он, «полностью обеспечивается» соответственно «познание истины, благочестие и благонравие» (№ 7), ибо «множество людей фактически не может осуществлять управление» (№ 9). Это «множество людей» неспособно даже излагать Священное писание: «Когда рядовые члены церкви пытаются говорить или проповедовать публично, — это не что иное, как проявление невежества и самонадеянности». При особых дарованиях «рядовой член» церкви может быть допущен к чтению проповеди, но только в исключительных случаях: при отсутствии священника, при подготовке к принятию сана.

А если упорствуют священники? Мезер обходит такой вопрос. Но мы можем напомнить, что лишь «некоторое сомнение» отделяло Мезера от мысли, что синод может «навязать» свои определения и решения той или иной церкви.

Весьма примечательно, что содержание священников, по Мезеру, — обязанность верующих. Не членов церкви, а верующих! Тех верующих, которых одновременно ограничивали в церковных и гражданских правах! Чтобы не было сомнений, Мезер приводил стихи из «Деяний святых Апостолов», где говорилось о «множестве уверовавших», которые «приносили цену проданного… и полагали к ногам Апостолов». Напомним, что в следующей главе «Деяний» рассказывается о том, как некий Ананий и его жена, утаившие часть «цены», были наказаны смертью: «И великий страх объял всю церковь и всех, слышавших это» (Деяния, IV, 32–37; V, 1–11).

Мезер исподволь внушал мысль о недопустимости свободного выхода из церкви (№ 15). Это должно было служить (и мы увидим — послужит) изоляции инакомыслящих, препятствием на пути к их объединению, духовному и организационному.

Наилучшей формой государственного управления Мезер считал такую, где «знатные люди» (nobles) и правитель страны являются членами церкви. Мезер доказывал безоговорочную необходимость подчиняться властям предержащим, ибо «сердца королей и князей в руце Божьей».

Как можно видеть, позиции Коттона и Мезера совпадали. Конгрегационализм второго из них выглядел «чище», но не следует забывать, что в его задачу не входило касаться непосредственно вопроса об организации государственного устройства. Ответы Мезера — прежде всего продолжение усилий по канонизации устройства конгрегационалистской церкви канонизацией конгрегационалистской идеи, но с теми поправками, которые ограничивали эту идею интересами насаждаемого церковного единообразия и единомыслия, интересами объединения независимых церквей если не в единую церковь и не через официально утвержденное синодальное управление, то через подобие такого управления.

Конгрегационализм Мезера выглядел «чище», кроме указанной причины, вследствие того, что он писал в Англию. Письмо Мезера — частное письмо частному лицу. Но при тогдашних отношениях с метрополией письмо, составленное в ответ на поступившие оттуда животрепещущие вопросы, написанное человеком, принадлежавшим к местным «аристократам», в условиях обострявшейся в колонии церковной полемики вряд ли могло быть просто частным письмом. Скорее всего Мезер был уполномочен написать его. Для руководителей колонии это было наилучшим способом выразить свои взгляды с помощью человека, совсем недавно доказавшего «истинность» своих суждений, а одновременно наилучшим способом систематизировать собственные суждения, не привлекая внимания «множества людей» и не вызывая открытого возмущения местных сторонников бескомпромиссного конгрегационализма.

«Образец государственного и церковного управления», а также письмо Мезера как нельзя лучше отражали психологическую и идеологическую перестройку, которая происходила в среде массачусетских «аристократов», достигнув в 1636 г. рубежа, когда в определенных условиях возникла потребность осознания этой перестройки: в тех образах и представлениях, которые обусловливались традицией, социальным бытием и устремлениями авторов.

При известной напряженности ситуации, сложившейся для аристократической теократии Массачусетса в первые месяцы 1636 г., она могла считать, что ей в основном удается контролировать положение дел. Свои позиции она стремилась, как мы видели, усилить разработкой теоретической платформы, которая оправдывала бы ее притязания. Проверить силы ей предстояло на ближайшем перевыборном Общем собрании. Оно состоялось 25 мая 1636 г. Как и предусматривалось, часть фрименов была представлена на нем их заместителями, т. е. число участников собрания сокращено. Кандидатами на пост губернатора и его заместителя были выдвинуты и избраны соответственно Вейн и Уинтроп, членами Постоянного совета — Уинтроп и Дадли; Эндикотт вернулся в магистрат.

Вейн своей молодостью (24 года), недавним приездом из бурлящей Англии, общительностью и неиссякаемым энтузиазмом новостроителя давал колонистам повод надеяться на либерализацию политики магистрата. Членов последнего Вейн устраивал своим аристократическим происхождением и связями с высокопоставленными людьми в Англии: «…так как он был сыном и наследником члена Тайного совета в Англии, корабли приветствовали его избрание мощным орудийным салютом» (У, I, 180)

Приступив к исполнению обязанностей губернатора, Вейн прежде всего занялся регулированием внешней торговли. В связи с ростом колонии и увеличением числа ее жителей Массачусетс становился выгодным рынком сбыта европейских товаров. Его посещали не только английские, но и голландские купцы. Чтобы предотвратить безудержную спекуляцию и воспрепятствовать проникновению в колонию нежелательных лиц, капитанам всех судов было объявлено впредь не бросать якорь в местной гавани без того, чтобы предварительно их не посетили контролеры; для продажи товаров следует получить специальное разрешение; моряки должны покинуть берег после захода солнца. Заинтересованность купцов была настолько велика, что «все они с готовностью согласились на эти условия» (У, I, 180).

Специально или по небрежности, но над Кастл-Лйлендом в то время не развевался королевский флаг. Это возмутило помощника капитана с корабля «Гектор», который не преминул назвать массачусетсцев предателями и мятежниками. Магистрат потребовал его выдачи. Капитан уступил. Но команда корабля шумно роптала. Моряка отпустили с условием назавтра явиться в суд. Явившись, он признал себя виновным в дерзком поведении. Тем дело и кончилось. Учитывая случившееся, губернатор посоветовался с капитанами, и те рекомендовали, чтобы у колонии не было осложнения с королевскими властями, вывесить флаг. Вначале сделали вид, что флага пет под руками. Капитаны с готовностью предложили имевшиеся у них. Тогда попытались убедить в неуместности креста на флаге. В конце концов уступили. Магистрат решил, что форт на острове предназначен для обороны английских владений в Америке и составляет часть королевских укреплений, а потому может нести королевский флаг. Не без колебаний губернатору и его заместителю поручили водрузить флаг, если они убеждены в правомерности этого (У, I, 181–182)[278].

20 июля 1636 г. бот, пришедший из Коннектикута, привез весть о том, что у о-ва Блок (Фишер) — Айлепд в Наррагансетской бухте индейцы убили Джона Олдэма и разграбили его пиннасу. Моряки рассказывали, что они обстреляли индейцев, некоторых убили, а остальных обратили в бегство, после чего и обнаружили изуродованный труп колониста. Волнение на море и ветер не позволили им взять пиннасу на буксир. Событие еще обсуждалось, когда от вождя конфедерации наррагансетов Каноникуса прибыли гонцы с письмом. Вождь извещал, что наррагансеты к убийству Олдэма не имеют никакого отношения, что он, Каноникус, весьма сожалеет о случившемся и что направил 17 каноэ с воинами схватить убийц (У, I, 183–185).

Роджер Уильямс у наррагансетов

Письмо написал Роджер Уильямс. Вынужденный бежать из Массачусетса, он с семьей и несколькими приверженцами попытался вновь найти приют в Новом Плимуте. Там их не приняли. Тогда они направились в страну наррагансетов. Каноникус разрешил им остаться. Уильямс выкупил у индейцев участок земли в северной части Наррагансетской бухты и создал там поселение [Нью]Провиденс[279]. Несмотря на разрыв с пуританами Массачусетса, Уильямс продолжал поддерживать личные отношения с Уинтропом. Последний, нужно отдать ему должное, категорически не принимая религиозных воззрении Уильямса, с уважением относился к нему как умному и яркому человеку. Они переписывались[280]. Уинтроп давал практические советы по вопросам управления. Поэтому оказалось возможным посредничество Уильямса, тем более что священник сумел установить с индейцами очень дружественные отношения.

Каноникус не ограничился письмом. Вскоре он прислал в Бостон пленного индейца. Тот, кроме прочего, сообщил, что некоторые вожди наррагансетов замешаны в убийстве Олдэма, которое совершено якобы в отместку за его дружбу с пекотами. В связи с этим, отвечая Уильямсу, Вейн предупреждал, что возможна «война против наррагансетов, так как Блок-Айленд находится под их властью» (У, I, 185). Для выяснения обстоятельств дела к Каноникусу отправили делегацию из трех человек (один — вождь союзных индейцев-массачусетс). Вернувшись, делегаты подтвердили полную лояльность Каноникуса. А так как конфедерация наррагансетов была самым мощным объединением индейцев[281], граничившим с Массачусетсом, то магистрат, посоветовавшись со священниками, пошел на полумеру. Наррагансетов решили оставить в покое, по проучить индейцев Блок-Айленда, входивших в конфедерацию, но не являвшихся собственно наррагансетами. Был составлен отряд из 90 волонтеров с четырьмя офицерами (капитан Андерхилл, капитан Тэрнер, младший лейтенант Дженисон и младший лейтенант Дэвенпорт). «Генералом» назначили Джона Эндикотта.

Ободренный, как видно, воинственным видом своих солдат, магистрат расширил первоначальный план. «Они получили приказ убить всех мужчин Блок-Айленда, выгнать женщин и детей и завладеть островом; после этого направиться в страну пекотов и потребовать выдачи убийц капитана Стоуна и других англичан, а также 1000 федземов вампума в возмещение убытков и несколько детей как заложников; в случае отказа — захватить силой» (У, I, 186).

В конце августа 1636 г. на трех пиннасах отряд Эндикотта подошел к Блок-Айленду. На берегу находилось около 30 индейцев, которые попытались помешать высадке. Но их стрелы отскакивали от доспехов англичан, поцарапав лишь одному ногу, другому шею. Огонь солдат сразил несколько индейцев. Подобрав раненых (один умер), они бежали. Два дня англичане рыскали по острову, но никого из индейцев не встретили. «…Они сожгли их вигвамы, все их циновки и маис, продырявили семь каноэ и ушли» (У, I, 188). Они убивали даже собак[282].

Индейцы Блок-Айленда бежали на континент. Преследуя их и выполняя полученный приказ, Эндикотт отплыл на своих судах в устье Коннектикута, где на правом берегу колонистами Уинтропа-младшего строился форт, названный в честь лордов, основателей колонии, Сейбруком. Комендант форта Лайон Гардинер просил Эндикотта отказаться от похода на пекотов, уверяя, что после возвращения массачусетсцев домой он окажется в положении человека, «вокруг которого вьются осы развороченного гнезда»[283]. Эндикотт не внял доводам коменданта, вступил в страну пекотов и послал гонцов, вызывая тамошних вождей на переговоры. Те уклонились от встречи. Воины, выступившие против англичан, боя не принимали, но следовали за ними, обстреливая из-за укрытий. Как и на Блок-Айленде, их стрелы не наносили вреда вторгшимся врагам. Убив несколько человек, пройдя несколько деревень и уничтожив их, отряд Эндикотта вернулся к пиннасам, которые взяли курс на Бостон. По сведениям, полученным позже от наррагансетов, вероятно преувеличенным, англичане убили 13 и ранили 40 пекотов. Экспедиция длилась около трех недель и обошлась в 200 ф. ст. (У, I, 189–190).

Необоснованный набег на пекотов не

Хозмер отталкивался в своих суждениях от событий, которые явились следствием нападения Эндикотта (У, I, 190)[287] и о которых еще речь впереди. В описываемый момент пекоты ничем не спровоцировали войны против себя.

Немалое число американских историков, стремясь представить пекотов виновниками случившегося (или в силу установившейся исстари традиции), огульно приписывают индейцам вину за смерть Олдэма[288], не задаваясь вопросом, кем точно и за что был убит «бешеный парень» (так называли погибшего в Новом Плимуте)? Брэдфорд в «Истории» говорит о ссоре Олдэма с индейцами (Б, 334). Из воспоминаний участника последующих событий, коннектикутца капитана Джона Мэйсона, явствует, что пекоты в гибели Олдэма неповинны[289]. Поэтому историк Тайлер справедливо заключал, что пекоты к убийству Олдэма не имели «никакого отношения»[290].

Сознательно (или тоже в силу традиционных представлений) рассказ об экспедиции Эндикотта ведется некоторыми американскими историками таким образом, что виновным в совершенной жестокости оказывается как бы один «генерал», которого послали для заключения с пекотами «договора о выдаче убийц»[291]. Однако приведенный выше приказ магистрата не оставляет сомнения в том, что совершалась заранее предусмотренная жестокость[292]. Эндикотту поручили потребовать 1000 федземов вампума, тогда как по договору причиталось получить 400 федземов. Вся операция носила устрашающий и корыстный характер.

Считая себя хозяевами окружающих земель, предвидя расширение колонии, поверив в свои силы, зная о раздорах среди индейцев, руководители Массачусетса вспомнили гибель Стоуна и использовали гибель Олдэма, чтобы иметь предлог для нападения[293]. Выбор жертвы был не так уже важен. Вначале, как мы видели, предполагалось начать войну против наррагансетов. Здесь приходилось думать. Поэтому обрадовались возможности без лишнего риска перебить индейцев Блок-Айленда. Удалось набрать достаточное число волонтеров. Тогда заодно решили проучить пекотов. Не потому, что те без энтузиазма выплачивали обещанный взнос и торговали с Олдэмом, как можно понять американского историка Вогена[294], и не потому, что к тем могли бежать или бежали блокайлендцы, как предполагал Брэдфорд (Б, 334). Так было решено заранее. Автор книги о военной истории английских колоний сформулировал это следующим образом: «С точки зрения колонизаторов, ничто не разрядило бы атмосферу лучше, чем поголовное наказание, которое бы заставило гордых пекотов стать покорными пацифистами»[295].

Первое военное предприятие, естественно, поглотило внимание колонистов, отвлекло от внутренних проблем. Ненадолго. Едва закончив рассказ об экспедиции Эндикотта, Уинтроп 25 октября 1636 г. записал в «Журнале»: «Некто миссис Хатчинсон, член бостонской церкви, женщина острого ума и непокорного духа, выступила с двумя ошибочными и опасными идеями: 1. Будто в праведного человека проникает сам Святой дух. 2. Будто никакие действия, приобщающие к святости, не ведут к спасению и не являются признаком избранности к спасению. Отсюда вытекают и другие ошибочные идеи… Те же идеи разделяет ее свояк, некто м-р Вилрайт, священник, отстраненный в Англии от исполнения своих обязанностей» (У, I, 195–196).

Энн Хатчинсон (1591–1643 гг.)[296] происходила из семьи мелких джентри. Ее отец был священником, который за свои религиозные убеждения побывал в тюрьме. Еще на родине Энн стала горячей поклонницей проповедей Коттона. С опальным теологом уехал в Америку один из ее сыновей, а также семья младшего брата ее мужа. В 1634 г. пересекли океан и все остальные члены семьи Хатчинсон[297]. Ее глава, муж Энн Уильям, — потомственный преуспевающий купец — был сразу принят в среду бостонской элиты. Для строительства дома ему выделили участок в лучшей части города, неподалеку от дома Уинтропа. Они были добрыми соседями. Уильяма без проволочек приняли в члены церкви, а вскоре избрали дьяконом. Он был также членом Общего собрания и городского собрания (selectman). Его земельное владение находилось на о-ве Тейлор в Бостонской бухте. Он прикупил к нему 50 акров земли в Дорчестере. Уильям с успехом продолжал в Америке свою коммерческую деятельность и сделался одним из богатейших бостонцев[298]. В 1636 г. в колонию приехал Джон Вилрайт — священник, свояк Энн, с которым опа дружила и которого ценила как проповедника. Его религиозные взгляды были близки взглядам Коттона[299].

Энн отличалась энергичным характером, отзывчивостью, горячим благочестием, а также теми чертами и взглядами, которые подметил в ней автор «Журнала». Энн любила посещать своих соседок, помогала им, имея акушерские познания, при рождении детей. Собирала их у себя дома. Вскоре после приезда она стала заметной фигурой Бостона, с ее мнением считались мужчины.

Преклоняясь перед Коттоном, Энн отрицательно относилась к Вильсону и считала несправедливым, что первый из них был только проповедником, а второй — пастором. Нужно сказать, что дело было не только в личных симпатиях и антипатиях. Вильсон во всех отношениях проигрывал в сравнении с Коттоном — человеком огромной эрудиции, красноречивым, приятным внешне и обаятельным в обращении с людьми. Коттон был ученым. Он преподавал в Кембридже. Он привык к серьезной научной полемике, к поискам «истины». Его главный оппонент Роджер Уильямс писал, вспоминая о спорах с ним: «Я в восторге от того, что Богу было угодно избрать такого талантливого, превосходного и добросовестного человека орудием для выяснения истины»[300].

Постепенно обсуждение проповедей бостонских священников в кружке Хатчинсон превращалось в дискуссии по основным вопросам веры. Кружок рос. В него входили люди состоятельные, среднего достатка и в небольшом числе сервенты[301]. Энн, хорошо знавшая Библию, стала главным оратором и толкователем, следуя в значительной мере поучениям Коттона. Ее идеи распространялись. Эти идеи, изложенные выше словами

Как мы знаем, массачусетские пуритане в принципе придерживались кальвинистского догмата о неисповедимом предопределении и «Соглашения о милосердии». Придерживалась «Соглашения о милосердии» и Хатчинсон. Различие состояло в толковании очень топкого вопроса о «санктификации» (sanctification) — «подготовке к спасению», «приобщении к святости». Отрицая «деяния» как путь к «спасению», массачусетские пуритане исподволь признавали «санктификацию» или то, что они уклончиво называли «подготовкой к санктификации»[302]. Она не гарантировала «спасения», но являлась как бы некоторым признаком «святости», «избранности», «возрождения», ведущих к «оправданию» (justification). «Приобщение к святости» достигалось исполнением «Божеских заветов» («слова Бога») в организации церкви и государства, в семейной жизни, в познании и признании религиозных «истин», исполнении религиозных установлений (крещение, причастие, введение в духовный сан и пр.), в вопросах морали и т. д.

Нетрудно догадаться, что «санктификация» являлась как раз тем орудием, которое было необходимо «аристократам» Массачусетса, чтобы свою имущественную «избранность» подкрепить духовной и закрепить административной. Ведь толкование заветов, определение степени их исполнения, а также внедрение и поддержание были в их руках: священники — церковь — магистрат.

Хатчинсон верила в «Божественное откровение» (revelation), которому мог сподобиться верующий проникновением в него «Святого духа». Она утверждала, что даже неукоснительное соблюдение человеком всех правил и законов, пусть установленных самыми благочестивыми людьми и знатоками Священного писания, не совпадает с понятием «праведность» и «избранность», которые являются «благостыней Бога». Строй мыслей недопустимый, с точки зрения местных теократов: ставились под сомнение их безусловная компетентность в толковании Библии, их условная «избранность». К тому же мысль о проникновении в человека «Святого духа» воспринималась как святотатство, ибо при этом как бы предполагалось непосредственное прикосновение верующего к «Создателю», как бы унижалась роль Христа[303]. К идеологическим и политическим мотивам недовольства лидеров колонии самоявленной проповедницей примешивались личные счеты. Энн заявляла, что из всех священников только Коттон и Вилрайт учат паству в духе «Соглашения о милосердии», остальные — в духе «Соглашения о деяниях».

Экзальтированная убежденность Энн в своей правоте и привлекательность ее идей для рядовых верующих, особенно для тех, кто при существовавших порядках никак не мог стать даже членом церкви, сделали многих бостонцев последователями Энн Хатчинсон. Они считали, что опа проповедует лучше, чем «одетые в черное выпускники университета»[304]. Враги называли Хатчинсон и ее приверженцев «антиномистами»[305], т. е. нарушителями «истинных» законов и учений церкви. Их обвиняли в святотатственном намерении отделить «дух Божий» от «глагола Божьего», чтобы, как писал Э. Джонсон, «ослабить воздействие слова Бога, исходящее из уст его священников, и таким образом позволить невеждам и неучам, мужчинам и женщинам, проповедовать толпе, которая могла одобрять их, поддаваясь ловкости их языка»[306]. Джонсон как нельзя лучше выразил суть позиции ортодоксов, аристократическую и теократическую.

25 октября 1636 г. проходило очередное Общее собрание. Прослышав о «деле Хатчинсон», в Бостон поспешили священники из других мест, «чтобы предотвратить, если возможно, опасности, которым могут подвергнуться бостонская и остальные церкви» (У, I, 196). Состоялось специальное совещание, на котором допросили Вилрайта и Коттона. Как выяснилось, оба священника придерживались «законного взгляда» на «санктификацию», что позже оба засвидетельствовали публично. Относительно же проникновения «Святого духа» они имели представление, сходное с тем, которого придерживалась Энн Хатчинсон. Общей точки зрения установить не удалось, и никакого решения принято не было.

Судя по всему, то же собрание ассигновало 400 ф. ст. «на школу или колледж»[307]. Поэтому октябрь 1636 г. считался датой основания Гарвардского университета. Он вырос из колледжа, созданного в Ньютауне. В 1638 г. этот поселок был переименован в Кембридж — в память об английском Кембридже, где учились многие лидеры колонии. В том же 1638 г. сам колледж был назван «Гарвардским» в честь Джона Гарварда[308], оставившего для пего по завещанию библиотеку в 400 томов и половину своего состояния (7800 ф. ст.). Гарвард с этого времени стал главным источником пополнения рядов массачусетских священников, верных местной религиозной ортодоксии.

Собранию, о котором шла речь, Коттон представил проект кодекса местных законов, разработанный комитетом, который он возглавлял. Обсуждение документа отложили до другого случая (У, I, 196).

Американские историки, как нам кажется, обычно не уделяют должного внимания анализу этого документа[309]. Правда, к его обсуждению собрание так и не приступило, а позже был составлен другой, его заменивший. Тем не менее знакомство с проектом Коттона весьма полезно. Оно дает представление о социальных, политических и правовых взглядах лидеров колонии, в немалой степени объясняя их поведение в последующих событиях, в частности ту роль, которую сыграл в них составитель проекта.

Документ назывался «Образец правосудия по Моисею»[310]. В первой главе «О магистратах» говорилось, что членами магистрата должны быть наилучшим образом проявившие себя «благородные люди или джентльмены». Вот куда зашел «аристократизм» массачусетских лидеров! Имелись в виду именно они — аристократы по имущественному и общественному положению (магистрат — церковь), а не аристократы крови, которых среди них, исключая Вейна, не было и прибытие которых в колонию было по крайней мере проблематично. Мы помним также, как без обиняков отказали лордам Сею и Бруку в каких-либо привилегиях, основанных на родовитости, тем более что зарождалась своя потомственная «аристократия» — через семейные связи (например, Уинтроп-младший) и «династические» браки (например, между Мэри, дочерью Уинтропа-старшего, и Сэмюэлом, сыном Дадли). И не случайно Коттон возрождал однажды отвергнутую идею: ассистенты избираются пожизненно и могут быть отстранены от дел только при доказанных преступлениях и после окончательной санкции Общего собрания.

Согласно проекту магистрат — высшая административная, а также судебная инстанция, от имени которой губернатор в случае необходимости может апеллировать к мнению собрания. Функция магистрата, кроме того, — «охранять религию».

Право избирать, говорилось в главе «О свободных гражданах», может принадлежать только членам церкви. Обязанность Общего собрания, высшего законодательного органа, — «помогать губернатору и ассистентам в поддержании чистоты религии, содействуя принятию и утверждению всего положительного, что советуют церкви, и пресекая все, что ими отвергается и не служит пользе религии».

В главе «О праве наследования» Общее собрание определялось как главный распорядитель «всей наследуемой земли в стране». Ему принадлежало окончательное право передавать землю «навечно городам и лицам»[311]. При раздаче земли отдельным лицам следовало учитывать число членов семьи, количество скота, а также «степень достойности» (весьма зыбкий критерий, который, как видно из документа, связывался с наличием имущественного достатка и церковной благонадежностью). Свободные колонисты имели неограниченное право купли-продажи земли, право, которое могло служить обеднению бедного и обогащению богатого.

В главе «О торговле» магистрату предписывалось наблюдать за «пропорциональным ограничением жалованья работникам (workmen and labourers)». Мы видели, как это делалось. Но только благим пожеланием звучали слова той же главы, где говорилось, что залогом займа не должны служить вещи первой необходимости и заимодавец не должен брать в залог все, что ему приглянется; что не следует повышать под каким-нибудь предлогом сумму долга, если вещь была одолжена бедняку; благим пожеланием, потому что никаких мер ответственности заимодавца за нарушение рекомендаций по предусматривалось.

Сервенты упоминались в кодексе только один раз: когда речь шла об освобождении сервента от службы хозяину, который нанес ему увечье. Казалось бы, статья, благоприятствовавшая сервентам. Но она же означала, кроме упомянутого случая, что сервент — в полной власти хозяина. И что значит увечье? Случайно нанесенное или результат побоев? Не указывалась дальнейшая судьба сервента, отнятого у хозяина. Освобождали полностью, передавали другому хозяину, использовали на общественных работах? Да и легко ли было доказать сервенту свою правоту суду хозяев?

Статьи кодекса, предписывавшие магистрату и властям поселков контролировать уровень цен, как уже объяснялось, — результат специфического развития буржуазных отношений в условиях колонии, где и богатые могли испытывать нужду во многих, порой самых необходимых вещах.

Глава «О преступлениях» — длинный свод жесточайших кар за грехи-преступления и преступления-грехи[312]. Смертью следовало наказывать за богохульство, идолопоклонство, колдовство и общение с колдунами, за ереси, клятвопреступления, пренебрежение субботой (воскресеньем), государственную измену, оскорбление членов магистрата, мятеж, неподчинение родителям, супружескую измену, кровосмесительство, половые извращения, изнасилование, лжесвидетельства, убийства, похищение людей. Только часть этих преступлений при смягчающих вину обстоятельствах могла наказываться не столь строго (высылка, тюрьма и т. д.). Примечательно, что распутство женщин и девушек предписывалось карать строже, чем распутство мужчин и юношей; специальная статья предусматривала смерть за убийство мужа женой — отражение неравноправного положения женщины.

В главе «О судопроизводстве» говорилось о праве на отвод судей, предписывалось учреждение суда присяжных, избираемых горожанами. Магистрат был обязан контролировать исполнение приговора — во избежание злоупотреблений. Бичевание ограничивалось 40 ударами при обязательном наблюдении, чтобы наказуемый не подвергался при этом издевательствам и наказание не превращалось в садизм. Фримена нельзя было арестовать без полной убежденности в совершенном преступлении, по крайней мере без достаточно убедительных подозрений. При аресте следовало предъявлять обвинение и должным образом проводить судебное разбирательство. Так в библейской оболочке «правосудия по Моисею» обозначались первые контуры буржуазного законодательства Массачусетса о свободе личности. К тому, что проектировал Коттон, позже прибавятся реальные меры к введению такого законодательства, меры, подобные тем, которые привели к изданию в Англии Habeas Corpus Act (1679 г.).

После сказанного в предшествующих главах о законодательной деятельности магистрата и собрания, а также об «Образце церковного и гражданского управления» нам остается сделать по поводу нового «Образца» лишь несколько замечаний. Он заканчивался обычными для такого случая словами: «Ибо Господь — судия наш, Господь — законодатель наш, Господь — царь наш; он спасет нас» (Исайя, XXXIII, 22), — словами, которые составляли дух проекта[313]. Точкой отправления было суровое «Пятикнижье» Моисея; назначением — узаконить режим аристократической теократии, возникший на базе становления буржуазных отношений в Массачусетсе.

Почему же не стали обсуждать, а следовательно, отвергли кодекс Коттона?

В нем было слишком много от древнееврейского законодательства: двойная доля наследства старшему сыну; нежелательность для «Бога Израиля» «отчуждения земель одного колена в пользу другого» (земельных участков при переселении из одного поселка в другой); казнь животного, убившего человека, а также и хозяина этого животного, если он не принимал нужных мер, зная норов своего животного, и т. д. Ио не это было главным. Как и первый «Образец», второй слишком откровенно провозглашал принципы автократии и теократии, слишком явно был пропитан духом «аристократизма». А утверждаться «Образец правосудия» должен был в условиях, когда начавшиеся религиозные споры скрывали растущую оппозицию автократии и теократии бесконтрольному господству магистрата в общественной и экономической жизни колонии. Хотя «аристократы», как обычно делают все «аристократы», именовали оппозиционеров «необузданной толпой», «невеждами» и «неучами», они отдавали себе отчет в том, что выступить с кодексом Коттона в этот момент означало насторожить даже тех, кого еще не разбудила «дробь барабанов». Тем более что октябрьское собрание не предотвратило опасности, которую видели в антиномии члены магистрата и священники.

Бостонская церковь бурлила. Сторонники Хатчинсон поговаривали об отстранении Вильсона и избрании Вилрайта вторым проповедником. На собрании конгрегации 30 октября 1636 г. (У, I, 196–197)[314] «один из членов церкви» (судя по всему — Уинтроп) энергично возражал против такого намерения: в церкви достаточно священников, а делать проповедником человека, еще мало известного, с нечеткими воззрениями, — значит заведомо нарушать так долго царивший в ней мир[315]. В споре участвовал Вейн, поддержавший кандидатуру Вилрайта. О достоинствах Вилрайта высоко отзывался Коттон и заявил об особом для себя удовольствии «жить под руководством такого священника». Тем не менее он не советовал избирать Вилрайта, полагая, что тот способен вызвать «сомнительные диспуты». Выборы не состоялись. Вилрайту посулили возможность запять пост священника в Брейнтри (бывший Мэрримаунт, Маунт Уоллстоун, будущий Куинси), где создавалась новая церковь (У, I, 197).

Некоторые «братья» сочли отмену выборов неправомерной, а характеристики, которые давали Вилрайту его противники, оскорбительными. Расходясь с собрания да и позже они горячо выражали свое неудовольствие. Поэтому на другой день вышеупомянутый «член церкви», т. е. Уинтроп, выступил с большой речью. Он оправдывал свое поведение, но развивал, смягчив их, прежние доводы. «Никто не ответил ему» (У, I, 199). Не подготовились? Затаились? Собирали силы?

Не об этом ли моменте вспоминал Джонсон, указывая на рост числа «зловредных лиц», которые «составили из своих сторонников большую партию» и подвергали сомнению «чистую и непорочную истину, сообщаемую людям священниками»?[316] Гнев Джонсона легко понять. Ведь «партия» антиномистов считала в своих рядах не только тех, кого он называл «невеждами и неучами», не только «отбившихся от рук женщин», по и священника Вилрайта, отчасти даже Коттона (вспомним собрание 25 октября). И к тому же 17 ноября «губернатор Вейн, мудрый и благочестивый джентльмен, поддержал мнение Коттона и многих других о проникновении в верующего самого Святого духа (the person of the Holy Gost) и пошел дальше других, утверждая возможность личного союза (a personal union) со Святым духом» (У, 1,201).

К счастью для ортодоксов[317], Вейн получил сообщение из Англии о необходимости вернуться туда для урегулирования своих имущественных дел. На совещании, где обсуждался этот вопрос, члены магистрата внешне огорчились «из-за потери такого губернатора» в момент «такой опасности», но легко согласились отпустить Вейпа. Сразу

Враги Вейна готовились заранее. Питер, например, недавно ставший пастором в Сейлеме, составил перед отбытием в Бостон новый ковенант для своих прихожан. В преамбуле документа порицалось всякое отступление от принятой уже ортодоксии. Такое отступление именовалось «расколом» и «сепаратизмом». Священник получал большие полномочия для контроля за поведением членов конгрегации. Несогласие с ковенантом и отказ подписать его должны были караться отлучением от церкви, что и было осуществлено в отношении некоторых сейлемцев[318].

В дни обсуждения вопроса об отъезде губернатора под каким-то предлогом из состава собрания был удален Уильям Хатчинсон[319]. Правда, собрание избрало на его место человека, хотя и менее близкого Энн, но горячо сочувствовавшего ее делу — Уильяма Калборна.

Был оказан нажим на виновницу всех споров. Священники, собравшиеся в Бостоне, вызвали ее в дом Коттона, где подвергли инквизиторскому допросу[320]. Энн твердо стояла на своем. Так как она принадлежала к приходу Коттона и так как позиция последнего очень беспокоила священников, они решили подвергнуть допросу самого Коттона. Это выяснилось, когда наступил момент обсуждения собранием церковных разногласий.

Губернатор сообщил, что накануне Коттону передали список вопросов и в ультимативной форме потребовали дать на следующий день исчерпывающие ответы. Вейн объявил требование священников незаконным. Питер возражал. К тому же он попрекнул губернатора его юностью и дал понять, что считает его виновником раздоров. Вильсон угрожал «опасностью сепаратизма». С ним согласились «все ассистенты, исключая губернатора и еще двоих» (У, I, 204). Потом Коттон говорил о своем понимании «санктификации», получив поддержку со стороны Вейна. Коттон, а за ним «некоторые другие» (?) объявили речь Вильсона провокационной.

31 декабря Вильсона вызвали в бостонскую церковь. «Губернатор жестоко нападал на него, да и вся конгрегация, за исключением заместителя губернатора и еще одного-двух, сурово упрекала его». Если бы Коттон, разделявший общее мнение, одновременно не утихомирил критиков, Вильсону грозило церковное осуждение. Уинтроп, как и Джонсон, возмущался невежеством «простого народа», который, по его словам, почти не разбираясь в предмете спора, слепо следовал примеру подстрекателей и нападал на того, «кого знал так долго и кто сделал так много добра для этой церкви» (У, I, 205).

Дальнейшие записи Уинтропа, относящиеся к январю — марту 1637 г., — летопись поражений ортодоксов и его, Уинтропа, собственных. Он даже именовал себя в то время в «Журнале» зачастую не «заместителем губернатора», как обычно, а «членом церкви», «одним из братьев», вероятно, чтобы не так бросалось в глаза, что доводы заместителя губернатора казались аудитории неубедительными. Для ортодоксов дело осложнялось тем, что Коттон, увлеченный теологической полемикой, по сути дела занял в происходившей борьбе место Хатчинсон там, где она занять это место не могла — на Общих собраниях, в дискуссиях священников, на церковной кафедре, — хотя лично он стремился к примирению споривших путем нахождения «истины». Но, отстаивая «истину», Коттон защищал «невежество» согласных с ним «простых людей» авторитетом самого эрудированного священника колонии.

Остальные священники были в панике. Они требовали от Коттона объяснений, старались поймать на чем-либо, что позволило хотя бы нейтрализовать его. Приостановили прием новых членов в бостонскую церковь. Принимали меры, чтобы слухи о «расколе» не проникли в Англию. 20 января состоялся всеобщий пост по причине печального положения протестантской церкви в Германии, роста «папизма» в Англии, участившихся нападений индейцев на поселенцев Коннектикута, разногласий в местных церквах. Но только последнее было действительной причиной этого отвлекающего маневра: «Противоречия по указанным пунктам религии, — писал в тот же день Уинтроп, — возрастали все больше и больше, и священники обеих сторон (у одной из партий был только один священник — м-р Коттон) публично высказывали свои суждения, что привело к тому, что рты всех были полны этими суждениями» (У, I, 208). Через 10 дней Уинтроп записал, что в Бостоне люди «стали делиться на тех, кто за Соглашение о милосердии, и на тех, кто за Соглашение о деяниях, как в других странах делятся на Протестантов и папистов» (У, 1,209).

Участник борьбы против антиномии Роджер Клап вспоминал: «Сатана и его орудия… совратили не только „глупых и похотливых женщин“, но также многих мужчин, включая очень способных». По утверждению священника Шеперда, идеи антиномистов были подхвачены не только членами «бостонской церкви, но и некоторыми членами других церквей… Раскол церкви будоражил все сообщество»[321]. Настроения в армии, отправлявшейся на войну с индейцами (о ней далее), были таковы, что выход ее задержали для чистки от офицеров и солдат, которые проявляли себя противниками ортодоксов, чтобы в армии остались исключительно те, «кто разделял высокие идеи собственной святости»[322].

На фоне общей взвинченности один слабонервный житель Веймаута сошел с ума. С криком «Ты пришел, Иисус!» он, оттолкнув жену, выпрыгнул из окна своего дома в снег и пробежал в одной рубашке 7 миль. Обессиленный, он упал и замерз насмерть. Нашедшие его утром люди сообщили, что, судя по оставленным следам, обезумевший многократно становился на колени для молитвы (У, I, 209–210).

9 марта 1637 г. открылось Общее собрание (У, I, 210–212). Сразу же был поднят вопрос об упоминавшемся выступлении Вильсона, которое рассматривалось бостонской конгрегацией как оскорбление. Большинство присутствовавших, однако, были не в курсе всех теологических тонкостей и поворотов спора. Поэтому ортодоксам удалось убедить собрание, что слова Вильсона следует считать не обвинением и не оскорблением, а только «своевременным советом». Большинством голосов собрание утвердило такое заключение. В связи с этим, как видно, был поднят вопрос о правомерности вмешательства собрания в церковный спор и, наоборот, церкви в дела собрания. Призванные для консультации священники сделали следующее определение:

1. Член собрания не может привлекаться церковью к ответу за выступление на собрании без разрешения на такой ответ самого собрания, так как у собрания могут быть серьезные причины для оправдания говорившего интересами государства (state).

2. Всякая ересь или заблуждение любого члена церкви, признанное опасным для государства, может разбираться собранием без участия церкви, кроме тех случаев, когда собрание не может принять согласованного решения.

Смысл этих определений, направленных на оправдание Вильсона, на ослабление позиций бостонской церкви, на подавление «ереси» ссылками на безопасность государства, становится очевидным при ознакомлении с дальнейшим ходом собрания.

Ортодоксы, отстояв Вильсона, получив

Проповедь предвзято истолковали. Более того, пошли на подлог. На собрании бостонской конгрегации Вилрайту предъявили копию его проповеди и потребовали подтвердить ее достоверность. (Откуда взялась у них копия?) Священник отказался признать идентичность копии и оригинального документа. Он передал собранию текст проповеди. Это вызвало замешательство среди устроителей провокации, возмущение сторонников Вилрайта. Ортодоксы хотели закрыть собрание, удалить посторонних. Безуспешно[324]. В «Журнале» Уинтропа эти подробности отсутствуют. Но там сказано, что «почти вся бостонская церковь» объединилась в составлении петиции протеста, направленного, в частности, против упоминавшихся определений священников (У, I, 210–211).

По словам Уинтропа, выступление петиционеров «было расценено как беспочвенное и самонадеянное». А чтобы неповадно было, некоего Стефена Гринсмита оштрафовали на 40 ф. ст. за утверждение, что все священники (Уинтроп обозначил их буквами «А, В, С»)[325] «проповедуют Соглашение о деяниях». Ортодоксы, судя по всему, хорошо подготовились к собранию, настроили должным образом депутатов и в основном вели их за собой. Коттон молчал, что значительно ослабляло оппозицию.

Через какое-то время Вилрайта вновь призвали к ответу, обвинив в том, что он назвал «антихристами» всех, кто, по его мнению, следовал «Соглашению о деяниях», и «со злобой и азартом возбуждал против них народ». «После бурных дебатов собрание сочло его виновным в призыве к мятежу и неподчинении власти» (У, I, 211). Тут бы, казалось, ортодоксам и воспользоваться ими же подготовленной ситуацией, чтобы расправиться с «мятежником» и «еретиком». Но фримены и даже ассистенты с трудом дали согласие на предлагавшуюся квалификацию вины Вилрайта. Вначале его виновность вообще не была признана. Как писал Коддингтон, «священники перетянули на свою сторону двух членов магистрата, а таким образом большинство магистратов оказались на их стороне»[326]. Однако даже после этого собрание, признав вину Вилрайта, постановило всего-навсего «провести пост в качестве средства примирения разногласий» (У, I, 211). Вейн опротестовал решение собрания, настаивая на изъятии первой, обвиняющей, части решения. С тем же выступила и бостонская церковь. Их протесты отвергли. Однако натиск был так силен, что окончательное определение состава преступления и возможной меры наказания отложили до другого раза.

Уинтроп записал: «Это собрание явилось ареной самой горячей борьбы между противостоящими партиями…». Учитывая обстановку, а также то, какую роль играла в борьбе бостонская церковь, кто-то из ортодоксов предложил созвать следующее собрание в Ньютауне. Вейн понял, в чем дело — хотели изолировать бостонцев, — и отказался ставить предложение на голосование. Уинтроп дипломатично уклонился от роли председательствующего. «Собрание поручило это дело м-ру Эндикотту» (У, I, 212). Какое решение приняло собрание, Уинтроп не пишет, но судя по тому, что следующее заседание состоялось в Ньютауне, оно проголосовало за выдвинутое предложение.

Итак, предстояло перевыборное собрание, и неизбежен был решительный бой между антиномистами и ортодоксами. Ортодоксы уже отвоевали более выгодную для себя арену борьбы. Они, разумеется, вели необходимую пропаганду, принимали организационные меры. 6 апреля, собравшись в Бостоне, священники постановили: духовные лица, возведенные в сан епископами в Англии, считаются — по признании ими греховности подобной процедуры — истинными священниками, однако по прибытии в колонию для утверждения их статута необходимо, чтобы они были избраны какой-либо конгрегацией, после чего должно следовать торжественное рукоположение (ordination)[327]. В свете всего сказанного о бюрократизации с 1636 г. процедуры церковного устройства и в свете событий, с которыми мы только что ознакомились, становится ясным, что постановление священников являлось дополнительной мерой контроля и, в частности, выпадом против Вилрайта, который еще не имел своей кафедры. Так это и поняли бостонцы: «Губернатор, Коттон, Вилрайт и два ведущих старейшины Бостона, а также остальные, ничем не примечательные члены тамошней церкви не присутствовали на совещании. Причина, как можно понять, в том, что они считают упомянутых лиц уже законными проповедниками и не хотят давать согласие на их возведение в сан» (У, I, 213). Ассистент Хейнс, недовольный деятельностью магистрата и его вмешательством в церковные дела, покинул Массачусетс и отправился с семьей в Коннектикут.

17 мая 1637 г., когда в час дня Вейн открывал в Ньютауне собрание, к нему подошли представители бостонской церкви с петицией в защиту Вилрайта[328]. Губернатор намеревался прочесть ее присутствовавшим. По словам Джонсона, — маневр, «направленный на затягивание дела, чтобы партия заблуждавшихся могла усилиться, ибо ее численность ежедневно возрастала»[329]. Вмешался Уинтроп и заявил, что оглашение петиции будет нарушением законной процедуры: собрание только перевыборное. Возник общий спор. Решили проводить выборы.

Вейн и его сторонники, увлеченные борьбой, совершили ошибку: они отказывались подчиняться решению большинства. Уинтроп призвал собрание проводить выборы без них. Вейн сдался, но его «юность», а иначе говоря, недисциплинированность была продемонстрирована собранию, которое могло сомневаться теперь и в правильности его прежних действий. Вильсон, не посчитавшись со своим саном и положением, забрался на дерево и оттуда вещал о благе старых порядков и гибельности распространявшейся крамолы. Не теряя времени, ортодоксы выдвинули для избрания кандидатуры людей, чье правление, тем более по прошествии нескольких лет, легко было представить временем мира и порядка: Уинтропа, Дадли и Эндикотта, теперь тесно объединившихся. Уинтроп стал губернатором, Дадли — его заместителем, Эндикотт — членом Постоянного совета, ассистентами — Ричард Сэлтонстолл и Израэл Стоутон (У, I, 215)[330].

Победа ортодоксов была весьма внушительной, тем более что «Вейн, Коддингтон и Даммер, являвшиеся представителями той фракции (Вейна—Вилрайта. —Л. С.), были выведены из магистрата» (У, I, 215). Антиномисты протестовали. «После избрания нового губернатора сержанты, которые сопровождали бывшего губернатора и которые, как и он, были из Бостона, сложили на землю свои алебарды и отправились домой…» (У, I, 215).

На следующий день бостонцы избрали Вейна, Коддингтона и еще одного видного антиномиста, джентльмена Атертона Хау, депутатами Общего собрания. Когда они явились туда, их полномочий не признали, ссылаясь на нарушение процедуры голосования (не все фримены города якобы были оповещены). Они вернулись в Бостон, где 19 мая их права были подтверждены. Это, однако, не меняло дела. Собрание было в руках ортодоксов. Антиномисты и их приверженцы продолжали проявлять свое недовольство и за пределами собрания. Уинтроп писал: «В тот день была большая опасность мятежа; сторонники противной стороны произносили поджигательные речи; доходило иногда до рукоприкладства; но, видя себя слишком слабыми, они успокоились» (У, I, 215).

Ортодоксы торжествовали. Тем более, что Коттон, выступив на собрании, свел

Вилрайт, понимая, в чем для его противников состояла главная опасность, заявил, что «если он повинен в мятеже, то должен быть приговорен к смертной казни», но в случае, если его будут судить, он станет «апеллировать к королевскому суду» (У, I, 216). «Собрание ответило ему, что оно уверено в правильности своих действий», но что «если во время совещания церквей Господь прольет на дело иной свет, чем тот, который казался им верным, то они с охотой последуют указанию» (У, I, 217). Обвинение в «мятеже» фактически было снято.

Уинтроп объяснял это следующим образом: «Намерение собрания уклониться от вынесения приговора, который был спровоцирован мятежным поведением той партии и их оскорбительными речами на собрании, объяснялось тем, что собрание, имея теперь достаточно сил, чтобы сокрушить их, могло продемонстрировать всем свою умеренность и желание к примирению» (У, I, 218). Однако, если судить по тому, как развивались события, «сокрушать» собрание не хотело с начала и до конца «дела Вилрайта». Считаясь с этим еще продолжавшимся брожением в Бостоне и других местах, а также с возможностью вмешательства Лондона при известии о «мятеже» в колонии, не столько собрание, сколько новый магистрат постарался проявить умеренность. Именно поэтому Уинтроп, когда закончилось собрание, предложил лидерам оппозиции во время предстоявшего богослужения находиться в церкви на местах, предназначенных для членов магистрата.

Не желая помогать губернатору играть роль миротворца, оппозиционеры, еще проникнутые духом борьбы, категорически отказались от сомнительной чести. На время намеченного ранее поста они перебрались в Брейнтри, где уже обосновался Вилрайт.

Приступив к исполнению своих обязанностей, новый магистрат издал приказ: «Ни один город и ни один человек не может принимать у себя желающих поселиться в пределах колонии… более трех недель, если такие лица не получили на то разрешения одного из членов магистрата: под страхом… штрафа… в пределах от 10 до 50 ф. ст.; лицо, прожившее дольше указанного времени или того, на которое оно получило специальное разрешение… будет штрафоваться в пределах от 4 до 20 ф. ст., а за каждый месяц, прошедший после этого, — от 40 шл. до 10 ф. ст.; все констебли должны информировать суды о вновь прибывших, которые, как им известно, приняты без разрешения»[332]. На первый взгляд этот приказ не имел отношения к прежним спорам. Но Вейн и его сторонники протестовали со всей возможной энергией. «Они ожидали приезда из Англии большого числа людей, разделявших их взгляды…» (У, I, 219)[333]. Приказ должен был помешать оседанию этих людей в Массачусетсе. Действительно, прибывшей вскоре группе колонистов, в составе которой находился брат Эпп, не разрешили сойти на берег[334].

Оправдывая свои действия, Уинтроп пустил по колонии рукописную брошюру под названием «В защиту приказа магистрата»[335]. Там доказывалось, что общее благо требует препятствовать появлению в колонии заведомых или возможных нарушителей местных законов. Церкви, например, предварительно проверяют своего будущего члена. Ведь не приняла бы колония иезуита, изгнала же она Уильямса. Предвидя ответ, что так можно, не разобравшись, преградить путь даже Христу, Уинтроп возражал: тогда можно вообще поставить под сомнение всю деятельность магистрата, в частности судебную. Уинтроп вновь разоблачал себя, продолжая: если кто-нибудь спросит, не хотят ли этим законом избавиться от Вилрайта, то скажу, что в случае признания его суждений вредными не будет вреда от него избавиться.

Вейн написал «Короткий ответ», содержание которого сводилось к следующему[336]: во-первых, приказ противоречит хартии; во-вторых, магистрат, отдав его, узурпировал право разграничивать и оценивать людей без соблюдения какой-либо узаконенной процедуры; в-третьих, колония вправе избавляться от нежелательных элементов, но только при соблюдении специально выработанных для этого и утвержденных законов; в-четвертых, ссылка на церковные порядки неправомерна, так как церкви имеют свои законы, на которые ориентируются, — Библию; в-пятых, именно так, как это делает теперь магистрат, действовал и король, вводя произвольно налоги, что было не чем иным, как тиранией, поскольку государственная власть должна базироваться на точных установлениях.

Вейн проводил линию, ранее уже намечавшуюся теми, кто хотел защитить колонию от произвола магистрата, линию, которая четко обозначилась в требовании составить и кодифицировать местные законы, в создании для этого специального комитета, в отклонении не отвечавшего поставленной задаче кодекса Коттона.

Дело не ограничивалось теоретической полемикой. Бывшие коллеги Уинтропа не вышли, как это было принято, встречать его, когда он после деловой отлучки вернулся в Бостон. «И сержанты, которые с четырьмя алебардами всегда сопровождали бывшего губернатора во время всех публичных актов, теперь отказались исполнить такой ритуал для нового губернатора, ссылаясь на то, что у них нет такой обязанности и что прежде они делали это добровольно — из уважения к личности прежнего губернатора, а вовсе не отдавая честь занимаемому им положению» (У, I, 220). Бостонские власти хотели выделить для исполнения ритуала рядовых солдат, своих людей предлагали для того же прислать другие города. Но это означало признать демонстрацию сержантов еще одним «мятежом». Уинтроп проявил политическую мудрость: для несения алебард он обошелся двумя собственными сервентами. Тем не менее упорная фронда сержантов не предвещала ортодоксам ничего хорошего. Тем более, что в столице многие продолжали проявлять недовольство, повод к которому дал приказ магистрата. И как раз тогда пришли тревожные известия.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ПЕКОТСКАЯ ВОЙНА

КОНЕЦ «ПУРИТАНСКОЙ УТОПИИ»

Предсказания Гардинера, коменданта Сейбрука, оправдались. Как только Эндикотт покинул Коннектикут, индейцы стали нападать на жителей, покидавших форт для полевых работ, охоты и т. д. (У, I, 191, 192, 194, 208). Виноват в этом был и сам Гардинер. Вначале останавливая «генерала», он разрешил потом части своих людей присоединиться к экспедиции и даже

В первой половине апреля массачусетсцы отправили в Сейбрук капитана Андерхилла с отрядом в 20 человек, которым поручили следить также за действиями голландцев (У, I, 212). 12 мая в Бостон прибыло письмо с сообщением, что пекоты напали на английское поселение Ведзерфилд в среднем течении Коннектикута, «убили шесть мужчин, работавших в поле, 20 коров и лошадей, а также трех женщин; двух девушек увели с собой» (У, I, 213). Приблизительно через неделю после получения письма в Коннектикут отправили дополнительный отряд в 40 человек и готовились послать еще 160 во главе с ассистентом Стоутоном. С ними отправлялся пастор Бостона Вильсон. Один из вождей наррагансетов, Миантунномо, предложил свое сотрудничество (У, I, 212, 218).

22 и 24 мая в Бостон пришло известие о том, что командир отряда коннектикутцев (80 человек) капитан Джон Мэйсон, действовавший вместе с сотней воинов Миантунномо, выступив в поход, убил восемь пекотов и захватил семь индианок. В то же время голландцы уговорили пекотов вернуть англичанам пленных девушек (У, I, 218–219). Вскоре объединенные силы англичан и наррагансетов полностью уничтожили племя пекотов (У, I, 220–221).

Так представлялось дело Уинтропу в Бостоне по доходившим до него письмам, устным донесениям и слухам. Познакомимся теперь с воспоминаниями Джона Мэйсона, одного из старейших поселенцев Коннектикута, ветерана войн в Нидерландах, главного героя событий. Свои воспоминания он изложил в «Краткой истории Пекотской войны»[338].

Тогда на Коннектикуте, кроме Сейбрука и Ведзерфилда, было еще два поселка — Хартфорд и Виндзор (всего около 250 колонистов). Так как индейцы тревожили Сейбрук, гарнизон которого насчитывал всего около 20 человек, указанные поселки прислали ему на помощь еще 20 человек во главе с Мэйсоном. Индейцы оставили в покое Сейбрук, но 100 человек совершили нападение на Ведзерфилд, о чем мы уже знаем из «Журнала» Уинтропа.

1 мая 1637 г. в Хартфорде собрались тамошние фримены, а также фримены Виндзора и Ведзерфилда. Постановили начать войну против пекотов. Набрали 90 человек. К ним присоединились индейцы-могикане во главе с вождем Ункасом. Прежде они входили в конфедерацию пекотов, но теперь враждовали с ними.

Индейская деревня

Экспедиционные силы спустились по реке к Сейбруку. Здесь уже находился упоминавшийся отряд массачусетсцев под командованием Андерхилла. Учитывая, что поселения выше по реке остались почти без мужчин, 20 коннектикутцев отправили обратно. Армия была не очень велика, поэтому решили идти на пекотов не прямо по реке, где были бы на виду, а погрузиться на суда, сделать вид, что возвращаются домой, а на деле высадиться в Наррагансетской бухте, откуда по суше зайти в тыл пекотам. Проблема состояла в том, как отнесутся к появлению отряда на их земле наррагансеты.

Переход по морю занял около полутора суток. Разбив лагерь, несколько дней провели на берегу. Мэйсон, возглавлявший объединенные силы англичан, побывал за это время у главного вождя наррагансетов. Тот не высказал никаких возражений. Он только предупредил, что отряд, пожалуй, слишком мал, так как пекоты «имеют великих командиров и людей, искусных в ведении войны»[339].

По пути в землю пекотов к НО англичанам и воинам Ункаса присоединилось около 500 наррагансетов во главе с Миантунномо. Правда, ко времени вступления на территорию противника часть индейцев вернулась домой. Когда союзники подошли ночью к деревне Мистик и выслали дозор, то выяснилось, что там собралось много людей и они празднуют уход англичан из Сейбрука. Постройки деревни находились внутри высокой деревянной ограды с двумя входами. Скрываясь в тени деревьев от лунного света, союзники расположились вокруг ограды. Сконцентрировав главные силы у входов, перед самым рассветом, когда индейцы спали, неожиданно ворвались внутрь, бросая горящие факелы в деревянные хижины. Застигнутые врасплох, сонные индейцы выбегали из хижин и падали сраженные: «…желая спастись от нас, они бежали прямо на огонь, в котором многие из них погибли… К крайнему удивлению врагов и нашей радости, огонь, зажженный с северо-восточной стороны, подхваченный ветром, распространился по всему форту. Некоторые из них карабкались на верхушку палисада, другие на бегу попадали в самое пламя, многие из них, собравшись на наветренной стороне, стреляли из луков, на что мы отвечали выстрелами. Самые отважные из них, как нам показалось — человек 40, бросились нам навстречу и пали от наших мечей»[340]. Написав это, Мэйсон добавлял: «Вышесказанное я сообщаю как видевший все собственными глазами»[341].

«…Огонь сжигал тетиву и делал их луки бесполезными… Это было страшное зрелище: видеть их горящими в огне, огонь, гасимый потоками крови; нестерпимо было вдыхать ужасное зловонье… Индейцы-наррагансеты стояли все это время вокруг, вдали от опасности… останавливая тех врагов, которые убегали, глумясь над попавшими в беду и погибавшими… крича на языке своих врагов: „Ай да храбрые пекоты!“…». Так рассказывал в своей «Истории» тогдашний губернатор Нового Плимута Уильям Брэдфорд[342]. Было убито 600–700 индейцев. По свидетельству Мэйсона, только семь человек попали в плен и около семи сумели убежать. Колонисты потеряли двоих убитыми, 20 были ранены или пострадали от трудностей перехода[343].

Покинув пепелище, англичане и воины Ункаса пошли обратно, к морю. Наррагансеты после боя покинули своих союзников, которые, по свидетельству Андерхилла, поразили этих индейцев своей жестокостью[344]. Когда отряд англичан подходил к берегу, появились пекоты. Отстреливаясь, добрались до моря невредимыми. Здесь поджидали подкрепления: 40 массачусетсцев капитана Патрика. Больных и раненых погрузили на суда. Основные силы пошли берегом и вскоре достигли Сейбрука. Пекоты, спасшиеся после разгрома у Мистика, а также жившие по соседству, направились к вождю своей конфедерации Сасакусу, которого обвинили в ротозействе и чуть не убили. Так как основной костяк воинов был уничтожен, все племя намеревалось перебраться на о-в Манхаттан.

Тем временем к устью реки Пекот прибыли на кораблях 120 опоздавших массачусетсцев, возглавляемых Стоутоном. Коннектикутцы послали туда Мэйсона с отрядом в 40 человек, чтобы объединенными силами завершить разгром уходившего противника. Началось преследование. Отступившим пекотам вначале удалось оторваться от врага. Но они были обременены женщинами, детьми, ранеными и скарбом, устали, были голодны. Отстававших убивали союзные англичанам индейцы. Один из захваченных в плен пекотов выдал соплеменников. Их нагнали у холма, окруженного болотом, взяли в кольцо. 200 из них, в основном женщины и дети, сдались, остальные скрылись в болоте.

«Приблизительно за полчаса до рассвета индейцы, которые прятались на болоте, попытались прорвать заслон в том месте, где командовал капитан Патрик, но их неоднократные нападения были отбиты;

Мы ожидали повой атаки. Индейцы тем временем отчаянно наступали на отряд Патрика, прорвали окружение и скрылись. Их было, как стало известно позже, человек 60–70. Мы обыскали болото, но нашли там только несколько трупов. Пленных в наших руках оказалось около 180 человек; мы разделили их между собой, предполагая использовать в качестве сервентов, но они не могли переносить подобное иго; лишь немногие из них пробыли у своих хозяев относительно продолжительное время.

…Отныне пекоты стали жертвами всех остальных индейцев, которые радовались тому, что могли приносить их головы англичанам, что делали они почти ежедневно, приходя в Виндзор или Хартфорд»[345].

Пекоты, оставшиеся в живых, признали свое полное поражение и сдались на милость победителя, придя в Хартфорд. Англичане передали их своим союзникам: 80 человек — Ункасу, 80 — Миантунномо и 20 — племени нинигреттов. При этом с пленников взяли обязательство не считать себя больше пекотами, а членами племен, в которые их передают.

И последний акт трагедии: Мэйсон с отрядом в 40 человек и Ункас с сотней воинов совершили еще один рейд в бывшую страну пекотов, чтобы добить тех, кто мог еще скрываться. Таких было очень немного, главным образом раненые и больные. Дотла уничтожали все сохранившиеся индейские постройки.

На этом заканчивается рассказ Мэйсона о походе в страну пекотов. С лица земли исчезло племя, которое к приходу европейцев насчитывало 3–3,5 тыс. человек[346].

Штурм Мистика силами капитанов Мэйсона и Андерхилла, а также их союзниками-индейцами

5 августа 1637 г. в Бостон были доставлены скальпы Сасакуса, его брата и еще пяти вождей пекотов, которым удалось бежать, но которых убили (вместе с 20 лучшими воинами) индейцы-могавки. Вырвался только один — раненый вождь Мононотто (его жена и дети остались в плену). Так истребление пекотов завершали недальновидные индейцы других племен. Они присылали в Бостон пленников, скальпы, отрезанные руки и головы беззащитных беглецов (У, I, 229–231)[347].

Признавая иногда, что именно экспедиция Эндикотта спровоцировала активную враждебность пекотов, большинство американских авторов повинными в войне считают все же индейцев, вызвавших на себя будто бы справедливое возмездие — главным образом за нападение на Ведзерфилд[348]. Нападение, насколько можно судить, действительно состоялось. Но оно, как и некоторые другие, являлось ответом пекотов на ничем не спровоцированную экспедицию Эндикотта, с которой и следует начинать историю враждебных действий. К тому же Тайлер, например, утверждает, что нападение именно на Ведзерфилд — результат того, что англичане не уплатили индейцу, который продал им участок земли под поселение[349].

Изобретатели и сторонники теории «справедливого возмездия» порой намекают на то, что война была необходима, чтобы помешать заключению союза пекотов и наррагансетов, направленного против англичан. Приводят эмоциональный рассказ Роджера Уильямса о его поездке к индейцам — по просьбе из Бостона — для предотвращения грозящей опасности: «…наскоро уведомив жену, утром я один пустился в путь на каноэ и, преодолев штормовой ветер и волны, каждую минуту рискуя жизнью, прибыл в дом вождя. Три дня и три ночи моя миссия обязывала меня жить вместе с кровожадными посланцами пекотов, чьи руки и оружие, как мне казалось, были обагрены кровью моих соотечественников, зверски убитых ими на реке Коннектикут, и чьи окровавленные ножи мне каждую ночь мерещились приставленными к моему собственному горлу»[350].

Мрачная картина. Однако если внимательно читать книгу Брэдстрита, из которой мы заимствовали приведенный отрывок, а также работы других историков, то нетрудно установить, что миссия священника к индейцам осуществляласьдо«Ведзерфилда»и увенчалась успехом[351]. Мы знаем, на чьей стороне оказались наррагансеты во время войны.

Из сказанного не следует, что пекоты были безобидными соседями, что они совсем не давали повода к подозрениям и опасениям. Они были способны на нападение и убийство. Страхи Уильямса, вероятно, имели основания, ибо он в принципе относился к индейцам очень доброжелательно. Пекоты совершили кровопролитие. Но это не было неуемной кровожадностью или стремлением «лишь бы уничтожить англичан»[352]. Пекоты защищали свою землю и свободу. Как умели. Как им это удавалось. Их землю занимали англичане. Это не было виной англичан, так складывалась их жизнь. Но они были виноваты в том, что занимали индейскую землю как хозяева, иногда расплачиваясь за нее безделушками, но никогда не проявляя настоящего уважения к индейцам, а утвердившись, почти всегда — бесцеремонность и жестокость. Свидетельство тому — экспедиция Эндикотта против индейцев Блок-Айленда, тем более Пекотская война.

О жестокости колонистов во время этой войны более 150 лет назад свидетельствовал анличанин У. Робертсон[353], в начале нашего столетия американец Л. Г. Тайлер писал: «Победа Мэйсона была побоищем, самым большим побоищем за всю колониальную историю»[354]. Эту точку зрения разделяют современные авторы Френсис Дженнингс и Дуглас Эдвард Лич[355].

Однако со времен Пекотской войны существует другая точка зрения.

Совершившееся одобрял Уинтроп[356] по мотивам, которые нам известны. Эдвард Джонсон через 10 лет после побоища с удовлетворением писал, что таким образом был посеян «неизбывный ужас среди всех окрестных индейцев, испытываемый ими и по сей день»[357]. Джон Фиске в конце XIX в. отмечал: «Мир так устроен, что только таким путем высшие расы способны сохранить себя и исполнить свою прогрессивную миссию»[358]. А вот — современный автор: «Печально, что англичане приняли индейскую практику скальпирования, но это, вероятно, было необходимо, чтобы выжить в Новом свете»[359]. И наконец: «…за несколько недель сильное и храброе племя индейцев с достаточно высокой культурой просто-напросто исчезло. Такова была цена, которую платила Новая Англия, добровольно и без угрызений совести, за эру мира и процветания, которая теперь наступила для ее колоний»[360]. Пора бы проснуться угрызениям совести.

Кровожадность и жестокость англичан вовсе не были вынужденной ценой за установление «эры мира». То были осознанные и корыстные действия. Они служили истреблению индейцев, захвату их земель, господству над ними. Не случайно именно Пекотская война положила начало образованию двух новых колоний. Именно со дня ее объявления поселенцы Хартфорда, Виндзора и Ведзерфилда перестали считать себя подчиненными бостонскому магистрату. Этот момент и считается основанием отдельной колонии Коннектикут. Вскоре после войны, в конце 1637 г., часть массачусетсцев, недовольная политикой ортодоксов, о чем еще пойдет речь, двигаясь на запад от Сейбрука,

Совсем неверно, что наступила «эра мира». Пекотская война, как справедливо отметил Д. Э. Лич, стала «прецедентом для будущих англо-индейских военных столкновений»[361]. Историк Сайрус Томас, окончив рассказ о Пекотской войне, продолжал: «Англичане, за исключением Роджера Уильямса и нескольких других, проживавших на территории вождя Каноникуса, всегда хуже относились к наррагансетам, чем к могиканам и вампаноагам, хотя их предубеждение представляется не совсем обоснованным»[362]. Дело было не в предубеждении. Наррагансетов побаивались, особенно пока существовали пекоты и существовала возможность их союза. После Пекотской войны наррагансетов ждала судьба, которую испытали пекоты, но это уже за пределами рамок нашего исследования[363]. Та же судьба ждала и могикан, и вампаноагов.

Пекотская война явилась не только кровавой вехой колониальной экспансии европейцев в Новой Англии, но и вехой, отмечавшей также начало там узаконенного рабства. Мэйсон в своем рассказе упомянул о несчастной судьбе «индейцев-сервентов». Он имел в виду индейцев-рабов.

Часть пленных пекотов была доставлена в Массачусетс. 48 из них остались рабами этой колонии, остальных продали плантаторам на Бермудские острова[364]. Так возникли работорговля и рабовладение. Не случайным кажется поэтому совпадение этого факта с другим — появлением через короткое время в колонии рабов-негров. Первое документальное свидетельство о них встречается в «Журнале» Уинтропа, где 26 февраля 1638 г. он писал: «М-р Пирс на сейлемском корабле „Дизайр“ вернулся из Вест-Индии после семимесячного отсутствия… и привез груз хлопка, табака и негров…» (У, I, 260)[365]. Сколько было негров и какова их судьба, неизвестно.

Рабство в рассматриваемое нами время не сыграло сколько-нибудь заметной роли в жизни Массачусетса. Мы упомянули о нем, чтобы обратить внимание на появление в колонии еще одной категории угнетенного населения, на совместимость морали массачусетских пуритан с признанием ими законности рабовладения.

Затронем последний вопрос, связанный с Пекотской войной, предоставив слово американскому исследователю: «Первоначальная политика Компании Массачусетской бухты, так же как ранняя литература, пропагандирующая колонизацию, исходили из того, что обращение индейцев в христианство является неотъемлемой частью пуританской цели создания святого сообщества в Новом свете. Даже печать колонии изображала индейца, молящего: „Придите и помогите нам!“ Если не считать, однако, того, что за первые 15 лет было обращено несколько индейцев, то можно сказать, что проблема была оставлена неразрешенной. Этот уход от решения проблемы не являлся только результатом апатии, недосмотра, занятости другими делами или большими трудностями в осуществлении задачи. Обращение, согласно мнению пуритан, предполагало их господство над будущими обращаемыми и изоляцию последних от внешних влияний. Это предварительное условие в свою очередь требовало, чтобы колонисты установили полный контроль над желаемой территорией и чтобы они уничтожили всех сильных соперников — „дикарей“. Миссионерская деятельность официально началась только после того, как пуританские колонии провели истребительную войну против пекотов в 1637 г. и начали войну на истощение (велась дипломатическим, экономическим и военным путем) против наррагансетов»[366]. Обращение индейцев в христианство, как часть задачи по строительству богоугодного «города на холме», оборачивалось захватом индейских земель, уничтожением сильных и подчинением слабых индейских племен, где «будущие обращаемые должны были отречься от себя как от индейцев и действовать, уподобляясь англичанам»[367].

В Бостоне еще не знали, чем кончилась Пекотская война, когда в его гавань 26 июня 1637 г. вошли корабли, на которых прибыли важные пассажиры: видный священник Джон Дэвенпорт, а также известный лондонский торговец и бывший посланник в Дании Теофилус Итон и его родственник Эдвард Гопкинс, оба люди весьма состоятельные, а также лорд Лей, сын графа Мальборо. Каждая враждующая партия, естественно, стремилась перетянуть их на свою сторону. Священники и магистрат не сразу определили свои симпатии. 19-летний лорд Лей приехал на время: познакомиться с колонией и ее порядками. Но он был близок к высокопоставленным особам в Англии, и поэтому его мнением очень дорожили. Тем более что с кораблями пришли известия о каких-то новых планах реорганизации управления в Новой Англии. Прибыло также подозрительное письмо от Фернандо Горджеса. Старый враг пуритан предлагал магистрату управлять его владениями, расположенными на северной границе Массачусетса. Лорд Лей, вернувшись в Англию, волей-неволей должен был стать или адвокатом или прокурором колонии. Как можно установить по «Журналу», симпатии приезжего, несмотря на все старания Уинтропа, склонялись на сторону Вейна. 5 июля губернатор записал: «Противоречия здесь растут так сильно, будто дело идет к расколу: м-р Вейн, приглашенный губернатором на обед, который давался в честь лорда Лея, не только отказался прийти, сообщив письмом, что совесть не позволяет ему это сделать, но в тот самый час отправился на остров Ноддл обедать с Мейвреком и взял с собой лорда Лея» (У, I, 225).

3 августа 1637 г. был для Уинтропа радостным днем. Вейн покидал колонию. С ним уезжал лорд Лей. Сторонники бывшего губернатора устроили им торжественные проводы со стрельбой в воздух. Уинтроп со своей стороны отдал приказ произвести орудийный салют (У, I, 229). Этим подчеркивалось, что отъезжающих официальные власти колонии весьма уважают и не имеют к ним претензий. Так ортодоксы надеялись повлиять на содержание рассказа Вейна и Лея о местных порядках, одновременно готовясь свести счеты со своими противниками.

26 августа 1637 г. в Бостон вернулись участники Пекотской войны; 30-го в Ньютауне собрался первый в истории колонии синод всех священников, включая коннектикутских и недавно прибывших (У, I, 232–234)[368]. После богослужения, проведенного Шепердом — главным противником Коттона в религиозных спорах, был прочитан список, в котором перечислялись около 80 (!)[369] ошибочных мнений, распространившихся в Массачусетсе. Синод единодушно осудил их. Ортодоксы, одержавшие верх на майском Общем собрании, избавившиеся от Вейна, закрепили свой успех авторитетным мнением священников.

То была победа, но победа не окончательная. Несколько участников синода отказались поставить свои подписи под осуждавшим документом. Многие члены бостонской церкви и некоторые члены других церквей, присутствовавшие на совещаниях в качестве зрителей, выступили с протестом, утверждая, что принятый документ бросает тень на всех верующих. Они требовали назвать имена людей, которым приписывались ошибочные взгляды. Им ответили: дело синода — соблюдение чистоты церковной доктрины, а не определение конкретной вины; таким определением могут заняться отдельные конгрегации. Подобный подход, ничем не связывая творцов документа, давал возможность придраться к любому верующему, приписав ему одно из 80 заблуждений. Понимая это, протестовавшие повторили свое требование. «Некоторые члены магистрата» (!) приказали говорившим замолчать, предупреждая, что примут против них меры, как против нарушителей общественного порядка.

Для окончательной победы ортодоксам следовало выбить из-под ног оппозиции важную опору — теологические доводы, которыми манипулировали Энн Хатчинсон, Вилрайт и Коттон. Без опровержения этих доводов решения синода многим могли казаться сомнительными. Для пресечения «заблуждений» административными мерами ортодоксам было необходимо создать хотя бы видимость того, что «истина» в их руках, что они победили не только числом священников, но и пониманием «слова Бога». Это санкционировало бы желаемые действия, так как за ними стояла бы «воля Бога». Тем более что синод в принципе не признавался конгрегационалистами обязательным и директивным учреждением.

Коттону и Вилрайту предложили ответить на ряд вопросов, которые должны были выявить теологическую несостоятельность спрашиваемых. Коттон сразу согласился подвергнуться экзамену. Вилрайт вначале возражал. Возникшая дискуссия длилась несколько дней. В результате стороны «стали лучше понимать друг друга» (У, I, 234). Этого, однако, ортодоксам было явно недостаточно.

7 сентября, в последний день работы, синод принял четыре определения (У, I, 234–235): 1. Женщины могут собираться для совместных молитв; однако такие собрания, какие происходили в Бостоне, где встречались 60 и более женщин каждую неделю и где одна из них чуть ли не пророчествовала, а также решала вопросы веры и толковала Библию, «признаются недопустимыми». 2. Каждый член церкви может после проповеди публично задавать вопросы для получения дополнительных сведений; однако делать это следует разумно и с разрешения старейшин; поведение человека, задающего вопросы дискуссионные, которыми порицаются излагаемые доктрины, критикуются священники, да к тому же в резком тоне, подлежит «самому суровому порицанию». 3. В случае если кто-нибудь не пожелает явиться на собрание конгрегации, чтобы выслушать церковное порицание, то его дело может рассматриваться без его присутствия; однако желательнее прибегнуть к помощи магистрата, который распорядится доставить такого человека на собрание принудительно. 4. Член церкви, чье мнение в чем-то незначительном расходится с мнением остальных, не должен отказываться от исполнения церковных установлений; если он хочет перейти в другую церковь, где разделяют его мнение, то его прежняя церковь должна ему отказать в переходе.

Итак, без указания имени была осуждена Хатчинсон, были запрещены проводимые ею собрания, а также по существу всякие церковные дискуссии. Магистрату вменялось в обязанность осуществлять полицейские функции при решении церковных дел, изолировались инакомыслящие. Воплощались в жизнь, насколько она позволяла, проекты и идеи Коттона и Мезера. Последний, вспоминая случившееся, с гордостью записал: «Теперь человек может жить в здешних конгрегациях, круглый год не слыша, чтобы кто-нибудь открывал рот, задавая ненужные вопросы»[370]. Вряд ли можно выразить лучше смысл происходившего и достигнутого на синоде.

Коттон и Вилрайт оказались в теологическом споре опытными и вооруженными противниками. Вообще борьба в области идей редко знаменуется четкой безоговорочной победой. Даже наголову разбитый противник порой в состоянии выставить какой-то новый довод, может быть несостоятельный, но требующий обдумывания и опровержения. Идеологической победе нужно время, которое ее закрепляет. Устроители синода, во-первых, не достигли духовной победы; во-вторых, не собирались ждать. Они пошли путем многих теократических режимов: пет — свободе совести, нет — свободе слова. На этот путь они вступили рано. До синода на нем наиболее заметной вехой являлось «дело Роджера Уильямса». Теперь путь был проторен. Перед закрытием синода Уинтроп предложил собрать через год второй синод, а пока решить вопрос о единой системе содержания священников. Э. Джонсон раскрыл суть этого вопроса: «Гражданское правительство очень одобрило их намерения и готово было оказать им всяческую помощь…»[371].

Уинтроп, окрыленный успехом, явно поспешил. Священники Массачусетса при всем прочем, тем не менее, оставались конгрегационалистами. Участие в синоде они оправдывали чрезвычайными обстоятельствами. Они старались не замечать того, что массачусетский пуританизм становился в прямом смысле государственной церковью, связанной с государственной властью, той церковью, против которой они так долго и страстно боролись на родине. Правда, та была «порочной», а массачусетская — «истинной», как и массачусетское «государство», созданное по ее образцу. И все же конгрегационализм в теории и сознании еще преодолен не был. Священники не приняли предложений губернатора Это, однако, не помешало все расходы по проведению синода, включая транспортные, переложить на казенный счет (У, I, 235).

Теократия, каковы бы ни были трения в ее механизме, торжествовала. 12 октября объявили Днем благодарения — в честь успешного завершения работ синода и в честь победы над пекотами. Сторонники Энн Хатчинсон и Вилрайта отказались принимать участие в празднике, поскольку он связывался с успехами синода, решения которого они не признавали. Обстановка не разряжалась и в последующие дни. Уинтроп записал: «Возлагались большие надежды на то, что последнее общее собрание (синод. —Л. С.) окажет благотворное влияние, смягчив разногласия в религиозных вопросах[372], но произошло обратное» (У, I, 239).

В таких условиях 2 ноября, опять в Ньютауне, начались заседания очередного Общего собрания, которые длились до 9 ноября включительно (У, I, 239–241). Ортодоксы готовились к нему заранее, чтобы дать наконец оппозиции уничтожающий бой. Несмотря на прибытие все новых эмигрантов из Англии, с января 1637 г. по декабрь 1638 г. они не приняли в бостонскую конгрегацию ни одного члена[373]. Они старались контролировать ход выборов. Это позволило им обновить в свою пользу состав собрания[374].

Симптоматично, как Уинтроп начинает рассказ о ходе собрания: «Проконсультировавшись и найдя (кто и когда? — Л. С.), что противостоящие друг другу партии не могут соседствовать в одном учреждении без явного риска его полностью разрушить, постановили выслать некоторых главных зачинщиков; прекрасным способом для определения их явилась петиция, или протест, которую они представили собранию 9 марта и в которой утверждали, что Вилрайт невиновен…» (У, I, 239).

Петицию подписали «более пятидесяти человек». Решение о высылке коснулось Вилрайта, признанного виновным в опасных суждениях и провоцировании беспорядков, а также Уильяма Эспинвелла. Джон Коггешелл, «герой» Пекотской войны капитан Андерхилл и еще несколько человек были лишены права голоса и права занимать общественные посты. Остальным под страхом наказания приказали принести и сдать оружие[375]. Все запасы военного снаряжения были перевезены из Бостона в Ньютаун и Чарлзтаун[376]. Нет данных, говорящих о том, что оппозиционеры собирались браться за оружие, но настроения у них были, как видно, таковы, что ортодоксы боялись подобного исхода дела.

Собрание, принявшее на себя функции суда, не обошло и Энн Хатчинсон, тогда больную и беременную[377]. В «Журнале» Уинтропа процесс над нею изложен кратко. Приводим запись, опуская уже известные детали: «Суд

Знакомство с ходом судебного заседания по имеющимся в нашем распоряжении материалам[378] говорит о том, что Энн вела себя мужественно, не раз ставила в трудное положение Уинтропа, который взял на себя роль главного обвинителя и судьи.

Энн, в частности, потребовала конкретизировать и доказать обвинение, которое формулировалось как «нарушение мира в сообществе и местных церквах». Сделать это было фактически невозможно. Речь шла об убеждениях, понимании и толковании «слова Бога» (не о его отрицании), а тут всегда остается место для возражений и почва для контробвинений. Никакой закон не может определить заранее точно все возможные «вредные» убеждения, понимания и толкования. Авторитетные суждения знатоков (экспертов)? Здесь большим препятствием служило то, что один из главных, если не главный, — Коттон — не сказал еще своего окончательного слова. Вот и приходилось Уинтропу говорить о подрыве обвиняемой устоев вообще, о ее «ереси» вообще.

Сбитый с этой позиции, Уинтроп потребовал ответа на вопрос, разделяет ли Энн мнения, изложенные в проповеди Вилрайта и петиции протеста. Она ответила: «Я вызвана сюда отвечать на Ваши вопросы, но я не слышу относящихся к моим личным проступкам».

Потерпев неудачу в этом направлении, Уинтроп попытался представить Энн психически больной. Это должно было служить дискредитации ее поведения и образа мыслей. Но это ослабляло силу обвинения и возможного наказания. Тогда Уинтроп прибег к грубым одергиваниям и окрикам (например: «Этого еще не хватало!», «Надо же!», «Не Вы нас судите, а мы Вас!» и т. п.). Энн не поддавалась и убежденно защищала себя.

В конце концов после одного из вопросов Дадли враги Энн ухватились за ее слова о том, что она определила, кто из священников праведный, а кто пет, путем «непосредственного божественного откровения» (an immediate revelation); и что она способна слышать голоса библейских героев.

«Божественное откровение»! Оно освобождало от подчинения установленной власти и безропотного принятия насаждаемой доктрины. «Истины», диктуемые «свыше», были, разумеется, авторитетнее, чем утверждаемые земными толкователями «слова Бога», изложенного в Свящённом писании, даже «святыми» толкователями.

Суд над Энн Хатчинсон

В борьбу яростно вступили священники, выдвигая против Энн всевозможные обвинения и приписывая ей суждения, которые она отрицала и которые отрицали допрашиваемые свидетели. В качестве такового заставили отвечать Коттона, который хотел уклониться от участия в полемике. Вынужденный, он отказывался признать, будто Энн говорила при нем о неспособности других священников быть «истинными» проповедниками. Спрошенный о возможности «откровения», он свел дело к непостижимым богословским тонкостям, как нередко делал это в последние месяцы.

Как бы то ни было, его показания не служили обвинению. Чтобы исправить положение, ортодоксы оказывали на священника нажим, бросали провокационные реплики. Но это, против их воли, создало для них довольно опасную ситуацию. Защищаясь, Коттон мог, пусть в свое, а не Энн, оправдание, выдвинуть аргументацию, которая тем не менее укрепила бы позиции обвиняемой. Случись так, при его авторитете дело обвинителей сильно бы затруднилось. Уинтроп понял это. Он прервал тех, кто требовал от Коттона прямого ответа, считает ли он «откровения» Энн «божественными». Даже уклончивое «да» служило бы реабилитации обвиняемой, да и всей антиномии, в стан которой отбрасывало и колебавшегося священника, многократно ее усиливая.

Так Уинтроп нанес удар Энн, позволил Коттону сохранить лицо, а его самого сохранил для ортодоксов. Не сказав «да», он оказался с ними. Тем более что он с самого начала борьбы сторонился от участия в ней, скрываясь за интересами поисков чистой богословской «истины».

Когда стало очевидно, что Уинтроп ведет судебное заседание к концу с явно намеченной целью, выступил Коддингтон. Он настаивал на вызове родственников Энн в качестве свидетелей. Он указал, что процедура суда порочна, ибо свидетелями выступают люди, входившие в состав суда; что обвинения неубедительны. «Она не нарушила ни одного божеского закона, ни одного закона страны…».

К кому он обращался? Ортодоксы не могли допустить покушения на идеологическую основу существовавшего режима, тем более со стороны женщины, чье место в пуританском мире было более чем скромным. К тому же врагам Энн уже надоело обсуждать решенное для них дело.

Приговор суда (при двух против — Коддингтон, Калборн — и одном воздержавшемся — Уильям Дженнисон) гласил: за поведение, делавшее Энн Хатчинсон «неподходящей» для сообщества, лишить ее свобод, которыми пользуются колонисты, держать под арестом и в надлежащее время «выслать вон» из колонии. На вопрос Энн, куда ее собираются выслать, Уинтроп грубо ответил: «Замолчите, суд знает куда, и этого достаточно».

Биограф Вилрайта писал: «Поведение Уинтропа во время суда над Вилрайтом и над Энн Хатчинсон следует рассматривать или как говорящее о его очень низких юридических способностях, или как свидетельствующее о блестящей тактике беззастенчивого юриста, намеренного выиграть дело, невзирая ни на что»[379]. Это — чисто формальный вывод, хотя, несомненно, верный в его второй части.

Паррингтон объяснял, почему Уинтроп действовал, «невзирая ни на что»: «О том, как далеко в сторону от стези справедливости может завести даже великодушного и благожелательного человека принятие на себя роли исполнителя воли Божьей, наглядно свидетельствует заключение Уинтропа по делу Энн Хатчинсон… Пойдя на поводу у своих фанатичных соратников, мягкосердечный глава колонии опустился до их уровня и под предлогом борьбы с врагами Господа Бога стал действовать как самый настоящий тиран. Решением по делу Энн Хатчинсон правители-церковники как бы официально уведомили всех инакомыслящих, что отныне они не потерпят в Новой Англии раскола»[380]. Тоже верный вывод, если понимать, что как человек Уинтроп симпатичен Паррингтону, «невзирая ни на что», ибо трудно представить себе «настоящего тирана», при этом «великодушного», «благожелательного» и «мягкосердечного». Но совсем нельзя себе представить Уинтропа, «идущего на поводу». Этому не верил и сам Паррингтон, начинавший цитируемые строки словами: «Большинство трудностей, с которыми Уинтропу пришлось столкнуться при управлении колонией, возникало именно вследствие присвоения им деспотической власти…»[381].

На этом можно было бы остановиться. Но об Уинтропе написано очень много, он играл слишком видную

Мы могли уже видеть, что это был человек незаурядный: умный, образованный, способный политик. Он обладал такими положительными качествами, как преданность делу, искренняя любовь к жене и детям. Колония была ему многим обязана в самую трудную для нее годину переселения и обоснования. Однако две черты, подмеченные когда-то им самим, а также ход событий постепенно толкали Уинтропа к «присвоению деспотической власти», а в момент антиномийского кризиса сделали его «настоящим тираном». Это — «влечение к исполнению религиозного долга» и «талант к исполнению общественных обязанностей, которым его наградил Бог». Иначе говоря, фанатичный пуританизм и «призвание» (в пуританском смысле) к руководящей роли. Если сюда прибавить упорство в созидании «города на холме», то легко понять, что всякое сопротивление его действиям представлялось ему в какой-то мере крамолой, восстанием против воли Бога. Он тем усерднее стремился пресечь их, чем больше жизнь входила в противоречие с «пуританской Утопией».

Уинтропа несколько отрезвляла, вероятно, пуританская вера в предопределение, которая помогала принимать невзгоды и поражения за уготованные «рукой Бога» (вспомним его письмо о смерти сына, реакцию на «революцию» 1634 г.). Его характеру в принципе не были свойственны человеконенавистничество, жестокость и кровожадность. Играло роль и то, что острота борьбы в рассматриваемое время не доходила до той грани, когда люди, подобные Уинтропу, готовы на все. Однако именно когда он был губернатором, исполняя эту должность в последний раз (1645–1649 гг.), начались «процессы ведьм». Они приобрели ужасающие формы и сделались неотъемлемой частью жизни Массачусетса и других новоанглийских колоний позже, став печально известными всему миру. Но начались они при нем[382].

Как бы предвидя это, Маргарет, жена Уинтропа, писала ему в Ньютаун в дни «аптиномийского кризиса»: «…мой дух неспокоен, и сердце трепещет… Существует время для посева и время для прополки, я хочу, чтобы оно еще не наступило…ПечальныйБостон, 1637 г.». Ободренный достигнутым, Уинтроп отвечал: «Я предполагаю, что до Тебя отсюда доходит много новостей. Некоторые их них Тебя, вероятно, огорчают. Но Ты не беспокойся, заверяю Тебя, что дела идут хорошо…». И характерное добавление: «Иначе и быть не может, так как Бог с нами…»[383]. В какой-то мере Уинтроп верил в это, но в большей — защищался, понимая: преданная и любящая жена страшилась, что под его руководством и скоропалительно вершится дело, вызывающее у нее сомнение и тревогу.

Однако мы пишем не биографию Уинтропа. В данном случае он интересует пас главным образом для определения смысла описанного судилища над Энн Хатчинсон. Смысл этот, как нам представляется, состоит в следующем: теократия, объединяя в себе все власти колонии — церковную, административную и судебную, — расправилась со своей противницей, которую не удалось сломить в теологическом споре, расправилась, не считаясь с теоретическими границами власти, процедурой судопроизводства, справедливостью. Все средства были хороши. А так как суд был гражданским, а спор все-таки духовным, идеологическим, то не случайна заключительная реплика губернатора, которая означала: молчи! Слово — последнее, что оставалось у поверженной жертвы, чтобы защищаться и продолжать борьбу. Мужи, претендовавшие на «истинное» знание «слова Бога», испугались слова женщины, подвергшей сомнению их монополию на «истину», а таким образом, на их власть. Иначе говоря, науголовномпроцессе Энн была осуждена за своирелигиозныеубеждения пополитическиммотивам.

Происходившее в Ньютауне вызывало тревогу у Маргарет, а как реагировал «печальный Бостон»?

«…Многие члены бостонской церкви, глубоко оскорбленные поведением губернатора на суде, добивались от священников созыва конгрегации для обсуждения вопроса». Они рассчитывали, судя по всему, использовать конгрегационалистский принцип разделения светской и духовной власти, что позволило бы им подвергнуть сомнению правомерность вынесения собранием приговора по делу, связанного с вопросами теологии, а также осудить губернатора за его поведение как члена церкви. «Но он, понимая их намерения, счел нужным предупредить такой общественный скандал и использовал представившуюся возможность, чтобы самому обратиться к конгрегации…» (У, I, 256).

Сказанное Уинтропом было сформулировано в документе под характерным названием «О недопустимости вмешательства церкви в дела магистрата». Он писал: «Церковь не имеет права требовать от гражданского магистрата отчета о его юридической практике в гражданских делах»[384]. Разумеется, он утверждал, что именно этому учит Священное писание. Он представлял дело так, что осуждения достоин не он, губернатор, а те, кто хочет призвать его к ответу. Никто не имеет права, утверждал он, порицать магистрат публично. Ассистент — лицо неподотчетное церкви в своих служебных делах (только в делах, касающихся его морального и духовного «падения»). Допустимы только частные замечания отдельных лиц против несправедливых и предосудительных действий отдельных членов магистрата, совершивших эти действия в качестве частных лиц, а не уполномоченных представителей власти: например, ассистент присвоил себе чье-либо добро или сервентов (?!).

Защищая свою неприкосновенность, неподотчетность магистрата, примат светской власти, Уинтроп делал вид, что защищает последнюю от поползновений церкви вмешиваться в ее действия, ограничить ее прерогативы. Он делал вид, что не было уголовного суда над людьми, не совершившими уголовных преступлений, которых наказали, не сумев повергнуть в теоретическом споре, наказали за убеждения. «Те братья», закапчивал свое обращение к конгрегации Уинтроп, были «настолько отделены от остальных колонистов в своих суждениях и поведении, что их нахождение среди пас подорвало бы общественный мир… Их следовало выслать» (У, I, 257).

Как была принята его речь, Уинтроп не сообщает. Скорее — без восторга. В связи с этим уместно упомянуть о позиции Томаса Гукера.

Еще до возникновения «дела Эни Хатчинсон» Гукер из-за расхождений с массачусетским магистратом и священниками переселился в Коннектикут. Там он стал одним из главных устроителей порядков, которые отличались от бостонских большей демократичностью. Поэтому многие историки США называют Хартфорд, где жил Гукер, «колыбелью американской демократии», а самого Гукера — ее отцом[385].

Узнав об ответе Уинтропа бостонской церкви, Гукер написал губернатору резкое письмо[386], из которого прекрасно видно, что священник безошибочно установил антидемократическую основу поведения и рассуждений лидера олигархии. Гукер начинал, приводя слова Уинтропа о том, что «передавать решение гражданских вопросов и споров всем церквам вряд ли верно, да и не предписывается никакими правилами». И продолжал: «Я полагаю, что вы погрязли в пучине, куда я не собираюсь попадать… Я считаю совершенно очевидным, что народ должен избирать своих руководителей, что он должен спрашивать совета у своих советников и передавать судопроизводство своим судьям; но возникает вопрос: в соответствии с каким правилом должен судья судить, кто должен быть его советником?

При передаче какого-либо дела судье, на чем должен основываться его приговор: на велении его сердца, на его

Закон не должен подлежать влиянию страстей, он должен относиться ко всем без исключения, а потому должен стоять выше его исполнителей и правителей…

Если дела меньшего значения, возникающие время от времени в обыденной жизни, может решать низший совет, то, мне представляется, для решения более важных дел, касающихся общего блага, лучше всего приспособлен, как я полагаю, общий совет, избираемый всеми и являющийся самым подходящим органом правления, который лучше всего способен обеспечить всеобщую безопасность и интересы… Об этом говорит опыт наилучшим образом управляемых государств…».

Уинтроп отвечал: «…недопустимо и опасно передавать народному органу право вершить государственные дела и отправлять правосудие, quia лучшие — всегда в меньшинстве, а среди этих лучших — в меньшинстве рассудительные»[387]. Следовало понимать: народный орган — Общее собрание (только фрименов!), лучшие — олигархия (очищенный магистрат, виднейшие священники-ортодоксы), рассудительный — прежде всего сам Уинтроп!

Предвзятость и беспощадность суда напугали многих. Некоторые антиномисты пришли к Уинтропу, каясь в своих «заблуждениях»[388]. Того же ортодоксы хотели добиться от Энн Хатчинсон, которую до высылки поселили в Роксбэри. Ее едва не сломили. Но она вновь воспрянула духом и «продолжала настаивать на прежних заблуждениях и многих других» (У, I, 260). «Ее мнения стали распространяться, и ее бывшие ученики подхватили их» (У, I, 243, 258–261).

Признания Уинтропа помогают понять реакцию магистрата на просьбу артиллерийских офицеров бостонской милиции создать самостоятельную организацию: «…Совет, учитывая (на примере преторианцев у римлян и тамплиеров в Европе), какую опасность может представлять создание постоянного авторитетного учреждения военных, которые могут легко в какой-то момент свергнуть гражданскую власть, счел нужным отложить дело до будущих времен». Просителям, правда, разрешили состоять в одной роте, «но подчиненной общей власти» (У, I, 260). Магистрату было известно, что «некоторые …главные военные командиры… заявляли о своем сочувствии фемелистам (читай: антиномистам. —Л. С.) и их взглядам» (У, I, 262).

Была подана еще одна просьба. На этот раз в бостонскую конгрегацию. Коддингтон, У. Хатчинсон, Эспипвелл, Коггешелл и еще 15 человек хотели получить разрешение отделиться от столичной церкви, чтобы затем покинуть Массачусетс. Это было демонстрацией духовного размежевания и непризнания законности и справедливости приговора, вынесенного судом. Члены церкви, уже достаточно усмиренные, тем не менее отнеслись к просьбе своих «братьев» вполне лояльно. Это усиливало эффект демонстрации. Решение задерживалось из-за отсутствия в городе Коттона. Вернувшись, он сумел предотвратить раскол, склонив большинство воздержаться от принятия решения. Тогда оппозиционеры в полном составе тайно создали собственную конгрегацию и собственный «политический организм»[389].

Ортодоксы принимали контрмеры. На Общем собрании, открывшемся 11 (12?) марта, подвергли проверке взгляды «главных военных командиров». Постановили впредь арестовывать и высылать из Массачусетса всех оказавшихся на территории колонии поселенцев Провиденса, поскольку оттуда было получено письмо, автор которого, Джон Грин, обвинял магистрат в незаконном вмешательстве в церковные дела (У, I, 262). Чтобы избавиться от сплоченных оппозиционеров, дали разрешение на отъезд группе Коддингтона. Колонистке Джейн Хокинс запретили задавать вопросы на религиозные темы и заниматься врачеванием[390].

Все шло, как того хотелось лидерам ортодоксов? Не совсем. Неприятность пришла к ним со стороны тех, кто, казалось, теперь покорно следовал за ними. Собрание назначило «комитет из нескольких членов магистрата и нескольких священников, а также некоторых других для составления кодекса основных законов» (У, I, 262). В комитет вошел 60-летний Натаниэл Уорд, широкообразованный человек, остроумный литератор, юрист и священник, житель Массачусетса с 1634 г., автор одной из первых светских книг колонии «Простой сапожник из Агавама»[391].

Образование комитета было очень опасным симптомом, который должен был напугать ортодоксов, так как означал желание фрименов оградить себя и всех колонистов от произвола власть предержащих. Но с этим делом можно было еще тянуть. С чем ортодоксы не хотели тянуть, так это с высылкой непокорной Энн Хатчинсон, не утратившей влияния после «уничтожающего» суда.

«То была суровая зима. Снег лежал с 4 ноября до 23 марта глубиной в ярд… Весна очень запоздала» (У, I, 269, 270). Но дожидаться тепла, как предполагалось, не стали. 15 марта больную Энн вызвали на специально подготовленное собрание бостонской конгрегации, куда пригласили священников всей колонии. Собрание длилось несколько дней (У, I, 242–255, 260–262, 263–264)[392].

От Энн требовали отречения и покаяния. Изнемогая от многочасовых допросов, поддавшись давлению, опа в какой-то момент уступила почти во всем. Но от нее хотели безоговорочного отречения и покаяния. На собрании конгрегации, состоявшемся 22 марта, Джон Вильсон, в частности, спросил, как она понимает пришествие Христа. Опа ответила: «Его пришествие к нам — слияние с пим». Это решило судьбу Энн. Ведь она ставила под сомнение смысл возведения «города на холме». Его возведение подспудно предполагало «подготовку к санктификации», «освящало» главных зодчих.

Если на суде Энн расплачивалась за то, что было сочтено как покушение на власть вообще и власть, существовавшую в Массачусетсе, то теперь ей предстояло расплачиваться, кроме прочего, за то, что, несомненно, сочли как покушение на конкретных носителей власти. «Пришествие-слияние» гасило нимб «святости» над ликами жрецов «Нового Иерусалима». Они настояли на отлучении Энн от церкви. Уходя, она сказала: «Суд Бога иной, чем суд людей, лучше быть изгнанной из церкви, чем отказаться от Христа» (У, I, 251).

Слова Энн — специфический по форме, но всегда одинаковый протест осужденного, но не сломленного духом борца, убежденного в своей правоте. Уинтроп прекрасно понимал это. Он записал в тот же день: «После отлучения от церкви дух ее, который, казалось ранее, был несколько подавлен, воспрянул вновь, и она гордилась своими страданиями, говоря, что величайшее счастье находиться рядом с Христом, который всегда руководил ею» (У, I, 264).

А как же Коттон, который вначале был как бы знаменем антиномии?

Он отступился от нее еще во время синода. Именно его имел в виду Уинтроп, записав цитировавшиеся впереди слова о том, что спорившие «стали лучше понимать друг друга». И дело было не в понимании теологических тонкостей. Коттон понял, на что он невольно поднял руку, споря с ортодоксами о высоких материях. Суть случившегося он сформулировал следующим образом: «Соседствующие церкви поступили правильно (в соответствии с принципами независимого управления), собравшись на синод с согласия гражданского магистрата, а на синоде, споря, убеждая и порицая заблуждения… Магистрат, участвуя в этом, видел здесь способ борьбы против главаря тех, кого

Так была доведена до логического конца идея, которая проступала в письме Коттона 1635 г., в его «Образце церковного и гражданского управления», а также в письме Мезера 1636 г. и которая, материализуясь, в значительной мере превращала конгрегационистскую церковь в контролируемое государственное учреждение, правда, организационно расчлененное, по в лице священников-ортодоксов тяготевшее к организующей и карающей еретиков силе государственной власти.

Коттон отступил ловко, стараясь не показать себя сразу и окончательно отрекшимся от защищаемых им прежде «истин». Он был среди тех, кто отказался подписать список «ошибочных» мнений. Но, что было для ортодоксов гораздо важней, заявил, что он «отвергает все эти мнения и высказывания, так как некоторые из них еретические, некоторые — богохульские, некоторые — ошибочные и все они — нелепые»[394]. Когда бостонцы, недовольные решением синода, хотели послать своих депутатов, чтобы те выразили их протест ноябрьскому Общему собранию, Коттон, «идя вместе с ними, с большим трудом отговорил их от этого шага» (У, I, 239–240). Вскоре среди «многих бостонцев» обнаружились «новые непристойные заблуждения». Коттон, «увидев, как злоупотребили его авторитетом и сделали, как он сказал сам, из него свой щит, — так как они претендовали на то, что придерживаются только тех воззрений, что и он сам, — потратил почти все свое время, чтобы в частных и публичных беседах раскрыть указанные заблуждения и те взгляды, которые вели к заблуждениям» (У, I, 259).

После первого суда над антиномистами именно Коттон, как мы видели, помешал конгрегации Бостона дать разрешение на отъезд из колонии группе Коддингтона. Во время церковного суда над Энн он играл видную и самую неприглядную роль. То была роль якобы сочувствовавшего ей друга, пекшегося о ее спасении, а на деле — главного ее обвинителя.

Он вел себя так, чтобы враги Энн имели возможность исходить из весьма выгодной для них позиции: раз сам Коттон порицает ее, то о чем тут говорить. Он взял на себя задачу переубедить двух сыновей Энн, которые пытались заступиться за нее. Используя иезуитский прием, Коттон внушал, что, поддаваясь естественному стремлению защитить мать, они посягают разорвать узы церковного ковенанта и укрепляют мать в грехе. Он вновь обвинял Энн в гордыне. Он убеждал женщин отступиться от своей любимой и уважаемой подруги.

На собрании конгрегации 15 марта Коттон «с большой торжественностью произнес увещевательную речь, с пылом выражая отвращение к ее заблуждениям и гордыне» (У, I, 261). «Увещевание» заканчивалось словами:«…обвиняю тебя от имени Иисуса Христа… в том огромном вреде, который ты причинила церквам, в том огромном бесчестии, которое ты нанесла Иисусу Христу,и в том зле, которое ты причинила многим несчастным душам»[395].

Во время перерыва в заседаниях Коттон взял Энн к себе в дом, чтобы своим авторитетом и уговорами сломить ее волю. Именно он произнес последние слова, решившие ее судьбу, вновь прибегнув к иезуитскому приему. Коттон заявил, что готов был спорить с Энн, когда речь шла о доктринах, терпеливо разъяснять ее теологические заблуждения, по она, «упорствуя в кривде», вышла за пределы теоретической полемики: «Поэтому мы должны избавиться от нее»[396].

После слов Коттона, не обратив внимания на просьбу одного из присутствовавших «сделать ей внушение еще раз» (У, I, 364), пастор вышел вперед и задал вопрос: «Согласны ли все с тем, что она должна быть изгнана?» Никто больше не рискнул выступить в ее защиту. «…После выявления полного согласия, по принятому обычаю — молчанием», Вильсон, «выдержав соответствующую паузу, произнес приговор» (У, I, 251).

Энн обвинялась во вреде церквам, нанесенном ее заблуждениями, в ложных откровениях и лжи. Вильсон закончил его проклятием: «…я отсекаю тебя и… предаю Сатане… Я приказываю тебе, именем Иисуса Христа и церквей, как прокаженной, избавить от тебя конгрегацию»[397].

В области некоторых специфических вопросов теологии Коттон так и остался в чем-то несогласен с ортодоксами. Они это понимали, но после случившегося уже не придавали этому серьезного значения. Он был с ними. Он оказал им неоценимую услугу. Его авторитет и богословская эрудиция могли пригодиться в дальнейшем, как весьма пригодились для идеологического обоснования режима аристократической теократии.

Совершив сделку с совестью, Коттон одновременно изменил свой общественный облик оппозиционного проповедника в Англии, бескорыстного искателя и защитника истины. Паррингтон, который, как и в случае с Уинтропом, приписывает «падение» Коттона тому, что он «безропотно пошел на поводу у таких фанатиков, как Эндикотт и Дадли», тем не менее довольно точно характеризует само «падение»: «Когда раскол принял угрожающий характер и разделил колонию на враждующие партии, Коттон, видимо, не на шутку перепугавшись, пошел на попятную и порвал с бостонскими антиномианцами. В этом эпизоде он вел себя чуть ли не как предатель… После 1637 г. все лучшее в Джоне Коттоне захлестнула стихия воинствующей нетерпимости, и „самый терпимый, так же как и самый даровитый из массачусетских святых“, дошел до такого морального падения, что защищал самые низкие, самые жестокие акты олигархии»[398]. Это не только пример морального падения одного человека — теоретика, принявшего участие в насаждении «истин» насильственным путем. Это — пример того, как теория (теология) служит политике и жертвует собственными «истинами» ради поддержания «истин» политических.

В американской историографии делались попытки оправдать деятельность ортодоксов во время антиномийского кризиса, в частности поведение Коттона. Самую энергичную и трудоемкую предпринял Эмери Баттис в книге «Святые и сектанты. Энн Хатчинсон и антиномипскип конфликт в колонии Массачусетс»[399]. Эта книга — тщательное, скрупулезное исследование, содержащее много новых данных и интересных мыслей, наиболее полно передающее ход тогдашних событий. Мы многократно на него ссылаемся и считаем, что с большой пользой потратили усилия, чтобы получить книгу из США с помощью тамошнего бостонского коллеги. Книга достигла пас, когда мы уже закончили работу над собственной рукописью, и мы убедились, что ряд наблюдений и заключений, касающихся антиномийского кризиса, совпадает.

При всем вышесказанном представляется, что специальная задача, которую поставил перед собой Баттис, им не выполнена и вообще весьма сомнительна. А именно: «кажется бесплодным продолжать писать» о Энн Хатчинсон «как о совершенно нормальном человеке», что «многое может быть сказано в пользу точки зрения ее угнетателей» (р. VII–VIII).

У нас пет места для подробного анализа книги, но нельзя не коснуться главного. Прежде всего исходной позиции автора: «Важным является то, что религиозные взгляды Энн Хатчинсон и ее решимость пропагандировать их не были продуктом размышлений в эмоциональном вакууме; они были частью

Баттис считает себя в оценке поведения Энн Хатчинсон последователем упоминавшегося нами Перри Миллера. Нам трудно судить окончательно, но мы не сделали бы такого заключения по тем трудам последнего, с которыми знакомы и которые упомянуты в библиографии книги Баттиса. Нам кажется, если не уходить в сферу малоизвестных нам психологических процессов и злободневной политики, что Баттис идет прямо по стопам известного испанского историка Менендеса Пидаля. В 50–60-х годах тот опубликовал статьи, в которых утверждал, что знаменитый «апостол индейцев» Лас Касас, защищавший их от жестокости конкистадоров, — параноик и шизофреник. Так оправдывались колонизаторские приемы испанских завоевателей Америки XVI в. Встретив решительный отпор, Пидаль отступил, назвав Лас Касаса «утопистом» в своем главном труде о нем[400].

Баттис поступает осторожнее. Он не использует шокирующих определений. Тем не менее «эмоциональные давления» служат у него сходной цели: ими оправдывается «здравое» поведение массачусетских ортодоксов перед лицом «ненормального» поведения Энн Хатчинсон. При этом без труда выявляется, чтовсеприводимые Баттисом доводы в оправдание ортодоксов, кроме сугубо теологических,совпадаютсо «здравыми» доводами тех же ортодоксов: от необходимости предотвратить религиозный раскол, духовный разброд и гибель колонии до обнаружения физических и психологических «ненормальностей» у гонимой ими женщины. При всех, однако, усилиях защитить устроенное над Энн судилище «здравыми» доводами не представляется возможным (суд во все времена предполагает следование закону и справедливости; другой вопрос, как и почему суды используются для «здравых» целей). Поэтому Баттис много рассуждает о предполагаемом климактерическом состоянии Энн, дает с этой целью специальное приложение. Конкретных данных, говорящих о какой-либо аномалии в ее поведении и убеждениях, от этого не появляется и не прибавляется, если не считать таковыми убежденность Энн в своей правоте. Но даже если бы можно было обнаружить аномалию, разве от этого изменилась бы сутьдвиженияантиномии?

Нет, не изменилась бы. И Баттис это прекрасно понимает. Именно ему принадлежит самое глубокое исследование социальных корней движения (chap. XVII). Зачем же тогда нужны намеки на «одержимость» Энн, как не для того, чтобы опорочить ее и оправдать ортодоксов?

Этой же цели служит утверждение о «смелости» и «мужестве», с которым Коттон якобы защищал Энн[401], а она никак не внимала его намекам, ухватившись за которые могла уйти от обвинения. Правда, добросовестность не позволяет Баттису распространить подобное утверждение за пределы первого суда. И здесь Коттон защищал только себя, сыграв роковую роль в судьбе судимой. Мужество проявила Энн. Его проявил Коддингтон, действительно и недвусмысленно ее защищавший.

Применяется и другой прием оправдания Коттона. Его использует автор монографии о священнике — Эверет Эмерсон. По его утверждению, Коттон поступил, как «наивный и не от мира сего ученый»[402]. Однако материал монографии говорит о том, что герой Эмерсона, при всей его учености, был очень целеустремленным и активным церковным и политическим деятелем. Не наивность и ученость привели его в Америку, а намерение строить «город на холме», фундаментом которому должна была служить «аристократическая теократия». Эмерсону, издателю прекрасного сборника «Письма из Новой Англии», кроме прочего, хорошо известна напечатанная там история о том, как «не от мира сего ученый» «по простоте душевной» донес-таки на Стоутона, восставшего в 1635 г. против авторитарной политики магистрата. Немало зла совершено «по простоте душевной», под защитой «не от мира сего» учености. Продолжим историю Массачусетса.

О происходившем во время антиномийского кризиса был отправлен отчет в Англию: «Чтобы все наши друзья не отказались ехать к нам» (У, I, 241)[403]. Это было преувеличенным опасением, но слухи о религиозных распрях в Массачусетсе и политика религиозных преследований вызывали среди пуритан Англии настороженное внимание, а иногда и прямое осуждение[404]. Отчет назывался «Краткая история возникновения, расцвета и поражения антиномистов» (У, I, 242–255)[405]. Это был в высшей степени тенденциозный документ. Энн Хатчинсон в нем именовалась, как правило, «орудием Сатаны».

Те же события и столь же тенденциозно изложил в своей книге Э. Джонсон. Он полностью солидаризировался с Коттоном в его оценке кризиса, приведенной выше, но был еще более откровенен. Он утверждал, что, «не вмешайся власть», которая «не может потворствовать опасным и лживым доктринам», Массачусетсу грозили бы самые страшные бедствия. Чтобы предотвратить опасность, продолжал он, магистрат и «церкви Христа» «не отказывались помогать друг другу и охотно делали это». Магистрат, писал Джонсон, в принципе не считал нужным использовать свою гражданскую власть ради достижения «единообразия во всех пунктах религии», но считал своим долгом «время от времени» поддерживать «привилегии церкви». Многое из скрывавшегося за этими словами Джонсон неосознанно раскрывал, сообщая как о само собой разумеющейся истине, например, что Общее собрание колонии «состоит из двух частей: аристократической и демократической»[406].

Для сохранения существовавших порядков, для сохранения привилегий «аристократии» сплотились политическая и церковная власти, магистрат и священники-ортодоксы. Совместными усилиями им удалось подчинить своей воле большинство собрания, его «демократическую» часть, и добиться поставленных целей. Таков первый и неизбежный вывод, который вытекает при взгляде на ход и результаты борьбы во время антиномийского кризиса. Однако вывод будет неполным без ответа на вопрос, что же такое антиномия.

Историография этого вопроса весьма обширна. Не имея возможности углубляться в нее, мы приведем отрывок из исследования Лайл Кёлер, отрывок, который дает представление о характере существующей литературы, а сноски автора к этому отрывку являются по существу библиографией вопроса.

«Между 1636 и 1638 годами Массачусетс бурлил в спорах, и более трех столетий ученые пытались сформулировать и переформулировать природу, причины и корпи этих споров. Комментаторы описывали мятежных антиномистов как „еретиков самого худшего и самого опасного сорта“, которые были повинны в утверждении „абсурдных, безнравственных и разрушительных мнений“; как „толпу, цеплявшуюся за Бога и подобно всем толпам быстро рассыпавшуюся, едва только справились с ее лидерами“; и как невинных жертв „неоправданной суровости и ненужной озлобленности“. Некоторые называли самого знаменитого антиномиста, Энн Хатчинсон, „боговдохновенным целителем с даром воодушевляющего красноречия“, второй Святой Жанной д’Арк, мятежником с „запутанными и туманными мыслями“, а также женщиной „с суровым и мужским характером… подчиняющей себе нежные души жен и матерей“. За редким исключением все эти критики и защитники миссис Хатчинсон и антиномистов занимаются антиномизмом главным образом как религиозным движением и слишком

Добавим, что сама автор приведенных строк уделила внимание антиномии главным образом как исходному пункту будущего женского движения за равноправие[408].

Итак, что такое антиномия?

Борьба против униженного положения женщины? Религиозная одержимость Энн Хатчинсон? «Мятеж» Вилрайта? Теологический спор ортодоксов и ищущего «истину» Коттона? Да, отчасти.

Но не подлежит сомнению, что Энн, независимо от ее намерений, понимания происходившего и характера ее верований, восстала, защищая эти верования против гнета аристократической теократии. Это не могло не привлекать к ней наиболее угнетенных, стесненных и обиженных[409], для которых в первую очередь вводились всевозможного рода экономические и политические ограничения, а также обременительные обязанности. В 1636–1638 гг. этих ограничений и обязанностей стало больше.

В сентябре 1636 г. собрание утвердило решение о введении налога в 1200 ф. ст. для уплаты долгов колонии (У, I, 187). Насколько можно судить, часть этой суммы отходила колонистам-акционерам, а налог распространялся на всех свободных поселенцев[410]. Тогда же запретили свободную торговлю мехами и вампумами. Для такой торговли требовалось отныне покупать специальные свидетельства (У, I, 187, 190), что сделало ее почти недоступной для многих колонистов. Общественные, а также сельскохозяйственные работы, которые выполнялись вначале за ушедших на войну, магистрат фактически превратил в регулярные[411]. С сентября 1636 г. бостонцев, получивших земельные наделы в Брейнтри, обязали выплачивать по 6 п. за акр земли, лежащей в пределах мили от воды, и по 3 п. за лежащую далее от нее (У, I, 190). В октябре законом было закреплено правило, запрещавшее избирать сервентов на какие-либо общественные должности[412]. В 1637 г., когда «аристократы» захватили лучшие земли вокруг Бостона, был создан специальный комитет для наделения колонистов землей с преимущественными правами для тех, кто имел акции или имел особые заслуги, т. е. для «аристократов»[413]. Все это не могло не стать дополнительным стимулом к недовольству существовавшими порядками, не вызывать сочувствия к проповедям Энн Хатчинсон со стороны обойденных и угнетенных. Ее роль пророка как нельзя лучше отвечала «невежеству» бедных колонистов, сервентов, наемных работников. В теологические тонкости они могли и не входить, да они и не могли в них входить — по причине своей в них неосведомленности, простой неграмотности. Но если они и не выбивали «барабанной дроби», то жадно к ней прислушивались, слышали желаемое.

Нет данных, говорящих о том, как относилась Энн к страданиям угнетенных. Независимо от этого она, естественно, опиралась на сочувствие, а возможно и поддержку, по крайней мере моральную, которая исходила от тянувшихся к ней бедняков. Это взаимное тяготение сразу же заметили враги антиномии. Опасность сознательного или стихийного сближения этих сил сыграла, как можно предположить, решающую роль в том, что не только твердолобые ортодоксы, по и «не от мира сего ученый» сделался противником Энн и ее последователей. Он был «аристократом».

Значит, антиномия — столкновение «невежд», «черни» с «аристократами»? Да, отчасти.

Мы не забыли, что Энн Хатчинсон была из зажиточной семьи, что наиболее заметные антиномисты вовсе не принадлежали к «черни» и «невеждам» (Вейн, Вилрайт, Даммер, Гопкинс, Коггешелл, Коддингтон, Калборн, Андерхилл, Хейнс, покинувший колонию в начале антиномийского кризиса, и др.)[414]. Они судя по всему поддерживали политику магистрата в отношении людей, труд которых использовали и за счет которых богатели. Но преследование Энн было воспринято ими как покушение на свободу совести. Находясь на расстоянии, это понял, и понял сразу, Роджер Уильямс. Он писал Уинтропу еще 21 июля 1637 г.: «Я глубоко убежден в том, что заблуждения Ваши велики и достойны сожаления, и, чем дольше Вы упорствуете в них, тем больше Вы отклоняетесь от пути истины, и до тех пор, пока Вы не введете среди вас свободу совести, пусть даже ведущую к заблуждениям, вас будут преследовать одна неприятность за другой»[415].

Значит, антиномия — движение в защиту свободы совести? Отчасти да, скажем еще раз и добавим: то было продолжение на американской земле борьбы пуритан против Карла I и архиепископа Лода, роль которых в Массачусетсе играли на свой лад Уинтроп и Вильсон.

Однако, говоря о лидерах антиномии, ее главных участниках, нельзя упускать из виду, что то были в значительном числе наиболее преуспевающие местные предприниматели (мельники, содержатели постоялых дворов, владельцы мастерских, ремесленники), а также торговцы[416], что цитаделью антиномии был Бостон — главный торговый центр колонии. Обратившись к книге известного историка Бернарда Бейлина «Купцы Новой Англии в XVII столетии», обнаружим: с первых выборов местных городских властей и депутатов собрания в столице Массачусетса (1634 г.) значительную часть их составляли купцы[417]. Согласно подсчетам Баттиса, в период антиномии купцами был 71 из 160 полноправных фрименов Бостона[418]. Офицеры бостонской милиции, в значительной части купцы, мы знаем, собирались создать самостоятельную военную организацию[419]. Купцами и ремесленниками были девять явно замешанных в антиномию сейлемцев (двоих осудили на сдачу оружия, никто из них больше не избирался на ответственные посты)[420]. Купцы были одновременно землевладельцами, а магистрат претендовал на право контролировать и ограничивать раздачу земли, оплату найма рабочей силы и торговлю (против этого Коддингтон возражал, мы помним, с первого дня своего прибытия в колонию).

Итак, антиномию можно также считать оппозицией сторонников свободного предпринимательства авторитарной политике магистрата, стремлению старых «аристократов» — по корыстным, политическим и догматическим соображениям — сдерживать напор и энергию новых «аристократов», оставаться привилегированными вершителями судеб Массачусетса.

Чтобы окончательно подойти к определению антиномии, присмотримся к употреблявшемуся нами термину «аристократическая теократия». Термин условный, но он, как нам кажется, наилучшим образом характеризовал «государственную» (термин тоже условный) власть в колонии. Эта власть в силу узкого круга «аристократов» и практической несменяемости ассистентов, а также их ограниченного числа[421] все время имела тенденцию стать «теократической олигархией». Американские авторы нередко вообще именуют массачусетский режим «олигархией», или «пуританской олигархией»[422]. Нам, однако, представляется, что до 1636 г. вернее говорить о постоянной тенденции к олигархическому правлению, ибо олигархия в политическом смысле не просто «правление немногих», по, как когда-то говорил Аристотель, правление, «отклоняющееся от нормального», правление, «непосредственно примыкающее к тирании»[423].

Аристократическая теократия Массачусетса сделалась теократической олигархией, когда опа открыто вступила на путь систематического грубого подавления свободы совести, неправедных судилищ, изгнаний инакомыслящих, искусственного недопущения новых людей в конгрегации, беспринципной теологической казуистики ради сохранения привилегий и религиозных схем, которыми эти привилегии оправдывались; когда аристократическая теократия по существу утратила живую связь с колонистами и в какой-то мере с Общим собранием, связь, при всех оговорках, существовавшую со времен «Арабеллы» до

Зримым рубежом происходивших изменений являлось «дело Роджера Уильямса», закончившееся его изгнанием. «Дело Уильямса» — борьба между аристократической теократией, посягавшей на полноту власти, а также на последнее слово в определении религиозных «истин», и оппозицией этим посягательствам, которая вылилась в бунт одиночки, олицетворявшего демократические элементы в структуре конгрегационистских церквей, а в более широком плане — в структуре возникавшего буржуазного общества.

Термин «аристократы» применялся нами в отношении всех состоятельных колонистов, а не только правящей группы, а следовательно, и к тем, кто в силу своих убеждений или экономических интересов не желал мириться с автократическими замашками магистрата, поддерживаемого священниками. Такие люди оказались даже в самом магистрате. Поэтому появились опусы Коттона и Мезера — теоретические обоснования аристократической теократии, где круг «аристократии» был явно сужен до правящей аристократии, духовной и светской. Были приняты меры по укреплению корпоративных уз членов магистрата, по пресечению в административном порядке любой оппозиции, по канонизации церковной структуры, по передаче магистрату полномочий для поддержания церковных порядков.

Так устанавливалось правление теократической олигархии, проявлявшееся прежде всего в деятельности магистрата. Это сознавали участники борьбы. Упоминавшийся Джон Грин, тогда еще живший в Массачусетсе, открыто заявил, что «члены магистрата узурпировали власть Христа в его [Христа] церкви и подвергли гонениям м-ра Уильямса…» (У, I, 261–262). Грина арестовали и оштрафовали[424].

Подводя итог, антиномия — борьба против теократической олигархии, охватившая значительное число колонистов. Сосредоточилась она главным образом в Бостоне — цитадели олигархов, цитадели купечества[425]. На местной почве происходило приблизительно то же, что в метрополии[426], — борьба за свободное развитие буржуазных отношений, в которой объединились местные «буржуа» и местный «народ».

Помилуйте, скажут нам, ведь впереди многократно утверждалось, что колония шла буржуазным путем, а в Англии совершался огромный социальный сдвиг от феодализма к капитализму. Ответим: в Англии поэтому и произошла революция, а в Массачусетсе — только антиномия, которую, в частности, можно определить как протест против издержек на строительство «Нового Иерусалима» по рецептам «пуританской Утопии», как борьбу за буржуазную демократию, без которой нет буржуазного развития и которая дает новым буржуа возможность пробиться к власти. Все в незрелом виде и в религиозной форме.

Но чем объяснить тот факт, что антиномисты не получили поддержки большинства «демократической» части собрания? Именно большинства, так как часть собрания, и немалая, шла за ними, по крайней мере колебалась, особенно первое время. Дело в том, что «демократическая» часть собрания, состоявшая из депутатов, принадлежала к привилегированной части колонистов. В годы антиномии из 10 (приблизительно) тыс. поселенцев членами церкви было около 7з (приблизительно), только 200–300 мужчин являлись полноправными фрименами, 20–40 из них — депутатами собрания, составляя с членами магистрата обычные (неперевыборные) собрания[427]. Что очень важно, ортодоксы в ходе борьбы формально не покусились на права фрименов и привилегии депутатов. В то же время, используя промахи своих противников, они в какой-то мере смогли представить их честолюбивыми претендентами на власть, которой не умели пользоваться (Вейн), религиозными раскольниками и подстрекателями «черни» (Уильямс, Вилрайт, Энн Хатчинсон), а следовательно, разрушителями «города на холме». При этом ортодоксы бросили в борьбу весь свой опыт и авторитет, всевозможные средства: от мелодраматических декламаций Вильсона до иезуитских приемов Коттона, от подстроенных судилищ до высылки из колонии. Депутаты поддались давлению и демагогии. Аристократическая теократия стала теократической олигархией.

Эдвард Джонсон посвятил две главы (43 и 44) своего труда рассуждению на тему о том, как «Христос помог своему воинству справиться с сектантами, ведомыми Антихристом». Так была воспринята и так пропагандировалась ортодоксами победа над антиномией.

Не случайно 45-я глава «Чудотворного провидения» описывает гражданское управление колонии. В какой-то мере осознавалось, что в результате победы не просто ортодоксия одолела инакомыслие, олигархия — демократию, но также и то, что произошло определенное изменение в образе правления. Отсюда в указанной главе у Джонсона появилась формула: «Мы искали не новую страну, а новую форму правления»[428]. Иначе говоря, бежав из Англии, чтобы, по его же словам (Прокламация 1628 г.), обрести «новые небеса и новую землю», в режиме теократической олигархии обрели «новую форму правления». То была констатация краха «пуританской Утопии».

«Храм американского пуританизма рухнул, потому что был воздвигнут, и не могло быть иначе, на зыбком песке человеческой природы», — писал Вертенбейкер[429]. Не просто на зыбком песке человеческой природы. «Храм американского пуританизма», или «город на холме», воздвигался «па повой земле и под новыми небесами», но на зыбком песке «пуританской Утопии», где социальный мир и духовное единство предполагалось совместить с социальным неравенством и духовным единообразием.

Как справедливо заметил Брин, «события 1637 г. скомпрометировали колонию как место воздвижения „города на холме“»[430]. Это не значит, что Джонсон и другие ортодоксы больше не обманывали себя и других, не доказывали, что они воплотили в жизнь задуманное с самого начала. Для доказательства именно этого издал Джонсон «Чудотворное провидение». Необходимость такого доказательства говорит о многом.

В начале 50-х годов, когда Джонсон писал свою книгу, сомнения в «истинности» порядков, установленных «отцами колонии», начали испытывать не только скептики в Англии, люди, изгнанные из колонии или покинувшие ее, но и большинство массачусетсцев, включая священников[431]. Оправдывалось предсказание, сделанное Роджером Уильямсом в разгар антиномийского кризиса.

То было время, когда людям, «которых пугал свободный полет мысли и которые чувствовали себя в безопасности, лишь отгородившись от свободной мысли высоким забором, теологам типа Джона Коттона и его собратьям, не оставалось ничего другого, как превозносить до небес сети, которыми они были опутаны. Они, кажется, так никогда и не поняли, до чего тесной и холодной была темница их мысли, а это умножило лишь те бедствия, которые обрушились на Новую Англию в результате духовного руководства подобных пастырей». Тогда жил Роджес Уильямс. «…Его считали врагом общества — Массачусетс так никогда, и не отменил приговора о его изгнании, — по на самом деле он, подобно многим и многим мыслителям-вольнодумцам, был искателем лучшего строя, другом и поборником более благородного и человеческого общества»[432]. Персонифицировав случившееся, Паррингтон образно показал, как на массачусетской земле происходила извечная борьба реакционных и прогрессивных сил. Добавим: борьба внутри еще очень молодого формирующегося буржуазного общества.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

РЕЖИМ ОЛИГАРХИИ

После отлучения Энн Хатчинсон от церкви магистрат приказал ей до конца марта покинуть пределы Массачусетса.

Накануне отъезда многострадальной женщине пришлось пройти новое испытание. Выяснилось, что в октябре предыдущего года жена колониста Уильяма Дайера (оба антиномисты) преждевременно родила мертвую девочку-урода. Свидетелями этого были только Энн и акушерка,

Наконец, 28 марта с детьми и несколькими друзьями, захватив в Брейнтри жену Вилрайта с детьми, Энн пустилась в путь к острову, где обосновался ее муж. То был о-в Акипдек, входивший во владения Нового Плимута и приобретенный с разрешения его властей у индейцев при посредничестве Роджера Уильямса. Остров, названный Род-Айленд, вместе с Провиденсом составил позже самостоятельную колонию Род-Айленд, где под влиянием Роджера Уильямса «нашли свое воплощение лучшие идеалы английского индепендентства»[433].

В глазах массачусетских ортодоксов это выглядело следующим образом: «В этом году гражданское правительство продолжало порицать тех заблуждающихся грешников, которые произвели большое смятение в нашем маленьком сообществе и которые, будучи изгнанными, обосновались на юге… где они при отсутствии священников Христа или кого-либо, кто мог бы опровергнуть их лживые и порочные доктрины, имели полную свободу предаваться своим заблуждениям…»[434].

Вилрайт, приглашенный Уильямсом в Провидепс, предпочел отправиться на север — в пределы Нью-Гэмпшира. В 1635 г. эту территорию, лежащую между рекой Пискатака и рекой Мерримак и названную так в 1629 г., получил Джон Мэйсон[435]. Как и другие его владения, она не была освоена и перешла в руки лордов Сея и Брука, которые сумели послать туда лишь небольшую группу колонистов, основавших Дувр. Постепенно в Нью-Гэмпшир просачивались преследуемые дома массачусетсцы. В 1638 г. Вилрайт основал там поселок Экстер. Так было положено начало еще одной самостоятельной колонии[436].

Причиной этого, как и в других случаях, в значительной мере было то, что с ростом революционного движения в Англии пуританская эмиграционная волна, достигнув американского берега и столкнувшись с консерватизмом и религиозной нетерпимостью олигархии Массачусетса, откатывалась в глубь страны. Отдельные струйки, а потом и ручьи потекли вначале на запад, а затем на юг и север от «города на холме». Желание не только приобрести землю, по и уберечь конгрегационализм, который воплощал демократические устремления пуритан, покидавших родину, от превращения его в государственную церковь определило существование в новых пуританских колониях рассматриваемого периода более либеральных порядков, чем тот, которым отличался Массачусетс.

Тем временем олигархия закрепляла свою власть и положение, в частности экономически.

30 марта 1638 г. губернатор записал: «Еще одно селение образуется в Маттакизе[437], в 6 милях за Сэндвичем. Основателем его является м-р Бетчеллор, бывший пастор поселка Сагус[438] (с этого времени — Линн), человек лет шестидесяти шести, но он дошел туда пешком в самое суровое время года.

Так как он и переселившиеся с ним, будучи все бедными людьми, сочли жизнь там трудной, то они отказались от предприятия и за дело взялись другие» (У, I, 266).

А вот запись от 24 апреля: «Губернатор и его заместитель отправились в Конкорд осмотреть земли для ферм и, спустившись приблизительно на 6 миль вниз по реке, нашли то, что требовалось: место для участков в 1000 акров для каждого из них. Оба предлагали друг другу право выбора, но так как заместитель получил пожалование первым, а губернатор уже имел большое количество земли, губернатор уступил выбор заместителю… Четыре месяца спустя губернатору к его землям было прибавлено еще 200 акров» (У, I, 266, 269–270).

В течение года было выдано 14 патентов на земельные участки по 372 акра в среднем (один — в 1500 акров)[439]. Совершенно очевидно, что их владельцами стали не «бедные люди», подобные тем, которые пытались осесть с Бетчеллором в Ярмуте. Земельная политика массачусетских властей оставалась, таким образом, прежней, обеспечивая интересы «аристократов», по обнаруживала при этом большую жадность и цинизм лидеров олигархии. Расширяя свои владения, они воспринимали неудачу «бедных людей», искавших пристанища, как явление вполне естественное. Из «бедных людей» выходили работники, которые возделывали «аристократам» земли и которых за провинности строго наказывали. Так, «бедного человека» Джайлза Плейера за кражу приговорили к бичеванию, а также… к передаче в рабство (for а slave) хозяину, которого назначит суд[440].

Происходившее на уровне бостонского магистрата повторялось на уровне органов управления поселками. Проведя тщательный анализ сохранившихся документов о землевладении в Сейлеме, Ричард Гилдри установил, что лица, получившие при первом наделении землей наибольшие участки (более 100 акров), имели большие возможности расширить их. Одновременно владение крупным земельным участком служило залогом принятия в члены церкви и занятия важнейших постов в управлении поселка. Оставшиеся на этих постах стремились удерживать их «возможно дольше». Крупные землевладельцы «имели почти полную монополию на важнейшие городские должности вплоть до 1650 г.» К этому времени «только 13 человек перешли рубеж, разделявший мелких и крупных землевладельцев». Сервенты оставались сервентами. Виднейший человек Сейлема имел в 1637 г. пять сервентов[441].

Наказание и поругание иноверца

В 1638 г. был принят закон, исправлявший «дефект» в существовавшей практике сбора средств на церковные и общественные нужды. «Дефект» состоял в том, что «многие нефримены и нечлены церкви уклонялись (!) от внесения добровольных (!) взносов» на указанные нужды. Впредь каждый колонист был обязан вносить свою долю. Если он, говорилось в законе, «не будет делать этого добровольно, в соответствии со своими возможностями… при всех церковных и общественных сборах, то будет подвергаться насильственному обложению или наложению ареста на имущество, осуществляемому констеблем или иным должностным лицом города». Тем же законом предусматривалось, что «земли и имущество всех людей, где бы они ни жили, будут облагаться налогом, гражданским и церковным, там, где эти земли и имущество находятся и куда эти люди поселятся»[442].

Итак, ранее всех колонистов обязывали посещать церковь. Теперь их, в том числе «бедных людей», заставляли содержать ее. Этих же «бедных людей» принуждали вносить деньги на «общественные нужды». Но эти люди, не будучи, как правило, фрименами, членами церкви и полноправными гражданами, ни в коей мере не могли определять размеры этих нужд, величину и направление расходов. «Бедные люди» оплачивали свое собственное экономическое и духовное угнетение.

2 мая 1638 г. состоялось Общее собрание (У, I, 270). Проповедь, предшествовавшую выборам, прочел Шеперд, особенно отличившийся в полемике с Коттоном и антиномистами. Образами

Жизнь Массачусетса входила в русло, уготованное ей олигархией. Больше, чем когда-либо, эта жизнь подчинялась рутине пуританского распорядка с его мелочным досмотром за любым шагом и движением мысли поселенцев. Прием в члены церкви был сильно ограничен. В конгрегациях поддерживалась строгая дисциплина.

Состоятельный священник Эдмунд Браун, получивший по приезде в колонию хороший земельный надел, с восторгом записал в сентябре 1638 г.: «У нас, благословение Богу, нет таких беспорядочных собраний, как в других местах, что меня порой удручало». Тогда же будущий старейшина бостонской церкви Джон Уизволл свидетельствовал: «…мне очень нравится — и, я думаю, это импонировало бы любому благочестивому человеку — видеть Моисея и Аарона, я имею в виду члена магистрата и священника, в церкви и в обществе действующих совместно, осуждая и наказывая грех, кто бы его ни совершал, поощряя тех, кто творит добрые дела»[444].

Такова картина, рисуемая недавно прибывшими «аристократами». А вот куда менее радужная, которую мы находим в рассказе Томаса Лечфорда, знавшего жизнь Массачусетса дольше и лучше:

«Общественное богослужение проводится в лучшем молитвенном доме, какой только они могут себе обеспечить, в большинстве мест —ценой больших расходов.Каждую Субботу, или в Господний день, они собираются в Бостоне по звону колокола около 9 часов или ранее. Пастор начинает с торжественного молебствия, которое длится около четверти часа. После этого проповедник читает и разъясняет главу [Священного писания], потом поется псалом[445], диктуемый одним из старейшин-управителей. После этого пастор читает проповедь, иногда подходящие случаю увещевания. Проповедник заключает богослужение молитвой и благословением.

Раз в месяц осуществляется таинство причастия, о чем обычно делается уведомление за две недели. В это время церковь покидают все, кроме ее членов, —их гораздо меньше,чем тех, кто уходит… Никто из членов церкви не может причаститься в этой стране, не получив разрешения конгрегации…

Около 2 пополудни они собираются в молитвенном доме опять, и пастор начинает вновь, как утром…

После этого, если в этом есть надобность, происходит крещение…

По окончании крещения следует контрибуция, когда один из дьяконов говорит: „…подавайте по воле вашей в соответствии с тем, как Бог наградил вас“. В особых случаях…священники выжимают свободное пожертвование(press a liberal contribution), воздействуя чтением соответствующих мест из Священного писания. Вначале члены магистрата и виднейшие джентльмены, а потом священнослужители и все члены конгрегации,а также большинство тех, кто не является членом церкви, каждый, включая и вдов, и жен, чьи мужья отсутствуют,подходят по очереди и дают свои пожертвования дьякону… Пожертвованиями являются деньги или расписки-обязательства… Деньги и товары дьякон использует для содержания священников, бедняков — членов церкви и для церковных надобностей, обычноне давая отчетав использовании полученных средств.

В сейлемской церкви публично жертвуют только члены церкви; у остальныхсобирают требуемое по домам.В некоторых других местахжертвовать обязывают каждого человека, включая нечленов церкви…

По окончании сбора пожертвований принимают новых членов церкви, разбирают нарушения и обсуждают другие дела допоздна. Если еще есть время, пастор заключает все молитвой и благословением.

В остальные дни недели бывают религиозные чтения в различных городах. Иногда проводятся посты, благодарения, моления по различному поводу, но священным днем считается только Суббота»[446].

Русло, проложенное олигархией для течения жизни массачусетских колонистов, несмотря на все усилия поддерживать его прочность, тем не менее размывалось. Отчасти — ветрами с родины. Расправа с антиномистами вызвала много враждебных толков о «Новом Израиле». Но положение в Англии было еще сложней, а для многих оказывалось очень опасным. Поэтому число людей, уезжавших в Америку, возрастало[447]. Этот исход не смогли приостановить меры английского правительства по ограничению эмиграции, повторные требования Тайного совета вернуть в Лондон хартию Компании Массачусетской бухты (У, I, 271–275, 277–278)[448]. Уинтроп радовался, что прибывали в немалом числе люди «достойные и зажиточные» (У, I, 271). Однако даже они в какой-то мере были проникнуты революционным духом, царившим в пуританских кругах тогдашней Англии. Именно отчаявшись ждать перемен, они покидали ее. Присутствие таких поселенцев не могло не вносить в жизнь Массачусетса известного брожения, которое распространялось с перемещениями в поселках, между ними и переселением на новые места.

Сам рост числа колонистов вносил перемены. В 1638 г. магистрат передал поселкам, среди жителей которых имелись ассистенты, разбор мелких гражданских тяжб с претензиями, не превышавшими 20 ш.; в тех поселках, где ассистенты не проживали, для разбора подобных тяжб Общее собрание впредь стало назначать трех местных фрименов[449]. Эта мера сужала сферу деятельности колонистов, контролируемую магистратом, но, как видно, сам он уже не справлялся с делом.

Русло, проложенное олигархией, размывалось также под влиянием происходившего в новых колониях, которые отпочковались от Массачусетса. Вызовом для лидеров последнего должны были звучать, например, слова Томаса Гукера, произнесенные им во время проповеди Общему собранию Коннектикута 31 мая 1638 г. В основу проповеди он взял слова из Библии: «Изберите себе по коленам вашим мужей мудрых, разумных и испытанных, и я поставлю их начальниками вашими» (Второзаконие, I, 13). Уинтропу или Шеперду эти слова служили обычно для оправдания власти олигархии. Вот как истолковал их Гукер:

«Доктрина:1. Выбор общественных магистратов является правом народа, предоставленным ему самим Богом. 2. Право выборов, принадлежащее народу, должно осуществляться не в соответствии с чьими бы то ни было настроениями, а как благословение и закон Бога. 3. Те, кто имеет власть назначать офицеров и магистратов, имеют также право ставить рамки и ограничения их власти на занимаемых ими постах, на которые они их назначили.Основания(доктрины. —Л. С.):

1. Потому что фундаментом власти прежде всего является свободное согласие народа. 2. Потому что при свободном выборе сердца людей будут больше расположены любить избранных ими и готовнее подчиняться этим избранным людям. 3. Потому что избранных наделяет властью народ и они исполняют волю народа»[450].

Размывалось русло и внутренними водами. Не хотел отступать от своих убеждений капитан Андерхилл, которого лишили права занимать общественные должности. Вероятно, именно он возглавлял недовольных магистратом «главных военных командиров». Когда 7 сентября 1638 г. состоялось Общее собрание (У, I, 275–277), капитан потребовал выдачи обещанного ему участка земли в 300 акров. Это был намеренный вызов, ибо Андерхилл уже собрался уезжать, чтобы присоединиться к Вилрайту. Магистрат

Примечательны не только твердость Андерхилла и грязная игра магистрата. Примечательна позиция собрания. Привыкшее карать антиномистов, оно согласилось изгнать «героя» Пекотской войны из колонии. Но оно не захотело вести его на эшафот. Оно отказалось поверить в недоказанное преступление. Андерхилл переселился в Нью-Гэмпшир. Туда же уехал видный священник Бардет из Сейлема (У, I, 279–280).

Хотела ли довести дело до смертной казни олигархия? Сказать трудно. Скорее нет, но такое желание не исключено. Писал же издатель «Журнала» Уинтропа в комментарии к рассматриваемому событию: «Джон Андерхилл был опасным человеком в сообществе. Будучи победоносным воином колонии, он пользовался большим авторитетом, и его пример мог бы оказывать дурное воздействие» (У, I, 277, сноска 1). Так, вероятно, думали и члены магистрата.

Олигархии причиняли беспокойство не только религиозные оппозиционеры. В конце сентября проявилось «большое всеобщее недовольство по всей стране из-за дороговизны одежды». Это дополнялось пристрастием колонистов к «новым модам». Магистрат возложил на священников, «считая это их делом», обязанность повлиять на паству и успокоить ее. «Но мало что было сделано в связи с этим, так как жены церковнослужителей в определенной степени разделяли общие настроения недовольства» (У, I, 279)[451].

Уинтроп мог утешаться тем, что во время его ноябрьской поездки в Сейлем ему оказали там торжественный прием. На обратный путь ему выделили почетный эскорт из шести высших местных офицеров (У, I, 281). Кратковременное утешение. 13 декабря пришлось объявить пост из-за эпидемии оспы и в связи с «очевидным упадком религиозности».

Перед конгрегацией столицы с проповедью выступил Коттон. Из его слов следовало, что во время антиномийского кризиса он, невинная жертва, по доверчивости «допустил, чтобы его обманули». «Раскольники» нарочно так ловко подбирали слова, что их «заблуждения» внешне очень походили на «истины», которые доказывал он, Коттон. «Раскольники» незаметно подменяли слова, когда он появлялся на сцене. «Совратители» справедливо изгнаны из колонии. Поведение совращенных должны рассмотреть их конгрегации. В случае если виновные не признают ошибок, то в качестве меры наказания «их, пожалуй, лучше сажать в тюрьму или штрафовать и т. д., чем высылать, так как, весьма вероятно, другие церкви не захотят их принять» (У, I, 284).

Джеймс Кендалл Хозмер объяснял поведение Коттона борением в нем убеждения, что следует строго карать таких людей, как Андерхилл, и сострадания к обманутым и обманувшимся (У, I, 284, сноска 1). Во-первых, о самом поведении. Это было новое предательство тех, кто шел с Коттоном или за Коттоном прежде. Более того, любую оговорку любого человека при желании можно было представить теперь как замаскированную «ересь». Во-вторых, о каком сострадании может идти речь, когда священник призывал к принудительному покаянию, к административным и судебным наказаниям за церковные «заблуждения»? Почему тюрьма — наказание меньшее, чем изгнание? Дело было не во внутреннем борении, происходившем в сознании Коттона, даже не в его стремлении для удовольствия и на пользу олигархии сыграть роль кающегося грешника и громовержца над головами «еретиков». Во всяком случае не тем, что его сердце было «проникнуто сочувствием» (там же) к людям, которых обрекали на изгнание, беспокойством за их неприкаянные без церкви души.

Добровольный уход или изгнание из колонии создавали на ее рубежах оппозиционные сообщества. Со времени антиномийского кризиса в Лондон поступило много жалоб на произвол массачусетских властей, в первую очередь от тех, кто мог миновать установленный контроль за почтой. Это были ушедшие или высланные из колонии. Сидящий в тюрьме не мог жаловаться. Находящемуся под надзором это сделать было очень трудно. Вот где ключ к «состраданию» и «сочувствию» Коттона. Не случайно вслед за изложением проповеди Коттона Уинтроп отводит несколько страниц «Журнала» (редчайший случай) именно рассказу о вреде, который исходит от новых колоний, где осели слуги «недремлющего дьявола», создавшие собственные церкви, вводившие новые порядки, доносившие в Англию о притеснении колонистов в Массачусетсе (У, I, 284–290).

Было о чем задуматься Уинтропу и его соратникам. В Провиденсе, например, постановили, что «никто не может вмешиваться в дела совести». Вскоре после Нового года произошло землетрясение, которое расценили как признак божеского гнева. А вскоре пришло известие: в Коннектикуте 14 января 1639 г. приняты «Основные уставы». Коннектикут полностью отделялся от Массачусетса и создавал собственный магистрат. «Уставы» предусматривали, что «выборы будут осуществляться всеми, кто становится фрименом, а также теми, кто приносит присягу на верность и допускается на территорию колонии в качестве поселенца (inhabitant) решением большинства жителей поселка, где они живут…»[452]. Тут нет ни слова о принадлежности к церкви. Конечно, учитывая религиозную нетерпимость тогдашних пуритан, можно быть уверенным, что коннектикутцы осуществляли религиозный отбор, допуская новичков в свои поселки. Тем не менее «Уставы» — детище Гукера — ликвидировали правовую основу теократии: связь гражданских и политических прав с членством в церкви[453].

В конце января 1639 г. Уинтроп записал: «В Веймауте с согласия магистрата и священников собралась церковная конгрегация… Эта церковь была образована ранее, как и церковь Линна, но конгрегация не собиралась и не могла найти и удержать у себя священников… Жители Веймаута пригласили к себе некоего м-ра Ленталла, намереваясь сделать его своим священником. Этот человек, однако, несмотря на хорошие отзывы, полученные о нем из Англии, по приезде сюда охотно проникся некоторыми из мнений миссис Хатчинсон… и противился совместным собраниям наших церквей, как это практикуется у нас — по взаимному согласию. Он был вызван для совещания с м-ром Коттоном; но вместе с другими он стоял на том, что только крещение — дверь в церковь; простые люди охотно разделяли его мнения, а некоторые даже пытались создать церковь, в которую допускались бы все крещеные без каких-либо других требований… Но члены магистрата, узнав обо всех этих беспорядках и кознях, сочли необходимым

Отряд местной милиции на улице Бостона

Вызывает сомнение добровольность отречения, достигнутого за закрытыми дверями, написанного и подписанного, с последующим принудительным покаянием под угрозой «штрафа и т. д.» Однако продолжим цитирование: «На том же собрании некто Смит был приговорен к штрафу в 20 ф. ст. как главный зачинщик этого дела, некто Сильвер был лишен гражданских прав, а некто Бриттон, который порицал ответ, посланный м-ру Бернарду на его книгу, где он ополчается против нашего церковного ковенанта и некоторых наших священников, а также поддерживал м-ра Ленталла, был публично выпорот, поскольку он не имел достаточного состояния для выплаты штрафа» (У, I, 293). Кроме вмешательства магистрата в церковную область, документ обнаруживает его вполне определенные социальные симпатии и антипатии, а также живучесть антиномии.

Как ни усердствовала олигархия в стремлении сохранить за собой не только всю полноту верховной власти, но также и контроль над всеми проявлениями общественной жизни, ей это удавалось с трудом. Нужно было держать в узде депутатов собрания. Ускользала постепенно из рук монополия на судопроизводство. 3 марта 1639 г. сделали еще одну уступку. К поселкам перешло местное налогообложение. Однако право устанавливать налоги получилитолькофримены, а выплачивать их обязаны быливсежители поселков. Поэтому фримены получили дополнительное право «накладывать арест на имущество тех, кто отказывается платить указанные налоги, с санкции суда или губернатора»[454]. В чем-то уступая, олигархия была неизменно тверда, защищая привилегированную часть поселенцев.

В марте 1639 г. в Кембридже колонист Дей открыл первую типографскую мастерскую и опубликовал присягу фримена (У, I, 293). Нам неизвестно, что побудило его избрать для издания именно этот документ. Но, вспомнив текст присяги, согласно которой фримены обязывались быть верными и преданными местному правительству, можно усмотреть в случившемся определенный симптом. Другим симптомом подобного рода можно считать проведение в мае парада вооруженных сил колонии в составе двух полков: тысяча солдат, «хорошо вооруженных и обученных». Наиболее для нас примечательное, однако, состоит в том, что «один полк вел губернатор, который являлся генералом всех сил, а второй — его заместитель, который был полковником» (У, I, 299–300). Эти симптомы предвещали события, происшедшие 22 мая 1639 г. (У, I, 302–305).

«Состоялось перевыборное собрание, во время которого произошло небольшое солнечное затмение», — начинал Уинтроп свой рассказ. Но волновало его иное: «М-р Уинтроп вновь избран губернатором, хотя некоторые священники, а также другие пытались сместить его. Не потому что они были недовольны им, так как все они любят и уважают его, а потому что они боялись, как бы его новое избрание не послужило к установлению института пожизненных губернаторов, что некоторые пропагандировали как институт, наиболее любимый Богом и практикуемый во всех благоустроенных государствах». Почти неизбежный путь теократической олигархии!

«Ни губернатор, ни кто-либо другой не собирались осуществлять этого», — продолжал Уинтроп. Может быть. Но условия существовавшего режима служили питательной средой для появления идеи об установлении пожизненной самодержавной власти, стабилизирующей этот режим. Законодательное оформление идеи зависело от разных обстоятельств: личных амбиций, способностей претендента осуществлять такую власть, политической выгоды и целесообразности перемен для определенных общественных групп, политических традиций и убеждений, силы оппозиции и пр.

Дальнейший рассказ Уинтропа проливает яркий свет на сложившуюся обстановку: «…ни губернатор, ни кто-либо другой не собирались осуществлять этого, тем не менее возникли подозрения, которые возросли по двум причинам. Первая причина заключалась в том, что губернатор и другие члены магистрата, учитывая недостачу ассистентов, считали целесообразным предложить трех кандидатов, среди которых был м-р Даунинг, свояк губернатора, но члены собрания решили, что это усилит партию магистрата, а потому, хотя Даунинг был известен как весьма способный человек и сделавший много добра стране за истекшие 10 лет[455], народ не хотел избирать его. Вторая причина их подозрений заключалась в том, что собрание, учитывая большой рост числа депутатов — из-за появления все новых поселений, — сочло необходимым — для пользы собрания и страны — сократить число депутатов от каждого города до двух. Некоторые боялись, что члены магистрата стараются таким образом усилить свои позиции, ослабив позиции депутатов и сосредоточив всю власть в своих руках; люди во многих городах были недовольны своими депутатами за уступку в данном вопросе. Поэтому на следующей сессии было предложено восстановить прежнее число депутатов; и делались заявления о том, что нововведение являлось посягательством на права депутатов; после долгих дебатов, во время которых были приведены доводы в пользу уменьшения числа депутатов и в доказательство того, что дело заключается не в численности депутатов, а в их деятельности, некоторые депутаты, прибывшие с намерением отменить новый порядок, силой доводов были убеждены в его правильности; таким образом, когда дело дошло до голосования, было утверждено предложение о двух депутатах. Однако на следующий день фримены Роксбэри прислали петицию, настаивая на восстановлении старого порядка… К этой петиции приложили руку и некоторые священники (образованные и благочестивые люди)…».

Уинтроп следующим образом комментировал факт подачи петиции: «Законность такого поступка весьма сомнительна: если народ избрал людей своими правителями и законодателями и связал себя присягой подчиняться им, то теперь объединяться вместе, будучи в меньшинстве, для составления петиции с целью отменить принятое решение, которое не противоречит Божескому закону, означает сопротивляться предначертаниям Бога; люди, уполномочившие на составление законов других людей, не имеют власти вводить или изменять законы, они должны подчиняться».

Уинтроп продолжал рассказ: «На том же собрании появилась еще одна причина для подозрений народа в отношении замыслов членов магистрата, а именно: один из священников, присутствуя на собрании с прихожанами своей церкви, во время подготовки к голосованию высказал мнение, что власть губернатора должна быть пожизненной, прибавив в обоснование, что такова практика лучших государств Европы, а тем более практика Израиля, определенная собственным велением Бога. Против этого с большим жаром возражали некоторые другие священники, и народ понял это не как теоретический диспут, а как заговор с целью осуществить подобный замысел, что дало повод депутатам на следующей сессии этого

Уинтроп с сожалением констатировал, что новый статут Постоянного совета был установлен в такой форме, что выглядел скорее не как обдуманная законодательная мера, а как «отмена без видимой причины» закона, который, по мнению Уинтропа, «был введен по обдуманной рекомендации священников и действовал два или три года, не доставляя никаких неудобств».

Мы процитировали большой отрывок, кроме прочего, еще и потому, что американские историки, насколько мы можем судить, довольно глухо говорят о случившемся 22 мая 1639 г.[456] Не встретили мы цитируемого отрывка и в известных нам публикациях документов. Однако вряд ли можно найти более яркое отражение борьбы внутри Общего собрания, более яркие образцы маневрирования боровшихся сторон, примеры политической аргументации (патент, «веление Бога»). И разве не чрезвычайно важно выявить попытку установления единоличной пожизненной власти, условия, в которых она была предпринята?

Попытка была настолько очевидной, что вызвала оппозицию не только «демократической» части собрания, но и большинства священников. Именно их оппозиция придала собранию ту силу, которая оказалась достаточной, чтобы остановить олигархию в ее стремлении увековечить свою власть несменяемостью губернатора.

Священники были за олигархию, но олигархию теократическую, которая при сильном магистрате тем не менее оставляла бы им значительную долю в управлении делами колонии, что обеспечивало священникам их привилегированное положение, материальное и общественное. Их духовные аргументы потеряли бы значительную часть своей действенности на членов магистрата, если бы за этими доводами не стояла возможность сменить губернатора и ассистентов.

«Демократическая» часть собрания терпела олигархию, которая поддерживала и охраняла «аристократизм» этой части собрания, но опасалась очутиться полностью во власти магистрата и почти наверняка лишиться возможности влиять на судьбы страны. Так магистрат оказался изолированным и получил отпор, в результате чего утратил свое прежнее значение один из рычагов его власти — Постоянный совет.

Кроме чисто политического был еще один стимул, придававший собранию дополнительную энергию. За рассыпающимися иллюзорными замками «города на холме» фримены все яснее различали, как олигархия использовала свою власть для удовлетворения честолюбия составлявших ее людей, для удовлетворения их корыстных интересов, для узурпации новых привилегий. Например, в таком жизненно важном вопросе, как распределение земли. Для фрименов не осталась незамеченной описанная выше прогулка Уинтропа и Дадли, в результате которой губернатор и его заместитель значительно расширили свои и без того обширные владения. Специальный комитет по наделению землей, созданный в 1639 г., зарегистрировал 23 пожалования, средняя величина которых составляла 360 акров. Такие участки, как правило, не выдавались рядовым фрименам. Из других распределенных участков самые большие, как всегда, оказались у «аристократов», в первую очередь у главных представителей олигархии: 3200 акров у Айзека Джонсона, столько же у Сэлтонстолла, по 3 тыс. — у Уинтропа и его жены, 2 тыс. — у Ноэлла[457].

Чтобы понять, как олигархия использовала свое положение для расширения собственных экономических выгод, следует рассказать, почему неожиданно огромный участок земли получила жена Уинтропа (его сын уже владел землей).

Когда фримены съехались на майское перевыборное собрание, Уинтроп пожаловался на то, что, исполняя обязанности губернатора, он запустил свои хозяйственные дела. Управляющий одного из принадлежавших ему владений перерасходовал много денег, чем нанес ему большой материальный ущерб. Заявление Уинтропа было понято как намек. Священники (!) предложили организовать сбор средств на покрытие убытков. Кроме того, собранию было предложено выделить губернатору в качестве компенсации участок земли. Как видно, в тех условиях и при наличии у Уинтропа и без того больших земельных владений вновь награждать его землей, да еще в возмещение его личных убытков, представлялось неудобным. Тогда и пришла мысль наделить землей жену губернатора (У, II, 3–4).

Автор труда, откуда мы взяли приведенные цифры, писал: «К этому времени ближайшие запросы на землю ведущих деятелей колонии были удовлетворены, а удовлетворение запросов остальных колонистов было передано в руки „собственников“ различных поселков, которым собрание жаловало землю»[458]. Чтобы «собственники», они же фримены, имели возможность получить от собрания землю для ее дальнейшего распределения, они должны были сохранить собрание как орган, способный влиять на магистрат, что было бы непомерно затруднено при пожизненном губернаторе.

После майского Общего собрания 1639 г. олигархия сочла разумным умерить пыл в деле формального закрепления своего господства, удовлетворяясь и без того почти неограниченной властью.

3 апреля старый враг Массачусетса Горджес получил патент на территорию, лежавшую к северу от Нью-Гэмпшира, между реками Пискатака и Пенобскот[459]. Во времена Совета Новой Англии эта территория именовалась Нью-Сомерсетширом, а теперь получила название «Мэн». Там было основано несколько небольших поселений, положивших начало новой колонии[460].

Не успели в Массачусетсе как следует оценить создавшуюся ситуацию, как пришла весть об образовании самостоятельного правления в Нью-Хейвене. 4 июня 1639 г. там были приняты «Основные статьи»[461], определявшие статут еще одной новой колонии[462]. К некоторому утешению массачусетских теократов, ее лидеры (Теофилус Итон, Джон Дэвенпорт и др.), преодолев сопротивление немалой части ньюхейвенцев, добились внесения статьи, которая обусловливала гражданские права членством в церкви.

Тем временем Массачусетс захватила горячка предпринимательства.

В конце лета, чтобы привлечь в колонию богатого лондонского купца Мориса Томсона, магистрат предоставил ему право основать на мысе Энн рыболовецкую факторию и освободил на семь лет от всех налогов и прочих обязательств (У, I, 310). Но в Массачусетсе были уже свои оборотистые рыбаки и рыботорговцы. Они воспротивились присутствию привилегированного конкурента. Поэтому губернатор

В начале сентября возникло дело учителя кембриджского колледжа Натаниэла Итона (брата Теофилуса Итона). Он очень жестоко обращался с учениками и плохо кормил их. Его судили, приговорили к штрафу и запретили преподавать. Он бежал из колонии. Тогда выяснилось, что учитель не только был нечист на руку, ведя дела колледжа, но и под всякими предлогами занимал у колонистов деньги. За ним остался долг в 1 тыс. ф. ст.! Он пускал деньги в оборот, участвуя в коммерческих операциях своего брата (У, I, 310–315).

Прошел месяц, и возникло новое дело (У, I, 315–316). В то время из-за спекуляций местных купцов сильно поднялись цены на ввозимые в колонию товары, что «вызвало большое недовольство в стране». В магистрат поступали многочисленные жалобы. Особое возмущение вызывала алчность купца Роберта Кейна, державшего лавку и склад товаров в Бостоне. Дело дошло до Общего собрания. Мошенника приговорили к штрафу в 200 ф. ст. Члены магистрата настаивали на снижении штрафа до 100 ф. ст. Собрание не уступало. В конце концов договорились взять с него 100 ф. ст. и передать дело для окончательного решения следующему собранию.

Уинтроп комментировал: «С помощью такого компромисса членам магистрата и депутатам удалось прийти к соглашению, без чего вряд ли бы его достигли, а тогда возникло бы много осложнений, к тому же обвиняемый избежал осуждения. Так как в стране громко возмущались гнетом спекуляции, то некоторые священники и члены магистрата выразили свое отвращение к постыдной деятельности этого человека, которая была тем более предосудительна, потому что он — богач, а продает товары дороже, чем большинство других купцов; он занимался этим еще в Англии, и все это очень сильно восстановило против него депутатов».

Следствие показало, что у Кейна вообще немало прегрешений против пуританской морали[463]. Но как продолжал Уинтроп: «Несмотря на все это, большинство членов магистрата, хотя они и усматривали во всех этих обстоятельствах улики, дающие повод для наказания, они старались быть умеренными в осуждении: 1. Потому что нет действующего закона, который ограничивал бы или направлял человека в достижении выгоды при его торговой или предпринимательской деятельности. 2. Потому что во всех странах существует общепринятая практика получения выгоды от увеличения цен на товары. 3. Потому что, хотя мы очень старались предотвратить спекуляцию, не он один совершает подобное. 4. Потому что все люди в стране, продавая скот, зерно, свой труд и т. д., также повинны во вздувании цен. 5. Потому что нельзя найти определенного правила для установления эквивалентных норм купли и продажи, хотя на это тратилось много труда и вводились различные законы, которые, после опыта, отменялись как негодные и не приносящие спокойствия. Наконец, и особенно, потому что закон Бога не указал иного наказания, кроме двойного возмещения, а в некоторых случаях если виновный искренне признается в вине и приносит возмещение, то с него должна взыскиваться половина того, что причитается». Вызванный после собрания в церковь Кейн «со слезами» покаялся в своих прегрешениях. Магистр снизил штраф до 50 ф. ст.

Сам Кейн вспоминал: «Дай людям волю, они бы подняли штраф до 1000 фунтов стерлингов; штраф в 50 фунтов казался им недостаточным без добавления к нему телесного наказания…»[464].

Итак, магистрат отказался от попыток, вынужденных и продиктованных идеями «пуританской Утопии», ограничить свободу конкуренции. Как и ранее в противоположном случае, на выручку пришел «закон Бога», который выражал теперь становившуюся более очевидной, чем ранее, буржуазную сущность массачусетского общества. С укреплением на американской земле и с ростом своего богатства и влияния члены магистрата были теперь кровно заинтересованы в коммерческой и предпринимательской деятельности, в выгодах, от нее получаемых, которые не отделимы от больших или меньших спекулятивных сделок. Не последнюю роль в «деле Кейна» играли личные и корпоративные связи. Роберт был свойственником заместителя губернатора Дадли и других членов магистрата, а также пастора Вильсона[465].

Американские историки, насколько нам дано судить, довольно подробно освещают «дело Кейна», по не связывают его с приведенным выше отрывком из «Журнала» Уинтропа. Они главным образом поглощены связью «дела Кейпа» с пуританской моралью. Поэтому почти всегда приводится проповедь Коттона, прочитанная им собранию, на котором судили Кейна. Эта проповедь нередко рассматривается как выражение заботы лидеров колонии о благе «всего общества», как образец пуританской «коммерческой этики» (У, I, 318, примечание издателя)[466].

Коттон говорил, осудив различные способы вздувания цен, спекуляцию и ростовщичество: «1. Человек не должен продавать выше установившихся цен, т. е. цен, которые являются обычными для данного времени и места и которые назначил бы тот, кто, зная истинную цену товара, стал бы продавать его… 2. Если человек несет убытки по собственному неумению, он не должен возмещать их за счет других. 3. Если эти убытки вызваны бурей или другими стихийными бедствиями, то это — потеря, вызванная Божественным провидением, и человек не должен предназначенное ему наказание перекладывать на других; иначе человек может подумать, что он в состоянии бороться против Божественного провидения; если же существует просто нехватка товаров, то цены повышать можно, так как в этом случае рука Бога обращена на товары, а не на человека. 4. Человек не должен запрашивать цену выше ее продажной цены…» (У, I, 317–318).

С точки зрения коммерческой буржуазной практики рекомендации Коттона не выдерживают никакой критики. Да и с этической точки зрения это — душеспасительная демагогия. Отказавшись от какого-либо законодательного регулирования цен, подавно было невозможно устранить спекуляцию и конкуренцию «коммерческой этикой», где гибель товаров соседа, «наказанного Богом», создает «просто нехватку товаров» для его соперника, которому в связи с этим «цены повышать можно». Ответом на проповедь Коттона — с позиций деловой коммерции — может служить завещание виновника происшествия.

До самой смерти Роберт Кейн считал себя, несмотря на собственные публичные покаяния, несправедливо обиженным. Поэтому в завещании он счел нужным, кроме прочего, привести аргументы в свое оправдание. Развивая один из них, купец писал, имея в виду главного обвинителя по его делу: «Да тот самый джентльмен, с тех пор как он сделался торговцем и дельцом, кажется, утратил ту совестливость, которую имел, когда был покупателем, и сейчас он не столь скрупулезен, добиваясь выгоды…»[467].

Все же Коттон распинался не совсем втуне. Его проповедь уводила дело из области уголовной в область этическую, смиряя тех, кто, «дай им

Олигархия заботилась не о благе «всего общества». Она заботилась о политических и экономических интересах «аристократии», которая в лице Кейна обирала колонистов, а в лице Коттона и Уинтропа защищала порядок, при котором кейны могли действовать почти безнаказанно. Почти — та грань, где приходилось сдерживать «руку Бога», разрешавшую поднимать цены, чтобы «большое недовольство в стране» спекуляциями купцов не вылилось в новую антиномию.

Богатый купец, наживавшийся на нужде колонистов, нашел защитников в магистрате и среди священников, отделался легким наказанием и продолжал свои спекуляции. Приблизительно в то же время два сервента, проступки которых суд даже не счел нужным регистрировать, были осуждены на рабство[468]. Двух хозяев, которые досрочно отпустили на волю своих сервентов, подвергли штрафу[469]. Иначе говоря, социальные различия были неотъемлемым критерием для вынесения судебного решения.

Автор, сообщивший последний из приведенных фактов, утверждал, что в Массачусетсе «сервент был защищен против жестокого обращения». В подтверждение он приводил три примера (1638 и 1640 гг.): двух хозяев оштрафовали за жестокое обращение с их сервентами, а одного хозяина за то же лишили его сервента[470]. Автор не подумал о том, каких пределов должна была достичь жестокость, чтобы вызвать у хозяев, составлявших суд магистрата, сурово каравший любую провинность сервентов, необходимость возбудить дело против таких же хозяев, как они сами. В этом отношении представляет исключительный интерес суд над Мармадюком Перси из Сейлема (У, I, 319–320).

«Тщательное расследование давало основания для обвинения в убийстве». Жертвой Перси был юный сервент, имени которого Уинтроп, как обычно, не называет. Суд не мог решить вопроса, предавать ли хозяина казни или нет, а потому постановил отложить дело до следующего заседания. Пока же несколько ассистентов и губернатор взяли обвиняемого на поруки. Во время повторного суда были даны свидетельские показания, «которые вели к оправданию Перси». Все судьи, кроме двух, решили снять с него обвинение. В конце концов это решение, при двух воздержавшихся, было утверждено. Уинтроп пояснял: «Мальчик плохо содержался, хозяин беспричинно его наказывал и плохо кормил. Потом мальчик получил удар по голове, который проломил ему череп, как показало вскрытие после его смерти. Два обстоятельства вызывали сомнение: первое — мальчик перед смертью заявил, что хозяин нанес ему рану мерилом[471] и палкой от метлы (он заявлял об этих фактах в разное время); второе — мальчик сообщил и другое: будто его рана — результат падения с древесного сука; других свидетельств не было».

Добавим, что слова мальчика о падении с дерева суду сообщили те, кто брал обвиняемого на поруки и кто голосовал за его оправдание. Даже если предположить, что мальчик оговорил хозяина из мести и хозяин не заслужил наказания за предумышленное или случайное убийство, то хозяина все же следовало наказать задоказанноежестокое обращение с сервентом, да еще ребенком. Он был оправдан. Автор, который утверждал, что «сервент был защищен против жестокого обращения», не приводит этого примера.

Перси судили в сентябре, а в ноябре начались заседания очередного Общего собрания. «На Общем собрании (At the general court)…», — начинал о нем рассказ Уинтроп. Далее шла речь о желании двух поселков Нью-Гэмпшира отдать себя под власть массачусетского магистрата. Уинтроп продолжал: «На этом собрании (At this court) возник спор между губернатором и казначеем». Разбиралось дело о конфискации на одном из кораблей у некоего Гиббинса 500 ф. ст. Казначей магистрата Беллингхэм задавал капитану корабля вопросы. Уинтроп прервал казначея, заявив, что тот повторяется. Беллингхэм возражал, сославшись на то, что в суде губернатор не располагает преимущественными правами. Уинтроп упорствовал. Ассистенты поддержали губернатора, но рекомендовали Беллингхэму, если он желает, апеллировать к Общему собранию, «так как депутаты не присутствовали на заседании, ожидая, когда дело будет закончено». Уинтроп обиделся на ассистентов, которые «без должного порицания» приняли «такой общественный афронт» своему руководителю. Он пожаловался собранию, но оно отнеслось к происшедшему так, «будто никакого нарушения общественных норм не произошло» (У, I, 321–322).

Читатель, вероятно, обратил внимание на некоторую неясность. Уинтроп начинал рассказ об Общем собрании. Потом, хотя он и писал at this court, речь явно шла о суде магистрата (суд магистрата ведь тоже именовался court, court of assistants), что подтверждается специально упомянутым отсутствием депутатов. Увы, подобная неясность обнаруживается в источнике неоднократно. Уинтроп знал, о чем писал, а потому не очень заботился о точном определении. Кроме того, судебные функции магистрата, который являлся главным, а долгое время и единственным судом колонии, и Общего собрания, которое с 1635 г. стало играть роль Верховного суда, то сливались, то разграничивались. Иногда, как это было в период антиномийского кризиса, Общее собрание становилось судом как бы спонтанно. Вероятно, четкости не было в самой юридической практике колонии того времени. С одной стороны, потому что институты еще формировались, а с другой, — потому что олигархию устраивала существовавшая нечеткость, давая ей и ее вождю большую свободу действий. Недаром так долго лидеры колонии оттягивали составление свода местных законов.

Продолжали оттягивать: «Народ уже давно желал иметь свод законов и считал, что находится из-за его отсутствия в условиях, не обеспечивавших его безопасность, тем более при наличии чрезмерной власти в распоряжении магистрата… Наконец, дело было поручено м-ру Коттону и м-ру Натаниэлу Уорду, и каждый из них составил свой образец, представленный данному собранию, которое передало их на рассмотрение губернатору, его заместителю и некоторым другим, чтобы они за три месяца, до следующего собрания, окончательно подготовили документ. Два важных соображения побудили большинство членов магистрата и некоторых священников не очень спешить с этим делом» (У, I, 323). Соображения эти Уинтроп сформулировал следующим образом: 1. Непонимание народом того, что законы создаются не сразу, а по необходимости, от случая к случаю, становясь обычаем и постепенно закрепляясь. 2. Непонимание народом того, что свод местных законов неизбежно придет в столкновение с предписаниями хартии, которая обязывает не издавать законов, противоречащих английским.

Не нужно быть очень проницательным, чтобы видеть желание магистрата издавать законы по своему усмотрению, от случая к случаю изменяя их; чтобы видеть в ссылке на английские

События, рассказанные в данной главе, дают представление об основной линии развития общественной жизни колонии. Сейчас обратимся к тем событиям, которые тогда могли казаться незначительными и периферийными, но на деле отражали формирование новых тенденций на той же линии развития. Одна из этих тенденций — появление трений в отношениях между магистратом и священниками. Другая — некоторые изменения в отношениях между Массачусетсом и появившимися у него соседями.

4 декабря 1639 г. Общее собрание по инициативе магистрата приняло решение ограничить время церковных церемоний. Оно призвало церковные власти сообщать членам магистрата или депутатам о том, как часто и как долго предполагается проводить те или иные религиозные сходки.

Обстановка для принятия этих мер казалась самой подходящей. «К этому времени произошли большие изменения в бостонской церкви» (У, I, 324). Она не только смирилась с поражением во время антиномийского кризиса, но и стала проявлять, как отмечал Уинтроп, явное расположение к членам магистрата и лично к губернатору, которому опа преподнесла денежный подарок в 200 ф. ст. (!).

Повод для принятого решения был тоже очень разумный. Церковные собрания, проповеди и т. п. отнимали у прихожан очень много времени. Порой они длились до ночи, а то и всю ночь, мешая хозяйственным работам, выполнению общественных обязанностей и пр., особенно если учесть, что многим колонистам приходилось добираться до церкви издалека, по бездорожью, через леса и болота.

Тем не менее «это решение было встречено враждебно большей частью священников и церквей…» (У, I, 325–326). Приехавшие в Бостон священники выразили магистрату протест, аргументируя его неправомочностью гражданских властей вмешиваться в церковные дела. Члены магистрата, не ожидавшие такого дружного и решительного отпора, оправдывались, убеждая, что решение, вызвавшее протест, являлось всего-навсего безобидным предложением, а не посягательством на права церкви. «Такое объяснение намерений собрания в достаточной мере удовлетворило священников, а члены магистрата, придя к выводу, что подобное предложение вряд ли будет хорошо встречено и что если настаивать на нем, то это может привести к разрыву отношений или по крайней мере к осложнениям (так как священники имеют большую власть над сердцем народа, за которым требуется уход, — иначе народ разорвет свои оковы, располагая чрезмерной свободой, используя которую кое-кто, пресытившись ею, сумел зайти уже очень далеко, провоцируя мятежи и возбуждая опасные и беспочвенные подозрения в отношении членов магистрата и т. д., что мудростью и заботой священников удавалось парировать; и действительно, сам народ, в основном благодаря воздействию церквей, понимал это и был умерен, а потому его легко было вести по пути, указываемому Священным писанием или здравым смыслом). Все взвесив, члены магистрата, а также съехавшиеся тогда депутаты сочли ненужным вступать со священниками в спор или дискуссию относительно числа проповедей или длительности церковных собраний…» (У, I, 326–327).

Священники со своей стороны приняли, но только в качестве рекомендации, предложение, чтобы собрания конгрегаций заканчивались в такое время, когда люди, живущие от церкви на расстоянии 1–2 миль, могли бы добираться до дома еще засветло. При этом священников еще раз заверили, что никто не собирался и не собирается покушаться на их права. Но священникам этого показалось мало. Они потребовали, чтобы прежнее решение было изъято из протоколов Общего собрания. Сохраняя лицо, магистрат ответил, что этот вопрос должно решить само собрание, однако обещал пока не подшивать документ в регистрационную книгу.

Как мы видели, Уинтроп собственной рукой сорвал покров пуританской теологической фразеологии с той роли, которую играла массачусетская церковь в механизме управления колонией, показал силу ее влияния, которое использовалось для подчинения народных масс и с которым приходилось считаться магистрату и Общему собранию, выявил по сути дела теократический характер государственной власти, несмотря на правление олигархии, представляемой после антиномии главным образом магистратом.

Примечательно, что Уинтроп записал цитируемые слова в момент, когда в механизме управления обнаружились некоторые неполадки. Они дали о себе знать при обсуждении на Общем собрании вопроса о пожизненных полномочиях губернатора, а теперь — при попытке магистрата и депутатов освободить колонистов от непроизводительной траты времени на бесконечных церковных собраниях.

Неполадки заключались в отсутствии прежней согласованности действий магистрата и священников. Последним (это признавал Уинтроп) принадлежала львиная доля заслуг в замирении недовольных, в поддержании существовавшего режима. Вместе с магистратом священники создавали власть аристократической теократии, возглавляемой магистратом. Ради поддержания этой власти они наделили его в дни антиномийского кризиса правом на частичное административное вмешательство в церковные дела, создав условия для воцарения олигархии, как они считали, теократической олигархии. Так оно и было. Но равновесие нарушилось.

Магистрат являлся ядром олигархии, осуществлял непосредственное управление страной, а теперь стал легальным защитником церкви и религиозных «истин»: защитником церкви — в какой-то мере уже унифицированной, а «истин» — в значительной мере ортодоксальных. В этих условиях магистрату или даже одному губернатору было нетрудно, вольно или невольно, встать на путь самостоятельного определения, что составляет интересы государства, какую роль должна играть в нем церковь, что является «истиной». Иначе говоря, олигархия, не переставая быть по духу своему теократической, начала проявлять в лице магистрата и его главы тенденцию к дальнейшей централизации власти, нарушая тем существовавшее уже давно положение, при котором, формально не участвуя в управлении страной, церковь в определенных виде и форме разделяла власть над нею с гражданскими административными и законодательными органами управления.

В силу своей заинтересованности, общественного авторитета и традиции священники считали себя непременными, независимыми и равноправными соучастниками власти и не собирались мириться с новым положением. Попытка навязать стране пожизненного губернатора, что в значительной степени освобождало бы его от необходимости считаться с мнением священников, рассматривалась ими, во всяком случае большинством, как неприемлемая и противоречащая «слову Бога» узурпация их прав. Такой же узурпацией представала для них попытка магистрата и депутатов регулировать продолжительность церковных собраний.

В обоих случаях явной оппозиции светской власти священники как политическая сила опирались не только на свой авторитет и привилегию толковать Священное писание, но также и на демократические основы построения конгрегационалистской церкви, которые были дороги их пастве. Вспомним, что в свое время магистрат, борясь с антиномией, нашел опору в Общем собрании,

Рассмотрев одну из указанных новых линий в общественном развитии Массачусетса, обратимся к другой, которая вскрыла отсутствовавшие ранее черты во взаимоотношениях между Массачусетсом и появившимися у него соседями.

Эта линия чуть проступила во время Пекотской войны. Как мы помним, поселенцы Коннектикута фактически отделились от Массачусетса. Кончилась война, и те же коннектикутцы предложили поселенцам всех колоний Новой Англии, включая Новый Плимут, подумать о создании конфедерации (У, I, 231 – 232). Главная предполагаемая цель — совместные действия против индейцев. Но даже для этой цели требовались по крайней мере лояльные отношения между различными колониями. Так как именно разногласия между поселенцами положили начало этим колониям, а угроза нападения индейцев после Пекотской войны отпала, то идея коннектикутцев не получила развития. Более того, новые колонии законодательно утвердили свою самостоятельность. Но именно самостоятельность, защищавшая церковные и политические взгляды, а также институты отколовшихся поселенцев, создавала условия для появления зародыша идеи их единства (У, I, 301, 320–321). Гражданская война в Англии и осложнение отношений с Новыми Нидерландами, а также наступление на индейские земли подтолкнули к первой попытке частичного воплощения этой идеи. В 1643 г. колонии Новой Англии заключили договор о создании конфедерации. Связывавшие узы не были прочными, по они не оборвались окончательно даже после распада конфедерации в 1685 г.

В нашу задачу не входит детальное изучение этого явления, получившего настоящее развитие далеко за избранными нами пределами исследования. Скажем только, что, кроме внешних обстоятельств, стимулами к установлению определенных связей между колониями Новой Англии служили общее национальное происхождение, доминирующее влияние пуританского конгрегационализма (это не мешало жестоко преследовать «отступников», в частности появившихся тогда квакеров), но главным образом — развитие буржуазных отношений, требовавшее экономических контактов, торгового обмена, особенно в условиях изоляции от Англии в годы гражданской войны.

Люди, иммигрировавшие в Массачусетс, были не просто пуританами, но пуританами постольку, поскольку они являлись носителями буржуазных отношений, которые с самого начала воссоздавались в Америке на основе европейского опыта и получили там дальнейшее развитие.

Антиномия ускорила исход из колонии многих поселенцев. Ушли не только религиозные «отступники» и претенденты на лучшие земельные участки, но в значительной мере и те, кто составлял главную силу антиномии — купеческая оппозиция магистрату. Наличие незанятой земли и большая свобода хозяйственной и политической инициативы создавали условия для ускоренного рождения деловых людей, подобных Теофилусу Итону, Хейнсу и Коддингтону. Так буржуазные отношения распространялись вширь и развивались на новых местах.

Торговля, предпринимательская деятельность были имманентной частью этих отношений и включали в свою орбиту всякого, кому удавалось перешагнуть пределы семейного потребительского хозяйства, таким образом расширяя сферу экономических связей укрепляя их. Иначе говоря, появлялась тенденция, еще микроскопическая, к созданию в конечном счете национального рынка. Тенденция эта, едва возникнув, была подавлена колониальной политикой метрополии после реставрации. Но для нас важно отметить, что такая тенденция, пусть в зачаточной форме, возникла на очень раннем этапе развития капитализма в колониях Новой Англии.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

СВОД СВОБОД

В феврале 1640 г. лондонский судовладелец Джон Тинкер отправил Уинтропу письмо, в котором говорилось: «В сравнении с прежним временем желающих уезжать совсем немного, и я убежден, что причина этого — надежда на изменения в Англии, ожидаемые в связи с предполагаемым созывом парламента»[472]. Речь шла о парламенте, который действительно собрался. Просуществовал он, правда, недолго — с 13 апреля по 5 мая, получив название «Короткого». Тем не менее он оказался важной вехой на пути вступления Англии в период революции и гражданской войны. В событиях этого периода приняли участие многие из тех, кто готовился к отъезду в Америку, и многие из тех, кто мог стать эмигрантом со временем. Поэтому 1640 год оказался рубежом, за которым пополнение английских колоний людьми из метрополии на несколько лет фактически прекратилось. Перестали поступать в эти колонии также отечественные товары, продовольствие, скот. Начался отлив людей обратно в Англию. Это, кроме прочего, означало, что судьбы родины волновали некоторых больше, чем местные интересы и личная безопасность. Среди вернувшихся были, в частности, Роджер Уильямс и Вилрайт, принявшие активное участие в бурных событиях Англии тех лет.

Предшествующим абзацем можно бы закончить данную часть нашей книги. История Массачусетса в годы революции и гражданской войны в Англии — объект для специального исследования. Однако в конце 1641 г. в Массачусетсе произошло важное событие, не только повлиявшее на дальнейшую судьбу колонии, но имевшее непосредственную связь с событиями, о которых шла речь ранее, а потому требующее непременного упоминания. Рассказ о нем мы начнем с краткого изложения случившегося между декабрьским Общим собранием 1639 г. и декабрем 1641 г.

В 1640–1641 гг. в колонии еще не были изжиты «фемелистские (антиномистские. —Л. С.) мнения» (У, I, 328; II, 22). Андерхилл еще долго пререкался с бостонскими властями, но в конечном счете помирился с ними, получив полное прощение (У, I. 228–330; II, 27–28, 41). В марте 1640 г. в Род-Айленде отказались принять прибывшую из Массачусетса комиссию, намеревавшуюся контролировать тамошние церковные порядки (У, I, 330–331). Твердо стояли на своем в религиозных вопросах Коннектикут и Нью-Хейвен.

13 мая 1640 г. «в Бостоне состоялось перевыборное Общее собрание. Губернатором избрали сквайра Томаса Дадли. На пути к его избранию было много хлопот, и победа была достигнута не без труда, так как многие священники были против него, боясь, как бы долгое пребывание людей у власти не привело к их пожизненной власти, а со временем — наследственной» (У, II, 3). Продолжалась борьба и в другом направлении, чему дал повод спор из-за размеров штрафа, который следовало наложить на упоминавшегося Кейна. «И потому что губернатор назначил наименьшую цифру, ставя вопрос на голосование, некоторые депутаты называли наивысшую: они обвиняли губернатора в нарушении порядка, на что он несколько вспылил, заявив, что не потерпит таких обвинений и т. д. Депутаты приняли это за угрозу и сильно оскорбились; но на следующий день губернатор разъяснил свои намерения, и все успокоились» (У, II, 4).

В июне 1640 г. Уинтроп записал в «Журнале», что корабли, прибывавшие из Англии и Ирландии со значительным количеством товаров, почти не привозили новых колонистов (У, II, 6). Пьяный английский моряк Бэкер, находясь в Бостоне, позволил себе оскорбительно отзываться

В сентябре 1640 г. прошел слух о намерении наррагансетов напасть на англичан. Слух не подтвердился. Тем не менее недовольство индейцев усиливавшимся проникновением колонистов на их земли, как видно, росло. Это сказалось в поведении Миантунномо, прибывшего в ноябре в Бостон. Вождь проявил исключительную независимость, не придав значения оказанному ему вначале почетному приему, а потом и попыткам давления. Признавая право англичан жить по своим законам, он настаивал на том, чтобы те считались с обычаями индейцев. «Так он уехал, и никакой договоренности достигнуто не было…» (У, II, 6, 15).

«Еще ранее, — писал Уинтроп в октябре 1640 г., — священники предлагали Общему собранию определить разграничение юрисдикций, чтобы церкви и магистрат точно знали объем своей власти. Некогда с таким же предложением выступал магистрат. И сейчас, на теперешнем Общем собрании, священники представили ему письменный документ по этому поводу, в котором требовали, чтобы гражданский магистрат не возбуждал судебного преследования против членов церкви до тех пор, пока дело этого лица не рассмотрено конгрегацией, а также требовали других ограничений, которые собрание не одобрило. Вопрос бы передан на дальнейшее рассмотрение, и, кажется, некоторые священники не сходятся в этом вопросе» (У, II, 15).

«Отрывок иллюстрирует рост церковного влияния за счет гражданской власти, так как теократические черты государственного устройства стали теперь явственно проявляться» (У, II, 15, сноска 1). Так определил смысл происшедшего на октябрьском Общем собрании издатель «Журнала» Уинтропа Хозмер. Однако вернее, оглянувшись назад, определить происшедшее как продолжение борьбы священников — в пределах режима теократической олигархии — за возвращение позиций, утраченных ими передачей магистрату административных функций по поддержанию установленных церковных порядков. Но священники захотели слишком многого, и собрание не согласилось с ними. Последнее обстоятельство симптоматично: «демократическая» часть собрания с течением времени научилась, используя возникшие разногласия между магистратом и священниками, своими голосами сдерживать узурпаторские поползновения то исполнительной, то церковной власти.

Сложность тогдашних взаимоотношений между этими властями иллюстрирует еще один пример. Пастор церкви в Роули Эзикайл Роджерс настаивал, чтобы были расширены владения поселка, где он имел кафедру. Общее собрание отказало ему, считая, что просимый дополнительный участок уже кому-то передан. Уходя с собрания, пастор пригрозил, что пожалуется своим коллегам-священникам. Депутаты расценили такое заявление как оскорбление собрания и потребовали извинений. Священники, как видно, сочли неуместным ради частного дела осложнять отношения с депутатами и не поддержали Роджерса: «На следующий день он пришел один, без священников, хотя тогда в городе их было довольно много, и добровольно и покорно осудил свое поведение…» (У, II, 16). Собрание, вероятно не без влияния тех же священников, решило удовлетворить просьбу Роджерса.

В конце 1640 г. в Бостон зашли корабли, промышлявшие рыбной ловлей у берегов Новой Англии. «Они, — писал Уинтроп, — привезли известие о вторжении шотландцев в Англию, о созыве парламента[474] и надеждах на перемены, в связи с этим некоторые из нас начали думать о возвращении в Англию. Некоторые, испугавшись, что оттуда больше не будут доставляться запасы, но не рискуя ехать туда, собираются двинуться на Юг…» (У, II, 19).

С начала 1641 г. в письмах с родины все чаще звучал совет «в связи с большой свободой, которую король предоставил парламенту», послать из колонии полномочных представителей, чтобы они могли рассказать о нуждах заокеанских поселенцев. Члены магистрата не изменили, однако, своей всегдашней осторожности в отношениях с метрополией. Они считали, что, «отдавшись под защиту парламента», колония будет вынуждена исполнять все его постановления, а это при самых его добрых намерениях может оказаться ей невыгодным и опасным (У, II, 24). Решили послать только наблюдателей. Дело затянулось из-за разногласий при выборе кандидатов. Наблюдатели уехали только в сентябре 1641 г. (У, II, 31–32).

События, происходившие в Англии, сказались не только на резком сокращении притока новых поселенцев, на настроениях старых, заставляя их подумывать о возвращении на родину, а магистрат — о политике по отношению к парламенту и королю. Те же события сильно повлияли на экономику колонии.

Один из старых домов Новой Англии (Массачусетс, Ипсуич, приблизительно 1638 г.)

До сих пор поселенцы ориентировали свое хозяйство на непрерывное и растущее пополнение числа жителей страны. Теперь намечалась тенденция к сокращению населения. Это вело к скоплению местных товаров и сильному падению цен на них, к уменьшению денег, находившихся в обращении. До сих пор «поселенцы испытывали нужду в самых различных английских мануфактурных товарах, почти во всех, которые изготовлялись исключительно из железа и тканей. Товары, сгружаемые у причалов Бостона, состояли главным образом из металлических котлов, сковородок, оружия, сельскохозяйственных и строительных орудий, а также инструментов, рядом с которыми лежали куски тканей и груды чулок, одежды, одеял. Если бы это могло производиться в Новой Англии, такие предметы, как керамика, кожевенные изделия, порох и соль, не составляли бы серьезной проблемы… Но, поскольку эмиграция не прекращалась и им удавалось легко обеспечить свои нужды, они не проявляли активности»[475]. Теперь поступление товаров из Англии практически почти прекратилось. Это не только увеличило нужду колонистов в самых необходимых вещах, но и парализовало деятельность местных купцов.

Изменение экономической конъюнктуры нанесло ощутимый удар по массачусетской «аристократии», лишив ее значительной части доходов. Уинтроп писал в конце 1640 г.: «Те, кто в прошлом году имел состояние в 1000 ф. ст., теперь, продав все свое имущество, получат не более 200» (У, II, 19). Он же констатировал значительное разорение некоторых виднейших и богатейших колонистов. Среди них оказались Джон Хэмфри[476] и два члена магистрата, имена которых Уинтроп не называет. Автор «Журнала» жаловался и на собственные убытки (У, I, 333–224; II, 3–4, 49).

Утрату экономических связей с метрополией местные купцы пытались возместить межколониальной торговлей, доставкой товаров из Вест-Индии, в частности хлопка. Многие «аристократы» обратили свою энергию на развитие ремесла и мануфактур. Началось активное кораблестроение. Два корабля водоизмещением 300 и 150 т, заложенные в Бостоне и Сейлеме в начале 1640 г., в середине следующего года были уже спущены на воду. Значительно расширился рыбный промысел. К концу 1641 г. на местном рынке продавалось около 300 тыс. штук вяленой рыбы, пойманной и заготовленной местными рыбаками и владельцами сушилен. Большой размах получило деревообделочное производство и связанное с ним производство смолы, дегтя, золы и т. д. (У, II, 23–24, 31). Налаживалось производство льняных и хлопчатобумажных тканей[477].

«В июне 1641 г., когда экономическое будущее Новой

Магистрат, ранее считавший своей обязанностью регулировать хозяйственную деятельность колонии, теперь все больше и быстрее отказывался от попыток такого рода. Единственное, что он сделал в рассматриваемое время, — издал распоряжение о регистрации значительных сделок в специально предназначенных для того книгах[479]. Малоэффективная мера, направленная на пресечение незаконных махинаций. Свободное предпринимательство и конкуренция знаменовали вступление буржуазного общества Массачусетса в ту стадию, когда наблюдение за каждым шагом экономической деятельности колонистов становилось практически невозможным. И в этом отдавали себе отчет массачусетские законодатели, включая ярых приверженцев «пуританской Утопии».

В феврале 1641 г. «собрание, наученное опытом, насколько бесполезно каким-либо законом ограничивать заработок работников и специалистов (если его ограничивать, то эти люди переходят в другие места, где могут заработать больше, или, если могут жить земледелием, перестают работать за плату), передало регулирование размера заработков властям отдельных поселков. Это дало больший эффект, поскольку привести к умеренности таких людей легче добровольным путем, советом и убеждением священников, а также примером, чем принуждением. Но и такая мера не принесла длительного результата» (У, II, 24). Чтобы не было сомнений в причине, вызвавшей цитируемое постановление Общего собрания, следует сказать, что то же собрание вначале объявило о необходимости заставлять наемных работников и специалистов под страхом наказаний соглашаться на понижение оплаты их труда в соответствии с понижением цен на товары. Однако работники в тех условиях были особенно необходимы, заработок под давлением конкуренции им повышали сами предприниматели. Легко представить, как судорожно последние держались за своих сервентов, как старались выжать из них все возможное — из этих необходимых в то время и в тех местах заменителей наемных рабочих.

События, происходившие в Англии, не могли не повлиять и на политическую жизнь Массачусетса. На родине рушился королевский деспотизм. А разве не испытывали колонисты деспотизма теократической олигархии? Испытывали и боролись против него. Этим скорее всего можно объяснить тот факт, что на перевыборном собрании, состоявшемся 2 июня 1641 г., олигархия не решилась прочить в губернаторы ни Уинтропа, ни Дадли. Кандидатом был выдвинут Ричард Беллингхэм. Он был сквайром, «аристократом», заместителем губернатора при Хейнсе и Дадли. Но он не ладил с последним, неоднократно выступал против авторитарных действий магистрата (со времен «дела Стоутона») и, как мы помним, возражал против самоуправства Уинтропа на судебном заседании. Беллингхэм был юристом. Это также должно было импонировать собранию, которое давно настаивало на необходимости кодификации местных законов, а теперь могло рассчитывать, что новый губернатор сдвинет это дело с мертвой точки. Тем не менее провести даже такую кандидатуру олигархии «стоило больших усилий» (У, II, 36).

Как бы в назидание новому губернатору фримены «без согласия членов магистрата» пригласили Натаниэла Уорда прочесть собранию проповедь, «считая это своим правом». Вызов магистрату и священникам был тем более очевидным, что Уорда к тому времени отстранили от обязанностей пастора церкви в Ипсуиче и формально он не являлся священником, так как сан его не был утвержден по установленной процедуре. Беллингхэм не рискнул сразу же вступить в конфликт с собранием, а может быть разделял взгляды депутатов. Во всяком случае ни он, ни ассистенты не воспротивились воле собрания.

Экс-пастор и юрист Уорд обратился к собранию с весьма многозначительной речью. Он «советовал народу не делать различия между членами магистрата, не оказывать кому-либо из них особых почестей и не вручать кому-либо из них особой власти». Нетрудно догадаться, что это являлось напоминанием о попытках увековечить власть Уинтропа и призывом пресекать такие попытки. Уорд настаивал на том, «чтобы члены магистрата не давали каких-либо частных указаний и не собирали каких-либо сведений о судебных делах до тех пор, пока эти дела не становятся объектом официального рассмотрения». Нетрудно догадаться, что и в этом случае речь шла о пресечении возможного произвола со стороны членов магистрата. Некоторые депутаты предложили принять вторую рекомендацию Уорда в качестве закона. Магистрату удалось отвести предложение, ссылаясь на то, что существующий порядок позволяет улаживать дела, не доводя их до судебного разбирательства (У, II, 36–37).

Собрание проявило свою заинтересованность еще в одном важном деле. Ранее Хэмфри получил из казны дар в 250 ф. ст. Это было санкционировано предыдущим собранием. Но «многие в народе сильно возмущались». Поэтому депутаты текущего собрания «настаивали на принятии закона, запрещающего собранию заниматься благотворительностью; было, однако, решено, что собрание не должно лишать себя этой чести, ибо, приняв такой закон, оно запятнает себя, а это может принести стране больше вреда ослаблением в сердце народа веры в мудрость и честность собрания, чем пользы от экономических средств, идущих на благотворительность». Решили: «Собрание не будет больше давать деньги на благотворительные цели до тех пор, пока не будут уплачены наши долги и пока не будет пополнена нехватка в казне, исключая необходимые траты на дела, связанные с внешней политикой» (У, II, 38).

Хотя в обоих случаях дело свелось к компромиссу, июньское собрание показало, что стремление фрименов к ограничению произвола олигархии в лице магистрата становится более решительным и целеустремленным, что магистрату с трудом удается противостоять воле депутатов. При этом приглашение для проповеди Уорда говорило, в частности, о том, что депутаты готовились сломить сопротивление магистрата составлению кодекса законов, определявшего общественные функции граждан не частными и случайными постановлениями ассистентов или даже собрания, а постоянными нормами, обязательными для всех без исключения.

Приблизительно в те же дни, когда проходило Общее собрание, произошло событие, неожиданное, но отразившее многие черты тогдашней общественной жизни Массачусетса. Бостон проездом посетили сын Энн Хатчинсон Френсис и ее племянник Коллинс. Магистрат захотел проучить «раскольников». Братьев вызвали на допрос. После того как они отказались явиться, их привели силой и обвинили в клевете на массачусетские гражданские власти, в предосудительном непризнании «истинности» массачусетских церквей. От них требовали покаяния. Юноши воспротивились. Был отдан приказ об их аресте. Констебль Стоддард, который должен был вести Френсиса в тюрьму, вдруг заявил губернатору: «Если вы действуете в отношении [церковного] брата не так, как следует в подобном случае, я смогу возбудить против вас церковное дело». «За оскорбительное поведение» пришлось

Когда разбиралось «дело Стоддарда» (в присутствии священников!), то выяснилось, что «он был убежден, что магистрат не должен подвергать какому-либо преследованию члена церкви, пока его дело не рассмотрено конгрегацией» (вспомним требование священников в октябре 1640 г.). После того как Стоддард «добровольно (?) и очень взволнованно признался в своей ошибке и оскорблении власти», его тем не менее оштрафовали на 20 шилл. На том же заседании суда приговорили к штрафу Коллинса (100 ф. ст.) и Френсиса (50 ф. ст.). Их хотели оштрафовать очень строго и включить в сумму штрафа издержки на их содержание в тюрьме и на их охрану, даже расходы на проведение синода и другие издержки, связанные с делом Энн. Юноши, однако, не собирались платить и сильно уменьшенного штрафа, отказывались посещать церковь и не помышляли отрекаться от своих убеждений. В конце концов, посчитав их сидение в тюрьме за достаточное наказание, юношей отпустили, запретив появляться в Массачусетсе под страхом смертной казни (У, II, 39–40).

В сентябре 1641 г. в колонию прибыло чрезвычайно важное сообщение: парламент снял все прежние ограничения на выезд в заморские владения и на вывоз туда товаров, а также признал хартию Массачусетса абсолютно законной. Тогда же в Бостоне были проведены парад и военные учения 1200 солдат местной милиции, проявивших дисциплинированность и послушание своим высшим командирам (У, II, 42).

Ноябрь 1641 г. не принес особых событий, если не считать того, что губернатор Беллингхэм отбил у одного из колонистов молоденькую невесту и женился на ней в нарушение закона, согласно которому требовалось предварительное, за две недели, публичное заявление о женитьбе. В связи с этим в магистрате вспыхнул горячий спор (У, II, 43–44)[480]. Вряд ли стоило бы упоминать о таком частном, даже личном деле, если бы Уинтроп не записал: «Общее собрание, состоявшееся в декабре, было полно неприятного возбуждения и раздоров. Главная причина этого (история должна рассказывать всю правду) заключалась в губернаторе…». Неужели всех так взволновала женитьба Беллингхэма? Тот же Уинтроп, прежде чем написать эти строки, спрашивал себя: «Стоит ли нижеследующее огласки?» Но именно огласка нужна была олигархии. Поэтому Уинтроп не преминул изложить «нижеследующее». Зачем? Это явствует из дальнейших его записей.

Беллингхэм, оказывается, завидовал влиянию некоторых членов магистрата, тому, что они были одновременно членами Постоянного совета, а он нет. Из-за этого губернатор «стал в оппозицию к ним во всех вопросах», вызвав «огорчение во многих благочестивых умах» и «упреки по отношению ко всему магистрату из уст других», а также «уронил себя в глазах тех, кто прежде уважал его». Уинтроп приводил примеры. Первый касался спора между Дадли и Хау, старейшиной-управителем из Уотертауна, по поводу патента на мельницу. Хотя магистрат и священники, присутствовавшие при рассмотрении дела, встали на сторону Дадли, губернатор вступился за Хау. Второй пример относился к спору в магистрате из-за штрафа (60 или 80 ф. ст.), который следовало взыскать по одному уголовному делу. Беллингхэм, отстаивая свою точку зрения, как утверждал Уинтроп, не хотел ставить вопрос на голосование. На него пожаловались депутатам, и те осудили поведение губернатора. Особенно много по разным поводам спорил Беллингхэм с Дадли. Последний в связи с этим даже угрожал отставкой. Уинтроп излагал все это с явным раздражением против губернатора.

Издатель «Журнала» комментировал: «Непопулярность Беллингхэма была им полностью заслужена» (У, II, 48, сн. 2). Мы не беремся оспаривать приведенное суждение Хозмера. Но возникают сомнения.

Зная практику почти несменяемых членов магистрата и учитывая нарочитый вопрос Уинтропа, «стоит ли нижеследующее огласки», можно почти определенно сказать, что дело о женитьбе Беллингхэма упомянуто в «Журнале» (а перед этим оглашено публике) со специальной целью дискредитировать губернатора. Не потому ли, что он, как когда-то Вейн, посягнул на незыблемость авторитета Уинтропа и Дадли? Да еще пытался остановить второго на пути к непомерному обогащению. Не преднамеренно ли магистрат проявил бескомпромиссную принципиальность в споре из-за размера штрафа по делу, к которому штрафуемый был причастен лишь косвенно? Не провоцировался ли конфликт, как было в случае с Вейном, когда горячность последнего использовали, чтобы подорвать его авторитет? Не правомерна ли мысль, что поразительная схожесть судеб Хейнса, Вейна и Беллингхэма — результат маневров вождей олигархии?

Вынужденные иногда уступать пост губернатора новому лицу, они делали потом все возможное, чтобы вновь завладеть им. Нри этом посильно дискредитируя соперника, они не только расчищали себе путь к этому посту, но и как бы доказывали свою незаменимость. Не являлся ли Беллингхэм противником пожизненного губернаторства и сторонником скорейшего введения в жизнь разрабатываемого кодекса законов?

Во всяком случае рассказ Уинтропа о прегрешениях Беллингхэма непосредственно предшествовал записи: «Сессия собрания продолжалась три недели, на ней было утверждено сто законов под общим названиемСвод свобод»(У, II, 48–49)[481]. И, наконец, напомним, что Беллингхэм (который, по словам Хозмера, полностью заслужил свою непопулярность), не считая его губернаторства, о котором идет речь, многократно занимал высшие выборные посты: в 1636–1640 гг. и 1643–1653 гг. — ассистента, в 1635–1640 гг., 1653 г. и 1655–1665 гг. — заместителя губернатора, а в 1654 г. и с 1665 по 1672 г. (год его смерти) — вновь губернатора! В указателе имен книги Эндрюса у имени Р. Беллингхэма имеется специальная рубрика — «либеральная позиция» — с перечислением соответствующих страниц. То же у Осгуда: «В оппозиции к сильной исполнительной власти». «Современные авторы согласны в том, что он был честный человек и способный юрист», — писали о Р. Беллингхэме составители «Справочника американских биографий»[482].

«…Свод свобод.Его составил Натаниэл Уорд… Собрание просмотрело свод, внесло изменения и послало для дальнейшего рассмотрения во все города, и теперь, на данном собрании, он был вновь просмотрен, исправлении представлен на обсуждение, а затем утвержден на три года, с тем чтобы внести в него изменения, подсказанные опытом применения, и закрепить в качестве постоянных» (У, II, 48–49). Свод был утвержден 10 декабря 1641 г.

Борьба за введение постоянных законов началась, как мы помним, с середины 30-х годов, являясь противодействием авторитарной политике магистрата. Этим же противодействием была антиномия. Поражение антиномии привело к установлению режима теократической олигархии. Претензии олигархии еще больше сосредоточить власть и даже вручить ее пожизненному губернатору возродили борьбу за введение постоянных законов, которые определили бы полномочия губернатора и ассистентов, а также права колонистов.

Слабое звучание на этот раз религиозного мотива, свойственного всем движениям той эпохи, в частности, в Массачусетсе, можно объяснить скорее всего тем, что за введение единых постоянных законов ратовали теперь и священники, которые испугались умаления своей общественной роли в случае полной узурпации власти магистратом, особенно власти церковной. За единые постоянные

Документ[483] начинался словами:

«Беспрепятственное пользование такими свободами, иммунитетами и привилегиями, как гуманность, гражданские права и христианская вера, которыми человек должен обладать, где бы он ни находился, и в полной мере, без ущерба и ограничения, всегда обеспечивало и будет обеспечивать спокойствие и стабильность церквей и сообществ. Отрицание или лишение этих свобод ведут к беспорядкам, если не к крушению обеих.

Поэтому мы считаем своим долгом и залогом безопасности, совершенствуя наше управление, собрать и изложить все свободы, которые мы считаем необходимыми сейчас и для будущего, а также ратифицировать их нашим торжественным одобрением».

Затем перечислялись права колонистов. Мы изложим их, изменив расположение всего нескольких статей; тех статей, которые, по современным понятиям, выпадают по содержанию из разделов Свода, куда они помещены его автором. Мы предварим изложение указанием на то, что Свод не содержал упоминания о принадлежности колонии Англии, о верховенстве над ней короля, о следовании местных законодателей английским законам. Так согласно выражалась воля к самоуправлению и проявлялась осмотрительность, особенно необходимая, когда метрополия переживала переломный этап своей истории. Формальным оправданием могла служить ссылка на хартию как основополагающий документ, а также на то, что при ее наличии колонистам достаточно определить свои местные права и обязанности. При всем этом английские законы, хотя и не упоминаемые, отчасти пренебрегаемые, в немалой степени служили ориентиром для массачусетских законодателей.

Основными правами колонистов являлись неприкосновенность личности и имущества, которая могла быть нарушена только в соответствии со специальными законами, принятыми Общим собранием; равенство перед законом; освобождение свободных колонистов от общественных обязанностей и работ, не введенных специальным постановлением Общего собрания, при обязательном освобождении от них тех лиц, которые не способны к их выполнению по возрасту или состоянию здоровья; обращение по любому вопросу в любую инстанцию в соответствующее время должным образом и в указанной форме; правовое совершеннолетие с 21 года; сохранение гражданских прав при церковном осуждении; защита от использования регистрации участия в судебном процессе для дискредитации в дальнейшей жизни (ст. 1–2, 5–6, 11–12, 53, 60, 64).

Статьи 7, 17 и 91 соответственно гласили: «Запрещается принуждать человека участвовать в наступательных войнах вне пределов колонии, которые по собственной инициативе будет вести данное сообщество, кто-либо из наших друзей или конфедератов. Человек обязан участвовать только в войнах, спровоцированных врагом, и оборонительных войнах, ведущихся ради нас самих, наших друзей и конфедератов и начатых магистратом с согласия Общего собрания или властью, специально назначенной этим собранием». «Каждый человек, находящийся или проживающий в пределах колонии, имеет полное право по своему желанию покинуть ее вместе со своей семьей, и всякое препятствие этому со стороны любой гражданской власти считается незаконным». «Среди нас никогда не будет ига рабства, крепостной зависимости…».

В области судопроизводства Свод предусматривал суд присяжных, избираемых жителями поселков; право апелляции; право на отвод членов суда, на вызов желаемых свидетелей, на любое заявление, связанное с делом; судебная процедура ограничивалась определенными сроками; судьям запрещалось вести себя агрессивно; злостное сутяжничество, кляузы и дача ложных показаний подлежали судебному наказанию; запрещались жестокие («варварские») телесные наказания (число ударов при бичевании не должно было превышать 40); допрос с применением пыток, исключая «варварские и антигуманные», допускался, но только если дело шло о смертной казни главного преступника и при наличии обоснованной убежденности судей в его виновности, для выявления соучастников преступления (ст. 18–57).

Если учесть, что речь идет о 1641 г., то можно согласиться с мнением Паррингтона: «…Натаниэл Уорд оказал большую услугу Массачусетсу, включив в число законоположения этой колонии многие английские законы, гарантировавшие личные и имущественные права человека, а в ряде случаев даже опередив в этом отношении английское законодательство»[484]. Самойло, касаясь того же вопроса, замечал, что усилия Общего собрания, направленные на составление Свода, «весьма характерны для эпохи буржуазной революции. В самой Англии это было одним из настоятельных требований широких кругов, предметом многочисленных петиций. Но в Англии буржуазная революция не разрешила этой задачи. В колониях Новой Англии это было осуществлено»[485]. «Этот прогрессивный свод прав оказал влияние на принятие аналогичных законодательных актов другими колониями. Он сыграл также немаловажную роль… в качестве одного из выросших на родной почве прецедентов, венцом которых явился американский „Билль о правах“», — заключал Аптекер один из разделов своей книги «Колониальная эра»[486]. Приведенные суждения, если не касаться частностей, разделяют большинство историков, упоминавших Свод свобод в своих исследованиях.

Обратимся, однако, опять к документу. Свод запрещал любые монополии, исключая кратковременную монополию на изобретения, полезные для колонии (ст. 9). Все земли и наследственное имущество освобождались от всех феодальных ограничений, отчислений и конфискаций[487], от всех ограничений на их отчуждение (ст. 10). Право отчуждения и наследования предоставлялось с 21 года всем правомочным гражданам (ст. 11). Иначе говоря, Свод закреплял буржуазные отношения, освобожденные от всех феодальных ограничений, открывал путь к полной свободе конкуренции и предпринимательства.

Статьи Свода, говорившие об основных правах колонистов, адресовались ко всем жителям Массачусетса, в значительной части распространялись даже на иностранцев и временных поселенцев. Но имелись статьи, знакомство с которыми позволяет ясно увидеть гражданское неравенство. Так, в Своде были выделены в особый раздел «Свободы, касающиеся специально фрименов» (ст. 58–78). Только фримены, «принесшие присягу и проживающие на территории данной колонии», пользовались избирательным правом; только они могли участвовать в работе перевыборного Общего собрания, выдвигать депутатов и своих заместителей для других собраний; только они решали дела поселков. Права фрименов обеспечивались специальными статьями Свода. Эти статьи освобождали фрименов от публичной мотивировки голосования, предписывали избрание депутатов и высших должностных лиц только на один год, разрешали распускать Общее собрание только постановлением большинства его членов, позволяли только Общему собранию решать вопрос о расходовании казны, предписывали проводить голосование и в том случае, когда председатель отказывался ставить вопрос на голосование, избирая для этого другого человека (ст. 54).

Свод содержал разделы «Свободы женщин» и «Свободы детей». Первый имел всего две статьи (ст. 79–80). Одна из них давала женщине право — в случае смерти мужа, который не оставил ей достаточной части своего состояния для дальнейшего существования, — обращаться за помощью к Общему собранию. Вторая запрещала мужу бить жену. «Свободы

Еще заметней эта сторона жизни колонистов в разделе «Свободы сервентов». Этих свобод было четыре (ст. 85–88). Заключались они в следующем: в праве при побеге «от тирании и жестокости своих хозяев» (!) искать защиту в доме какого-нибудь фримена; в запрещении для хозяев и их душеприказчиков передавать сервентов кому-либо более чем на год без согласия на это собрания поселка, суда или двух ассистентов; в обязательстве хозяина, изувечившего сервента побоями, отпустить его на волю, выплатив компенсацию, определенную судом (увечье, нанесенное случайно, не влекло подобного обязательства); в обязательстве хозяина «не отпускать без всего» верного и трудолюбивого сервента, отслужившего с пользой для этого хозяина причитавшийся срок в семь лет (такое обязательство отменялось, если сервент признавался нерадивым, срок его службы решением властей продлевался). То были «свободы» бесправных и закабаленных людей. Смерть хозяина сервента не освобождала последнего. Не освобождала малолетнего сервента смерть родителей, отдавших своего ребенка в услужение или учение. Свод защищал сервентов постольку, поскольку он защищал и домашних животных, предписывая кормить последних и давать им отдых, запрещая «тиранить и жестоко обращаться» с ними (ст. 92–93). Сервенты и домашние животные были необходимы хозяйству, тем более в заморской колонии.

Теперь следует привести полностью ст. 91, начало которой приводилось выше: «Среди пас никогда не будет ига рабства, крепостной зависимости или людей, содержащихся на положении пленников, если это не законные пленники, захваченные в справедливых войнах, или иностранцы, добровольно продавшие себя или проданные нам. Но и эти будут пользоваться всеми свободами и христианским обращением, которые предписаны моралью Божьего закона в Израиле для таких лиц. Это, однако, никого не освобождает от рабства (servitude)[488], присужденного властями». Так уклончиво узаконивалось рабство. В то же время ст. 43 Свода гласила, что «истинный джентльмен, или человек, равный джентльмену, не будет наказываться плетьми за исключением тех случаев, когда его вина слишком позорна, а образ жизни слишком греховен и порочен».

Итак, джентльмены, фримены, свободные колонисты, сервенты, рабы. Кроме того, имущественные градации и общественное положение в каждой из этих категорий колонистов могли сделать из фримена «человека, равного джентльмену», а из свободного колониста и сервента — «раба по присуждению властей». Как мы могли убедиться ранее и как убедимся еще раз сейчас, гражданское и имущественное неравенство сказывалось на судопроизводстве, несмотря на объявленное его беспристрастие, впрочем, нарушенное и в самой букве закона поблажкой для «джентльменов».

Нарушенное, казалось бы, в малом. Но это малое — отражение общественной организации общества, целой системы взглядов и предрассудков. Не только отражение — их выражение. Натаниэл Уорд, находившийся еще только в начале работы над составлением Свода, писал Уинтропу 22 декабря 1639 г.: «Нельзя оспаривать у народа его законных свобод. Однако вопрос ведь заключается в том, угодно ли будет Богу, если мы возбудим интерес низов к делам, право решать которые следует сохранить inter optimates penes quos est sancire leges (т. e. за аристократией, обладающей законодательной властью)».

Приводя эти строки, Паррингтон справедливо замечал, что Уорду были свойственны «ярко выраженные аристократические симпатии», что в нем «говорил юрист, протестовавший против нарушений судопроизводства, а не либерал, защищающий дело свободы». Прав был Паррингтон и тогда, когда там же заключил, что, «верный идеалам Ветхого завета», Уорд «в полном соответствии с духом теократии узаконил и ряд жесточайших установлений, извлеченных из кодекса Моисея»[489].

Соглашаясь с приведенным заключением американского ученого, мы считаем нужным подчеркнуть слова «в полном соответствии с духом теократии», ибо нас интересует не только вопрос, сколь жестоки были кары и какими идеалами руководствовался законодатель, но и вопрос о роли, которую он отводил церкви в системе общественных отношений Массачусетса. В цитировавшейся преамбуле Свода говорилось, что объявляемые и утверждаемые свободы есть залог мира и спокойствия, во-первых, церкви, а во-вторых, сообщества (государства)[490].

Из уже рассмотренных нами разделов Свода явствует, что законодательным органом и гарантом свобод являлось Общее собрание. За магистратом при этом оставались огромные полномочия. Он являлся высшей исполнительной властью. Свод не квалифицировал точно его функций (хартия определяла только основы его власти), и это расширяло возможности его влияния и маневрирования, возможности, укреплявшиеся традицией полновластия в области административной и тенденцией к регулированию церковных дел, несмотря на встречавшиеся в этом направлении трудности. Специальная статья Свода наделяла губернатора вторым голосом на случай, если голоса при решении вопросов — в собрании, суде, магистрате — разделятся поровну. Напомним, что магистрат являлся главным судебным органом. Его деятельность в этой области ограничивалась только вмешательством Общего собрания — в исключительных случаях — и точным указанием преступлений, ему неподсудных, которые карались смертной казнью.

Примечательно, что во время утверждения Свода свобод на Общем собрании депутат Хэторн, представлявший целую фракцию, настоятельно требовал введения систематизированного перечня наказаний за те или иные проступки и преступления. Члены магистрата встретили это требование в штыки. Их позицию Хэторн справедливо определил, как стремление к произволу (У, 11,49–50).

Какова же была роль церкви в общей системе общественных отношений, устанавливаемых Сводом? Кроме заботы о ней, выраженной в преамбуле, конкретно эта забота выражалась в специальной статье (ст. 95), которая именовалась «Декларация о церковных сводах, ниспосланных Господом Иисусом». Статья насчитывала 11 пунктов. Вопросам, связанным с верой и церковью, отводилось еще несколько статей. Ст. 58-я и 59-я, например, гласили: «Гражданская власть наделена полномочиями наблюдать за миром, порядком и христианскими правилами, соблюдаемыми каждой церковью в соответствии с Его словом, но гражданским, а не церковным путем»; «гражданская власть наделена полномочиями и свободой в отношении члена церкви в области гражданского права, по не имеет полномочий касаться церковных отношений, служб или интересов».

Статья 95 рядом пунктов подтверждала конгрегационалистский принцип построения церквей, состоявших из людей, которые придерживаются «ортодоксальных суждений». Пункты 5 и 11 предоставляли священникам право на проведение совещаний по церковным вопросам, в частности «для устранения заблуждений и нарушений, могущих возникнуть и распространиться в какой-либо из церквей». Иначе говоря, не называя этого, Свод легализировал местные и общеколониальные синоды. Компетенция их, однако, в силу подтвержденного принципа конгрегационализма, ограничивалась принятием рекомендательных постановлений.

Чрезвычайно важно отметить,

Прямое отношение к рассматриваемому вопросу имеют те «жесточайшие установления», о которых упоминал Паррингтон. За некоторым исключением преступления, караемые смертной казнью, совпадали с тем, что были записаны в «Образце правосудия по Моисею». Большинство из них относилось к религиозным преступлениям, и к каждому имелась ссылка на Ветхий завет.

Итак, в Массачусетсе религия присутствовала в публичном праве, и церковь в лице священников обладала не только духовным влиянием, но и политической властью, хотя формально на нее не посягала и формально ею не пользовалась. В целом заколы Свода о церкви отразили положение вещей, сложившееся ко времени их издания, когда в результате возникшей ранее борьбы оказалось восстановленным приблизительно то же равновесие сил и распределение функций между церковью и магистратом, которые установились во время первого синода массачусетских церквей 1637 г. То было положение, обеспечивавшее ортодоксальной церкви защиту со стороны магистрата, а магистрату — поддержку со стороны церкви на условиях, при которых церковь косвенно уступала магистрату долю своей организационной независимости, а священникам гарантировалось место непременной составной части «аристократии» и также непременное, но косвенное участие в управлении колонией.

При всех сделанных оговорках завершить рассмотрение Свода свобод можно было бы возвращением к тем суждениям о нем, которые цитировались выше из трудов отечественных и американских ученых и где принятие законов, составленных Натаниэлем Уордом, оценивалось как важное, положительное событие американской истории. Добавим к этому, имея в виду исследуемый нами период и именно историю Массачусетса, что указанные законы закрепляли за колонистами, в первую очередь за фрименами, ряд существенных прав, придавали большее, чем прежде, значение Общему собранию как законодательному органу, подтверждали конгрегационалистский принцип построения церквей, что при всем прочем было демократическим элементом в обществе колонии.

Свод свобод придал «государственному» устройству Массачусетса правовой характер и положил определенный предел власти теократической олигархии и авторитарным претензиям магистрата. Это была победа «демократической» части собрания, рядовых фрименов. Она, правда, не сломила режима олигархии. Доказательство тому — последующая история Массачусетса. Символом прочности этого режима являлось присутствие на посту губернатора с 1642 по 1649 г. Джона Уинтропа (умер на этом посту), а в 1644, 1649, 1651–1664 гг. — Джона Эндикотта. Напомним еще раз, что именно при Уинтропе начались «процессы ведьм». Паррингтон писал: «Если в Массачусетсе дело свободы и терпимости все-таки одерживало впоследствии победы, то произошло это вопреки ожесточенному сопротивлению теократии; демократия в Новой Англии ничем не обязана благочестивым новоанглийским магистратам»[492].

Что же в конечном счете определило появление Свода свобод 1641 г., его расширенного варианта 1648 г. и других вех, указывавших на наличие элементов демократии в колониальном обществе Массачусетса? Что разрушило «пуританскую Утопию», которую пытались воплотить в жизнь лидеры колонии? Что вызвало появление других колоний Новой Англии? Ответ на эти вопросы — развитие буржуазных отношений и связанная с этим социальная борьба; развитие буржуазных отношений, ускорившееся с началом революционных событий в метрополии, отношений, которые в местных условиях несли на себе ярко различимый теократический груз.

Пуритане Массачусетса, создавая «Новый Иерусалим», создали Новую… Англию: английскую — по национальному признаку ее поселенцев, американскую — по земле, на которой она находилась и в которую пустила прочные корпи, буржуазную (при всех отклонениях, меньших, чем в Виргинии и Новом Плимуте) — по возникшим в ней общественным отношениям, гибельную для ее коренных жителей — индейцев, окутанную пуританской ортодоксией.

МЭРИЛЕНД

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ЛОРД БАЛТИМОР, КАТОЛИК

Джордж Калверт родился в 1582 г.[493] в семье йоркширского землевладельца. Окончив Оксфорд, путешествовал, знакомясь с различными странами Европы и совершенствуя знание иностранных языков. Министр иностранных дел сэр Роберт Сесил, граф Солсбери, взял его к себе личным секретарем. В 1613 г. Джордж — клерк Тайного совета, в 1617 г. возведен в рыцарское достоинство, через два года назначен министром иностранных дел, с 1621 г. — лидер королевской партии в парламенте. При его руководстве внешней политикой страны шло сближение с Испанией. Он был одним из главных авторов плана женитьбы наследного принца Карла на инфанте. Провал этого плана и выдвинутые против Калверта обвинения в тайном сговоре с испанским двором сильно повредили его положению. В 1625 г. он отказался участвовать в составлении списка лиц, подозреваемых в отступлении от законов, которыми укреплялась англиканская церковь, и объявил о своей принадлежности к католической церкви. После этого государственная деятельность Калверта прервалась. Но он не лишился благосклонности ставшего тогда королем Карла I. Монарх разрешил ему продать занимаемый пост за 6 тыс. ф. ст., а кроме того, удостоил титула барона и лорда Балтимора, пэра Ирландии. Он остался членом Тайного совета.

Если политическая карьера Джорджа Калверта была до некоторой степени исключительной, то сочетание успехов на государственной службе с активностью в колониальных предприятиях было типичным для Англии того времени. Калверт — член Виргинской компании до дня ее роспуска. В качестве министра он — член Совета по делам колоний. С 1620 г. Калверт — владелец части о-ва Ньюфаундленд. Вскоре он отправил туда группу поселенцев, создавших колонию под названием «Эвалон». В 1627 г. лорд направился туда сам вместе с семьей. Однако колонизация сурового северного края оказалась непосильным делом. Лорд Балтимор перебрался в Виргинию. Здесь его встретили враждебно: в нем увидели претендента на власть в колонии. От него потребовали принести присягу на верность акту о супрематии. Он отказался и вернулся на родину.

В Лондоне лорд Балтимор рассказал Карлу I, что северная часть Виргинии пустует, и предложил заселить ее на свой счет. Король тут же пожаловал ему виргинскую территорию, лежавшую на север от р. Потомак. При этом монарх сам придумал название новой колонии — «Мэриленд» в честь королевы Генриетты-Марии. 15 апреля 1632 г. Джордж Калверт умер. 20 июня хартия на владение Мэрилендом была передана его старшему сыну Сесилу, второму лорду Балтимору[494].

СЕСИЛ КАЛВЕРТ, второй лорд Балтимор

Согласно хартии[495] пожалованная страна предоставлялась лордам Балтиморам в вечное наследственное пользование со всеми ее природными богатствами. В качестве особой милости колония «возводилась в ранг провинции». Ее «истинный и абсолютный» владелец, или собственник (proprietor), получал право издавать законы (должны были возможно больше походить на английские), вершить гражданский и уголовный суд, создавать вооруженные силы, вводить осадное положение, «вести войну, преследовать за пределами провинции, казнить или миловать, делать все, что входит в полномочия генерал-капитана армии», награждать титулами и знаками достоинства (иными, чем в

Жители провинции объявлялись «непосредственно английскими подданными». Они получали право на свободное рыболовство и строительство специальных сооружений для обработки рыбы (без ущерба для интересов лорда), на ввоз своих товаров в другие английские владения без каких-либо дополнительных пошлин, а также привилегию, освобождавшую их от королевских налогов на земли, имущество и товары.

Статут Мэриленда во многом отличался от статута знакомых нам колоний. Чтобы была понятней природа этого отличия, напомним, что хартию Мэриленда Карл I пожаловал, когда он с графом Страффордом и архиепископом Лодом вел наступательную политику, направленную на утверждение абсолютизма. Джордж Калверт являлся горячим сторонником такой политики. В хартии нашло отражение их общее стремление воспроизвести в Америке желаемые порядки. Не только предоставлением владельцу заморской провинции особых личных привилегий, — не в меньшей мере созданием условий земледержания.

Как в уже знакомых нам случаях, территория Мэриленда принадлежала лорду не на правах рыцарского держания, а в форме «свободного и обычного сокеджа» с обязательством отчислять королю ⅕ добытых золота и серебра, а также доставлять ежегодно в Виндзор две индейские стрелы. На этом сходство кончалось. В хартии Мэриленда в качестве образца держания упоминался не манор Ист-Гринвич в графстве Кент, а «епископство, или графство-палатинат Дэрхемское». Принципиальное различие. Свободный сокедж, мы знаем, — льготная форма феодального держания земли, предполагавшая квит-ренту, но близкая к частнособственническому владению. Виргинцам удалось превратить квит-ренту на время в условный институт, пилигримы отделались от нее, а создатели Массачусетской компании избежали упоминания о ней в своей хартии.

В случае с Мэрилендом дело обстояло иначе. Право свободного сокеджа предоставлялось собственнику провинции, обладавшему к тому же согласно привилегиям графства-палатината (пфальцграфства) маноральными правами, которые делали его феодальным сеньором государства в государстве[496]. Как говорилось в хартии, лорду предоставлялись «вечные, полные и абсолютные свобода и право» жаловать землю в любом количестве и не от имени короля (так делалось в других колониях), а от своего собственного на любых угодных ему условиях (по любой цене, за арендную плату, квит-ренту и на правах лена), на любое время (навечно, на несколько поколений, пожизненно, на определенный срок). Более того, собственник пользовался привилегией создавать маноры с уже отжившими или отживавшими в Англии институтами: судами (куриями) баронов и фрэнк-пледжем[497].

Единственной и относительной данью времени был пункт, который предписывал, чтобы при введении законов владельцы провинции, «действуя по своему усмотрению», тем не менее считались с «советами и согласием фрименов указанной провинции, или большей части их, или их делегатов и депутатов». Условия, при которых фримены могли давать советы, соглашаться или не соглашаться с законами, были весьма жесткими. Лорд имел право собирать фрименов, или фригольдеров[498], как их часто именовали потом в Мэриленде, «тогда и так часто, как это потребуется», «в такой форме и в таком виде, как ему и его наследникам это покажется наиболее удобным». При этом делалась оговорка, позволявшая лорду, не созывая собрания фрименов, издавать временные законы (ордонансы). Они, однако, не могли касаться прав на движимое и недвижимое имущество, включая земельные владения фрименов — фригольдеров, а также уголовных дел, наказуемых отсечением членов или лишением жизни. Эти ограничения не меняли того факта, что право фрименов на участие в законодательстве было в сущности поминальным. Упоминание о нем в хартии делалось, вероятно, в качестве приманки для будущих колонистов, которые могли слышать о существовании представительных учреждений в Виргинии, Новом Плимуте и Массачусетсе.

А. С. Самойло писал: «Неограниченная власть лорда-собственника Мэриленда, превосходящая власть короля на свой домен в Англии, встретила возражения даже в Тайном совете. Там было высказано мнение об опасности предоставления таких широких прав лорду-собственнику без оговорки о возможности для населения колонии апеллировать к королю в качестве высшей, последней инстанции, „как это должно быть по закону“. По хартия была уже утверждена королем и не подверглась изменению.

Предоставление всей полноты государственной власти в Мэриленде лорду-собственнику свидетельствовало о величайшем доверии и расположении Карла I к лорду Балтимору и о явном намерении короля создать в американских колониях очаг феодализма и католицизма, надежное убежище для покидающих Англию католиков, которых ненавидел английский народ»[499].

Этот вывод слишком категоричен, и в нем есть доля преувеличения. Последнее, в частности, относится к утверждению о власти лорда, «превосходящей власть короля», и, что пас больше интересует, к утверждению о создании очага католицизма[500], «надежного убежища для покидающих Англию католиков, которых ненавидел английский народ». Остановимся вначале на словах: «…которых ненавидел английский народ».

Католики составляли часть английского народа, хотя и не очень значительную. Если остальная часть — вряд ли вся — испытывала ненависть к католикам, то следует все же заметить, что, будучи справедливой по отношению к тем, кто являлся проводником испанского влияния или влияния Ватикана, к тем, кто замышлял кровавое сведение счетов, ненависть эта была слепой и несправедливой по отношению к тем католикам, преимущественно простого звания, которые подчинялись семейной религиозной традиции или искренне верили в святость римского престола.

Необходимо помнить также, что «англокатоличество» Лода и симпатии Карла I к католицизму вовсе не были католицизмом в прямом смысле этого слова. Король и архиепископ извлекали из католицизма то, что, как им казалось, служило церковному единообразию, супрематии английского короля и английскому абсолютизму[501]. Иначе зачем Карлу I было отпускать католиков в Америку и лишать себя верных союзников, если он предполагал вернуть страну в лоно римской церкви? Если он не предполагал этого, то английские католики, обосновавшись в Америке, могли стать союзниками католических королей Испании и Франции.

Как видно, Карл I не собирался делать первого и не верил во второе. Кроме того, начало 30-х годов не было временем, когда католики испытывали особые притеснения и более, чем когда-либо, нуждались в «надежном убежище» где-то за пределами Англии. Одно из доказательств того — судьба Джорджа Калверта. Переход в католичество не помешал ему стать лордом, бароном, пэром и владельцем Мэриленда. Ни первый, ни второй лорды Балтиморы никогда не проявляли себя католиками превыше всего, но всегда — преданными слугами английского короля. Однако, что важнее общих рассуждений, хартия, хотя и называла лорда покровителем церквей и поручала ему возведение церковных зданий, одновременно прямо и недвусмысленно требовала, чтобы все церкви Мэриленда «отправляли службу и следовали вероучению в соответствии с церковными

Таким образом, приведенное категорическое утверждение А. С. Самойло о религиозных мотивах колонизации Мэриленда не представляется обоснованным. Но сам факт католической эмиграции или попытки такой эмиграции — вполне законный повод если не для категорических утверждений, то для предположений.

Пожаловав Мэриленд лорду Балтимору на чрезвычайно льготных условиях, Карл I, несомненно, проявил к лорду, говоря словами Самойло, «величайшее доверие и расположение». Пожаловав колонию католику, король не мог, конечно, сомневаться в том, что ее владелец поможет католикам, которые пожелали бы покинуть Англию, обосноваться в Америке. Он не мог сомневаться также в том, что руководителями колонии окажутся родственники и друзья лорда, тоже католики. Очевидно, король не ждал измены. Кроме того, ему, может быть, хотелось иметь на стыке Виргинии и Новой Англии, проявлявших излишнюю, с его точки зрения, самостоятельность, провинцию, возглавляемую верным человеком, провинцию, которая по религиозной принадлежности была бы им враждебна. Недолюбливавшие друг друга и опасавшиеся друг друга колонии неизбежно больше зависели бы от метрополии, куда вынуждены были бы обращаться в случае споров и разногласий. К тому же лорд Балтимор брался заселить пустовавшую территорию, к северу от которой голландцы уже создали Новые Нидерланды, а шведы с 1631 г. начали создавать Новую Швецию. Иначе говоря, образование провинции Мэриленд, принадлежавшей верному человеку, хотя и католику, могло иметь для короля определенный смысл без обязательного намерения насаждать в Америке католицизм, что было бы до известной степени опасным.

Что касается лорда, то о его намерениях автор книги «Церковные и государственные проблемы в Мэриленде» Элберт Уорвик Берлин писал следующее: «Несомненно, первый лорд Балтимор, собираясь основать колонию в Новом свете, был движим религиозными мотивами. Однако трудно найти доказательства того, что он или его сын Сесил рассматривали колонию Мэриленд как убежище для преследуемых католиков. Тем более является фактом, что католиков в то время в Англии не преследовали»[503]. В этом утверждении, как и в упоминавшемся утверждении А. С. Самойло, слишком много категоричности[504].

Верно, что религиозные мотивы играли роль в решении лорда основать колонию. Однако, говоря словами самого Берлина, не менее трудно найти доказательства того, что лорд, «несомненно… был движим религиозными мотивами». Такие мотивы, ссылаясь на хартию, еще в прошлом веке отвергал Джон Эндрю Дойл[505], очень сомневается в них и наш современник Уэсли Ф. Крэвен[506]. Мы помним, что Джордж Калверт, подобно многим людям его положения и достатка, проявлял интерес к колонизационным предприятиям еще до принятия им католицизма. Поэтому с достаточным основанием можно сказать: первый лорд Балтимор, несомненно, был движим страстью к обогащению. Американский исследователь Юджин Ирвинг Маккормак еще в 1904 г. писал, что многие авторы, сосредоточивая внимание на религиозной проблеме, «явно упускали из виду основную цель планов лорда Балтимора, которая затмевала все другие, а именно — получение дохода»[507]. Маккормак приводил убедительные доводы в подтверждение этой мысли. Ее разделяют современные исследователи[508].

Слишком категоричен Берлин и в другом. Верно, что в 30-х годах католиков в Англии не преследовали столь жестоко, как во времена Елизаветы или после «Порохового заговора» 1605 г. Тем не менее они находились в стесненном положении, в положении людей, подозреваемых в возможной измене. Иначе вряд ли возникла бы вообще идея католической эмиграции в Америку. (Тогда для всех уже было очевидно, что жизнь в колониях трудна и не сулит Эльдорадо.) Иначе вряд ли враги лорда Балтимора, желая помешать его предприятию, сразу бы начали, как это случилось, использовать антикатолические настроения своих сограждан. С последнего обстоятельства мы и начнем изложение событий, связанных с колонизацией Мэриленда. Знакомство с ними даст возможность с большим основанием судить о затронутых проблемах.

Уже упоминалось, что виргинцы вынудили Джорджа Калверта выехать из своей страны, боясь, что, оставшись там, он сможет получить ее в свое владение и управлять ею по образцу Эвалона[509]. Известие о предоставлении лорду Балтимору хартии на Мэриленд вызвало в Виргинии бурю негодования, особенно возмущался виргинец Клейборн, основавший факторию на о-ве Кент (вошел во владения лорда) и действовавший там с помощью и от лица влиятельных лондонских купцов[510]. Обосновывая свои права, он ссылался на торговую лицензию, полученную от короля 16 мая 1631 г.[511] Лицензия эта, однако, не давала прав на владение территорией[512]. Поэтому претензии Клейборна были отвергнуты, как и протест Виргинского совета. Король заявил назидательно: «Земли там достаточно для многих тысяч людей, а работа спорится лучше, когда много рук и помощников»[513]. Тайный совет (Звездная палата?) 3 июля 1633 г. утвердил хартию лорда Балтимора и предписал, чтобы колонисты Виргинии и Мэриленда жили в мире и помогали друг другу «во всех случаях, как это полагается подданным одного короля и соответствует целям единого государства». Не очень веря в действенность своего предписания, Тайный совет для сближения интересов колоний разрешил им свободную торговлю между собой, а для предотвращения большой междоусобной войны запретил под страхом суровых наказаний в любой спор втягивать пограничные индейские племена[514]. 12 июля 1633 г. король направил письмо губернатору Виргинии. Он повелевал оказывать колонистам Мэриленда всяческое содействие, в частности продажей им скота и продуктов, а также проявлять в отношении лорда Балтимора все уважение, «подобающее человеку его ранга и достоинств», человеку, который пользуется королевским «благоволением и благорасположением»[515].

Так, еще не создав колонии, лорд Балтимор вступил в борьбу за ее существование. Первый бой — в правовой области, пользуясь покровительством короля и связями в Тайном совете, он выиграл. Но одновременно он вел другой — в области религиозной. Его обвиняли в намерении создать чисто католическую колонию, которая, утверждали его враги, непременно станет союзницей католических королей, отпадет от Англии. Эти обвинения перешли потом в литературу того времени, особенно протестантскую, укрепляя версию об «очаге католицизма»[516], позже получившую широкое хождение.

Что действительно известно? Известно, что лорд Балтимор был католиком. Известно, что он был близким другом Эндрю Уайта — члена действовавшей тайно иезуитской миссии в Англии. Предполагается с достаточным основанием, что два иезуита были с лордом в Эвалоне[517]. Документы говорят о том, что лорд Балтимор переписывался с провинциалом ордена иезуитов в Англии Ричардом Блаунтом, а также с генералом ордена; он советовался с ними и просил назначить в создаваемую колонию нескольких священников[518]. Отвечая лорду, Блаунт развивал аргументацию, которой, как видно, предполагалось отвести обвинения в государственной измене, подготавливаемой якобы английскими католиками: свобода вероисповедания для католиков Мэриленда явится гарантией их верности

Брошюра называлась «Описание колонии лорда барона Балтимора в Мэриленде, лежащей близ Виргинии; описание, в котором дается представление о характере, положении и состоянии страны, а также о ее многочисленных достоинствах и источниках богатства»[521]. Это знакомый нам по Виргинии и Новой Англии вид документа. В наши дни его назвали бы рекламным проспектом. В нем говорилось, что первостепенная задача колонизации — нести в Америку «знание об истинном Боге, свет Евангелия и истины». Никаких уточнений относительно «истины» не делалось. В то же время уточнялось то место хартии, где говорилось о характере землевладения в Мэриленде. Предусматривалось создание крупных владений феодального типа, принадлежавших состоятельным людям. За образец бралось владение, приобретаемое за единовременный денежный взнос в 100 ф. ст., достаточный для снаряжения и отправки пяти колонистов. Такой взнос давал право на «2 тыс. акров хорошей земли» независимо от того, поедет или не поедет в Америку хозяин этого надела. Допускалась возможность большего и меньшего взносов с соответствующим изменением размеров владения, а также коллективные взносы. Каковы будут условия держания, как будет вестись наделение колонистов землей, могут ли надеяться на получение надела сервенты, в документе не указывалось. Будущим хозяевам маноров за получением информации о льготах и привилегиях предлагалось «явиться к вышеуказанному барону».

Чтобы утвердить свои права на Мэриленд, оспариваемые виргинцами, лорд спешил начать колонизацию. Не дожидаясь, когда будут собраны все необходимые средства и люди, он решил отправить первый отряд, взяв на себя подавляющую часть расходов. Это обошлось ему в 40 тыс. ф. ст. Но лорд был не один. В деле участвовали его брат Леонард Калверт, сэр Ричард Лечфорд и другие, имена которых неизвестны. Справедливо замечание Эдварда Эгглстона, сделанное им еще в 1896 г.: «Второй лорд Валтимор имел партнеров в финансовом риске по организации предприятия, но хотя мы встречаемся с рядом намеков на людей (adventurers), которые были заинтересованы в колонии даже через 20 лет после ее основания, эти люди были в высшей степени молчаливыми партнерами; их имена нигде не значатся, и нам остается только предполагать причины их заинтересованности в Мэриленде»[522].

В октябре 1633 г. в Грейстенде готовыми к походу стояли два корабля: «Арк» (водоизмещением 350 т) и «Дав» (пиннаса). Однако самого лорда Балтимора там не было. Он оставался на родине, чтобы бороться с теми, кто мог оговорить его перед королем и так лишить полученной хартии[523]. Начальником экспедиции, губернатором и генерал-капитаном Мэриленда лорд назначил Леонарда Калверта, а его советниками (commissioners) — Джерома Хаули и Томаса Корнуоллса. Другой брат лорда, Джордж Калверт, ехал простым колонистом. Когда корабли намеревались покинуть Грейстенд, их выход был задержан[524]. В Тайный совет поступили сведения, что не проведена надлежащая проверка и что капитаны не имеют бумаг, удостоверяющих законность экспедиции. Был пущен слух о намерении ее руководителей передать Мэриленд Испании. Отплывавших обязали принести присягу на верность королю. Примечательно, что в тексте присяги не было упоминания о супрематии, говорилось лишь об отсутствии у папы римского каких-либо прав на лишение английского короля его прерогатив. Заканчивалась присяга дипломатичной формулой, согласно которой присягавший подтверждал свои обязательства лояльного королевского подданного «в соответствии с истинной христианской верой»[525].

Корабли, перешедшие к этому времени в Каус (о-в Уайт), приняли на борт скрывавшихся там иезуитов. «Около 10 часов утра 22 ноября 1633 года, в день св. Цицилии, подгоняемые северным ветром, мы вышли из Кауса», — записал руководитель монахов, автор «Краткого рассказа о путешествии в Мэриленд»[526], являвшегося одновременно — в его варианте на латинском языке — отчетом для генерала ордена иезуитов.

Лорд Балтимор, сообщая своему другу графу Страффорду об отплытии кораблей и преодоленных в этой связи трудностях, заканчивал письмо: «Уехали два моих брата и почти 20 других очень достойных джентльменов, а с ними — 300 работников (laboring men), всем хорошо обеспеченные»[527].

Хотя приведенный отрывок взят из письма главного действующего лица, цифры, заключенные в этом отрывке, не считаются точными. Насколько можно судить, точных данных о числе и составе экспедиции вообще не имеется. В «Рассказе о Мэриленде», написанном зятем лорда и изданном в 1635 г., эти цифры уже значительно изменены: около 200 человек, 17 джентльменов[528]. Исходя из названных цифр и различных косвенных данных, принято считать[529], что экспедицию составили приблизительно 200 человек; что все джентльмены, входившие в нее, и, может быть, часть колонистов-фрименов были католиками; что остальные колонисты — в основном сервенты и наемные специалисты — были… протестантами; что сервенты составляли большинство ехавших с экспедицией поселенцев; что католиков и протестантов было приблизительно поровну[530].

Казалось бы, состав экспедиции служит почти прямым опровержением тех обвинений, которые выдвигались против лорда Балтимора в далекие времена создания Мэриленда, и последующих утверждений немалого числа историков о намерении владельца провинции создать в Америке «очаг католицизма». Важной опорой такого опровержения могут служить также «Инструкции лорда Балтимора колонистам»[531]. Пункт первый этих инструкций, данных отъезжавшим руководителям экспедиции, предписывал, «чтобы во время их путешествия в Мэриленд они проявляли всемерную заботу о поддержании единства и мира среди пассажиров, не допуская ссор, а также оскорблений кого-либо из протестантов, на что те могут пожаловаться позже в Виргинии или в Англии, и чтобы для этого они обеспечили возможность исполнения всех обрядов римско-католической религии наиболее частным образом, а также чтобы они проинструктировали всех католиков не вступать ни в коем случае в дискуссии по вопросам религии, и чтобы… обращались с протестантами со всей возможной мягкостью и благорасположением, диктуемым справедливостью. И это требование должно соблюдаться на суше столь же строго, как и на море».

Почему мы сказали «почти»? Во-первых, до конца и по сию пору не известны замыслы лорда Балтимора. Во-вторых, цитировавшийся пункт инструкций можно, не зная последующей истории Мэриленда, принять только за дипломатический ход. Ведь в составе экспедиции были католические священники, да еще монахи-иезуиты и ни одного протестантского священника.

Но если было намерение создать в Мэриленде «очаг католицизма», то как в экспедиции оказались протестанты, да еще составлявшие половину ее участников?

Присутствие на кораблях протестантов, а в «Инструкциях» — цитировавшегося пункта дали некоторым историкам повод для предположения, что

Почти 100 лет назад автор главы о Мэриленде в обширном труде «Повествовательная и критическая история Америки» сумел подойти к вопросу осторожнее Айвза, хотя и грешил излишней высокопарностью стиля: «К славе лорда Балтимора и к славе провинции случилось так, что с самого начала всем пришельцам туда была гарантирована совершенная свободахристианского(подчеркнуто нами. —Л. С.) вероисповедания»[534]. Он продолжал: «То, что такое великодушие являлось истинной мудростью и содействовало заселению провинции, вовсе не значит, что оно было продиктовано желанием тех, кто его проявил, вовсе нет — это было лишь просвещенным эгоизмом»[535]. Можно спорить о термине «просвещенный эгоизм», по за словами автора этих строк — верная мысль о том, что лорд Балтимор был вынужден проводить политику веротерпимости[536]. Как писал Фиске, тоже много лет назад, можно составлять план создания в Мэриленде «желанного убежища» для католиков и именно для этого ввести там веротерпимость[537]. «Основатели Мэриленда были практичными людьми и составляли план в соответствии с возможностями, а положение было безвыходным. Веротерпимость и покровительство были единственным, на что могли надеяться английские католики, отправляясь на другой конец света», — формулировал Эгглстон[538].

Создание «очага католицизма» независимо от того, что замышляли король и лорд Балтимор, должно было натолкнуться на серьезные препятствия. Ни о каком громогласном объявлении нельзя было и думать. Недаром скрывались партнеры Балтимора. Недаром скрывали иезуитов. Нельзя было объявить даже о свободе католического вероисповедания. Прав Фиске: «Любое упоминание о терпимости в отношении католиков с самого начала разрушило бы весь план. Поэтому слова хартии были соответственно неясными»[539]. Авторы английского «Словаря национальных биографий», касаясь того же вопроса, утверждали, что статья хартии, «требовавшая, чтобы все церкви и места богослужений в Мэриленде действовали и организовывались в соответствии с законами Англии… доказывает, что только англиканская церковь рассматривалась в качестве единственно законной церкви»[540]. Так или иначе «очаг католицизма» или «желаемое убежище» должны были существовать во всяком случае полулегально. Но, что главное, — они не могли существовать без протестантов!

Католики составляли в Англии незначительное меньшинство. Они принадлежали в основном к привилегированным слоям общества. Джентльмен-католик, не считая его ближайшего окружения, жил обычно среди протестантов, пользовался их трудом и услугами. При попытке создать в Мэриленде «желаемое убежище» исключительно для католиков такой джентльмен должен был, приехав в Америку, полагаться только на свои силы. Опыт показывал, что этого недостаточно, особенно если человек обременен семьей. Чтобы решиться на отъезд, нужно было быть фанатиком своей веры, испытать гонения и скитания (например, пилигримы, основавшие Новый Плимут) или дойти до полного непринятия существовавшего режима и глубоко проникнуться идеей создания нового общества (это случилось с пуританами, эмигрировавшими в Массачусетс). Во всяком случае стимул должен был быть весьма ощутимым, материальным или духовным, материальным и духовным. Был ли такой стимул?

Католики не принимали англиканизма, но политический режим, поддерживаемый при Карле I, их более или менее устраивал. При этом заигрывания короля с Испанией и Францией, его женитьба на католичке и многое другое если не давали оснований надеяться на полную терпимость по отношению к ним, то и не давали повода к отчаянию. Был затруднен, но не был окончательно закрыт доступ к высоким постам, оставались в руках имения и другое имущество. Словом, положение было, несомненно, стесненным, но не безнадежным. Пример тому — сам лорд Балтимор.

Католицизм, связанный с традиционными вековыми представлениями, ориентировал людей, в отличие от самоутверждавшегося тогда пуританизма, более на консервацию старого, чем на поиски и строительство нового. Католики были склонны скорее создавать заговоры или уповать на помощь католических королей, чем вступать на неведомые пути. Даже в очень тяжелые для них времена Елизаветы они не пошли дальше двух-трех неловких и неудавшихся попыток составить экспедицию своих единоверцев для поисков «желанного убежища» в Америке[541]. Та очень незначительная эмиграция католиков, которая имела место при Елизавете, направлялась в Испанию и Францию и состояла в основном из высокородных и высокопоставленных лиц. Тогда, правда, Америка казалась более недоступной. Теперь имелся опыт ее колонизации. Зато не было прежних гонений. Словом, экспедиция католиков в Мэриленд могла состоять лишь из небольшого числа фанатиков или чем-то особенно обиженных людей. Но их в лучшем случае хватило бы на деятельность, подобную миссионерской. Требовалось же освоение и заселение большой заморской страны, от которой лорд к тому же ждал пополнения своих доходов.

Выход был один — взять с собой людей, способных и вынужденных работать. Поэтому, кроме 20 (17) джентльменов, остальные 300 (200) членов отплывшей в Мэриленд экспедиции были в основном сервентами и наемными специалистами. Поэтому земля предоставлялась не за деньги или акции, а за отправленных людей. Поэтому всего за пять ввезенных в колонию поселенцев можно было получить надел в 2 тыс. акров и привилегии лорда манора. Поэтому в «Рассказе о Мэриленде» имелся специальный раздел «Расчет работы сервента и выгоды, которые от этой работы могут быть получены — во всяком случае те, которых можно добиться за первый год». В этом разделе приводились цифры, указывались направления хозяйственной деятельности, исчислялись возможные прибыли и намечались рынки сбыта изготовленной продукции. После памятки о полезных и необходимых в колонии вещах следовал раздел под названием «Руководство к выбору сервентов». Оно начиналось рекомендацией брать с собой сервентов «в возможно большем числе», особенно владевших какой-либо специальностью, в первую очередь плотников; «но всякий трудолюбивый и трудоспособный молодой человек, любящий работу и старательный, даже если он не имеет специальности, будет полезен своему хозяину». Даже умерший в дороге сервент не был слишком накладен, так как предметы, купленные для его снаряжения, и предназначенное для него продовольствие «могут быть проданы в той стране с выгодой»[542].

Однако в тогдашней Англии сервентов можно было набрать, не считая некоторых возможных исключений, только из протестантов. Поэтому так и случилось, что экспедиция,

Примечательно, что, позаботившись снарядить для путешествия в Америку около 300 человек, «всем хорошо обеспеченных», лорд отказал в какой-нибудь специальной материальной помощи, даже тайной, самым рьяным из возможных поборников создания «очага католицизма» — иезуитам. Они ехали на общих основаниях. Тогдашний новый провинциал английских «воинов Иисуса» Кнотт считал это «тяжелыми условиями, не соответствующими их положению»[544]. Лорд был католиком, по он был и «adventurer», т. е. человеком, идущим на материальный риск ради создания прибыльного предприятия. Что говорить о Сесиле Балтиморе, когда, как мы увидим, иезуиты — воинствующий авангард католицизма — предпочтут хозяйственную деятельность чисто миссионерской. «Очаг католицизма» если и мыслился, то лишь постольку, поскольку…

Важно отметить, что не так, видно, была велика «ненависть английского народа» к католикам (Самойло), чтобы помешать протестантам поехать с ними за моря, да еще под их начальством. Гнет, испытываемый теми и другими, был неодинаков, но и те и другие хотели от него избавиться. Гонимые за свои религиозные убеждения и гонимые бедностью и за бедность предпочитали вместе искать счастье в Америке, чем оставаться на родине. На время они преодолевали свою религиозную вражду, частично забывали о разделявшем их социальном положении. Им предстояло во многом разочароваться, но, по необходимости, приобрести и положительный опыт совместной жизни.

Мы помним, что у лорда были противники. Поэтому он в «Инструкциях» предупреждал руководителей экспедиции о возможности появления среди путешественников заговорщиков, «призванных помешать осуществлению экспедиции» (п. 2). Главную же опасность лорд видел во враждебных происках виргинцев. Он не рекомендовал бросать якорь у виргинских берегов (п. 3), советовал всеми силами налаживать с Виргинией добрососедские отношения, как-нибудь прельстить Клейборна, используя, в частности, посредниками членов экспедиции «приверженцев Англиканской церкви» (п. 4–5, 8, 15).

Наряду с прочим лорд Балтимор делал несколько хозяйственных распоряжений. Он предписывал «обязать всех колонистов построить в месте поселения дома, обозначив предварительно расположение улиц и предоставив за домом участок для сада — в соответствии с местом расположения, величиной построек и общим вкладом в дело. Это возлагается на усмотрение губернатора и советников, но желательно предоставление отчета о произведенном наделении земельными участками, чтобы лорд мог судить, все ли удовлетворены по справедливости» (п. 10).

«Как только окажется удобным, — говорилось далее, — следует, чтобы землемер Роберт Симпсон размежевал и выделил такие участки земли как в городе, так и за его пределами, какие соответствуют вкладу каждого из колонистов и условиям страны, что позже будет подтверждено выдачей патентов, утвержденных лордом. Прежде всего и в городе, и в деревне должны быть выделены земли для самого лорда (и его наследников) в соответствии с числом людей, которых он послал в этот первый годза свой счет.Этим лорд и ограничится в первом своем поселении, хотя он смог бы установить для себя другие нормы; он делает это для того, чтобы оказать возможно большее уважение и предоставить возможно больше удобств первым колонистам — до всех последующих пожалований» (п. 11). И наконец: «Следует заставить всех колонистов использовать их сервентов для возделывания земли, посева и посадки необходимых сельскохозяйственных культур для нужд пропитания, до того как колонисты займутся разведением чего-нибудь другого. За этим следует следить ежегодно, каждый раз учитывая необходимый для нужд колонии размер посадок продовольственных культур» (н. 12).

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ПЕРВЫЕ ГОДЫ ПРОВИНЦИИ

Плавание «Арк» и «Дав» началось неудачно. Едва они вышли в море, как началась буря. Отнесенный ветром, «Дав» отстал. «Арк» оказался в Бискайском заливе. 29 ноября разразился жестокий шторм, достигший на другой день силы урагана. «Около 10 часов вечера, — рассказывал позже Эндрю Уайт, — черная туча обрушила на нас ливень, а подувший неистовый ветер с такой силой натянул наш еще не окончательно спущенный парус, что необходимо было срочно от пего освободиться. Не успели мы этого сделать, как страшный порыв ветра разорвал его сверху донизу, отшвырнув половину в морскую бездну. Это заставило дрогнуть самые мужественные сердца, даже у моряков, которые говорили, что были свидетелями кораблекрушений и при менее страшной непогоде. Все католики пали на колени, молясь, исповедуясь и каясь. Без парусов, неуправляемый, оставленный на волю ветра и волн корабль, подобно беспомощной посудине, болтался на поверхности океана… пока установившаяся спокойная погода не освободила нас от всех этих ужасов».

Примечательно следовавшее за этим рассказом рассуждение: «Это избавление убедило нас в благоволении к нам Бога, а также к мэрилендцам, отступившим от истинной веры…»[545]. Рассуждение, подтверждающее высказанную ранее мысль о взаимной заинтересованности и общих невзгодах как почве для ростков веротерпимости. Тем более, что рассуждение принадлежало иезуиту, а уж он-то отправился в путешествие наверняка с целью насаждения в Мэриленде католицизма.

Буря настолько задержала «Арк», что капитан едва не довернул обратно. Прибыть в Америку в разгар зимы боялись, а просить приюта у виргинцев не хотели. «Что касается Виргинии, — размышлял Уайт, — мы ждали там только неприятностей, хотя у нас и было королевское письмо к тамошнему губернатору… Что касается дикарей, то мы опасались, что они будут вести себя но отношению к нам так, как их подучат наши английские недоброжелатели; имея перед собой такие перспективы, испугались рисковать судьбой нашей колонии. Поэтому было решено идти к Барбадосу…»[546].

Миновав рыскавшие в тех морях испанские дозоры, «Арк» достиг острова. Губернатором Барбадоса был брат советника Хаули. По приняли путешественников прохладно и постарались нажиться за их счет, продавая втридорога необходимое им продовольствие. Кроме того, на острове ждали нападения испанцев и только что раскрыли заговор сервентов, «которые задумали убить хозяев и стать свободными, после чего они собирались захватить первый же подошедший к острову корабль и уплыть на нем»[547]. Едва представилась возможность, покинули Барбадос.

Благополучно прошли французскую Вест-Индию, но плыть прямо в Мэриленд не рискнули. 27 февраля бросили якорь у мыса Комфорт в Виргинии, где простояли неделю под жерлами орудий, принятые более чем недоброжелательно. Клейборн сообщил руководителям экспедиции о дошедших слухах: испанцы накануне вторжения в Мэриленд, тамошние индейцы готовятся к войне с ними. Клейборн предостерегал, что по неведению индейцы могут напасть на прибывших англичан. «Слух, скорее всего, был пущен им самим», — замечал Уайт[548].

Единственное, в чем виргинцы пошли навстречу своим соотечественникам, — сдали им в аренду

«Арк» и «Дав»

Сент-Клемент был слишком мал для основания на нем главного поселения. Решили построить там форт для защиты входа в реку, а самим перебраться — в другое место. К этому времени наконец подошел и «Дав». Губернатор Леонард Калверт на двух пиннасах отправился на разведку вверх по р. Потомак. Индейцы, встречавшиеся на пути, вначале избегали общения и при виде чужеземцев скрывались в лесу. Постепенно, однако, привыкли к их присутствию и стали проявлять знаки дружеского внимания, «будучи, как в общем все они, по природе своей очень доброжелательными и радушными», — записал Уайт[550].

Пройдя по реке несколько миль, корабли достигли владений «императора Паскатовея»[551] — наиболее влиятельного индейского вождя тех мест. Калверт встретился с ним. Паскатовей разрешил англичанам расположиться на своей территории. Договор отметили стрельбой из пушек, чел! пришельцы, кроме прочего, вероятно, хотели показать свое могущество. После этого Калверт, оставив корабли и пересев на шлюпку, спустился но Потомаку до притока, который назвали «Сент-Джордж». В 4–5 милях вверх от устья притока и в миле от берега губернатор облюбовал место для поселения. «Это место он нашел расположенным очень удобно для основания города: плодородная земля, свежий воздух, река образует спокойную гавань для кораблей любой грузоподъемности; чистая вода и строительный лес — в изобилии, а кроме того, природа создала так, что место это при самых небольших усилиях можно сделать неприступным для любого врага»[552], — передавал о случившемся автор «Рассказа о Мэриленде».

Поселение назвали «Сент-Мэри». Датой его основания принято считать 27 марта 1634 г. Там была индейская деревня вождя Йоакомако, который уступил англичанам не только занятую деревней территорию, но и прилегавшие к ней обработанные поля. Уайт писал: «Чтобы устранить какой-либо повод к недовольству и не вызвать неприятностей, мы купили у индейцев территорию в 30 миль — за топоры, мотыги, куски материи и большие ножи, которые мы называем Аугуста-Каролина. Это сделало их более склонными к общению с нами, тем более что они вели войну против сасквасаханноков». И далее: «…эти бедные души ежедневно с нами и приносят нам индюков, куропаток, устриц, белок, а также кроликов, хлеб и т. д.; они всегда спешат нам на помощь с доброй улыбкой на лице: во время рыбной ловли, охоты, в случае беды или когда нам что-нибудь понадобится». Свое письмо монах заканчивал словами: «Это не только место, обещающее благополучие, но и в высшей степени приятное место»[553].

Разгрузив корабли, начали устраиваться. Жили в хижинах, оставленных индейцами, которые снабдили новоселов также зерном. В «Рассказе о Мэриленде» неоднократно подчеркивалось, что удачное и быстрое основание колонии, ставшей прочно на ноги уже через полгода и не пережившей, как другие, голодного периода, прежде всего обязано установлению добрых отношений с индейцами. Специальная глава «Рассказа» (V) посвящена этой теме, где, в частности, говорится: «Опыт учит нас, что при хорошем и доброжелательном отношении местные жители оказываются не только миролюбивыми, но и дружелюбными, и всегда они оказывали англичанам Мэриленда и Новой Англии всевозможные добрые услуги, какие всякий сосед и друг оказывает в самых цивилизованных странах христианского мира»[554].

Для удачного основания колонии сыграл свою роль и другой опыт, приобретенный англичанами, — ведения хозяйства на американской земле[555].

Когда колонисты закончили строительство первого здания — склада для храпения припасов, к ним с визитом явился губернатор Виргинии, проявивший максимальную лояльность. Тогда же посетил Сент-Мэри вождь соседнего племени Патуксент. Как передавал автор «Рассказа о Мэриленде», индеец, пораженный всем увиденным и благодарный за хороший прием, будто бы сказал: «Я так люблю англичан, что если бы они пришли убить меня, то, останься у меня возможность произнести хотя бы несколько слов, я приказал бы своему народу не мстить за мою смерть, так как я знаю, что они могли бы сделать это только в случае моей собственной вины»[556].

Проводили гостей и продолжали обживать занятое место. Строили дома, «дворец губернатора», укрепления. С помощью индейцев следили за посевами, ловили рыбу, охотились. Совершали на «Дав» разведывательные плавания. Начали торговать с соседними племенами, а затем с бостонцами. Весной из Англии прибыло пополнение, запасы товаров и продовольствие. Монахи превратили в капеллу предоставленный им индейский дом, завершив этим основание в Мэриленде иезуитской миссии. Еще до этого они установили связи с индейцами, намереваясь приступить к обращению их в христианство.

Начало Мэриленда, несомненно, было счастливым, особенно если вспомнить начало других английских колоний. Тенью на всем, однако, лежали отношения с виргинцами, прежде всего с Клейборном, чьи люди занимали о-в Кент. Там находилось несколько торговцев, 22 сервента, один священник и один негр. В их распоряжении была пиннаса. Эти люди являлись конкурентами мэрилендцев в меховой торговле с индейцами. Они подстрекали индейцев против людей лорда Балтимора, могли стать поджигателями религиозной вражды в его владении. Калверт обратился к губернатору Виргинии Харви с официальной жалобой. Назначили следственную комиссию. По словам очевидца капитана Йонга, «заговорщическая деятельность» Клейборна была подтверждена «признаниями индейцев, а также приведенных к присяге христиан». Йонг предупреждал (он адресовал свое письмо другу лорда Балтимора сэру Тобп Мэтьюзу), что обстановка, сложившаяся в Виргинии, не дает повода надеяться на успех миротворческой деятельности Харви, а тем более на обуздание Клейборна, которого поддерживал Совет колонии. Капитан считал положение Мэриленда «достаточно опасным, если не будет получен новый приказ из Англии, дающий полномочия для пресечения наглой деятельности Клейборна и его сообщников»[557].

Йонг со своими кораблями покинул Джеймстаун летом 1634 г. В конце того же года лондонские компаньоны Клейборна для укрепления его позиций на о-ве Кент прислали ему две пиннасы, товары для торговли с индейцами и 38 человек. С этого времени в заливе Чесапик между мэрилендцами и людьми Клейборна началась маленькая необъявленная война[558]. Она разрасталась по мере прибытия из Англии новых людей. Совершались враждебные рейды, перехватывались грузы, топились обнаруженные лодки, поджигались склады и т. д. 23 апреля 1635 г. две пиннасы сошлись на абордаж; были убитые. В Лондон полетели жалобы, подогревавшие

О жизни тогдашнего Сент-Мэри известно мало. Как и в Виргинии, главное место в хозяйстве занял табак. 26 февраля 1635 г. собралась первая ассамблея колонистов. Протоколы ее не сохранились. По отрывочным данным предполагают, что на ней присутствовали все или почти все фримены, что обсуждали вопросы уголовного судопроизводства, что постановили в случае тяжелых преступлений следовать при определении наказаний нормам английского права[559]. С людьми, которых привез в Мэриленд упоминавшийся капитан Йонг, прибыли в колонию еще два иезуита. Это позволило миссионерам активизировать свою деятельность[560]. Они участвовали в экспедициях, направляемых для разведки в глубь страны, изучали языки индейских племен, округляли земли миссии. Используя труд обращаемых индейцев, а также сервентов, предоставляемых в их распоряжение колонистами-католиками, монахи получали хорошие урожаи и выгодно продавали зерно. Доходы позволили им приобрести собственных сервентов и наемных работников. В 1635 г. иезуиты привезли в Мэриленд первого раба — мулата Франсиско. Росла их паства за счет обращенных в католичество протестантов, в частности сервентов, купленных в Виргинии, и местных наемных работников, которые жили в миссии.

Точно неизвестно, как распределили землю среди первых колонистов сразу по прибытии экспедиции в Мэриленд. Во всяком случае через год в систему наделения землей (по сравнению с той, что излагалась в «Описании колонии лорда барона Балтимора») были внесены изменения[561]. За тех же пять человек (от 16 до 50 лет), снаряженных и отправленных в Америку, впредь полагалось получать навечно надел не в 2 тыс., а в 1 тыс. акров, правда, с теми же маноральными правами — при ежегодной квит-ренте лорду в 20 ш. («в продуктах той страны»). Конкретизировались условия держания земли для колонистов, отъезжавших в Мэриленд лично, но не бравших с собой пяти сервентов. Каждому из них, мужчине и женщине, полагалось 100 акров земли на себя и на каждого члена семьи, чей проезд оплачивался ими, а также на каждого отправленного на их счет человека. Вся эта земля становилась фригольдом оплатившего свой проезд и проезд других людей — при ежегодной ренте лорду в 2 ш. с каждых 100 акров («в продуктах той страны»). Детям до 16 лет причитался надел в 50 акров — при ежегодной ренте в 12 п.; столько же — при той же ренте — за служанку (при женщине) до 14 лет. Обычным сроком контракта для сервента был указан срок в 5 лет, «но для специалиста или лица, особенно желательного», хозяин мог «сократить этот срок и улучшить условия службы каким-либо другим образом». По окончании службы сервенту причиталось получить от хозяина «готовый запас зерна и 50 акров земли, как это полагается в той стране».

Изложенные факты позволяют сделать несколько предположений. После основания колонии надел в 2 тыс. акров за пятерых ввезенных туда поселенцев показался чрезмерным и его вдвое сократили. Потребность же в обыкновенных поселенцах для осуществления дальнейшей колонизации возросла. Поэтому условия земледержания для них, ранее неясные, были точно определены. Эти условия были более льготные, чем в других английских колониях: не требовалось быть дольщиком — акционерного капитала, земля давалась сразу свободным поселенцам, официально и недвусмысленно была обещана сервентам. Можно было стать фригольдером, получив даже минимальный надел в 50 акров, что не могло не казаться весьма привлекательным. Институт фригольда в Англии того времени быстро разрушался, но в сознании людей, да и не только в сознании, был связан с известными преимуществами, защищавшими мелкого землевладельца[562]. Вернуть себе эти преимущества в Америке было, вероятно, мечтой немалого числа тех, кто утратил пх на родине.

В американской историографии относительно льготные условия предоставления земли поселенцам Мэриленда в изучаемое нами время чаще всего объясняются дальновидностью, либерализмом и умеренностью двух первых лордов Балтиморов[563]. Не оспаривая личных достоинств владельцев провинции, мы все же считаем, что шаги лордов определялись также другим: особыми условиями возникновения колонии. Много бы англичан поехало в совершенно дикую страну, да еще руководимую католиками, без определенных льгот? Ведь рядом находились уже достаточно обжитые колонии с протестантским вероисповеданием почти любого толка. Лорды Балтиморы вынуждены были предоставить какие-то льготы, как вынуждены были пойти на веротерпимость. Кстати, вскоре после опубликования «Рассказа о Мэриленде», откуда заимствованы приведенные данные об условиях земледержания, в провинции получили текст присяги губернатора. В ней, в частности, содержались следующие слова:

«Ни я лично, ни кто-либо другой прямо или косвенно не буду препятствовать, мешать или причинять беспокойство кому бы то ни было в вопросах веры или исповедания веры в Иисуса Христа. Я не буду обращать внимания при назначении на должности, награждениях и при определении заслуг на религиозные различия, но буду действовать в этих случаях, сообразуясь с верностью, заслугами, а также моральными достоинствами и добродетелями; моей целью будет поддержание единства общества, и, если какое-либо частное или должностное лицо будет мешать кому-либо исповедовать веру в Иисуса Христа в принятой им форме, я буду защищать притесняемого и наказывать обидчика»[564].

8 августа 1636 г. лорд Балтимор подписал документ под названием «Условия колонизации»[565]. Вносились некоторые изменения в права земледержания, описанные в «Рассказе о Мэриленде». Для тех, кто уехал сам или отправил людей в Америку в 1633 г., эти права оставались прежними. Уточнялась только формула «в продуктах той страны». Это означало: «ежегодная рента в 400 фунтов хорошей пшеницы (good wheat)»[566] с надела в 2 тыс. акров, а в других случаях — 10 фунтов (lbs) пшеницы с каждых 50 акров. По новому правилу для получения манора в 2 тыс. акров следовало отправить в колонию не менее 10 человек — при ежегодной квит-ренте в 600 фунтов пшеницы. Для отправивших менее 10 человек сохранялись права, распространявшиеся прежде на тех, кто отправлял менее 5 человек. После 1635 г. условия колонизации были следующими: 5 человек — 1 тыс. акров и 20 ш. ренты; 1 человек — 100 акров (для детей — 50) и 12 п. ренты с каждых 50 акров (и в первом и во втором случае — «в продуктах той страны»).

В «Условиях колонизации» о сервентах ничего не говорилось. Может быть, оттого, что документ, как явствует из его текста, являлся ответом на конкретный запрос. Запрос был сделан наиболее влиятельными колонистами, которые просили закрепить за ними их владения.

К «Условиям колонизации», отправленным в Мэриленд, прилагалось письмо лорда от 29 августа 1636 г.[567] Он поручал брату предоставлять всем первым поселенцам-фрименам — на правах фригольда — по 10 акров земли в пределах поселка Сент-Мэри и его окрестностей. Тем, кто прибыл позже, лорд распорядился выделять по 5 акров земли вплоть до

Ко времени составления рассматриваемых документов лорд и его колонисты достигли некоторого успеха в утверждении прав на о-в Кент[569]. Обещанием предоставить торговые льготы удалось убедить лондонских компаньонов Клейборна отступиться от своих претензий. В качестве коммерческого агента они послали на о-в Кент Джорджа Эвелина, которому поручалось заменить виргинца на этом посту. В Мэриленде Калверт угрозами и посулами склонил часть поселенцев острова признать власть лорда. По прибытии Эвелина губернатор назначил его комендантом Кента. Клейборн, однако, удерживал свою факторию, которая Являлась главным жизненным центром острова, и практически правил им, продолжая восстанавливать против колонистов провинции индейцев тех мест. Эвелин застрял в Сент-Мэри, где он прижился и активно включился в общественную жизнь юной столицы. За Кент еще предстояло бороться.

Враждуя с Виргинией, Мэриленд тем не менее некоторыми чертами все больше походил на нее. Табак во второй половине 30-х годов стал основной сельскохозяйственной культурой страны. Табак занимал главное место в качестве средства обращения, заменял деньги. Как в Виргинии, табаководство отвлекало колонистов от других полезных занятий, в частности от производства продуктов питания. «Рабство негров существовало в Мэриленде с его основания»[570]. Имелась там, как и в Виргинии, Генеральная ассамблея. Однако ее организация и характер ее работы были типичны именно для Мэриленда и его общественной жизни.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЕНЕРАЛЬНАЯ АССАМБЛЕЯ

Сесил Балтимор, не имея возможности или желания покидать Англию, издал в 1637 г. ордонанс[571], которым, чтобы укрепить позиции своего брата в Мэриленде, наделил его по существу неограниченной властью. Она распространялась на военную, дипломатическую, административную, политическую, экономическую и судебную сферы. Подпись губернатора требовалась под всеми возможными документами. Он мог казнить и миловать. Он мог назначать на все посты (советников, констеблей, мировых судей, военных командиров и т. д.), на любой желаемый им срок. При этом зависимость от него должностных лиц увеличивалась благодаря тому, что их служба оплачивалась из средств лорда. Губернатор должен был определять места поселений, пункты для сооружения портов или строительства мастерских и т. д. Губернатор являлся главой «Совета», куда кроме него входили два назначаемых им же человека, которые одновременно являлись мировыми судьями и составляли вместе с ним своего рода «Верховный суд» колонии. При возможности лично влиять на брата губернатор, располагая и без того широчайшими полномочиями, не просто представлял, а как бы воплощал собою в Мэриленде лорда Балтимора.

В ордонансе указывалось, что Леонарду Калверту надлежит консультироваться с советниками по важнейшим вопросам жизни колонии, но никаких обязательств рекомендации советников на него не накладывали. Что касалось ассамблеи, то еще по хартии созыв ее определялся волей владельца провинции, так же как форма представительства, сроки и характер работы. Ордонанс, сохраняя эти прерогативы за лордом, передавал фактически все на усмотрение губернатора, который, кроме прочего, являлся председателем ассамблеи и пользовался правом вызывать для участия в ее работе депутатов, назначенных им самим (by personal writs), а не только избранных фрименами.

Вопреки имеющимся данным и вопреки всем авторитетам Айвз утверждает, что Мэриленд «с самого начала» осуществлял «самоуправление» и что организация его ассамблеи базировалась на «идее чистой демократии»[572]. Однако не только внешние признаки ассамблеи опровергают такое утверждение. Следует помнить, что фримены других колоний являлись частично сами акционерами компаний, осуществлявших колонизацию, а не являясь таковыми, были все же как бы восприемниками прав фрименов английских городов, где практиковалось самоуправление. Фримены Мэриленда — владельцы маноров (незначительное меньшинство) и фригольдеры — находились официально в непосредственной зависимости от лорда. От него они держали землю. Он, согласно хартии, мог «призвать к оружию всех людей, независимо от происхождения и состояния». Он мог передавать землю на условиях лена или близких к нему (enfeoff). Иначе говоря, статут фрименов Мэриленда напоминал вассалитет. Разумеется, жизнь неизбежно вносила, и мы это увидим, поправки к схеме взаимоотношений, намеченной в Лондоне, по схема эта существовала и поддерживалась огромной властью губернатора. Таким образом, ассамблея Мэриленда имела черты, отличавшие ее от Виргинской ассамблеи, а тем более от Общих собраний Нового Плимута и Массачусетса, черты, не дающие права называть ее демократической. Не дает такого права и знакомство с работой этого учреждения.

Упоминавшийся ордонанс обязывал созвать Генеральную ассамблею Мэриленда в 1638 г. Она собралась 25 января[573]. Сведений о ней сохранилось больше, чем о первой ассамблее 1635 г., но явно недостаточно для желаемого анализа ее работы. Известно, что выборы проходили в трех недавно выделенных «хандрид»[574]: Сент-Мэри, Сент-Джордж и Маттапаниент. Членами ассамблеи были губернатор, советники, комендант Кента и его помощник в качестве непременных членов, а также несколько депутатов, назначенных губернатором, и несколько избранных депутатов. Так как еще ранее был введен институт заместителей, то на открытие ассамблеи собралось всего 29 человек. Из них 12 джентльменов, два судебных исполнителя и один ремесленник[575]. На заседаниях присутствовало менее половины прибывших депутатов. Сказались больными и не явились иезуиты. Кворум пришлось установить всего в 10 человек.

На другой день после открытия ассамблеи новый член Совета — секретарь колонии Люгер[576], присланный лордом из Англии, прочитал проект законов провинции, предлагаемый ее владельцем. На следующий день губернатор и секретарь, имевшие 14 голосов, предложили утвердить проект немедленно. Остальные девять человек, у которых было 37 голосов, требовали обсуждения и говорили, что они не в состоянии разобраться в многочисленных законах, прочитанных им всего один раз. Оппозицию возглавил Корнуолле. Калверт, кажется, внял его доводам. Создали комитет, которому поручили заняться изучением вопроса. Предполагалось, что потом члены ассамблеи будут голосовать за каждый закон отдельно. Комитет рекомендовал иную редакцию для некоторых законов, предложил ряд новых, часть — советовал отвергнуть. Губернатор, недовольный ходом дела, объявил о временном прекращении работы ассамблеи. Он использовал для этого не только свою власть, но и создавшуюся в колонии обстановку.

Обжившись в Сент-Мэри, мэрилендцы постепенно продвигались внутрь страны. Начали возникать трения с индейскими племенами, на чью территорию вторгались разведчики или переселявшиеся колонисты. Агенты Клейборна, пользуясь этим, разжигали у индейцев вражду к колонистам Мэриленда. Нужно было действовать, не теряя времени. Распустив ассамблею и собрав вооруженный отряд, 17 февраля 1638 г. губернатор подписал прокламацию, которая объявляла о начале военных действий[577]. Целью их было, во-первых, наказать мятежников и преступников, как говорилось в документе, повинных в неподчинении законной власти, в подстрекательстве индейцев к враждебным действиям и в

О ходе военной операции Калверт рассказал в письме брату от 25 апреля 1638 г.[578] Пиннаса «с тридцатью отборными мушкетерами» под командой губернатора, его военного помощника Корнуоллса и коменданта Эвелина подошла ночью к берегу о-ва Кент неподалеку от того места, где находилась обнесенная палисадом фактория Клейборна. Через плохо затворенные запасные ворота мушкетеры проникли за ограду и захватили в плен ничего не подозревавших и крепко спавших обитателей фактории. Среди последних не оказалось главных заместителей Клейборна — Смита и Батлера. Для их поимки направили два небольших отряда. После недолгих поисков «мятежники» были схвачены и тут же отправлены на пиннасе в Сент-Мэри. Остальные жители о-ва Кент (120 мужчин, способных носить оружие, несколько женщин и детей) без возражений признали власть лорда Балтимора. Их амнистировали. Калверт обещал после обмера и регистрации закрепить за ними принадлежавшие им участки земли, разрешил избрать депутатов в ассамблею.

Все имущество Клейборна на острове, оцененное в 7 тыс. ф. ст., 16 сервентов, 200 голов крупного рогатого скота, инвентарь были конфискованы. Кент вошел в административно-территориальную систему провинции[579]. Позже пришло известие, что 4 апреля 1638 г. комиссия по делам колоний Тайного совета окончательно утвердила права лорда Балтимора на этот остров[580].

Калверт, Корнуолле и их мушкетеры вернулись в Сент-Мэри. Вскоре началась подготовка к созыву депутатов распущенной ассамблеи. Губернатор почему-то два раза откладывал его. Наконец 12 марта 1638 г. ассамблея возобновила работу[581]. На ее рассмотрение было передано дело Смита и Батлера. Смита за пиратство приговорили к смертной казни. Батлера оправдали.

Разбор этого дела явился прецедентом для осуществления ассамблеей функций судебной инстанции[582]. О ее законодательной деятельности Калверт сообщал брату в упоминавшемся письме: «Кодекс законов, который Вы прислали с Люгером, я пытался провести через ассамблею Мэриленда, но мне это не удалось: столь многое показалось неподходящим для пользы народа и не отвечающим Вашей выгоде, что — в связи с невозможностью выделить могущее пройти без затруднений — решили временно не утверждать весь кодекс. О частных возражениях Люгер поставит Вас в известность в своем отчете; эта же ассамблея приняла сама несколько законов, и они отправлены Вам, и я убежден, что они покажутся Вам отвечающими Вашей чести и выгоде, как и те, что Вы нам прислали»[583].

В том же письме Калверт убеждал лорда установить монополию на торговлю с индейцами, прося сделать исключение для себя и Корноуллса, проявляя в отношении последнего мудрую беспристрастность: «За его многие заслуги на службе лорду в колонии, хотя между нами прежде и возникали разногласия, во многом он оказывал мне помощь, верно служа Вам, и особенно во время зимней экспедиции прошлого года на о-в Кент»[584]. Обосновывалась просьба установить монополию на торговлю с индейцами раздорами и взаимными хищениями среди охотников, возможностью непредвиденных конфликтов с индейцами (при неконтролируемой охоте), трудностью обеспечить без монополии доходы от торговли мехами владельцу провинции.

Преамбулу всех решений, о которых упоминал Калверт и которые были приняты ассамблеей 1638 г., составляла формула: «Будет введено в качестве закона Владетельным лордом этой провинции по совету и с согласия ее фрименов…». Вот почему решения, принятые ассамблеей, назывались не законами, а «актами» и срок действия этих актов, если они не получали санкции лорда, должен был заканчиваться с созывом следующей ассамблеи.

«Акт о народных свободах»[585] утверждал право всех жителей провинции — христиан, исключая рабов, пользоваться всеми правами английских подданных в соответствии с английскими законами за исключением случаев, которые предполагалось предусмотреть специальным законодательством. Тут же добавлялось: «Никто не будет арестован, лишен собственности, относящейся к фригольду, или скота, никто не будет объявлен вне закона, выслан или каким-либо другим образом разорен, обвинен или наказан иначе как в соответствии с законами данной провинции…».

«Акт о церковных свободах»[586] гласил: «…святая церковь на территории провинции должна обладать всеми правами, свободами и иммунитетами в полной мере и нерушимо».

Согласно «Акту, направленному на поддержание прав Владетельного лорда на земли провинции»[587] никто не мог получить землю от кого бы то ни было без разрешения и пожалования лорда; никто не мог приобретать землю на территории провинции у индейцев «в свою собственность или для какого-либо использования» иначе, как с разрешения лорда и его наследников. Все земли, приобретенные незаконным путем, подлежали конфискации и передаче лорду.

«Акт о наследовании земли»[588] предусматривал несколько случаев: вдова может претендовать на ⅓ земли, принадлежавшей ее мужу, и на его основной дом, если она не имеет собственного владения и если земля не оштрафована и не связана арендными обязательствами; возраст вступления во владение землей — 18 лет; по завещанию может быть названо лицо (the guardian), которому поручается ответственность за землю и ее целесообразное использование до достижения наследником указанного возраста; лицо, охраняющее права наследника, не достигшего 18 лет, может быть назначено судьей графства, в котором лежит наследуемая земля; при отсутствии завещания права наследования земли определяются по нормам английского права (the most general custom or common law of England); если отсутствует лицо, назначенное охранять земельные права наследника, или не оказывается наследника в пределах провинции, то земля поступает непосредственно под опеку лорда или лица, от которого ее держал умерший, без права использования ее в течение трех лет, а через 10 лет, в случае отсутствия заявителя, возвращается в собственность того, кто ее пожаловал; выморочное имущество переходит лорду только после выплаты с этого имущества долгов законным кредиторам, а в случае, если на оплату долгов этого имущества недостаточно, земля должника переходит во владение кредитора на то время, пока с нее не будет получен доход, покрывающий недостачу.

«Акт о посевах зерновых»[589] повторял условие первых инструкций лорда, которые вводили обязательную обработку земли под продовольственные культуры. Отличие заключалось в том, что теперь это обязательство возлагалось конкретно на «выращивающих табак» и указывался размер посевов:2акра на каждого живущего на территории данного земельного владения.

«Акт, касающийся торговли с индейцами»[590], напоминал об исключительной прерогативе короля даровать разрешение на торговлю с ними, переданную согласно хартии лорду Балтимору. Однако некоторые, говорилось в акте, торгуют с индейцами, не имея разрешения. Незаконная и неконтролируемая торговля такого рода, кроме того, что она является нарушением прав лорда, может принести много злоупотреблений, вызвать нездоровую конкуренцию, провоцировать враждебность индейцев и т. д. Посему неколонисты Мэриленда, откуда бы они ни были, вступив на территорию провинции для торговли с индейцами без разрешения лорда или губернатора, будут

«Актом, ограничивающим срок службы сервентов»[591], устанавливалось, что для лиц, присланных или привезенных для службы по контракту, в случае если срок ее специально не указывался, то этот срок составит для мужчин старше 18 лет, исключая рабов, «только четыре года», а для юношей до 18 лет — пока им не исполнится 24 года; для девушек старше 12 лет — «только четыре года», для девочек менее 12 лет — семь лет. Далее говорилось: «В конце любого из названных сроков службы хозяин или хозяйка сервента, когда срок службы этого сервента истек, обязаны предоставить, будь этот сервент женщиной или мужчиной, те условия, которые были оговорены в контракте, а при отсутствии контракта обязаны дать им три барреля зерна, мотыгу для окучивания и мотыгу для полки, а также топор для рубки леса; для сервента-мужчины — один полный комплект одежды, новую рубашку, пару новых ботинок, пару новых чулок и новую шапку; для сервента-женщины — одну новую куртку, один новый жилет, одну рубашку, одну пару новых башмаков, одну пару новых чулок, а также одежду, ранее принадлежавшую сервенту».

Неизвестно, какие законы прислал лорд ассамблее[592]. Нет данных, по которым можно было бы точно определить, чем была вызвана оппозиция, возглавленная Корнуоллсом. Легче всего предположить, что лорд, находясь вне колонии, не очень ориентировался в ее нуждах и в то же время пытался навязать какие-то стесняющие ограничения или повинности. Как попытку защититься от возможного произвола можно расценить настойчивые требования депутатов о необходимости временного сохранения английских правопорядков и ссылки на эти порядки в актах ассамблеи, прежде всего в акте о свободах.

Что касается лично Томаса Корнуоллса, то этот обладатель маноральных прав, крупнейший землевладелец, сквайр, советник и местный военачальник мог, используя недовольство чем-то других, добиваться каких-то дополнительных привилегий, как это часто бывало в истории с людьми подобного положения и амбиций. Ведь просил для него Калверт специальную долю в торговле с индейцами в случае установления монополии на такую торговлю. Был и еще один возможный стимул для действий Корнуоллса. Оправдывая свою позицию, он объяснял ее в письме лорду боязнью, как бы предлагаемые из Лондона законы не затронули «иммунитета и привилегий той церкви, которая является единственным истинным путеводителем к вечному блаженству»[593]. Корнуолле был не одинок в своих опасениях. Акт мог быть ответом католиков на навязчивое повторение лордом призывов к веротерпимости.

Лорд Балтимор находился в Англии, где беспрестанно подвергался нападкам за покровительство «папистам». Он вынужден был все время говорить о веротерпимости. Это, разумеется, не нравилось иезуитам и другим рьяным католикам. Население колонии росло главным образом за счет протестантов. Несмотря на старания иезуитов, число католиков увеличивалось (обращением индейцев и некоторых колонистов) медленно. Из пяти монахов, прибывших в колонию, двое умерли. Оставшиеся при всем рвении[594] не могли сотворить чуда. На пути миссионерской деятельности монахов лежали препятствия: они вели большое хозяйство, губернатор противился их чрезмерной активности в деле обращения индейцев, боясь эпидемий, которые свирепствовали среди соседних племен, а также того, что деятельность монахов спровоцирует конфликт с этими племенами[595]. К 1641 г. по приблизительным данным католики составляли только четвертую часть населения Мэриленда[596].

Первые поселенцы Мэриленда (реконструкция)

Всем этим можно объяснить принятие акта о религиозных свободах, весьма неопределенного, но изложенного с использованием католической терминологии. Последнее, однако, вовсе не делает его решительным выпадом против веротерпимости, а тем более попыткой создать подобие основанного ранее государства иезуитов в Парагвае. Ничто не обусловливало такого поворота событий, особенно с ростом табачного хозяйства, а следовательно, заинтересованности в сервентах-протестантах. Косвенным доказательством выдвинутого утверждения может служить акт ассамблеи, защищавший права лорда на землю провинции, хотя на первый взгляд он не имеет никакой связи с религиозной проблемой. Зачем вообще мог понадобиться акт о защите прав лорда на землю при совершенно недвусмысленном указании хартии на этот счет? Для ограничения деятельности иезуитов, прежде всего в сфере земельных отношений, деятельности, которую они обосновывали, в частности, привилегиями католической церкви в католических государствах.

Ранее говорилось о первых хозяйственных успехах иезуитской миссии. Монахи не остановились на достигнутом. Число принадлежавших миссии сервентов и работников все увеличивалось, а одновременно расширялись ее экономические возможности. Велась торговля с индейцами. К землям миссии присоединялись наделы католиков, которые они дарили ей или оставляли по завещанию. Но главное приращение земли шло за счет территорий, приобретаемых различным путем у обращаемых и обращенных индейцев. Полагая себя подчиненными только Риму, миссионеры, пользуясь, вероятно, если не прямым покровительством, то попустительством губернатора, не утруждали себя официальным оформлением приобретаемых владений. По существовавшим правилам, однако, такое оформление было необходимо, как и окончательная санкция лорда. Разумеется, у монахов появились, не считая религиозных, враги и завистники, не признававшие привилегий, которыми явочным порядком пользовалась миссия, враги, зарившиеся на захваченные ею земли, желавшие поживиться за ее счет[597]. Отсюда появление «Акта, направленного на поддержание прав Владетельного лорда на землю провинции».

Весьма показательна реакция иезуитов на работу ассамблеи. Уже упоминалось, что они уклонились от участия в пей. А как только ассамблея закончила работу, Томас Копли сел за письмо лорду Балтимору. Именно он, вероятно, потому что был единственным из монахов, кто владел немалой землей на законном основании. С 1637 г. ему принадлежало 2 тыс. акров за доставку в колонию 14 поселенцев[598]. Его или оформленное на него владение составляло официально признаваемую территорию миссии.

Письмо лорду[599] Копли начинал заверением, что иезуиты Мэриленда не имеют никакого желания вмешиваться в дела колониального законодательства. Однако сразу вслед за тем он старался убедить лорда Балтимора в том, что предлагаемые ассамблеей законы совершенно не подходят для провинции. Например, предлагается считать манором только владение, на котором зарегистрированы проживающими и возделывающими землю не менее 20 человек[600]. Но, убеждал монах, закон такого рода вызовет недовольство некоторых достойных колонистов и побудит их покинуть страну. Пытаются ввести закон, запрещающий приобретение земли у индейцев, неверно считая это посягательством на власть лорда[601]. Существует возможность установления монополии на торговлю с индейцами, но такая мера была бы очень вредна, так как вызвала бы недовольство колонистов.

Монах не стеснялся поучать лорда: владелец провинции, желая разбогатеть, совершенно забыл о главной задаче колонизации — обращении индейцев, не заботился о внушении уважения к священнослужителям, а потому в Мэриленде никто не стремился обеспечить церкви «иммунитеты и привилегии, которыми она пользуется повсюду». Особенно неблаговидна в этом смысле роль секретаря Люгера. Он

Монахи, выполняющие бесплатно церковную службу, писал Копли, должны быть освобождены от налогов и других повинностей, принадлежащие им работники — от несения военной службы и общественных работ, а земля миссии — от квит-ренты и обязательного посева на ней зерновых. Не быть же монахам простыми фригольдерами, возмущался Копли, возражая против всех законов, предлагаемых ассамблеей, которые хоть как-то могли ограничить полную свободу и деятельность миссионеров. Более того, Копли требовал, чтобы церковь и дом монахов признавались неприкосновенным убежищем для преследуемых административной властью. Он настаивал, чтобы в случае использования людей миссии на общественных работах (при крайней необходимости) вступали в силу правила, существующие в католических странах, и каждый такой случай оговаривался особо. Обязанность колониальных властей — выступать защитником церкви, утверждал Копли. Монахи, по его мнению, должны были располагать полной свободой в отношениях с индейцами. Только с согласия церкви административные распоряжения могут затрагивать ее священные прерогативы, заключил монах.

Лорд, прочитав письмо Копли, сделал на нем краткую, но выразительную пометку: «Содержит требование о предоставлении чрезвычайных привилегий»[602]. О полученном письме он уведомил Люгера. Когда в конце 1638 г., а может быть, в самом начале 1639 г. в Мэриленд приехал иезуит-священник Паултон, секретарь поинтересовался, с какими инструкциями он приехал. Выяснилось, что претензии Копли не согласуются с пожеланиями провинциала ордена, который не хлопотал о каких-либо особых привилегиях для своих монахов[603].

Летом 1638 г., т. е. приблизительно тогда, когда лорд Балтимор сделал пометку на письме Копли, в провинции произошло событие, ярдо характеризующее отношение к религиозной проблеме ее руководителей и дающее возможность лучше понять смысл «Акта о церковных свободах». Речь идет о «деле колониста Льюиса»[604].

Уильям Льюис, надсмотрщик во владении Копли, оскорбил религиозные чувства сервентов-протестантов Грея и Сэдгрейва во время чтения ими англиканского молитвенника. Оскорбленные решили обратиться с жалобой к губернатору. Позже возникла мысль о петиции, которую подписали бы все чем-либо недовольные протестанты. Один такой протестант и составил петицию за неграмотных сервентов. Для властей возникала угроза больших осложнений. Забеспокоился даже Копли. Он осудил Льюиса за «плохо управляемую приверженность» к католической вере.

Пока петиция не сделалась широко известной, Калверт (по Стейнеру, заменявший его Корнуолле) поспешил собрать совет для судебного заседания. Вызвали Льюиса, обиженных сервентов, свидетелей. После разбирательства суд вынес Льюису приговор: «За его оскорбительные речи и неразумные споры по вопросам религии, могущие привести к нарушению общественного мира и спокойствия колонии, что является нарушением прокламации, запрещающей такие споры, он приговаривается к штрафу в 500 фунтов табака в пользу владельца провинции и к содержанию под арестом у шерифа до тех пор, пока тот не убедится в его хорошем поведении».

Примечательно продолжение документа, показывающее роль губернатора и секретаря в судебном процессе: «Капитан также нашел его виновным в нарушении общественного порядка и действиях, запрещенных прокламацией… и поэтому также счел нужным оштрафовать его на 500 фунтов в пользу лорда провинции. Но одновременно, учитывая его хорошее поведение, счел возможным отпустить его, полагаясь на его благоразумие. Губернатор в определении приговора действовал в полном согласии с секретарем; на этом суд закончился: Уильям Льюис передан в распоряжение шерифа»[605].

То был единственный, ставший известным религиозный конфликт того времени между колонистами Мэриленда, руководители которого, как явствует, хорошо понимали необходимость поддерживать веротерпимость и поддерживали ее, даже в миссии иезуитов.

Вернемся, однако, к рассмотрению остальных актов ассамблеи. В «Акте о народных свободах» и «Акте, ограничивающем срок службы сервентов» обращают на себя внимание слова «исключая рабов». Наличие этих слов да еще в двух законах — доказательство уже укоренившегося института рабства. Даже в Виргинии — самой старой английской колонии, где рабство негров существовало с 1619 г., — первый закон, говоривший о пожизненном рабстве, был принят только в 1640 г.[606] Рабами в Мэриленде были негры[607] и захваченные в плен индейцы. Последние ответили на попытки их порабощения вооруженным сопротивлением[608], что привело к войне, о которой речь далее.

«Акт о посевах зерновых» подобен тем распоряжениям, которые издавались в Виргинии и вызывались стремлением администрации приостановить однобокое развитие хозяйства колонии, обеспечить ей минимум необходимых продуктов питания.

«Акт, касающийся торговли с индейцами» был направлен прежде всего против Клейборна, а также против прочих возможных конкурентов. Кстати, ассамблея, принявшая этот акт, судила не только агентов Клейборна, но и его самого, правда, заочно. Он был объявлен государственным преступником, подлежавшим при его появлении в провинции аресту и наказанию.

«Акт о наследовании земли» — попытка, не нарушая феодальной схемы, обеспечить более прочное закрепление земельных наделов за членами семьи фригольдера, а также обеспечить получение фригольдерами долгов до того, как выморочная земля вновь отойдет лорду, иначе говоря, обеспечить более свободное маневрирование в сфере землевладения.

Несколько озадачивает вначале «Акт, ограничивающий срок службы сервентов». В экономических условиях, напоминавших виргинские[609], мы вновь встречаемся со странным «либерализмом» в отношении сервентов. При этом, что особенно удивительно, не со стороны лорда (существовали же «либеральные» законы королей, защищавшие индейцев), который мог быть движим самыми различными интересами и соображениями, а со стороны самих табачных плантаторов. Плантаторы же, как и в Виргинии, были заинтересованы прежде всего в доходности своих плантаций, а следовательно, в закреплении рабочих рук. Действительно, из отчетов, например, иезуитов видно, что потребность в этих руках, прежде всего сервентов, была крайне велика. «Они здесь нужнее всего», — говорилось в отчете 1634 г.[610] В отчете 1639 г. эта мысль повторялась. Высказывалась также рекомендация обязать каждого колониста, собравшего 2 тыс. ф. табака, ввезти в провинцию одного поселенца[611]. Известно, что колонисты, не справляясь с работой в одиночку, нередко вынуждены были обрабатывать землю, объединившись в группы[612]. Известно, что ассамблея 1638 г. объявила о лишении сервентов свободного времени во вторую половину субботнего дня[613].

Иначе говоря, потребность в сервентах и желание хозяев максимально использовать их труд давали о себе знать не меньше, чем в Виргинии. Но набор сервентов для Мэриленда был затруднен религиозной проблемой, а 1638 год — последний год службы сервентов, прибывших в Сент-Мэри с первой экспедицией. Вероятно, именно это определило появление акта об ограничении срока службы сервентов. Так плантаторы старались удержать рабочие руки в колонии и обеспечить свою конкурентоспособность на табачном рынке.

Во второй половине

Новая ассамблея собралась 25 февраля 1639 г. и работала до 18 марта[615]. Ее составили губернатор, пять назначенных им депутатов (Люгер, Корнуолле и еще трое), а также девять депутатов (burgesses), избранных в пяти хандрид. Двое, присланные иезуитами, были допущены по их личной просьбе, но присутствовали только на одном заседании. Определили кворум в 12 человек. На первой сессии обсудили множество биллей, но ни один из них окончательно не утвердили. Насколько можно судить, рассматривались также акты, обсуждавшиеся год назад и сохранившие теперь силу до следующей ассамблеи.

Изучая архивные документы, Айвз обнаружил, что из акта о церкви 1638 г. были исключены слова «и иммунитеты»[616]. Факт значительный. Таким путем ассамблея, вероятно, отвергала возможные претензии оголтелых католиков, может быть, освобождала текст от заведомо католической терминологии, которая могла вызвать беспокойство в Лондоне.

Айвз обращает внимание также на то, что в окончательной редакции документа стоит слово «церкви» (churches), а не слово «церковь» (church). Это дает Айвзу повод вновь говорить об «идеале религиозной свободы». Но в приводимом им же самим тексте сохраняются слова allherright — «все ее (т. е. церкви; подчеркнуто нами. —Л. С.) права». Здесь единственное число слова «она» Айвз считает грамматической ошибкой. Но, во-первых, с тем же основанием можно считать ошибкой или опиской окончание множественного числа слова «церковь» (как мы и считаем, помня текст первого акта и невыгодность для колониальной администрации объявлять о наличии разных церквей); во-вторых, грамматическое уточнение в любую сторону мало что меняет по существу.

В Мэриленде поддерживалась веротерпимость. Однако все руководящие посты занимали католики. Активно действовала иезуитская миссия. То и другое, несомненно, придавало местной католической церкви, даже с ростом в колонии протестантского населения, характер главенствующей. В связи с этим уместно привести слова Дойла о работе ассамблеи по составлению правового кодекса: «Богохульство, святотатство, колдовство и идолопоклонство определялись как преступления, караемые смертной казнью. Упоминание идолопоклонства в сообществе, основанном нацистами и в значительной части составленном из папистов, должно было звучать образцом удивительного лицемерия для ушей пуритан. Такой кодекс являлся полным противоречием принципам истинной религиозной свободы. Однако совершенно очевидно, что нонконформисту было лучше находиться под управлением папистов, которые были привержены к английским законам и в определенной степени считались с английским общественным мнением, чем находиться в строго англиканском сообществе»[617]. Иначе говоря, веротерпимость в Мэриленде, вопреки утверждениям Айвза и его грамматическим изысканиям, была не абсолютной. Тем не менее вряд ли есть основания утверждать, что «католики в Мэриленде установили теократическое управленце и жесточайшим образом преследовали инаковерующих»[618].

Несколько прошлогодних актов ассамблеи с редакционными поправками, сокращениями и дополнениями вошло в принятый в 1639 г. «Акт об управлении провинцией»[619]. Он включал акт о церкви, обязывал колонистов приносить присягу на верность королю (супрематия не упоминалась), провозглашал права лорда как владельца провинции, подтверждал права колонистов как подданных Англии и пользовавшихся льготами Великой хартии вольностей, по-прежнему оставлял всю верховную власть (административную, судебную, военную) в руках губернатора, секретарю колонии вменял в обязанность заверять имущественные документы и договорные обязательства.

Айвз представляет «Акт об управлении провинцией» образцом замечательной способности мэрилендцев формулировать конституционные установления, не осложняя дела дробными законами. Более того, Айвз заканчивает главу, в которой рассказывает об ассамблее 1639 г., словами: «Так начало осуществляться самоуправление»[620]. Это трудно понять. Что изменилось? Акт подтверждал всю прежнюю власть лорда и губернатора, а отсутствие точных конкретных законов давало почву для произвола. Кроме того, указанный акт, как и другие, не получил санкции ни в Сент-Мэри, ни в Лондоне. Зачем «Владетельному лорду» нужно было подтверждение его прав колонистами? Для него их инициатива была необоснованной претензией. Элементы действительного самоуправления в Мэриленде как раз отсутствовали. Во всяком случае их было гораздо меньше, чем в других колониях, особенно новоанглийских. И уж во всяком случае ничто не говорит о намерении лорда, как утверждает Айвз, «установить самую либеральную форму колониального управления»[621].

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

КОЛОНИСТЫ. ИНДЕЙЦЫ. ИЕЗУИТЫ

Имеющиеся данные о работе Генеральной ассамблеи в 1638 и 1639 гг., как и принятые ею акты, не дают достаточно материала, опираясь на который, можно было бы высказать какие-либо определенные суждения о столкновении интересов колонистов. Но кое-что сказать все же можно.

Подспудно жили религиозные разногласия (это, в частности, нашло отражение в изменении текста церковного акта), а мы помним, что деление религиозное в значительной мере совпадало с делением социальным. Ассамблея 1639 г. так и не утвердила окончательно своих решений. Вероятно, тому воспротивился Калверт, т. е. сталкивались твердое намерение губернатора осуществлять свою верховную власть и неизбежное стремление фрименов к большей политической самостоятельности. Не могли не сталкиваться интересы участников монополии — лорда Балтимора, Калверта, Корнуоллса — и колонистов, лишенных возможности торговать с индейцами. На работе ассамблеи и вообще на всей политической жизни колонии не могло не сказываться различие прав отдельных категорий ее свободных поселенцев.

«Владение манором обеспечивало членство в ассамблее. Оно обеспечивало слушание дел в суде, где присяжными были владельцы маноров (правда, с оговоркой, что при отсутствии 12 таких присяжных незаполненные места занимаются фрименами). Более того, владельцу манора предоставлялась привилегия английской аристократии: в случае совершения тяжкого уголовного преступления быть обезглавленным, а не повешенным»[622]. Лорд манора осуществлял некоторые судебные функции на подвластной ему территории.

Условия почти неосвоенной страны, отсутствие точных карт распределения земельных участков, неизбежное стремление колонистов к занятию возможно большей территории и нежелание платить квит-ренту не могли не вызвать трения между отдельными землевладельцами, а также между ними и колониальной администрацией, призванной следить за порядком в деле земледержания и обеспечивать ожидаемые лордом доходы. Не случайно в 1641 г. лорд Балтимор прислал в провинцию генерального землемера Джона Лангфорда с весьма широкими полномочиями[623]. Как видно, усилия Люгера, исполнявшего и другие обязанности, оказывались недостаточными. Остро стоявшая проблема рабочих рук затрудняла освоение маноров. На

Мы помним оговорки в актах ассамблеи, которые свидетельствуют о тяжелом положении рабов провинции. Автор исследования «Негр в Мэриленде» заключал: «Законы о рабах были суровы…»[626].

Казалось бы, в противоположность этому условия договорных обязательств сервентов Мэриленда по сравнению с теми же условиями в других колониях выглядели льготными. Айвз в стремлении усилить это впечатление приводит письмо бывшего сервента Джорджа Элсопа, который сообщал отцу, что сервенты в Мэриленде «живут скорее как фримены, чем как ученики лондонских мастеров, не испытывая никаких неудобств или нужды, очень хорошо используются — в соответствии со своими способностями — и уважаемы»[627]. Айвз, к сожалению, ничего не сообщает об Элсопе, что важно для оценки его письма. И, как видно, Айвз не имеет других свидетельств, подтверждавших приводимые в письме факты.

Знакомство с историей Виргинии позволяет предположить, что письмо Элсопа — письмо лица, заинтересованного в рабочих руках. Его составил, правда, бывший сервент, но это не исключает того, что он мог стать плантатором. Это случалось редко (об этом речь впереди), но случалось. Обратимся, однако, к другим свидетельствам, характеризующим положение сервентов. Решение ассамблеи 1638 г., как известно, обязывало сервентов работать во вторую половину субботнего дня. Ассамблея 1640 г., по данным самого Айвза, приняла акт, регулировавший оплату работников специалистов (вспомним Массачусетс), а ассамблея 1641 г. — акт, направленный против беглых сервентов[628] (вспомним все знакомые колонии). В 1639 г. были введены правила, согласно которым сервентов ожидали суровые наказания за непослушание хозяевам и надсмотрщикам, за нарушение условий контракта, за невыполнение какой-нибудь работы, а также за «несправедливые жалобы на своих хозяев»[629].

«В Мэриленде были приняты более суровые законы в отношении беглых сервентов, чем в какой-либо другой колонии на север от него. Уже в 1641 г. побег от хозяина или содействие побегу рассматривались как уголовное преступление, караемое смертью», — констатировал в своем капитальном труде Моррис[630] В вопросе о побеге закон не отличал наемных работников от сервентов, Маккормак, который явно приукрашивал систему контрактации, тем не менее назвал свое исследование «Белое рабство в Мэриленде. 1634–1820»[631].

Рядом с идиллической картиной жизни сервентов Айвз рисует такую же, говоря о гражданских правах колонистов и составе ассамблеи. На этот раз основаниями ему служат акт 1640 г., объявлявший свободными сервентов, которые отслужили свой срок, а также решение ассамблеи, признавшей некоего Томаса Уэстона фрименом, несмотря на то, что он не имел «ни собственности, ни своего жилья», как значилось в протоколе[632].

Как и в случае с Элсопом, без дополнительных сведений, в частности о том, чем руководствовалась ассамблея, принимая свое решение, судить о чем-либо определенно не приходится. Тем не менее Айвз определенно говорит, что сервенты, отслужившие свой срок по контракту, становились владельцами земельного надела, фрименами, а нередко членами Генеральной ассамблеи[633]. Говорит, но не доказывает.

Акт 1640 г., как и акт 1638 г., ограничивавший срок службы сервентов, был продиктован упоминавшимся стремлением обеспечить прилив колонистов и предотвратить бегство сервентов в другие колонии, а не демократическими убеждениями депутатов ассамблеи, их желанием расширить число правомочных бедняков и обеспечить их землей. Знакомство с историей других колоний, особенно табаководческой Виргинии, порождает дополнительные сомнения в правоте Айвза, вообще склонного к однозначным, если не предвзятым, суждениям. Сомнения укрепляются после изучения статьи его соотечественника А. Э. Смита «Законтрактованные сервенты и земельные спекуляции в Мэриленде XVII столетия»[634]. Эта статья подробно изложена и проанализирована в книге А. С. Самойло[635] и в работе Н. Н. Болховитинова «Некоторые проблемы генезиса американского капитализма»[636]. Повторим только самое главное.

Изучив архивные материалы, Смит установил, что с 1669 по 1680 г. в Мэриленд прибыло приблизительно 5 тыс. сервентов. Записи в книгах земельных актов за эти годы говорят о том, что (далее мы цитируем, так как при изложении легко допускаются соблазнительные акценты) «1249 освободившихся сервентов заявили свои права — каждый на 50 акров. Из них 869 немедленно или очень скоро передали свои права другим. 241 сервент взял патент на землю, при этом в 139 случаях нельзя установить, как они ими распорядились. Из 241, взявшего патент, значительная часть, вероятно, никогда не осела на землю, а в указанных 139 сомнительных случаях взяли землю, вероятно, очень немногие. Предположив, однако, что 241 сервент за 10 лет все-таки действительно осел на своих 50 акрах земли, мы обнаружим, что они составляют всего несколько более 4% общего числа приехавших сервентов. Учитывая, что 25% сервентов умирали до окончания срока своей службы, мы установим, что несколько более 70% приехавших сервентов, ставших свободными, не получили причитавшейся им земли»[637].

Иначе говоря, картина, рисуемая Айвзом, явно блекнет. Однако при всей убедительности доводов Смита, поддержанных логическими построениями Самойло и Болховитинова, приходится сделать небольшой корректив, учитывая, что данные Смита относятся не к изучаемому нами первому десятилетию существования Мэриленда.

В этот отрезок времени, т. е. в 30-х годах XVII в., как позволяют судить приведенные ранее данные, положение законтрактованных и освободившихся сервентов Мэриленда, по крайней мере с правовой точки зрения, представляется как более льготное, чем в других английских колониях Северной Америки. Дополнительное подтверждение такому заключению мы находим в статье Рассела Р. Менарда, опубликованной в 1973 г.

Статья называется «От сервента к фригольдеру»[638]. В ней по архивным источникам исследуется судьба 275 сервентов, прибывших в Мэриленд до 1642 г., сведения о которых можно считать достаточно точными. Из этих 275 сервентов 117 умерли, были проданы в другие колонии, бежали от хозяев, уехали с хозяевами или покинули колонию, едва освободившись. Из 158 осевших в колонии и ставших фрименами, вероятно, 50% получили землю. Но почти никто не получил ее сразу. Срок получения колебался от 2 до 12 лет. Большинство получивших ее остались владельцами только своих 50 акров и вели нелегкую трудовую жизнь, обрабатывая надел силами своей семьи. 14 бывших сервентов сумели округлить свои владения, некоторые до 1 тыс. и более акров. Часть бывших сервентов пользовалась трудом новых сервентов. 22 человека занимали в течение жизни, преимущественно короткое время, общественные посты: мировых судей, депутатов ассамблеи, шерифов, офицеров милиции. Двое временно были членами совета (Джон Хэтч и Роберт Воген).

Напомним, что приведенные цифры и факты относятся лишь к первому десятилетию существования Мэриленда. Напомним, что условия жизни и труда сервентов провинции были нисколько не лучше, чем в Виргинии или Новой Англии, а в чем-то, как мы видели, хуже. Это подтверждает и Менард. Тем не менее, как бы ни был сравнительно мал

Среди особенностей жизни Мэриленда была еще одна — мирные, если не всегда добрые, отношения с соседними индейскими племенами, сложившиеся, как мы помним, в первые дни колонизации. Однако постепенно эта особенность утрачивалась. Со второй половины 30-х годов отношения начали осложняться. К концу 1641 г. произошли военные столкновения. Что спровоцировало их, установить точно не удается. Наиболее подробно об этом говорит Сайрус Томас, но и из его слов далеко не все становится ясным[640]. Томас указывает, в частности, на стычки между индейцами Патуксента и сосквеганами, что будто бы побудило англичан выступить на стороне своих старых союзников. Большинство же американских историков, затрагивавших этот вопрос, чаще всего упоминают о неожиданных рейдах сосквеганов против колонистов о-ва Кент. Легко предположить подстрекательскую деятельность Клейборна.

Каковы бы ни были детали, вряд ли они изменили бы верное, на наш взгляд, суждение, содержащееся в книге Джона Кларка Ридпата. В 1642 г., сказано там, «возникла война с индейцами по причинам, обычным для таких войн: быстрый рост числа колонистов, исчезновение дичи из-за сведения лесов, разрушение средств существования туземцев, похищение индейцами инструментов и скота, ответные репрессии белых, покупка больших кусков земли без посредничества властей и редко без обмана и жульничества, — всегда с запоздалым сожалением у тех, кто отдал их за безделушки, а, вероятно, главным образом из-за захвата индейцев для превращения их в рабов… Война шла около двух лет. Больших сражений не было: индейцы ограничивали свои операции нападениями на наиболее отдаленные поселения»[641].

Когда начались вооруженные столкновения, Калверт задумал разделаться с индейцами решительной и массированной военной акцией. В начале 1642 г. он объявил о созыве Генеральной ассамблеи, от которой хотел получить дополнительные средства на ведение войны и через депутатов мобилизовать людей. Работа ассамблеи двух предшествовавших лет проходила спокойно[642]. На это рассчитывал губернатор и сейчас. Однако началось с того, что депутаты не спешили ехать в Сент-Мэри. Тогда Калверт приказал явиться в столицу всем фрименам. Но и после этого ассамблея смогла начать работу только 21 марта[643]. Вялый отклик фрименов на призыв губернатора можно объяснить тем, что они, с одной стороны, не хотели оставлять свои поселения в момент военной тревоги, а с другой — не считали эту тревогу угрожавшей существованию колонии и не хотели нести лишние расходы, бросать все свои дела, чтобы рыскать по лесам за неуловимыми индейцами. Кроме того, колонисты, используя затруднения губернатора и известия о событиях, происходивших тогда в Англии, пытались продемонстрировать свое намерение играть большую роль в политической жизни провинции.

Во всяком случае поставленный Калвертом вопрос о подготовке к войне они подменили обсуждением вопроса, вправе ли губернатор объявлять и вести войну без санкции ассамблеи. Депутаты понимали, что Калверт согласно имевшимся у пего инструкциям располагал оспариваемым ими правом и мог отделаться от их претензий, распустив ассамблею и призвав всех к оружию, как уже однажды случилось перед экспедицией на о-в Кент. Поэтому кем-то из депутатов было внесено предложение ограничить право губернатора прерывать заседания или распускать ассамблею без ее согласия. Подробности состоявшихся дебатов установить по данным, имевшимся в нашем распоряжении, не удается. Осгуд писал: «Короткая сессия, во время которой ассамблея проявила некоторую независимость по отношению к владельцу колонии, закончилась ее роспуском»[644].

Малая война на границах колонии тем временем продолжалась. Губернатор все больше нуждался в людях и средствах. В июле 1642 г. он вновь созвал депутатов, объявив при этом, что неявившийся будет оштрафован на 100 ф. табака. Но и тогда собрались всего шестеро назначенных и 10 избранных депутатов. Вопрос о ведении войны Калверт теперь решил без обсуждения. Он заявил, что будет действовать согласно имевшимся у него полномочиям генерал-капитана, ответственного за оборону колонии. Долг депутатов — подчиняться и оказывать всяческое содействие. Заявление, очевидно, было сделано достаточно категорично или военные действия приняли больший масштаб: депутаты не противоречили.

На той же сессии губернатор предложил утвердить акт, объявлявший табак законным платежным средством. Большинство депутатов проголосовали в поддержку акта. Против него выступили шесть депутатов — из тех, что были избраны фрименами своих поселков.

Как раз в то время по распоряжению лорда вводился поголовный (старше 12 лет) налог в 20 ф. табака (за сервентов и рабов вносили их хозяева)[645]. Поэтому оппозицию можно объяснить возможным нежеланием части колонистов расставаться с запасами табака, который они выгодно сбывали за пределы колонии. Кроме того, с принятием акта губернатор под предлогом войны или каким-нибудь другим мог требовать табак в оплату различных расходов, собирать его в счет квит-ренты. Раньше в таких случаях колонисты ссылались на отсутствие денег или зерна.

Оппозиционеры заявили, что они, хотя их и меньше, представляют большинство фрименов, а потому их голоса решающие. В связи с этим кем-то из них было внесено предложение разделить ассамблею на две палаты, определив их полномочия. Вероятно, и здесь звучало эхо событий, происходивших на родине. Но то был Мэриленд. С оппозицией, тем более при наличии большинства членов ассамблеи, голосовавших за предложенный акт, не посчитались. Акт был объявлен утвержденным.

Пока колонисты обсуждали и решали военные, экономические и политические проблемы, стоявшие перед ними, иезуиты, потерпевшие афронт со стороны лорда, углубились в дела своей миссии. Они официально отказались принимать участие в работе ассамблеи. Исподволь, однако, действовали так, будто обладали привилегиями, на которых настаивал в своем письме Копли.

Монахов было тогда всего пять человек (четыре священника и один коадъютор), но они были всюду. Один жил в Сент-Мэри, следя за происходившим в столице провинции, оказывая посильное воздействие на губернатора, обращая протестантов в католичество. Двое находились на самой большой плантации миссии — Метапаннай, полученной от Патуксента (там, подальше от посторонних глаз, устроили главный склад товаров и имущества). Четвертый обосновался на о-ве Кент; пятый — в резиденции Паскатовея, в его доме.

Иезуиты уповали, что во владениях этого вождя их ждет еще больший

Забота о душе и теле индейцев не была бескорыстной. Руками индейцев построили католическую часовню. На земле индейцев возникла плантация Метапаинай и всевозможные угодья монахов. Неофиты работали на миссию, принося ей все новые доходы. Это позволяло иезуитам расширять свою хозяйственную деятельность, даже вести торговлю с другими колониями. Активность Эндрю Уайта стоила ему однажды большого страха. Капитан из Новой Англии, на корабле которого он плыл и с которым из-за чего-то повздорил, чуть не завез его «к пуританам-кальвинистам, представлявшим собой самые грязные отбросы всей кальвинистской ереси», как говорилось в одном из отчетов[647].

Происшедшее с Уайтом лишний раз доказывает, что иезуиты Мэриленда и пуритане Массачусетса не любили друг друга. Но недолюбливали иезуитов и пуритане Мэриленда, тамошние англикане и даже некоторые католики. Назревавшие конфликты с протестантами заглушал своей разумной политикой губернатор, смиряя католический пыл монахов, их стремление обращать «еретиков». Но была область, где монахи, как бы компенсируя свою сдержанность в деле обращения, действовали с алчным азартом, — землевладение.

Быстрое расширение территории миссии бросалось в глаза. Мы помним связанный с этим акт ассамблеи, которым колонисты стремились ограничить ее экспансию. Кое-где у монахов уже возникали конфликты с индейцами[648]. Калверт вначале попустительствовал земельным махинациям иезуитов, но, увидев беспредельность их аппетитов и учитывая недовольство колонистов, вынужден был занять позицию сдерживания.

Возникла ситуация, нашедшая отражение в отчете иезуитов за 1642 г.: «…нельзя не коснуться и еще одного обстоятельства, а именно притеснения со стороны тех, от кого следовало бы ожидать помощи и защиты, но кто, преследуя собственные цели и заботясь о собственных интересах, осмелился посягнуть на иммунитет церкви, используя для этой цели несправедливые законы, некогда введенные в Англии и там соблюдаемые, а также могущие приобрести силу и здесь; а именно те, согласно которым ни одно частное лицо или сообщество, даже церковное, не имеет права приобретать землю или владеть ею, даже если земля эта является дарением, без разрешения, предварительно полученного от гражданских властей. Когда наши объявили, что это противоречит законам церкви, два священника были присланы из Англии, чтобы доказывать противное. Из этой затеи, однако, ничего не вышло; после того как мы изложили им свои доводы и суть дела, они согласились с нами, а также большинство мирян»[649]. Согласилось ли большинство мирян, судить трудно. Во всяком случае это вызывает сомнения.

Не согласился лорд Балтимор. Он пожаловался на самоуправство иезуитов провинциалу их ордена в Англии Генри Мору (правнук автора «Утопии») и в Рим, прося унять «воинов Иисуса»[650]. Он написал брату в Мэриленд, что иезуиты задумали подорвать ого власть в провинции, предполагая в крайнем случае использовать для этого находившихся под их влиянием индейцев. «Если самый великий святой на земле, — продолжал лорд, — вторгнется в мой дом против моей воли под предлогом спасения душ моей семьи, но мне при этом будет совершенно очевидно, что он одновременно замышляет разорить меня и разрушить мою земную жизнь, я могу и должен защищать себя изгнанием такого врага, призвав для роли духовных лекарей других…». А так как Леонард Калверт, вероятно, уступал иезуитам, то лорд предупреждал брата: «Я вправе лишить Вас власти, которую Вам предоставил, частично или полностью… Вы являетесь только инструментом в осуществлении того, что я приказываю, и Вам не надлежит принуждать меня делать то, что Вы считаете целесообразным… Поэтому я самым серьезным образом настаиваю, чтобы Вы впредь действовали строго в соответствии с моими указаниями…»[651].

Указания в данном случае заключались в новых «Условиях колонизации» (1641 г.). Там содержалось, в частности, категорическое запрещение приобретать землю и владеть ею без разрешения лорда любым корпорациям, братствам, а также политическим и духовным обществам. Кроме того, «Условия» подтверждали верховенство гражданской юрисдикции над духовной, без каких-либо изъятий в пользу церкви. Более того, иезуиты получили от Генри Мора предписание отказаться от всех земель, приобретенных у индейцев. Это составляло 28 500 акров. За миссией осталось 8 тыс., которые были оформлены на Копли законным порядком: за 50 ввезенных колонистов[652]. Совсем немало земли на пятерых монахов[653]. Но с этого времени они представляли себя своим корреспондентам в Европе буквально нищими[654].

Решительность Мора, которому Рим поручил самостоятельно урегулировать спор между иезуитами и лордом Балтимором, в немалой степени обусловливалась желанием вывести владельца провинции из-под возможного удара. В Англии начиналась гражданская война. Католицизм лорда, симпатии к делу короля и без того ставили его в очень опасное положение, угрожавшее его жизни[655]. Весть из колонии о том, что там под его эгидой царят иезуиты, была бы, вероятно, роковой.

В апреле 1643 г. Леонард Калверт, встревоженный событиями в Англии, покинул Мэриленд. Своим заместителем он оставил Джилса Брента, поручив ведение военных дел Корнуоллсу, назначенному генерал-капитаном провинции. Здесь заканчивается избранный нами для исследования отрезок истории Мэриленда.

Каждая колония, возникшая на материке Северной Америки в первое тридцатилетие XVII в., имела свои яркие особенности. Однако наибольшим своеобразием отличался, пожалуй, именно Мэриленд. Он единственный имел статус провинции. При различии вероисповедания в Массачусетсе, Новом Плимуте и Виргинии шло оно от Реформации. В каждой из указанных колоний оно было единым и таковым строго, а то и сурово поддерживалось. Все они начинались созданием колонизационных акционерных обществ. В их социально-экономической жизни — с первыми признаками ее становления, с большей или меньшей ясностью — обнаруживались несомненные ростки буржуазного развития.

В Мэриленде прочно присутствовал католицизм. Мэриленд был колонией веротерпимости. Его закладывали как «очаг феодализма».

У раннего Мэриленда не оказалось своего Джона Смита, Томаса Мортона, Эдварда Джонсона, Уильяма Брэдфорда и Джона Уинтропа — очевидцев, руководителей и летописцев. Каждое их слово — отражение целого спектра социальных явлений, чувств и мыслей людей той эпохи и тех мест. Мэриленд, насколько нам дано судить, лишен таких целостных письменных памятников эпохи самого раннего становления.

Несмотря на все связанные с этим трудности, на важный вопрос о причинах веротерпимости в провинции, как кажется, ответить можно достаточно определенно. К сказанному добавим, что 21 апреля 1649 г. ассамблея Мэриленда приняла акт, которым совершенно официально всем верующим в Христа

Сложнее ответить на вопрос, связанный с формулой «очаг феодализма». Эту формулу Самойло в отличие от формулы «очаг католицизма» ранее мы не подвергали сомнению. Но вот Айвз в своем труде утверждает, что феодальных установлений в Мэриленде не существовало[657]. К столь категорическому выводу его привело безмерное увлечение идеей, будто Мэриленд — главный источник американских добродетелей и прогресса.

Почти 100 лет назад Джон Джонсон в работе, специально посвященной исследованию манора в Мэриленде, рассматривал этот манор как аристократический институт, имевший такие феодальные атрибуты, как «суд барона» (court baron) и «суд лит» (court leet)[658]. В ходе изложения автор, однако, делал оговорки: в ранней истории провинции маноральное управление играло роль местного самоуправления, так как соответствующие служащие и судебные заседатели избирались земледержателями; местные законы принимались большинством голосов; развитие плантационного табаководческого хозяйства и расширение системы рабовладения, а также рост населения служили разрушению институтов манорального управления и судопроизводства. Имея в виду эти институты, заключая, Джонсон писал: «Если они и не играли большой роли в истории штата, они тем не менее интересны как вымирающие особи, как институционные ископаемые, связывающие современную жизнь с жизнью прошлой»[659]. Как можно видеть, эти строки не исключают формулу «очага феодализма», но отрицают большую роль феодальных институтов в жизни Мэриленда. Автор строк, правда, не касался фактически области земледержания, что, естественно, делает его вывод по крайней мере недостаточным.

Наиболее четкую схему социальных отношений в провинции первой половины XVII в. дал, пожалуй, Ч. Эндрюс[660]. По идее то были феодальные отношения, повторявшие английский образец. При этом баронии в Мэриленде так никогда утверждены и не были, хотя хартия давала на это право. Лорд Балтимор, по словам историка, «оказался не в состоянии оживить этот архаизм»[661]. За весь XVII в. возникло не более 60 маноров. По мнению другого авторитетного ученого, Г. Л. Осгуда, большинство владельцев маноров так и не получили прав лорда манора (lordship) и являлись по сути дела крупными фригольдерами[662].

Знакомый нам У. Ф. Крэвен дополнял Эндрюса и Осгуда и утверждал, что сохранившиеся документы не дают оснований считать маноральные суды действующим институтом, что «очень немногие лорды маноров когда-либо пытались использовать свои юридические прерогативы, а большинство из тех, кто пытался осуществлять их, вскоре отказались от этого, как от дела бессмысленного и невыгодного». Крэвен приводит слова издателей мэрилендских архивов: «Представлять себе Мэриленд XVII в. как страну, в которой жили 70 или более крупных землевладельцев в просторных домах-усадьбах, распространяя свою феодальную власть на многочисленных фригольдеров и арендаторов, — значит рисовать романтическую картину, которая не оправдывается ни документами провинции, ни экономическими условиями того времени»[663].

Каковы же были экономические условия? Попробуем воссоздать их, используя имеющиеся в нашем распоряжении данные.

Согласно хартии лорд мог продавать землю. Она сдавалась в аренду[664]. Земли фригольдеров, замечал Эндрюс, нередко находились «в границах чьих-то маноров, вне владения лорда [Балтимора], точно так же как это имело место в Англии, что вызывало значительное число земельных сделок на такой территории в форме аренды, продажи, передачи по завещанию, чему лорд-владелец ничем не мог помешать, если эти территории не входили в его собственный манор»[665].

Менард пишет: «Цены на табак были относительно высоки, и, хотя цены на необходимые жизненные предметы, вероятно, тоже были высокими, земля не была дорогой. Даже при самых высоких ставках патент на участок в 100 акров можно было приобрести менее чем за 500 фунтов табака, а даже самые заниженные подсчеты указывают, что один человек мог собрать 1200 фунтов в год»[666]. Менард указывает: это — теоретический расчет, в жизни все было не так просто. Но главное, что нас в данном случае интересует в его выводе, — подтверждение факта развитой практики купли-продажи земли и сравнительно легкой процедуры оформления владения ею. С 1683 г. «подушное право» на получение земли за собственный переезд в колонию или за ввоз туда людей было отменено. Земля приобреталась теперь за деньги или из расчета 100 ф. табака за 50 акров. Со временем цена возросла, и земля стала продаваться только за деньги[667].

Приведенные факты, говорящие об интенсивной купле-продаже земли, не отвечают строгим феодальным правилам земледержания. Земельные сделки, однако, не исключают феодализма. Осгуд, ориентируясь на хартию, перечисляет экономические права владельца манора: квит-рента, отчисления от купли-продажи земли и других земельных операций, почтовые сборы, пошлины с переправ[668]. Трудно сказать, как обстояло дело с остальными сборами, но в отличие от других колоний, с историей которых мы познакомились, квит-рента в Мэриленде собиралась. До 1642 г. она дважды в год доставлялась губернатору в Сент-Мэри[669]. Поступала она не очень исправно[670], но поступала.

А. С. Самойло определял квит-ренту следующим образом: «Куит-рента — феодальная денежная рента, включавшая все остальные феодальные повинности держателя земли в переведенной (коммутированной) на деньги форме. В Англии эта рента получила распространение в XV–XVI вв. и была в конечном счете признана общим правом. Формальная отмена куит-ренты в Англии была произведена в 1922 г.»[671]. Исходя из этого определения, именно квит-ренту Самойло считал главным признаком феодальной системы земледержания. Главу 6 своей книги он назвал «Зависимые держания и феодальные обязательства держателей».

В определении квит-ренты у Самойло есть настораживающий момент — последняя фраза, говорящая о возможности ее сохранения в одной из самых развитых капиталистических стран первой четверти XX в. Да и начало указанной главы говорит: «На еще не освоенных территориях английских колоний в Америке верховными собственниками земли — королями и лордами-собственниками — систематически насаждались сверху институты, связанные с феодальной земельной собственностью. Однако необходимость привлечения на новые земли переселенцев из Европы заставляла вводить не феодальные, а более свободные, более выгодные для переселенцев формы землевладения»[672].

Далее в той же главе читаем: «Лорды Балтиморы в качестве наследственных владетелей и государей Мэриленда на феодальном праве последовательно насаждали до 80-х годов XVII в. феодальные формы земельных отношений: маноральную систему, фригольдерские держания, феодальную ренту. Законодательство лордов-собственников препятствовало превращению земли в товар. Однако даже в их владениях ростки феодализма, искусственно насажденные из Старого света, не

Итак, можно сказать, что Мэрилендмыслилсядействительно как «очаг феодализма». После реставрации как таковые создавались и другие колонии Англии в Северной Америке. Однако одновременно, ссылаясь на Самойло, можно сказать, что насадить феодализм, да еще в замысленном чистом виде, явно не удалось, хотя трудно согласиться с Айвзом, вообще отрицающим какие-либо элементы феодализма в социально-экономической структуре Мэриленда.

Ранее говорилось о различных препятствиях, лежавших на пути к созданию «очага католицизма»: религиозных распрях, претензиях Клейборна, возможных расчетах короля, необходимости иметь сервентов-протестантов и т. д. Но что лежало в основе всех этих препятствий? Условия, в которых шло развитие тогдашней Англии. Условия же эти определялись развитием буржуазных отношений, противоборством сил, представлявших это развитие, и сил, этому развитию препятствовавших. «В начале 30-х годов абсолютизм почувствовал себя настолько прочно, что смог сам перейти в наступление. В стране воцарилась злейшая политическая реакция. Карл I и его феодальное окружение уже не хотели идти ни на какие уступки оппозиции. Абсолютизм вступил на путь политики „напролом“, как называли ее сами приверженцы короля»[674]. Именно тогда была выдана хартия Мэриленда, отражавшая тоску и мечту короля и лорда об «очаге феодализма». Но многого ли король достиг в самой Англии? Наступление абсолютизма если и не являлось причиной революции и гражданской войны в стране, то, несомненно, создало ситуацию, ускорившую крушение в ней феодализма.

Были ли шансы на введение и прочное утверждение в то же самое время феодализма в североамериканских колониях Англии? Пример Виргинии и Новой Англии говорит о том, что таких шансов не было. Но разве отличался принципиально «человеческий материал», оказавшийся в Мэриленде, от того, который заселял Виргинию и Новую Англию? Католицизм был лишь оттенком. Да, но хартия и манор?

В связи с этим мы позволим себе привести выдержку из книги известного специалиста по истории Англии М. А. Барга: «Особенность английских общественных порядков в начале XVII в. заключалась в их кажущейся юридической неизменности, их традиционности и удивительной внешней устойчивости… Именно в таком положении мы находимся при попытке обрисовать деревенскую жизнь Англии в начале XVII в. На первый взгляд все в ней осталось неизменным со времен глухой старины. „Манор“ — вотчина — все еще оставался хозяйственно-административным центром деревни… Так же, как сотни лет назад, лорд манора взимал с держателей ренту в одни и те же сроки, в навсегда установленном размере… На заседаниях манориального суда лорд все также штрафовал обычных держателей за неявку, за потраву и другие проступки, нарушающие деревенский мир… Такова в общих чертах общая картина манориального мира в начале XVII в. Но она обманчива: в старых мехах уже давно бродило новое вино. В самом деле, что общего имела реальная деревенская действительность XVII в. со средневековой патриархальной жизнью английского манора? Какие огромные перемены происходили здесь под покровом внешне нерушимого векового деревенского обычая!».

Заканчивая цитируемую нами главу о состоянии английского общества, автор пишет: «…везде мы наблюдали черты неустойчивости, текучести, резкие перемены, свидетельствовавшие о разложении и гибели феодальных отношений»[675].

Иначе говоря, феодализм хотели привить искусственно людям, которые «чистого» феодализма уже не знали, которые тяготились существовавшим и в значительной части из-за этого эмигрировали; в стране, где перед глазами поселенцев лежала бескрайняя, если юридически несвободная, то фактически незанятая земля, где ни король, ни лорд не располагали военными силами для грубого насильственного принуждения, где хозяйство развивалось в виргинском направлении.

В работе, написанной, как и работа Джона Джонсона, почти 100 лет назад, ее автор, исходивший в своих оценках, говоря словами Барга, из «словесных формул», тем не менее писал: «Несмотря на преобладание в Англии в течение XVII в. феодальных земельных законов, английские колонисты в Америке были достаточно счастливыми, приобретя от британской короны мягкие формы держания земли»[676].

Нельзя, конечно, забывать о квит-ренте — этом наиболее зримом, а в Мэриленде изучаемого периода и вещном признаке зависимости колонистов от лорда. Г. П. Куропятник называет квит-ренту «главной повинностью», говорящей о феодальной зависимости колонистов[677].

«Кросс манор», поместье Томаса Корнуоллса (сохранившаяся постройка XVII в.)

Обратимся поэтому к труду крупнейшего отечественного специалиста по земельным отношениям в Англии XVII–XVIII вв. — В. М. Лавровского. На основании самого тщательного изучения английских архивных документов ученый пришел к выводу:

«При ренте продуктами производителю дается, по сравнению с отработочной рентой, больший простор для того, чтобы найти время для избыточного труда, продукт которого принадлежит самому производителю.

Наконец, при денежной ренте непосредственный производитель, являясь по-прежнему наследственным или вообще традиционным владельцем земли, приобретает значительно большие права на орудия производства и движимое имущество… При дальнейшем развитии денежной ренты, как последней формы феодальной ренты и вместе с тем формы ее разложения, оказывается возможным: либо расширение самостоятельности ранее феодально зависимых крестьян, выкуп ими своей земли и свободы и превращение прежних владельцев в независимых крестьян с полной собственностью на возделываемую ими землю (первый случай); либо в связи с превращением феодальной денежной ренты в ренту капиталистическую происходит экспроприация старых крестьян-владельцев и замена их капиталистическими арендаторами (второй случай)»[678].

Исходя из этих положений и учитывая специфику развития провинции, где сразу была введена рента продуктами, где производство и экспорт табака с самого начала стали главным занятием поселенцев, где очень скоро рента стала определяться в денежном выражении, а выплачиваться заменителем денег — табаком, где сервенты в подавляющем числе являлись будущими арендаторами и батраками, где имелась возможность податься на «свободные» земли, мы полагаем, что квит-рента в Мэриленде не является тем признаком, по которому можно безоговорочно судить о глубине и прочности феодальных отношений (ведь отменили же квит-ренту в Англии, как пишет Самойло, только в 1922 г.). Нужно предварительно определить, взималась ли она, в какой форме, при каких дополнительных феодальных атрибутах.

В очень серьезном труде о землепользовании и земледержании на территории Юга Соединенных Штатов его автор Льюис Сесил Грей сделал общий вывод, что в Мэриленде и ряде других колоний «квит-рента практически заменяла земельный налог»[679]. Мнение Грея разделяет и другой крупный авторитет в области земельных отношений, Маршалл Харрис[680]. Наши размышления над проблемой вели нас к тому же выводу еще до тщательного изучения работ

Мэрилендописываемого нами времени,как представляется, не был свободен от черт феодализма, но он не был страной четких феодальных отношений. По крайней мере элементов этих отношений в нем было много меньше, чем в современной ему Англии, где эти отношения, хотя и разрушались, уходили корнями в далекое прошлое и где их сохранению служила сила государственной власти и государственной церкви. Оба этих важнейших фактора почти не оказывали влияния на заморскую колонию в первое десятилетие ее существования.

Но тогда (и позже) действовал другой фактор, о котором пишет А. А. Фурсенко: «Каковы бы ни были успехи американских собственников-„феодалов“ в отдельные годы или даже периоды, феодальные порядки в Америке были обречены на провал. Как можно было их поддерживать, если всегда имелась возможность переменить место поселения, облюбовав себе ничем не худший участок земли и обосновавшись на нем?»[681]. Формула во второй ее половине слишком категорична, как нам кажется, по в принципе верна. Ранее А. В. Ефимов высказал мысль, что квит-ренту «там, где ее удавалось взимать с поселенцев, надо отнести к одному из источников так называемого первоначального накопления»[682]. Уточняя, — к одному из источников возникновения и развития капиталистических отношений. Мысль интересная, но требующая подтверждения, основанного на конкретных фактах.

Вопросы, затронутые А. А. Фурсенко и А. В. Ефимовым, — часть многочисленных вопросов, встающих перед исследователем, желающим проникнуть в суть основного общего процесса, который, на наш взгляд, верно определил Самойло: «…все усилия остановить поступательный ход истории, подновить и увековечить феодализм оказались тщетными. Под искусственно созданной усилиями реставрированной монархии Стюартов феодальной надстройкой нс оказалось соответствующего базиса. Производственные отношения в английских колониях Северной Америки развивались не в том направлении, в котором пытались направить их правители Англии»[683]. М. Харрис писал: «Феодализм согласно условиям многих хартий был возможен. Установить феодальные отношения мечтали многие лидеры колонизации и старались воплотить эти мечты в жизнь во многих местах. Такие попытки потерпели, однако, полный провал задолго до революции»[684]. К сходному выводу пришел А. В. Ефимов[685].

Г. П. Куропятник в упоминавшейся статье подвергает подобные выводы сомнению[686]. Его же собственные не кажутся нам достаточно аргументированными. Так как обе стороны фактически не касаются рассматриваемого нами периода истории Мэриленда, мы же не изучали источников, выходящих за его пределы, а имеющиеся в нашем распоряжении данные, увы, недостаточны для окончательных и документально обоснованных выводов, то не беремся судить, кто прав[687]. Однако опыт нашего исследования и наши общие представления склоняют нас пока в пользу выводов Самойло, Харриса и Ефимова. Тем более что Куропятник в статье, опубликованной в 1976 г., по существу сближает свою точку зрения с точкой зрения этих авторов[688].

Мы помним, М. А. Барг писал об Англии и ее «манориальном мире»: «В старых мехах уже давно бродило новое вино». Это новое вино было перевезено за океан. Перелитое в американские мехи, «новое вино» забродило быстрее[689]. В Мэриленде тоже.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В книге о ранней истории Виргинии и Нового Плимута говорилось:

«Среди историков, кажется, нет серьезных разногласии относительно того, что путь развития США — от основания первых английских поселений до сегодняшнего дня — есть путь развития капитализма. Наше исследование служит тому еще одним подтверждением. Споры ведутся о степени зрелости и „чистоты“ американского капитализма в различные эпохи, о его особенностях.

Мы старались выяснить, как создавались и чему служили учреждаемые колонистами первые общественные институты. Иначе говоря, как и в какой формезарождалсяамериканский капитализм, американское буржуазное общество».

Данной книгой исследование этого вопроса завершается. Мы имеем в виду — задуманное нами и в предусмотренных рамках (до начала 40-х годов XVII в.). В ходе исследования бросалось в глаза, как в крошечных поселениях с момента их фактической самостоятельности возникали — в зародышевой форме и в более или менее «чистом» виде — общественные отношения и институты, отвечавшие общим социально-экономическим потребностям эмигрантов тогдашней Англии.

Буржуазная направленность развития колоний, заимствованная из метрополии, наиболее четко обозначилась в Новой Англии, но оказалась сопряженной с «белым рабством», заменявшим необходимый и недостающий наемный труд. В Виргинии та же направленность была искажена, кроме того, рабовладельческим плантационным хозяйством. В Мэриленде к тому же — насильственной прививкой феодальных атрибутов. И тем не менее они двигались в одном направлении.

За пределами исследуемого времени этому движению долго мешала политика метрополии, которая, набрав силу и взяв под свой контроль экономическую и политическую жизнь колоний, препятствовала развитию определившихся с самого начала общественных отношений. Только после войны за независимость конца XVIII в. колонии освободились от гнета Англии, а одновременно от охраняемых ею элементов феодализма. Только в середине XIX в. война Севера против Юга покончила с рабовладельческим плантационным хозяйством.

В Массачусетсе буржуазные отношения устанавливались в наиболее «чистом» виде. Но при этом на местной почве возникло явление, оказавшее тормозящее влияние. То была религиозная ортодоксия строителей «Нового Иерусалима», узурпация ими понимания, толкования и претворения «слова Бога», а также связанная с этим нетерпимость ко всякому инакомыслию. Нетерпимость тем большая, чем явственней обнаруживался крах «пуританской Утопии» — рост социального неравенства, власти аристократической теократии, представляемой священниками и наиболее влиятельными и состоятельными колонистами. Притязая на обладание «истиной» и выкорчевывая «ересь», они установили всеподавляющий режим теократической олигархии. Парадоксальность, вернее, диалектика процесса заключалась в том, что этот режим установили люди, покинувшие Англию в поисках спасения от гнета и произвола светской и церковной власти, в поисках свободы совести. Придя к власти в Массачусетсе, они для ее поддержания и сохранения своих привилегий обратились к гнету и произволу, преследованиям за убеждения.

Иначе говоря, даже сразу определившийся путь общественного развития страны — не значит легкий и безболезненный. Любой путь, пройденный народом, оставляет по себе память в именах предков, в общественных институтах, обычаях и традициях. Даже если этот путь сравнительно педолог и если народ непрерывно впитывал в себя эмигрантов, приносивших собственные обычаи, как это случилось с американским народом.

Гайавата и «дым призывный трубки мира», Джон Смит и первая Генеральная ассамблея, пилигримы и Соглашение на «Мэйфлауэр», Джон Уинтроп и Свод свобод, Сесил Калверт и Акт о веротерпимости — яркие символы ранней американской истории. Однако и сейчас они неотделимы от облика и внутреннего мира американского народа, как неотделимы другие символы того же времени: рейд Стэндиша и Пекотская война, белое и черное рабство, изгнание Роджера Уильямса и неправый суд над Энн Хатчинсон. Не знать эти

ИЛЛЮСТРАЦИИ

На переплете изображен герб (печать) Совета Новой Англии с девизом: «Мне будет служить неведомый народ»(лат.).

Новая Англия и Мэриленд, середина XVII в. (вклейка)

Карта владений европейских держав на континенте Северной Америки (опубликована в 1660 г. с оригинала 1630 г.).

Карта Виргинии и Мэриленда (вторая половина XVII в.).

В тексте:

— печать колонии Массачусетс, изображающая индейца, говорящего: «Придите и помогите нам»(англ.).

— герб Балтиморов с девизом: «Женщины говорят — мужчины действуют»(итал.).

Издательские данные

Примечания

1

Слезкин Л. Ю. Уистоков американской истории. М., 1978.

2

В первой книге изложены мотивы, побудившие исследовать именно этот отрезок времени, а также сделаны необходимые замечания относительно использованной литературы и источников. Для связности повествования на нескольких следующих страницах кратко излагается то, о чем уже говорилось в первой книге.

3

Савин А. Н.Лекции по истории английской революции. М., 1937, с. 266–267.

4

Ecclesia anglicana(лат.); по-английски — The Church of England.

5

Supremus(лат.)— верховный; supremacy(англ.)— верховенство.

6

Purus(лат.),риге(анёл.)— чистый, истинный.

7

Presbyteros(греч.),presbyter(англ.)— старец, старейшина (священник).

8

Conform(англ.)— подчиняться, соглашаться. Отсюда идут термины «конформист» и «нонконформист», употребляемые в наши дни.

9

Не в каноническом богословском смысле, а в смысле «избранные Богом», принадлежащие к «святой» церкви.

10

Dissident(англ.),отсюда термин, употребляемый в наши дни.

11

Ханаан — древнее название Палестины.

12

Английская буржуазная революция XVII века: В 2-х т. М., 1954, т. 1, гл. 1–2;Лавровский В. М., Варг М. А.Английская буржуазная революция XVII века. М., 1958, гл. 4–5.

13

Специальный орган по поддержанию церковного единообразия, выполнявший в англиканской церкви функции, напоминавшие те, которые исполнялись инквизицией в римско-католической церкви.

14

Подробнее см.: Foundations of Colonial America. A Documentary History: In 3 vol. / Ed. by W. K. Kavenagh. New York, 1973, vol. I, p. 39–69 (далее — Foundations); Select Charters and Other Documents Illustrative of American History, 1606–1775 / Ed. by W. Macdonald. New York, 1906, N 7–10 (далее — Select Charters); Chronicles of the First Planters of the Colony of Massachusetts Bay, 1623–1636 / Ed. by A. Young. New York, 1970, chap. 2 (далее — Chronicles);Andrews Ch. M.The Colonial Period of American History: In 4 vol. New Haven, 1937, vol. I, chap. 16;Banks Ch. E.The Winthrop Fleet of 1630. Baltimore, 1968, p. 8.

15

Andrews Ch. М.The Colonial Period, vol. I, p. 354–355, 360, 384;Banks Ch. E.The Winthrop Fleet, p. 17;Bailyn B.The England Merchants in the 17th Century. Cambridge (Mass.), 1955, p. 17.

16

О датировке событий см.:Слёзкин Л. Ю.Указ, соч., с. 23, сн. 10. К сказанному там добавим, что существовал еще отдельный пуританский календарь.

17

Johnson’s Wonder-Working Providence, 1628–1651 / Ed. by J. F. Jameson. New York, 1910, p. 44 (далее — Johnson’s Providence).

18

Писалась в 1650–1653 гг., издана впервые в Лондоне в 1654 г.

19

Chronicles, р. 31.

20

Salem — английская транскрипция древнееврейского слова «Шалом» — «Мир (вам)!» Некоторые авторы считают, что Наумкеаг получил новое название после прибытия туда следующей экспедиции пуритан. Урегулированию спора, кроме перевеса в силе более многочисленного отряда Эндикотта, может быть, способствовало то, что поселенцы Наумкеага, вероятно, не были слишком ортодоксальными англиканами. Они, по мнению Ричарда П. Гилдри, автора специального исследования общественной жизни Сейлема XVII в., «были левее англикан, но правее пуританских лидеров, прибывших в Новую Англию позже них» (Gildrie R. Р.Salem. Massachusetts, 1623–1683. Charlottensville, 1975, р. 3). В те времена подобные нюансы в религиозных воззрениях англичан были частым явлением и определялись многими обстоятельствами, содействуя то объединению, то разъединению людей.

21

Министр сэр Дадли Карлтон, граф Уорвик и др. (Andrews Ch. М.The Colonial Period, vol. I, p. 366–367).

22

Andrews Ch. M.The Colonial Period, vol. I, chap. 19;French A.Charles I and the Puritan Upheaval. London, 1955, chap. 40.

23

Foundations, vol. I, p. 45–59. Далее для краткости будем писать «Массачусетская компания» и сохраним, следуя традиции русской историографии, название «Массачусетская бухта», которую сейчас чаще именуют заливом.

24

Сэр Генри Розвелл, сэр Джон Янг и сэр Ричард Сэлтонстолл; рыцари: Томас Саускотт, Джон Хэмфри, Джон Эндикотт, Саймон Весткомб, Айзек Джонсон, Ричард Перси, Ричард Беллингхэм, Натаниэл Райт, Сэмюэл Вэссал, Теофилус Итон, Томас Гофф, Томас Адамс, Джон Браун, Сэмюэл Браун, Томас Хатчинс, Сэмюэл Элдерси, Джон Вен, Мэтью Крэдок, Джордж Хэрвуд, Инкриз Ноэлл, Уильям Вэссал, Уильям Пинчон, Джордж Фокскрофт.

25

Free and common socage(англ.)— льготный институт земледержания, введенный для Кента еще Вильгельмом Завоевателем. Он включал право на

26

Freeman(англ.)буквально — свободный человек. Как социальный термин рассматриваемого времени — полномочный член какого-либо общества, компании, полномочный горожанин или колонист.

27

Кроме Розвелла, Янга, Саускотта, Беллингхэма, С. Брауна, Хэрвуда.

28

Под термином «Общее собрание» подразумевается, как мы увидим, не просто собрание людей, а «государственное» учреждение.

29

Подробное изложение хартии необходимо для понимания последующей истории Массачусетса.

30

Dudley’s Letter. — In: Tracts and Other Papers, Relating Principally to the Origin, Settlement, and Progress of the Colonies in North America, from the Discovery of the Country to the Year 1776: In 4 vol. / Ed. by P. Force. New York, 1947, vol. II, p. 8 (далее — Tracts). Некоторый историки считают дату, сообщаемую Дадли, ошибочной и относят ее на год-два позже, ориентируясь, правда, не на какой-либо точный факт, а на общий ход событий.

31

Johnson’s Providence, р. 24–25 (подчеркнуто нами. —Л. С.).

32

Chronicles, р. 134.

33

Foundations, vol. I, р. 290–292.

34

Chronicles, р. 207–212. Servant(англ.)буквально — слуга. В рассматриваемое время — также законтрактованный работник, предназначенный для физического труда. До истечения контракта находился в полном распоряжении хозяина, получая за свой труд одежду и пищу, на чем, особенно в трудных условиях возникавшей колонии, хозяин из всех сил экономил. Положение сервентов напоминало положение рабов («белые рабы» в отличие от рабов-негров). Это находило подтверждение в официальной терминологии, согласно которой остальные колонисты именовались «свободными колонистами», хотя не все из них были правомочными фрименами, в чем мы еще убедимся.

35

Winthrop’s Journal. History of Now England, 1630–1649: In 2 vol. / Ed. by J. K. Hosmer. New York, 1908, vol. I, p. 11–12 (далее — Winthrop’s Journal).

36

French A.Op. cit., p. 339.

37

Johnson’s Providence, p. 47; Bradford’s History of Plymouth Plantation, 1606–1646 / Ed. by M. T. Davis. New York, 1908, p. 260–262 (далее — Bradford’s History).

38

Johnson’s Providence, p. 47–48.

39

Oberholzer Е., Jr.The Church in New England Society. — In: Seventeenth-Century America / Ed. by J. M. Smith. Chapel Hill, 1959, p. 144.

40

Johnson’s Providence, p. 48;Tyler L. G.England in America. New York, 1904, p. 191.

41

Там, где это не вызывает сомнения, вместо «Новый Плимут» и «новоплимутцы» мы будем писать «Плимут» и «плимутцы».

42

Паррингтон В. Л.Основные течения американской мысли: В 3-х т. М., 1962, т. 1, с. 56; см. также: Bradford’s History, р. 261, note 1;Morison S. E.The Story of the «Old Colony» of New Plymouth. New York, 1956, p. 119;Andrews Ch. M.Pilgrims and Puritans. New Haven, 1919, p. 37;Adams J. T.The Founding of New England. Boston, 1922, p. 143.

43

Bradford’s History, p. 260.

44

Ibid., p. 261.

45

Подробнее см.:French A.Op. cit.;Miller P.Orthodoxy in Massachusetts. Boston, 1959.

46

К такому выводу склоняется и Д. Б. Ратмеи, несмотря на стремление противиться ему (Rutman D. В.Winthrop’s Boston. Chapel Hill, 1965, p. 18–20, 50).

47

Bradford’s History, p. 260.

48

Ibid., p. 259; Chronicles, p. 151–152.

49

Об этом процессе см.:Слёзкин Л. Ю.Указ, соч., гл. 11–13.

50

Morison S. Е.The Story of the «Old Colony» of New Plymouth, p. 119;Langdon G. D.Pilgrim Golony. New Haven, 1966, chap. 8;Willison G. F.Saints and Strangers. New York, 1945, chap. 22–23.

51

Miller P.Orthodoxy in Massachusetts, p. 161.

52

Chronicles, p. 91–92, 123; Winthrop’s Journal, vol. I, p. 13;Andrews Ch. M.The Colonial Period, vol. I, p. 381–382;French A.Op. cit., p. 340–341;Tyler L. G.Op. cit., p. 191;Bancroft G.History of the United States of America, from the Discovery of the Continent: In 6 vol. Boston, 1876, vol. I, p. 272–273;Miller P.Orthodoxy in Massachusetts, p. 132–133.

53

Он же — Ма-ре Маунт и Маунт Уоллстоуп (см.:Слезкин Л. Ю.Указ, соч., с. 264–265).

54

Morton Т.New English Canaan. — In: Tracts, vol. II, p. 106. Цитируемая книга, как и «История» Брэдфорда, — один из главных ранних источников по истории колонизации англичанами Северной Америки.

55

Ibid., р. 108.

56

Chronicles, р. 148, 150.

57

Ричард П. Гилдри приписывает религиозную нетерпимость Эндикотта влиянию плимутцев (Gildrie R. Р.Op. cit., р. 14, 17–18). Правда, насколько мы можем судить, он — единственный. Мнение его необоснованно и ошибочно. Плимутцы 30-х годов были несравнимо терпимее пуритан Массачусетса.

58

French А.Op. cit., р. 342–343;Andrews Ch. М.The Colonial Period, vol. I, p. 370, 381–383.

59

Chronicles, p. 85–86.

60

Documents of American History / Ed. by H. S. Gommager. New York, 1945, p. 18; Foundations, vol. I, p. 293–294.

61

Вест и Браун позже откажутся от участия в деле.

62

Chronicles, р. 86–88.

63

Литература о Джоне Уинтропе очень обширна. Назовем для примера:Morgan Е. S.The Puritan Dilemma. The Story of John Winthrop. Boston, 1958;Twichell J. H.John Winthrop, First Governor of the Massachusetts Colony. New York, 1892;Winthrop R. C.Life and Letters of John Winthrop: In 2 vol. New York, 1971;Rutman D. B.John Winthrop’s Decision for America: 1629. Philadelphia, 1975.

64

Rutman D. В.John Winthrop’s Decision… Document 4.

65

The Puritans. A Source Book of Their Writings: In 2 vol. / Ed. by P. Miller, T. H. Johnson. New York, 1963, vol. II, p. 465–466, 467. О Маргарет Уинтроп подробнее см.:Earle А. М.Margaret Winthrop. New York, 1898.

66

О нем см.:Black R. С.The Younger John Winthrop. New York, 1966.

67

Winthrop R. C.Op. cit., vol. I, p. 248.

68

Другие участники встречи неизвестны.

69

См., папример:Winthrop R. С.Op. cit., vol. I, р. 304.

70

Settlements to Society, 1584–1763 / Ed. by J. P. Green. New York, 1966, p. 62–63; The Puritan Tradition in America, 1620–1730 / Ed. by A. T. Vaughan. Columbia (S. Carolina), 1972, p. 25–33;Rutman D. R.John Winthrop’s Decision… Document 7. Документ сохранился только в копиях с разночтениями. Именуется в литературе также «General Observations of New England» или «General Considerations for the Plantation in New England». Авторство документа точно не установлено. Обычно приписывается Уинтропу, реже — Дж. Уайту и Ф. Хиггинсону.

71

The Puritan Tradition in America, p. 33–35;Rutman D. B.John Winthrop’s Decision… Document 8.

72

Доходы Уинтропа составляли тогда 600–700 ф. ст. в год. По тем временам достаточно крупная сумма (по ценам начала XX в. — 4800–5600 ф. ст; в наше время — еще больше). См.: Winthrop’s Journal, vol. I, p. 15;Dunn R. S.Puritans and Yankees. Princeton, 1962, p. 9.

73

Banks Ch. Е.Topographical Dictionary of 2,885 English Emigrants to New England, 1620–1650. Baltimore, 1963;Idem.The Winthrop Fleet, p. 3. Бэнксу обязаны последующие исследователи наиболее полными сведениями об эмигрантах Новой Англии. Тенант — арендатор, зависимый земледержатель; фригольдер — свободный (по в системе феодальных связей) землевладелец, крестьянин.

74

В «Массачусетских хрониках» имеется документ, касающийся судьбы юного Роджера Клана. Она чрезвычайно типична (Chronicles, р. 345, 346, 351).

75

Dudley’s Letter. — In: Tracts, vol. II, p. 8;Tyler L. G.Op. cit., p. 191;Adams H. B.Village Communities of Cape Ann and Salem. Baltimore, 1883, p. 22; Travels and Works of Captain John Smith, 1580–1631: In 2 vol. / Ed. by E. Arber. Edinburg, 1910, vol. II, p. 953 (далее — Smith’s Travels).

76

Часть из них можно установить по:Banks Ch. Е.The Winthrop Fleet, Appendix A, B.

77

Breen T. H., Foster S.Moving to the New World. — The William and Mary Quarterly, 1973, Apr., vol. XXX, N 2, p. 198.

78

Yeoman(англ.)— крестьянин. Как историческая социальная группа, сословие (yeomanry) — крестьяне, держатели земли (фригольдеры), самостоятельно ведущие хозяйство; позже вообще крестьяне, землевладельцы и арендаторы (см.:Лавровский В. М., Варг М. А.Указ, соч., с. 83–95).

79

Обычный термин того времени, часто не отвечавший настоящему положению просто несовершеннолетнего слуги или работника.

80

Английская буржуазная революция XVII века, т. 1, с. 48–67.

81

Согласно этому принципу к своей судьбе следует относиться со смирением, но в то же время усердно выполнять связанные с общественным положением профессиональные и прочие обязанности, в полной мере используя для этого свои дарования.

82

Dunn R. S.Op. cit., p. 7.

83

Chronicles, p. 113–116.

84

Banks Ch. E.The Winthrop Fleet, p. 22–23;Dunn R. S.Op. cit., p. 9.

85

New England Plantation. — In: Tracts, vol. I, p. 14. Документ — первоначально это было письмо — опубликован вместе с другими сохранившимися бумагами Хиггинсона в кн.: Letters from New England. The Massachusetts Bay Colony, 1629–1638 / Ed. by E. Emerson. Aherst (Mass.), 1976 (далее — Letters).

86

Chronicles, p. 47–62, 74–76, 115, 121, 174–175, 197–200;Egleston M.The Land System of the New England Colonies. Baltimore, 1886, p. 20.

87

Перевоз тонны багажа обходился в 4 ф. ст., пропитание взрослого пассажира — 5, детей — от 1,5 до 3 ф. ст.; 2 ш. 6 п. взималось на случай медицинской помощи плюс другие расходы (Banks Ch. Е.The Winthrop Fleet, p. 26–28; Johnson’s Providence, chap. 13).

88

Chronicles, p. 176–177.

89

French А.Op. cit., р. 357. Проще, но на той же основе, была решена судьба упоминавшегося Клапа (Chronicles, р. 347). Подчеркнуто нами. —Л. С.

90

Banks Ch. Е.The Winthrop Fleet, p. 51–53;French A.Op. cit., p. 362.

91

Wall R. E., Jr.Massachusetts Bay. The Crucial Decade, 1640–1650. New Haven, 1972, p. 31–32.

92

The Puritans, vol. II, p. 470.

93

О нем см.:Паррингтон В. Л.Указ, соч., т. 1, с. 68–79; Chronicles, chap. 21.

94

Settlements to Society, p. 64–66. Проповедь была опубликована в том же 1630 г.

95

Settlements to Society, р. 66.

96

Chronicles, р. 295–298.

97

А. Фрэнч пытается оспаривать эту для большинства историков очевидную истину, говоря, что в цитируемом документе излагалась официально проводимая политика пуритан (French А.Op. cit., р. 371–372). Да, но политика эта была маскировкой, тем более для пуритан-конгрегационалистов.

98

The Planters Plea. — In: Tracts, vol. II, p. 1–47.

99

Ibid., p. 33, 34, 45.

100

Smith’s Travels, vol. II, p. 958–959. «Советы» написаны осенью 1630 г. или в 1631 г. Капитан Джон Смит — один из главных основателей Виргинии, автор первого ее подробного описания, ее первый историк и составитель ее первой карты.

101

French А.Op. cit., р. 369–370.

102

Johnson’s Providence, р. 23.

103

French А.Op. cit., р. 235, 319–320;Miller Р.Errand into the Wilderness. Cambridge (Mass.), 1956, p. IX, chap. 1;Simpson A.Puritanism in Old and New England. Chicago, 1955. «Миссия в дебри» — исходная точка теории «повоанглийского пути»: хотя и не удалось воздвигнуть «Новый Иерусалим», «миссия в дебри» положила начало пути, определившего основные черты будущих Соединенных Штатов (см.:Wertenbaker Th. J.The Puritan Oligarchy. New York, 1947, p. 339, 343–345;Miller P.The New England Mind. Cambridge (Mass.), 1954; The Puritan Tradition in America, chap. 3).

104

Banks Ch. E.The Winthrop Fleet, p. 13–14, 20, 22;Rutman D. B.Winthrop’s Boston, p. 19–20.

105

Banks Ch. E.The Winthrop Fleet, p. 20.

106

Breen T. H., Foster S.Op. cit., p. 201.

107

См.: Английская буржуазная революция XVII века, т. 1, с, 12–13;Лавровский В. М., Барг М. А.Указ, соч., с. 144–147.

108

The Planters Plea. — In: Tracts, vol. II, p. 47.

109

Лавровский В. М., Варг М. А.Указ, соя., с. 156–159.

110

Johnson’s Providence, р. 51.

111

Smith’s Travels, vol. II, р. 954.

112

Дальнейшее повествование опирается прежде всего на уже цитировавшийся «Журнал Уинтропа. История Новой Англии. 1630–1649» издания 1908 г., осуществленного Джеймсом Кендаллом Хозмером. Для краткости ссылки на это издание будут даваться в самом тексте с указанием русского инициала автора, тома и страницы. «Журнал» долго хранился у потомков Уинтропа, которые позволяли тогдашним историкам Массачусетса знакомиться с его содержанием. В годы войны за независимость Часть третья манускрипта затерялась. Две другие были изданы в 1790 г. Ноем Уэбстером. В 1816 г. последняя часть нашлась. Все три части были опубликованы впервые в 1825–1826 гг. Джеймсом Сейведжем.

113

The Puritans, vol. I, p. 195–197.

114

Подробнее см.:Miller P.The New England Mind, book IV.

115

Сравним со словами цитировавшегося ранее пророчества Исайи в каноническом английском переводе: «The mountain of the Lord’s house shall be established in the top of the mountains and shall exalted above the hills…».

116

Johnson’s Providence, р. 64.

117

Всего в 1630 г. в Массачусетс прибыло 17 кораблей. Число их пассажиров превышало 1 тыс. человек (Chronicles, р. 127, note 2; р. 311, note 2).

118

Dudley’s Letter. — In: Tracts, vol. II, p. 8; Letters, p. 67–83 (с комментариями); см. также: Smith’s Travels, vol. II, p. 953–954.

119

Dudley’s Letter. — In: Tracts, vol. II, p. 8.

120

Johnson’s Providence, p. 65.

121

Earle A. M.Margaret Winthrop, p. 147–148.

122

Settlements to Society, p. 69; см. также: Bradford’s History, p. 272; Of Plymouth Plantation, 1620–1647, by William Bradford Sometime Governor Thereof / Ed. by S. E. Morison. New York, 1967, p. 234–236;Tyler L. G.Op. cit., p. 196–197;Dunn R. S.Op. cit., p. 13;Rutman D. B.Winthrop’s Boston, p. 54;Bancroft G.Op. cit., vol. I, p. 282.

123

Johnson’s Providence, р. 65.

124

Следует помнить, что это английское слово имеет значение «правительство», «управление», «провинция». В нашем случае, переводимое как «правительство», оно подразумевает, как подразумевали и авторы документов, не отдельное, независимое от Англии правительство, а орган управления колонией (Общее собрание, магистрат, оба они вместе). Слово constitution, встречающееся в документах, мы вообще избегаем переводить привычным русским словом «конституция», что исказило бы смысл документов изучаемого времени, и заменяем другими значениями этого английского слова, точнее соответствующими месту и времени.

125

Уинтроп, Дадли, Сэлтонстолл, Людлоу, Россистер, Ноэлл, Шарп, Пинчон, Брэдстрит, А. Джонсон, Эндикотт, Коддингтон, Вэссал. Имена этих людей будут многократно упоминаться в нашем рассказе.

126

О нем см.:Channing Е.A History of the United States: In 6 vol. New York, 1905–1933, vol. I, p. 340;Andrews Ch. M.The Colonial Period, vol. I, p. 432, 433;Bancroft G.Op. cit, vol. I, p. 282;Rutman D. B.Winthrop’s Boston, p. 42.

127

Letters, p. 146.

128

Dudley’s Letter. — In: Tracts, vol. II, p. 8. Судя по сложности тогдашних отношений между Дадли и Уинтропом, приведенную характеристику можно считать достаточно объективной.

129

В Чарлзтауне собственная церковь возникла только через два года.

130

Morton Т.New England Canaan. — In: Tracts, vol. II, p. 108–109, 125.

131

Dudley’s Letter — In: Tracts, vol. II, p. 11.

132

Letters, р. 84.

133

Dudley’s Letter — In: Tracts, vol. II, p. 6.

134

Ibid., p. 6, 10, 11; см. также:Earle A. M.Margaret Winthrop, chap. 5.

135

Smith’s Travels, vol. II, p. 955.

136

English Historical Documents / General ed. D.

137

Имеется в виду «Лайон», прибывший в феврале 1631 г.

138

Почти в тех же словах описывал трудности устройства на американской земле упоминавшийся Клап (Chronicles, р. 351–352, 353).

139

Smith’s Travels, vol. II, р. 955.

140

Dudley’s Letters. — In: Tracts, vol. II, p. И. Чтобы не возвращаться к этому вопросу, не имевшему прямого отношения к жизни колонии, скажем здесь, что с прибытием экспедиции Уинтропа в Америку коммерческая деятельность Массачусетской компании почти не прогрессировала, а к концу 30-х годов заглохла совсем. Из пяти «предпринимателей» массачусетского отделения компании (Chronicles, р. 116) постоянными жителями колонии сделались только Уинтроп и Дадли. Вначале они пытались контролировать меховую торговлю и отчислять в пользу компании причитавшиеся ей 50% дохода. Но постепенно мехоторговля перешла в частные руки, как и все другие виды хозяйственной деятельности, включая те монополии, которые формально принадлежали «предпринимателям». Последние, как и прочие акционеры, в конечном счете получили от своего участия в компании только причитавшиеся им участки земли (см.:Bailyn В.Op. cit., р. 26–30;French A.Op. cit., р. 353;Andrews Ch. М.The Colonial Period, vol. I, p. 397–398;Osgood H. L.The American Colonies in the Seventeenth Century: In 3 vol. Gloucester, 1957, vol. I, p. 149–150;Moloney F. X.The Fur Trade in New England. Hamden (Connect.), 1967).

141

Dudley’s Letter. — In: Tracts, vol. II, p. 9; Smith’s Travels, vol. II, p. 955.

142

Dudley’s Letter. — In: Tracts, vol. II, p. 9.

143

Earle A. M.Curious Punishments of Bigone Days. Montclair (N. Y.), 1969, p. 72 73.

144

Johnson’s Providence, p. 77.

145

Пиннаса — небольшое парусное судно, используемое чаще всего как посыльное или разведывательное.

146

Foundations, vol. I, р. 404–405.

147

Morris R. B.Government and Labor in Early America. New York, 1947, n. 58.

148

Langdon G. D.Op. cit., p. 110.

149

Smith’s Travels, vol. II, р. 954.

150

Dudley’s Letter. — In: Tracts, vol. II, p. 15.

151

Johnson’s Providence, p. 66;Banks Ch. E.The Winthrop Fleet, p. 49, Appendix А. В число фрименов вошли некоторые дорчестерцы и некоторые члены экспедиции Эндикотта — «первые поселенцы».

152

Foundations, vol. I, р. 293. «Удивительно, как много власти выпустили из своих рук фримены», — писал много лет назад Джордж Хейнс (Haynes G. Н.Representation and Suffrage in Massachusetts. Baltimore. 1894, p. 13).

153

Hilkey Ch. J.Legal Development of Colonial Massachusetts. New York, 1910, p. 14;Andrews Ch. M.The Colonial Period, vol. I, p. 439. «…Хартия нарушалась перманентно, так как свыше 50 лет ни разу не было более половины требуемых 18 ассистентов» (Adams J. Т.Op. cit., р. 142).

154

Речь идет о заповедях «Деколога» (десятисловия), начертанных, по библейскому преданию, на скрижалях (см.: Исход, Второзаконие, Евангелие от Марка). Порядок заповедей в старинных текстах варьируется. Выше имеются в виду те, которые по-английски обозначаются как «The First Table of the Law».

155

Winslow О. E.Master Roger Williams. New York, 1957, p. 95–97;Covey C.The Gentle Radical. New York, 1966, p. 33. Главный источник приведенных фактов — письмо самого Уильямса Коттону, написанное много позже. Ранние документы, относящиеся к жизни Уильямса, не сохранились. Его работы начали публиковаться только с 1643 г. О жизни Уильямса до приезда в Америку, о пребывании его в Новом Плимуте см.:Слёзкин Л. Ю.Указ, соч., с. 286–292, 296, 309, 318.

156

Имеющиеся данные несколько расходятся. Некоторые американские авторы полагают, что на октябрьском собрании 1630 г. и на том, о котором идет речь, членами собрания сделались все совершеннолетние мужчины (с 21 года), исключая сервентов (Letters, р. 59;Wall R. Е., Jr.Op. cit., р. 6). Однако, судя по принятому на рассматриваемом собрании решению, предшествующей деятельности магистрата и последующей истории колонии, подобное предположение кажется преувеличением.

157

Bancroft G.Op. cit., vol. I, р. 287.

158

Foundations, vol. I, p. 294.

159

Из 131 совершеннолетнего колониста (мужчин и женщин, прибывших в Бостон в 1630 г., идентифицированных и проживших там до 1633 г.) к этому году членом церкви стал только 71 (включая женщин, которые не могли стать фрименами) (Raiman D. В.Winthrop’s Boston, р. 57–58).

160

Morton T.New England Canaan. — In: Tracts, vol. II, p. 121.

161

Dudley’s Letter — In: Tracts, vol. II, p. 16–17.

162

Andrews Ch. М.The Colonial Period, vol. I, p. 406–407.

163

Dunn R. S.Op. cit., p. 15.

164

Morton T.New England Canaan. — In: Tracts, vol. II, p. 123.

165

Свидетельств на право эмиграции, рекомендаций от лондонских пуритан?

166

Р. Уильямс, в частности, как окончивший университет.

167

«Я видел, как это сделали», — свидетельствовал Р. Клан (Chronicles, р. 362); см. также:Earle А. М.Curious Punishments, р. 73–74.

168

«Фемилисты» — от английского the Family of Love (любящая семья). Секта крайне левого направления, проповедовавшая любовь ко всем людям, как бы «испорчены» и «грешны» они ни были. Подробнее см.:Барг М. А.Народные низы в Английской буржуазной революции. М., 1967, с. 90–92.

169

Court(англ.)— собрание, суд. В Массачусетсе нередко также — магистрат, который выполнял там нс только административные, но и судебные

170

Уинтроп об этом не пишет, но Браун, как видно, уступил.

171

Puritan Political Ideas / Ed. by E. S. Morgan. Indianapolis, 1965, p. 15, 51.

172

Dunn R. S.Op. cit., р. 15.

173

Black R. С.Op. cit., р. 63.

174

Сын Форт умер за год до этого, Энн (полутора лет) умерла в пути, мальчик Дин остался на родине учиться, где жил до 1635 г.

175

Hilkey Ch. J.Op. cit., p. 16.

176

Egleston M.Op. cit., p. 24;Dunn R. S.Op. cit., p. 13;Rutman D. B.Winthrop’s Boston, p. 45;Chandler A. N.Land Title Origins. New York, 1945, p. 92.

177

Foundations, vol. I, р. 294.

178

Отмечая этот факт, Э. Джонсон характеризовал Дадли как «человека здравых суждении в делах религии и начитанного» (Johnson’s Providence, р. 81).

179

Коддингтон приехал только в следующем году, а Хэмфри — через год.

180

В американской историографии это посещение нередко представляется как предназначенное главным образом для проверки поведения и взглядов Роджера Уильямса, однако доказательств этого не приводится (см., например:Winslow О. Е.Op. cit., р. 101).

181

Р. Уолл считает, что один из поводов к ссоре — обида Дадли на Уинтропа, который не сдержал обещания и не переехал в Ньютаун, где жил его заместитель и куда предполагалось перенести столицу колонии(Wall R. Е. Jr.Op. cit., р. 7–8).

182

Chronicles, р. 397–398, 399.

183

Имеется в виду: «Моисей взошел к Богуна гору,и воззвал к нему Господь с горы, говоря…» (Исход, XIX, 3 и далее).

184

Letters, р. 96–97.

185

Паррингтон В. Л.Указ, соч., т. 1, с. 37; см. также:Wertenbaker Th. J.Op. cit., p. 40, 340.

186

Earle А. М.Curious Punishments, р. 5.

187

Представление об этом могут дать письма Элиота и Уинтропа того времени (Letters, р. 105, 113).

188

Переведено по смыслу говорившегося (перевод на русский может быть и однозначным).

189

Letters, р. 92.

190

Morris R. В.Government and Labor in Early America, p. 390.

191

Ibid., p. 346.

192

Foundations, vol. I, р. 410.

193

Магистрат, насколько можно судить, не препятствовал возвращению священника. Вероятно, надеялись, что взгляды его изменились, так как он к тому времени поссорился с пилигримами Нового Плимута. Иметь на своей стороне эрудированного и популярного богослова было весьма выгодно. Суть разногласий Уильямса с плимутцами, как видно, еще не стала известна пуританам. Состояла опа в том, что священник нс мог мириться с развивавшимся тогда сближением идеологии и общественного уклада Нового Плимута с теми, которые насаждали у себя руководители пуританской колонии. Отсюда начинавшийся вновь конфликт между последними и Уильямсом.

194

Hilkey Ch. J.Op. cit., р. 124.

195

Chronicles, р. 349–350, 352.

196

Johnson’s Providence, р. 45.

197

Cook Sch. F.The Indian Population of the New England in the Seventeenth Century. Berkley, 1976, p. 30–32.

198

К этому свелась тогдашняя миссионерская деятельность пуритан, обязанных хартией (и «миссией в дебри») уделять этой деятельности основное внимание.

199

Letters, р. 116.

200

Кроме прочих, вопрос о правомочиях индейцев и связанный с этим «Трактат» — одна из причин расхождения Уильямса с руководителями пилигримов.

201

Winslow О. Е.Op. cit., р. 110.

202

Myers G.Ye Olden Blue Laws. New York, 1921, p. 15.

203

Morris R. B.Government and Labor in Early America, p. 356–357, 438.

204

Подробнее см.:Earle A. M.Curious Punishments, chap. 7.

205

Обычай, нашедший яркое отражение и осуждение в романе американского писателя Н. Готорна «Алая буква» (Hawthorne N.The Scarlet Letter).

206

Morris R. B.Studies in the History of American Law. New York, 1930, p. 71.

207

Систему налогообложения установить точно не удается. Величина налогов с 1634 г. определялась специальными комитетами, насколько можно судить, в соответствии с размером собственности. Комитеты составлялись из виднейших колонистов (Rutman D. В.Winthrop’s Boston, р. 209–210).

208

The Puritan Tradition in American, p. 152;Miller P.Orthodoxy in Massachusetts, p. 231;Channing E.Op. cit., vol. I, p. 344;Hilkey Ch. J.Op. cit., p. 17–18.

209

The Puritan Tradition in America, p. 152.

210

The Foundations, vol. I, p. 294–295.

211

Здесь имеется в виду, как можно определить, любое поселение, лишь бы в нем проживали фримены, а применительно к тому времени и месту — отдельные фермы («хутора»).

212

The Foundations, vol. I, p. 295;Hilkey Ch. J.Op. cit., p. 18–19;Andrews Ch. M.The Colonial Period, vol. I, p. 442–443; Johnson’s Providence, chap. 28.

213

По предположениям Уинтропа, колония насчитывала тогда более 4 тыс. человек (Letters, р. 115).

214

Такое представительство — по три депутата от поселка — сохранится до 1638 г.

215

Miller Р.Orthodoxy in Massachusetts, р. 231; см.

216

French А.Op. cit., р. 390. Многими историками высказывается предположение, что приблизительно в это время в Америку собирался эмигрировать будущий протектор Англии Оливер Кромвель.

217

Foundations, vol. I, p. 77–80.

218

Letters, р. 121–123.

219

По феодальной традиции предоставление прав связывалось с выдачей соответствующего документа, а лишение этих прав — с вручением другого, отбиравшего права. В этом отчасти причина длительного препирательства между Тайным советом и магистратом Массачусетса, когда, казалось бы, спор, не считая процедуры юридического обоснования и особых обстоятельств внутренней жизни Англии, мог быть решен прямо в Лондоне ликвидацией хартии или передачей ее, например, Горджесу.

220

Chronicles, р. 414.

221

Ibid., р. 415, note 1.

222

Издатель «Писем из Новой Англии» Эверет Эмерсон упоминает жалобу Томаса Гукера, но не указывает источника (Letters, р. 124).

223

Letters, р. 125. Факт подтверждается в письме Стоутона (р. 144).

224

Letters, р. 144.

225

Winthrop R. С.Op. cit., vol. II, р. 212, 223;Haynes G. Н.Op. cit., p. 12:J. T.Op. cit., p. 159.

226

Голландцы из своей колонии Новые Нидерланды, образованной на территории, которая формально входила в английские владения (бывшей Виргинской компании), продвигались на восток и подошли к р. Коннектикут, где плимутцы основали свою торговую факторию. Такую же факторию они создали на р. Пенобскот (севернее Массачусетса), недалеко от колонии Новая Франция (Канада). Французы неоднократно совершали нападения на факторию плимутцев и в конечном счете уничтожили ее.

227

Foundations, vol. I, p. 518.

228

Drake S. G.Result of Some Researches among the British Archives for Information Relative to the Founders of New England. Made in Years 1858–1860. Baltimore, 1969, p. 18.

229

Andrews Ch. M.The Colonial Period, vol. I, p. 408–426;Tyler L. G.Op. cit., p. 205–208;French A. Op.cit., p. 406–409.

230

См. также: The Puritan Tradition in America, p. 151–152.

231

Они стали непременными участниками собраний.

232

Fathom(англ.)— морская сажень, равна 6 футам (182 см). Вампум — пояс, плетенный из нитей с нанизанными на них бусинками. Кроме своего прямого назначения, вампум — при определенном расположении и цвете бус — являлся своего рода памятной книгой (начала пиктографического письма), документом, символом племени, залогом верности, а также «деньгами» (после прибытия белых).

233

Индейцы нарисовали свои знаки: один — лук со стрелой, другой — руку.

234

Как заметил американский историк, имея в виду вторую часть фразы, «пекоты не позволили Массачусетсу установить протекторат над ними» (Jennings F.The Invasion of America. Indians, Colonialism… Williamsburg; Chapel Hill, 1975, p. 196).

235

Не спрашивая разрешения народа(лат.).

236

Adams Н. В.Op. cit., р. 15.

237

Egleston M.Op. cit., р. 24;Black R. С.Op. cit., р. 64.

238

Harris М.Origin of the Land System in the United States. Ames (Iowa), 1953, p. 106. Утверждение A. G. Самойло о введении квит-ренты ничем не обосновано (Английские колонии в Северной Америке в XVII веке. М., 1963, с. 295). О ней нет упоминания ни в хартии, ни в условиях создания акционерной компании, ни в последующих документах. Первоначальная идея «закрепощения» владельцев малых наделов развития не получила (Egleston М.Op. cit., р. 20).

239

АптекерГ. Колониальная эра. М., 1961, с. 124;Самойло А. С.Указ, соч., с. 295–296;Chandler A, N.Op. cit., р. 94;Rutman D. В.Winthrop’s Boston, chap. 4.

240

Исследованию этого вопроса посвящен весьма содержательный труд:Akagi R. Н.The Town Proprietors of the New England Colonies. Gloucester, 1963; см. также:Maclear A. B.Early New England Towns. New York, 1908, chap. 4.

241

Как конкретно это происходило, см.: The Puritan Tradition in America, p. 192–194 (на примере Спрингфилда);Gildrie R. P.Op. cit., chap. 4 (на примере Сейлема);Rutman D. В.Winthrop’s Boston, chap. 3 (на примере Бостона).

242

Akagi R. Н.Op. cit., р. 33 and 19. Упомянутые выше 12 акров — далеко не самая маленькая норма. Со временем она, как правило, понижалась (см.:Самойло А. С.Указ, соч., с. 298–299).

243

Возникновение этого слоя населения и его роль в жизни колонии 40–50-х годов XVII в. детально исследованы в упоминавшейся книге Р. Э. Уолла (Wall R. Е., Jr.Op. cit., chap. 1), который использует для обозначения местных «аристократов», или «аристократов» поселков, термин «малые джентри» (lesser gentry).

244

English Historical Documents, vol. IX, p. 279. Такая практика будет сохраняться долго. См. подробнее:Breen T. Н.Who Governs. — The William and Mary Quarterly, 1970, July, vol. XXVII, N 3, p. 460–474.

245

Winslow О. Е.Op. cit., р. 116.

246

См. также: The Puritan Tradition in America, p. 154–155.

247

Letters, p. 145.

248

Ibid., p. 147–150.

249

Philosophy in America / Ed. by P. R. Anderson, M. H. Fish. New York, 1939, p. 16, note.

250

Letters, р. 151. Попытка дорчестерцев реабилитировать Стоутона на этом собрании не увенчалась успехом (р. 152–153).

251

Foundations, vol. I, р. 421.

252

См. также:Bailyn В.Op. cit., р. 34. Позже, не покидая старых мест поселения, «аристократы» потянутся и за отдаленными землями.

253

Речь шла об основании поселка Конкорд на р. Мерримак, первым вынесенным за прибрежную линию внутрь страны (см. подробнее: У, I, 158).

254

Johnson’s Providence, р. 115.

255

Критику американских работ, в которых подвергается сомнению наличие классовой борьбы в пуританских колониях, см.:Гаджиев К. С.Современная американская неоконсервативная историография и некоторые проблемы пуританизма. — Вестник МГУ. История, 1973, № 3, с. 18–31.

256

ЬеНегз, р. г 58–166.

257

У. Робертсон писал как о само собой разумеющемся, что крест сорвал Эндикотт по прямому наущению Р. Уильямса (Robertson W.The History of America: In 3 vol. London, 1821, vol. III, p. 326–327). Точных данных по этому вопросу не имеется, а потому каждый историк, затрагивающий этот вопрос, делает собственные предположения (см., например:Winslow О. Е.Op. cit., р. 15;Fiske J.The Beginnings of New England or Puritan Theocracy in its Relations to Civil and Religious Liberty. Boston, 1889, p. 116; Letters, p. 124).

258

Hilkey Ch. J.Ор. cit., р. 136.

259

Хью Питер (Питерс), как мы помним, — один из основателей Новоанглийской компании. Возвратившись из Массачусетса в Англию в 1641 г., стал видным деятелем революции. Погиб в 1660 г. при реставрации Стюартов.

260

Johnson’s Providence, р. 103.

261

Отец не признавал религиозных убеждений сына и пытался помешать его отъезду, для чего жаловался королю, но тот по неизвестным соображениям разрешил юному пуританину трехлетнее пребывание в Новой Англии. Когда после бурных событий в колонии, о которых еще пойдет речь, Вейн вернулся на родину, как и Питер, он сделался там сторонником Кромвеля, пошел левее и погиб при реставрации в 1662 г.

262

Letters, р. 177.

263

Подробнее см.:Black R. С.Ор. cit., chap. 7–8.

264

Приговор гласил, что он осужден «за распространение различных новых и опасных суждений, направленных против власти магистрата, а также за написание писем, позорящих здешний магистрат и церкви», и за то, что он «не желал отрекаться» от своих суждений (Winslow О. Е.Op. cit., р. 119). Коттон в письме на родину причиной высылки Уильямса называл «его мятежный сепаратизм» (Letters, р. 196–197).

265

Р. П. Гилдри прав, когда в самом начале своей книги пишет, что появившийся в Массачусетсе Уильямс «не мог быть абсорбирован в систему», созданную там пуританскими лидерами. Но Гилдри грешит против фактов, когда утверждает, что система «искала согласия (consensus), допуская различия в маловажных вещах» (Gildrie R. Р.Op. cit., р. 24, 25–33). Если вспомнить утверждение автора цитируемых строк о причинах религиозной нетерпимости Эндикотта (влияние плимутцев), то обнаруживается тенденция смягчить образ пуританских лидеров. Как представляется — в обоснование предвзятой идеи, сформулированной в подзаголовке книги «Общество, основанное на соглашении». Предвзятой кажется также идея, будто Уильямс покинул в первый раз Сейлем из-за оппозиции людей Конанта, якобы господствовавших в поселке. Как тогда оказалось возможным приглашение священника, его избрание проповедником, пребывание на этом посту, а также возвращение в Сейлем в 1633 г.? Вероятно, предвидя этот вопрос, Гилдри приводит данные об изменениях в составе жителей поселка, главным образом с 1633 г. Однако изменения (растворение группы Конанта среди новых колонистов), которые действительно имели место (анализ их — заслуга автора), не повернули сейлемцев к Уильямсу именно с этого времени, а увеличили число его уже имевшихся сторонников.

266

Winslow О. Е.Op. cit., р. 120. Эта дружба длилась 30 лет. Ее прервала казнь Вейна.

267

Johnson’s Providence, р. 121.

268

Прибыл в колонию в июне 1635 г. Родоначальник семьи американских Мезеров, оставивших глубокий след в истории массачусетского пуританизма (см.:Паррингтон В. Л.Указ, соч., т. 1, гл. 2;Middelkauff R.The Mathers. New York, 1971, book 1; Chronicles, chap. 22).

269

Представительство определялось следующими нормами: поселок, где проживало менее 10 фрименов, не имел собственного представительства; от 10 до 20 — посылал одного депутата; от 20 до 40 — двух; больше 40 — трех; маленькие поселки, объединяясь, посылали соответствующее число (Haynes G. Н.Op. cit., р. 35).

270

Dunn R. S.Op. cit., р. 17.

271

Philosophy in America, р. 16–19. Точная дата написания не установлена.

272

Хорошее управление(лат.).

273

Miller P.Orthodoxy in Massachusetts, p. 251.

274

Philosophy in America, p. 16, note 1.

275

The Puritans, vol. I, p. 209–212; Letters p. 190–191.

276

A Letter of Richard Mather to a Cleric in Old England / Ed. by B. R. Burg. — The William and Mary Quarterly, 1972, Jan., vol. XXIX, p. 81–98. Личность автора письма, пришедшего из Англии, не установлена. Известны только инициалы (англ.) Е. В. См. также письмо Мезера от 25 июня 1636 г. (Letters, р. 201–208).

277

В тот момент в Бостонской бухте стояло 15 крупных судов.

278

Имеющиеся у нас данные не позволяют нам утверждать, что «в 1636 г. Массачусетс имел свой специальный флаг», как делает это В. Ф. Стратанович в статье «Торговые люди английских колоний Северной Америки» (Учен. зап. МОПИ, 1966, т. 159. Истфак, вып. 6, с. 194).

279

Этот период в его жизни подробно освещен в кн.:Kimball G. S.Providence in Colonial Times. New York, 1972, chap. 1–3.

280

Provincial America / Ed. by B. Chapin. New York, 1966, p. 77–79;Dunn R. S.Op. cit., p. 17–18;Miller P.Roger Williams. His Contribution to the American Tradition. New York, 1965, p. 45–48.

281

Примерно 7–8 тыс. (Cook Sch. F.Op. cit., p. 53).

282

Vaughan А. Т.New England Frontier: Puritan

283

Tyler L. G.Op. cit., p. 253.

284

См. также:Morison S. E.The Story of the «Old Colony», p. 211;Willison G. F.Op. cit., p. 304–305.

285

Jennings F.Op. cit., p. 189–212.

286

Так же можно попять С. Томаса и О. Уинслоу:Thomas С.The Indians of North America in Historic Times. Philadelphia, 1903, p. 164–165;Winslow О. E.Op. cit., p. 116.

287

Bradford’s History, p. 339:Tebbel J., Jennison K.The American Indians Wars. New York, 1960, p. 24–26;Leach D. E.Arms for Empire. New York, 1973, p. 45;Vaughan A. T.Op. cit., p. 130–131;Fiske J.The Beginnings of New England… p. 129–130;Covey C.Op. cit., p. 162.

288

См., например:Breadstreet H.The Story of the War with The Pequots, Re-Told. New Haven, 1933, p. 8–9;Mason J.A Brief History of the Pequot War. Ann Arbor, 1966, p. IV:Tebbel J., Jennison K.Op. cit., p. 24.

289

Mason J.Op. cit., p. VIII–IX.

290

Tyler L. G.Op. cit., p. 258; см. также:Moore W. V.Indians Wars of the United Slates from the Discovery to the Present Time, Philadelphia, 1850, p, 120;Jennings F,Op. cit., p. 207–209.

291

Johnson’s Providence, р. 164;Vaughan А. Т.Op. cit., р. 136–137.

292

У. В. Мур, в целом рассказавший историю инцидента объективно, содержание приказа излагал, смягчая его смысл (Moore W. V.Op. cit., р. 120).

293

До этого оба капитана пользовались в Массачусетсе дурной репутацией, с ними имелись старые счеты, деловые и религиозные. Особенно это касалось Стоуна, который имел пиратские наклонности (Chronicles, р. 147–149, 363;Jennings F.Op. cit., р. 189;Vaughan А. Т.Op. cit., р. 123–124). Мы помним, что ранее Уинтроп, узнав от индейцев о причинах гибели Стоуна, поверил, что капитан был сам виноват в ней.

294

Vaughan А. Т.Op. cit., р. 126.

295

Leach D. Е.Op. cit., р. 45.

296

Подробнее о ней см.:Rugg W. К.Unafraid. A Life of Anne Hutchinson. Boston, 1930;Augur H.An American Jezabel. The Life of Anne Hutchinson. New York, 1930;Battis E.Saints and Sectaries. Anne Hutchinson and the Antinomian Controversy in the Massachusetts Bay Colony. Chapel Hill, 1975.

297

Когда Энн отправилась в Америку, ей было уже 43 года. Она имела 15 детей, из которых трое умерли до приезда в Америку, а одип там родился.

298

Battis Е.Op. cit., р. 75–76.

299

Джон Вилрайт, тогда 45-летний мужчина, — воспитанник Кембриджа, где учился в одном колледже с будущим протектором Оливером Кромвелем, с которым продолжал дружить после возвращения на родину из Новой Англии. Был женат на сестре Энн Хатчинсон. Подробнее о нем см.:Heard J.John Wheelwright. Boston, 1930;Battis E.Op. cit., chap. 9.

300

Цит. по:Паррингтон В. Л.Указ, соч., т. 1, с. 69.

301

Battis Е.Op. cit., р. 101 – 103, Appendices.

302

Подробнее см.:Miller Р.Preparation for Salvation. — Essays on American Colonial History / Ed. by P. Goodman. New York, 1972, p. 127–148;Ball B. W.A Great Expectation. Eschatological Thought in English Protestantism to 1660. Leiden, 1975.

303

О «странности» религиозных взглядов Эпн донес магистрату священник Захария Симмс еще в 1634 г., когда корабль «Гриффин», на котором он плыл вместе с ней, прибыл в Бостон. Местные священники проэкзаменовали ее. но сочли «отклонения» не выходящими за рамки допустимого (Battts Е.Op. cit., р. 3–4).

304

Johnson’s Providence, р. 127.

305

Antinomia(греч.)— противозаконно. Иногда, особенно позже, враги антиномистов называли их «фемилистами», чтобы бросить тень на моральный облику своих противников (в некоторых общинах фемилистов допускались свободные связи между мужчинами и женщинами).

306

Johnson’s Providence, р. 127.

307

Johnson’s Providence, р. 186–187;Morison S. E.The Intelectual Life of Colonial New England. Ithaca (N. Y.), 1960, p. 28–30. Точная дата обычно никем не указывается. Дату 28 октября мы встретили в кн.: Ап Enciclopedia of American History / Ed. by I. S. and N. M. Kull. New York, 1965, p. 32.

308

О нем см.:Shelly H. C.John Harvard and His Time. Boston, 1907.

309

Даже такой проницательный ученый, как В. Л. Паррингтон (указ, соч., т. 1, с. 74–75).

310

An Abstract of the Laws of New England. — In: Tracts, vol. III, p. 3–17. В сокращенном виде (без теоретической части) был опубликован в Лондоне в 1641 г.

311

Следует учитывать, что поселки Массачусетса того времени, по крайней мере крупнейшие, по официальной терминологии и правовым нормам именовались и считались городами. Мы использовали термин «поселок», как нам кажется, больше отвечающий представлениям нашего читателя о подобных населенных пунктах, особенно, когда речь шла об их возникновении.

312

Как мы могли видеть, в представлении массачусетских теократов отступление от церковных догм и норм приравнивалось к уголовному преступлению (теоретические контуры этого помечены в письме Коттона Уильямсу). Уголовное преступление считалось проявлением греховности, тем более что оно в большинстве случаев совпадало с нарушением какой-либо заповеди. В этом смысле очень показательно дело некоего Уильяма Скулера. Он обвинялся в убийстве девушки. Отягчающим вину обстоятельством служила его неверность жене, оставшейся в Англии. Однако первым и главным мотивом его осуждения на смерть было то, что «он вел греховную жизнь, а сейчас жил подобно атеисту» (У,

313

Коттону принадлежали слова: «Чем больше закон пахнет человеком, тем хуже» (цит. по:Morris R. В.Studies in the History of American Law, p. 35).

314

Ранее и далее мы датируем в основном по «Журналу» Уинтропа. Это, вероятно, не всегда совпадает с истинной датой, так как запись могла производиться не в день происшедшего события. Поэтому даты, указанные нами, иногда расходятся с датами, приведенными, например, в «Письмах из Новой Англии» или у Э. Баттиса (указ. соч.). Пам кажется, что принятая нами датировка, ориентирующаяся на главный источник, облегчит для заинтересованного читателя возможность проверки и поиска.

315

Здесь уместно вернуться к отрывку из журнала Уинтропа, где впервые упоминался Вилрайт. Слова «отстраненный в Лондоне от исполнения своих обязанностей» звучат как обвинение в устах пуританина в адрес преследуемого нонконформиста.

316

Johnson’s Providence, р. 131–132.

317

Термин «ортодоксы», используемый в данной главе, до некоторой степени условный. Он относится к ортодоксии массачусетских пуритан, а не к пуританской ортодоксии вообще. Дело в том, что идеи Энн Хатчинсон кое в чем были ближе к теологическим теориям отцов английского пуританизма, чем к системе взглядов, насаждаемой для своих целей руководителями колонии. Это частично объясняет антиномистские «грехи» Коттона.

318

Gildrie R. Р.Op. cit., р. 51–54.

319

Battis Е.Op. cit., р. 127.

320

Battis Е.Ор. cit., р. 129–133.

321

Chronicles, р. 360, 546, 547.

322

Robertson W.Op. cit., vol. III, р. 337.

323

Settlements to Society, р. 90–94; см. также:Heard J.Op. cit., р. 44–45. В цитируемом документе проповедь датируется 16 января (дата написания?). Судя по другим источникам, она была прочитана во время поста. У Уинтропа запись о посте помечена 20 января (У, I, 208).

324

Heard J.Op. cit., р. 46–48; см. также: Winthrop’s Journal, vol. I, p. 196–197, note 2.

325

Коттон, Вилрайт, Гукер.

326

Heard J.Op. cit., p. 53. Собрание состояло из губернатора, 12 ассистентов, 12 священников и 33 депутатов (там же).

327

Обычно поручалось видным священникам.

328

По данным Р. П. Гилдри, ее подписали также пятеро сейлемцев (Gildrie R. P.Op. oit., p. 49).

329

Johnson’s Providence, р. 139.

330

Избрание последнего можно объяснить двояко: он примирился с магистратом в общем стремлении искоренить антиномию; наоборот, — являлся фигурой, которой фримены хотели защитить себя от излишнего самоуправства магистрата. Для точного определения даппых не имеется. Баттис считает его религиозным ортодоксом (Battis Е.Op. cit., р. 190).

331

Подробнее о теологической полемике см.:Rosenmeier J.New England’s Perfection — The William and Mary Quarterly, 1970, July, vol. 27, N 3, p. 460–474. ’

332

Foundations, vol. I, р. 406–407.

333

Уинтроп записывал каждый приходивший корабль. Только в ноябре 1636 г. их прибыло сразу три с большим числом пассажиров (У, I, 199–200, 221). Считается, что к 1640 г. в Новую Англию за все время колонизации прибыло около 20 тыс. человек. Согласно «Хисторикал статистике», — 12 659 человек, из них 8932 — в Массачусетс (Historical Statistics of the United States. Washington, 1975, Pt 2, p. 1168); см. также:Andrews Ch. M.The Colonial Period, vol. 1, p. 396;Adams J. T.Op. cit., p. 120;Earle A. M.Margaret Winthrop, p. 318.

334

Adams J. T.Op. cit., p. 169;Battis E.Op. cit., p. 155, 157.

335

The Puritans, vol. I, 201–202.

336

Miller P.Orthodoxy in Massachusetts, p. 234–238.

337

Vaughan А. Т.Op. cit., р. 128.

338

Впервые издана в 1677 г. Описание источников по Пекотской войне см.:Morse J. М.American Beginnings. Washington, 1952, р. 105–107.

339

Mason J.Op. cit., р. 4.

340

Ibid., р. 8–9.

341

Ibid., р. 9.

342

Bradford’s History, р. 339–340; см. также: Johnson’s Providence, р. 166–168.

343

Mason J.Op. cit, р. 10.

344

Nash С. В.Red, White, and Black. The Peoples of Early America. Englewood Cliffs (N. J.), 1974, p. 85.

345

Mason J.Op. cit., р. 17; см. также: Wintrop’s Journal, vol. I, р. 225, 226–228.

346

Cook Sch. F.Op. cit., р. 51.

347

См. также:Mason J.Op. cit., р. 17.

348

См., например:Breadstreet Н.Op. cit., р. 10–11;Vaughan А. Т.Op. cit., р. 133.

349

Tyler L. G.Op. cit., р. 254.

350

Breadstreet Н.Op. cit., р. 9–10.

351

Breadstreet Н.Op. cit., р. 10;Tebbel J., Jennison К.Op. cit., р. 25–26;Vaughan А. Т.Op. cit., р. 132;Jennings F.Op. cit., р. 123;Easton Е.Rodger Williams. Freeport, 1969, p. 190;Smyth Cl.Roger Williams and the Fight for Religious Freedom. New York, 1931, p. 104–105.

352

Vaughan A. T.Op. cit., p. 134–136;Winslow O. E.Op. cit., p. 148.

353

Robertson W.Op. cit., vol. III, p. 339.

354

Tyler L. G.Op. cit., p. 9–10.

Jennings F.Op. cit., p. 226;Leach D. E.Op. cit., p. 46–47.

356

Bradford’s History, p. 341–342;Winthrop R. C.Op. cit., vol. II, p. 197–200.

357

Johnson’s Providence, p. 170.

358

Fiske J.Op. cit., p. 134.

359

Axtell J.The Scholastic Philosophy of the Wilderness. — The Williams and Mary Quarterly, 1972, July, vol. XXIX, N 3, p. 345.

360

Tebbel J., Jennison K.Op. cit., p. 29.

361

Leach D. E.Op. cit., p. 47.

362

Thomas C.Op. cit., p. 171.

363

Не пощадили и своего союзника по Пекотской войне Миантунномо. Он был предательски убит в сентябре 1643 г.

364

Winthrop R. С.Op. cit., vol. II, р. 129;Lauber A. W.Indian Slavery in Colonial Times within the Present Limits of the United States. New York, 1913, p. 109, 122–125. Роджер Уильямс хлопотал, чтобы пленников через какое-то время отпустили на свободу и чтобы во всяком случае с ними не обращались слишком жестоко (Moore G. Н.Notes on the History of Slavery in Massachusetts. New York, 1968, p. 2–3).

365

Предполагают, что два первых негра были привезены еще в начале 20-х годов. Подробнее о рабстве негров в Массачусетсе и во всей Новой Англии см.:Moore G. II.Op. cit.;Green L. J.The Negro in Colonial New England. New York, 1945;Jordan W. D.White over Black. Baltimore, 1971, chap. 2, § 6.

366

Salisbury N.Red Puritans. — The William and Mary Quarterly, 1974, Jan., vol. XXXI, N 1, p. 29–30.

367

Ibid., p. 28.

368

По Джонсону, — 25 человек и многие другие «выдающиеся слуги Христа» (Johnson’s Providence, р. 171). К этому времени насчитывалось, насколько можно судить, около 15 церквей (Letters, р. 141).

369

По Джонсону, — 82 (ibid., р. 152).

370

Miller Р.Orthodoxy in Massachusetts, р. 184.

371

Johnson’s Providence, p. 153.

372

См. также: Letters, р. 213.

373

Rutman D. В.Winthrop’s Boston, р. 144.

374

По Адамсу: из 42 членов собрания 22 были новыми (Adams J. Т.Op. cit., р. 170); По Баттису, 17 — прежних, 15 — новых (Battis Е.Op. cit., р. 174–175). При открытии собрание лишило депутатских мандатов Уильяма Эспинвелла и Джона Коггешелла — двоих из трех депутатов Бостона — за то, что они не отреклись от своих взглядов. Из двух доизбранных по той же причине лишили мандата сержанта Джона Оливера (Battis Е.Op. cit., 180-183).

375

В Бостоне — 58, Сейлеме — 6, Ньюбэри — 3, Роксбэри — 5, Ипсуиче — 2, Чарлзтаупе — 2, итого 76 человек (Johnson’s Providence, р. 175).

376

Battis Е.Op. cit, р. 211.

377

Ее дело слушалось до вынесения приговора остальным антиномистам.

378

Morgan Е. S,Op. cit., р. 147–154;Osgood H. L.Op. cit., vol. I, р. 250–253;Channing Е.Op. cit., vol. I, p. 375;Tyler L. G,Op. cit., p. 226–227;Covey C,Op. cit., p. 217–218;Miller P.Orthodoxy in Massachusetts, p. 159, 163–164;Rosenmeier J.Op. cit., p. 456;Wertenbaker Th. J.Op. cit., p. 221–222;Battis E.Op. cit., chap. 14. Не считая «Журнала» Уинтропа, главными источниками по вопросу об антиномии для всех авторов являются: Antinomianism in the Colony of Massachusetts Bay. 1636–1638 / Ed. by Ch. F. Adams. Boston, 1894;Hutchinson Th.History of the Colony and Province of Massachusetts Bay: In 3 vol. / Ed. by Sh. M. Lawrence. Cambridge (Mass.), 1936, vol. II.,

379

Heard J.Op. cit., р. 32.

380

Паррингтон В. Л.Указ, соч., т. 1, с. 94–95.

381

Там же, с. 94.

382

О «процессах ведьм» см.: Narratives of the Witchcraft Cases, 1648–1796 / Ed. by G. L. Burr. New York, 1914;Aiderman Cl. L.Witchcraft in America. New York, 1975;Booth S. S.The Witches of Early America. New York, 1975;Boyer P., Nissenbaum St.Salem Possesed. The Social Origin of Witchcraft. Cambridge (Mass.), 1974.

383

Winthrop В. C.Op. cit., vol. II, p. 179.

384

Sources of the American Mind: In 2 vol. / Ed. by L. Baritz. New York, 1966, vol. I, p. 12–14; см. также: Winthrop’s Journal, vol. I, p. 256–257.

385

См., например:Паррингтон В. Л.Указ, соч., т. 1, с. 103–104;Fiske J.Op. cit., р. 127;Miller Р.Errand into the Wilderness, chap. 2.

386

Provincial America, p. 75–76.

387

Цит. по:Паррингтон В. Л.Указ, соч., т. 1, с. 92. Quia (лат.) — потому что.

388

Battis Е.Op. cit., р. 212.

389

Battis Е.Op. cit., р. 230–231.

390

Ibid., р. 232–233.

391

Подробнее о нем см.:Паррингтон В. Л.Указ, соч., т. 1, гл. 5, § 1.

392

См. также:Rosenmeier J.Op. cit., p. 475;Battis Е.Op. cit., р. 236–247.

393

Цит. по:Miller Р.Orthodoxy in Massachusetts, р. 251.

394

Covey С.Op. cit., p. 215.

395

Battis Е.Op. cit., р. 243.

396

Ibid., р. 246.

397

Battis Е.Op. cit., р. 246–247.

398

Паррингтон В. Л.Указ, соч., т. 1. с. 70–71.

399

Впервые издана в 1962 г., дважды переиздавалась.

400

Бартоломе Лас Касас. М., 1966, с. 149–151.

401

См. его же статью в кн.: Notable American Women: In 3 vol. / Ed. by P. S. Boyer. Cambridge (Mass.), 1971, vol. II, p. 246.

402

Emerson Е. Н.John Cotton. New York, 1965, p. 112; Letters, p. 156.

403

См. также: The Puritan Tradition in America, p. 212–218.

404

Miller P.Orthodoxy in Massachusetts, p. 158–159;French A.Op. cit., p. 406;Adams J. T.Op. cit., p. 172–173;Hall D. D.The Faithful Shepherd. Williamsburg, 1972, p. 80.

405

В 1644 г. издан в Лондоне. Автор неизвестен. Чаще всего авторство приписывается Уинтропу и Джозефу Велду. См. также письмо Коттова в Англию от 19 декабря 1637 г. (Letters, р. 216–217).

406

Johnson’s Providence, р. 139, 140–141, 145, 175.

407

Koehler L.The Case of the American Jezebels. — The William and Mary Quarterly, 1974, Jan., vol. XXXI, N 1, p. 55–56.

408

В цитируемой статье приводятся факты, говорящие о подчиненном положении массачусетских женщин и об их участии в антиномии. Значение того факта, что лидером движения стала женщина, особенно подчеркивает Г. Аптекер (указ, соч., с. 133). А. Самойло, вообще очень внимательный ко всему, что можно истолковать как выражение социальных противоречий, лишь вскользь упоминает об Э. Хатчинсон и антиномии (указ, соч., с. 128–129).

409

При всей трудности выявления в среде антиномистов именно сервентов Баттис определенно называет 25 человек из 187 идентифицированных участников движения (Battis Е.Op. cit., р. 257, Appendices II–IV). Следует, конечно, учитывать, что, с одной стороны, эта цифра не окончательная, а с другой стороны, что некоторые сервенты просто следовали за своими хозяевами.

410

Andrews Ch. М.The Colonial Period, vol. I, p. 441.

411

Morris R. B.Government and Labor in Early America, p. 6–7.

412

Myers G.Op. cit., p. 15.

413

Chandler A. N.Op. cit, p. 97;Rutman D. B.Winthrop’s Boston, p. 79–82.

414

Battis E.Op. cit., p. 265–269.

415

Цит. по:Паррингтон В. Л.Указ, соч., т. 1, с. 119. Чтобы лучше представить мировоззрение Уильямса и дать возможность сравнить его взгляды со взглядами массачусетских лидеров, приведем отрывок из уже упоминавшейся его книги «Кровавый догмат»: «1) Господь не требует от нас, чтобы единоверие насаждалось в каком бы то ни было государстве насильственным путем, ибо подобное навязанное людям единоверие рано или поздно оказывается основной причиной гражданской войны, попрания свободы совести, гонений на Иисуса Христа в лице его верных слуг, фарисейства, погибели миллионов душ. 2) Господь повелел, чтобы все люди, принадлежащие ко всем нациям и странам мира, могли придерживаться каких им угодно взглядов и исповедовать любую, пусть даже самую „языческую“, иудейскую, турецкую или антихристову, веру, и чтобы бороться против этих заблуждений можно было лишь при помощи того меча, который один только и может побеждать (в вопросах веры), а именно мечом духа Господня — словом Божиим. 3) Подлинная добропорядочность и христианство могут процветать в любом государстве или королевстве и в том случае, если там дозволено исповедовать различные и противные друг другу верования». И в той же книге: «…суверенитет — источник и основа государственной власти — принадлежит народу… Народ вправе создавать и учреждать у себя такую форму правления, которая покажется ему наиболее соответствующей политическим условиям его жизни… Правительства, созданные и учрежденные народом, не обладают какими-либо иными полномочиями, помимо тех, что предоставляет им государственная власть, т. е. народ, выражающий свое согласие быть управляемым на определенный срок. Не только разум говорит нам об этом, но и опыт всех государств, в которых естественная свобода граждан не была отнята у них тиранической властью» (Паррингтон В. Л.Указ, соч., т. 1, с. 119, 117). Так как значительная часть жизни и борьбы Р. Уильямса остается за пределами хронологических рамок данной книги, а биография этого человека чрезвычайно поучительна, для ознакомления с нею можно рекомендовать:Паррингтон В. Л.Указ, соч., т. 1, гл. IV, § 3;Аптекер Г.Указ, соч., гл. VIII, § 1–2. На английском языке о Роджере Уильямсе существует обширная литература. В частности, см.:Chupack Н.Roger Williams. New York, 1969, а также книги, цитируемые ранее.

416

Battis Е.Op. cit., Appendices II–V.

417

Bailyn В.Op. cit., p. 34, 37–39. В. Ф. Стратанович вообще весь антиномийский кризис определяет как «движение купцов», которые объединились. «вокруг Энн Хатчинсон» (Стратанович В. Ф.Торговые люди английских колоний, с. 199). К сожалению, определение это сделано мимоходом и, как можно судить, подсказано выводами Бейлина, по американский ученый, не так категоричен.

418

Battis E.Op. cit., р. 67.

419

Со временем эта инициатива вылилась в создание «Почетной артиллерийской роты», представлявшей собой торговую компанию, члены которой проходили одновременную военную подготовку. Постепенно купеческое начало стало занимать в ней первое место, а военное сделалось символическим. Датой основания считается 1638 г.

420

Gildrie R. Р.Op. cit., р. 49–50.

421

Число их, как отмечалось, не превышало половины числа, требуемого по хартии.

422

Т. Дж. Вертенбейкер, например, так и назвал свою книгу — «Пуританская олигархия» (Wertenbaker Th. J.Op. cit.). Режим пуританской олигархии исчисляется в ней фактически с образования Массачусетса до войны за независимость английских колоний в Северной Америке. См. также:Adams J. Т.Op. cit., р. 142–145, chap. 8;Haynes G. Н.Op. cit., p. 13, 14–15;Battis E.Op. cit., p. 72.

423

Политика Аристотеля / Пер. С. А. Жебелева. М., 1911,

424

Он покаялся, и штраф отменили. Но покаялся он притворно. Позже он сбежал в Провиденс, откуда и прислал осуждавшее магистрат письмо.

425

Оппозиция в других поселках, состоявшая из местных «аристократов» — землевладельцев и торговцев, сложилась в основном после антиномии (Wall R. Е., Jr.Op. cit., р. 21 etc.).

426

И не случайно, что значительная часть антиномистов — приехавшие в колонию в середине 30-х годов, а значит зараженные революционными настроениями тогдашней Англии. Даже в «провинциальном» Сейлеме из 10 вновь прибывших семеро стали антиномистами (Gildrie R. Р.Op. cit., р. 49).

427

Это — суммарные и приблизительные данные. В частности, см.: Johnson’s Providence, р. 183, 192;Adams J. Т.Op. cit., p. 132;Wall R. E., Jr.Op. cit., p. 39–40;Battis E.Op. cit., p. 256. Далеко не все фримены пользовались правом быть избранными. Этого права лишали, более или менее официально, под различными предлогами (новички, заблуждающиеся, неимущие и т. д.). В Бостоне, например, где было наибольшее число фрименов, из 171 правом быть избранными ко времени антиномии располагали только 123 (Battis E.Ор. cit., р. 256).

428

Johnson’s Providence, р. 146.

429

Wertenbaker Th. J.Op. cit., p. 342; см. также:Rutman D. B.The Mirror of Puritan Authority. — In: Interpreting Colonial History. New York, 1973, p. 78–90.

430

Breeh T. H.The Character of the Good Ruler. New Haven, 1970, p. 56.

431

Miller P.Preparation for Salvation, p. 127 etc.;Idem.Errand into the Wilderness, p. 2, 6–10, 13–14;Wertenbaker Th. J.Op. cit., p. 76–77;Hall D. D.Op. cit., chap. 8; The Puritan Tradition in America, chap. 8;Elliot E.Power and the Pulpit in Puritan New England. Princeton (N. Y.), 1975.

432

Паррингтон В. Л.Указ, соч., т. 1, с. 51, 123.

433

Паррингтон В. Л.Указ, соч., т. 1, с. 120.

434

Johnson’s Providence, р. 185. Массачусетские враги Энн Хатчинсон все время преследовали ее своей клеветой, особенно узнав, что у нее были неудачные роды. В 1642 г. после смерти мужа она перебралась в Новые Нидерланды, где в августе следующего года была убита индейцами вместе с двумя сыновьями, тремя дочерьми и еще одним колонистом. Власти Массачусетса представили этот трагический случай как «возмездие Бога» за ее грехи.

435

Select Charters, р. 59–60. Член бывшего Совета Новой Англии, не путать с «героем» Пекотской войны.

436

Массачусетсцы все время претендовали на владение этой колонией. В 1639 г. они основали там поселок Хэмптон, а в 1642–1644 гг. захватили часть колонии. С 1679 г. Нью-Гэмпшир — королевская заморская провинция. Позже — одноименный штат США.

437

Он же Маттачист, ныне Ярмут.

438

Тот самый пастор, который в начале 1636 г. оспаривал право магистрата на вмешательство в церковные дела. Его еще тогда принуждали покинуть Сагус. Весьма вероятно, что он был антиномистом, и теперь, несмотря на свои годы, был принужден к переезду.

439

Chandler A. N.Op. cit., р. 98.

440

Morris R. В.Government and Labor in Early America, p. 346.

441

Gildrie R. P.Op. cit., p. 62–70. Гилдри полагает, что использование сервентов вызывалось исключительно отсутствием работоспособных сыновей и что наемные работники легко могли оставить одного хозяина и перейти к другому. Вся исследуемая история Массачусетса отрицает возможность такого предположения.

442

Foundations, vol. I, р. 421. К сожалению, нам не удалось установить размеры проводившихся сборов.

443

Breen Т. Н.The Character of the Good Ruler, p. 58.

444

Letters, p. 228, 232.

445

«Книга псалмов» — одно из первых печатных изданий в Массачусетсе. Английский перевод осуществили Томас Волд, Джон Элиот и Ричард Мезер (The Puritans, vol. II, р. 556–561).

446

The Puritan Tradition in America, p. 79–80.

447

За 1637–1639 гг. в один только Бостон прибыла 1 тыс. человек (Rutman D. В.Winthrop’s Boston, р. 144).

448

См. также: Foundations, vol. I, р. 519;Adams J. T.Op. cit., p. 120.

449

Breen T. H.The Character of the Good Ruler, p. 85.

450

Ргоушсиа! Атенса, р. 76–77.

451

Слова the great desorder general переведены нами, как «большое всеобщее недовольство», поскольку по имеющемуся материалу трудно предположить «беспорядки» — в современном понимании.

452

Foundations, vol. I, р. 352–353.

453

В американской историографии «Уставы» нередко называют первой записанной конституцией на территории США (см. также:Самойло А. С.Указ, соч., с. 131). О специфических чертах в экономическом развитии раннего Коннектикута см.:Bissell L. A.From one Generation to Another. — The William and Mary Quarterly, 1974, Jan., vol. XXXI, N 1, p. 79–110.

454

Foundations, vol. I, р. 352

455

Имеется в виду помощь из Англии. Даунинг прибыл в колонию незадолго до описываемого события.

456

См., например:Osgood Н. L.Op. cit., vol. I, р. 180.

457

Chandler A. N.Op. cit., р. 98–99.

458

Chandler A. N.Op. cit., р. 99. Автор использует термин «promotors» вместо принятого другими «proprietors». Вывод и цифровые данные Чэндлер заимствовал у Эглестона (Egleston М.Op. cit., р. 24).

459

Select Charters, р. 65–67.

460

В период с 1652 по 1658 г. она постепенно была поглощена Массачусетсом. Штатом США стала

461

Foundations, vol. I, р. 367–370; см. также: Select Charters, р. 71–72;Tyler L. G.Op. cit., р. 263.

462

В 1664 г. Нью-Хейвен вошел в состав Коннектикута,

463

Wall R. Е., Jr.Op. cit., р. 51–55.

464

Цит. по:Bailyn В.Op. cit., р. 42.

465

По вопросу о семейных связях массачусетских «аристократов» см.:Wall R. Е., Jr.Op. cit., р. 31–32, 52–53.

466

См. также:Bailyn В.Op. cit., р. 43.

467

The Puritan Tradition in America, p. 178–179.

468

Morris R. B.Government and Labor in Early America, p. 346–347.

469

Hilkey Ch. J.Op. cit., p. 135–136.

470

Hilkey Ch. J.Op. cit., p. 135–136.

471

Деревянная или железная палка, применявшаяся для измерения и отметок (meteyard), наподобие нашего «аршина» или «метра».

472

French А.Op. cit., p. 411.

473

Он был приговорен к бичеванию, чем хотели показать лояльность короне. Однако настроение экипажей английских кораблей, стоявших в Бостонской бухте, было таково, что, продержав английского моряка под арестом два-три дня, его отвели к месту экзекуции, после чего отпустили восвояси.

474

Имеется в виду «Долгий парламент».

475

Bailyn В.Ор. cit., р. 61–62. См. также список вещей, которые Уинтроп просил своего сына привезти в колонию (Letters, р. 136).

476

С многочисленной семьей он уехал на о-в Провиденс в Вест-Индии, где получил оплачиваемое место губернатора.

477

The Puritans, vol. II, р. 402.

478

Bailyn В.Op. cit., p. 62. О развитии этого процесса см.:Anderson Т. L.The Economic Growth of Seventeenth Century New England. New York, 1975. В. Ф. Стратанович, пользуясь данными Бейлина, на наш взгляд, утрирует, определяя ход мыслей пуритан и их деятельность следующим образом: «Чтобы сохранить свободу, независимость, необходимо создать свои отрасли производства… И уже с 1640 г. предпринимаются первые шаги к ограничению экономической зависимости от метрополии» (Стратанович В. Ф.Торговые люди английских колоний, с. 200–201).

479

Hilkey Ch. J.Ор. cit., р. 71.

480

См. также:Myers G.Op. cit, р. 168.

481

Правомерно и, пожалуй, благозвучнее было бы перевести «Свод законов». Мы следуем в данном случае буквальному переводу, так как речь идет о традиционном термине «Body of Liberties».

482

Dictionary of American Biography: In 21 vol. New York, 1928–1936, vol. II, p. 166.

483

Puritan Political Ideas, р. 177–203.

484

Паррингтон В. Л.Указ, соч., т. 1, с. 129. Вспомним сказанное ранее о тенденции к этому даже в проекте законов, который составил Коттон в 1636 г.

485

Самойло А. С.Указ, соч., с. 122.

486

Аптекер Г.Указ, соч., с. 135. «Билль о правах» (1689 г.) был принят в Англии после «Славной революции». В США так называют первые 10 поправок к конституции (1789–1791 гг.).

487

В Своде перечислялись: fines, licences, Harriots, wardships, liveries, primerseisins, year day and wast, escheats, forfeitures.

488

Это слово можно перевести как «принудительный труд». Однако без оговорки о полномочиях властей и сроках такой принудительный труд всегда мог оказаться фактическим рабством. Кроме того, вспомним судебные решения, в которых использовался бесспорный термин «slave».

489

Паррингтон В. Л.Указ, соч., т. 1, с. 129.

490

Но вполне понятной причине ни то, ни другое никак не определялось: формально светские и церковные власти как бы подчинялись метрополии.

491

Кроме того, умственное расстройство, специальные постановления судов.

492

Даррингтон В. Л.Указ, соч., т. 1, с. 95. В свете приводимых фактов, характеризующих массачусетскую теократию, нам представляются не совсем точными утверждения, что «колония управлялась церковниками» (Кислова А. А.Идеология и политика американской баптистской церкви. М., 1969, с. 31), что «чиновники являлись орудием клира» (Аптекер Г.Указ, соч., с. 125. Переводчику вместо слова «чиновники» следовало бы написать, учитывая время и место, «представители гражданских властей»). Нам трудно также согласиться с утверждениями, что «господствующей и официально признанной считалась только пресвитерианская церковь» (Кислова А. А.Религия в формировании американской нации. — В кн.: Национальные процессы в США. М., 1973, с. 362), что «теократические притязания крупных земельных собственников Новой Англии находили мощную поддержку со стороны английского правительства и консервативного буржуазного пресвитерианства, так как политический идеал теократов, явный пережиток средневековья, служил лучшей гарантией против самостоятельного экономического развития колоний» (Кислова А. А.Идеология и политика… с. 32).

493

По некоторым данным — в 1580 г.

494

Подробнее об обстоятельствах, связанных с пребыванием Калверта в Виргинии и хлопотами о хартии, см.:Scharf J. Th.History of Maryland from the Earliest Period to the Present Day: In 3 vol. Hatboro (Penn.), 1967, vol. I, p. 47–52.

495

Narratives of Early Maryland, 1633–1684 / Ed. by Cl. C. Hall. New York, 1910, p. 101–112 (далее — Narratives); Foundations of Colonial America. A Documentary History: In 3 vol. / Ed. by W. K. Kavenagh. New York, 1973, vol. II, p. 756–763 (далее — Foundations). Факсимильное издание см.: A Relation of Maryland. March of America Facsimile Series. Number 22. An Arbor, 1966. Там же упоминающийся далее «Рассказ о Мэриленде» и карта.

496

Подробнее см.:Osgood H. L.The American Colonies in the Seventeenth Century: In 3 vol. Gloucester, 1957, vol. II, chap. 1.

497

Franck-pledge(англ.)— принудительная

498

Freeholder(англ.)буквально — свободный держатель (земли); в Англии изучаемого времени — крестьянин, наследственно или пожизненно владевший землей, как правило, находившийся в зависимости у лорда, но сохранявший в то же время некоторые привилегии, идущие от феодальной традиции и права.

499

Самойло А. С.Английские колонии в Северной Америке в XVII веке. М., 1963, с. 218; см. также:Chandler A. N.Land Title Origins. New York, 1945, p. 38.

500

См. также: Английская буржуазная революция XVII века: В 2-х т. М., 1954, т. 1, с. 140;Morse J. М.American Beginnings. Washington, 1952, р. 81.

501

Подробнее см.: Английская буржуазная революция XVII века, т. 1, с. 95.

502

Narratives, р. 103.

503

Werline A. W.Problems of Church and State in Maryland. South Lancaster (Mass.), 1948, p. 1.

504

Подробнее о положении католиков см.:Eggleston Е.The Beginners of a Nation. New York, 1912,p. 236–241;Quinn D. B.England and the Discovery of America, 1481–1620. New York, 1974, p. 382, 396.

505

Doyle J. A.English Colonies in America. Virginia, Maryland and the Carolinas. New York, 1889, p. 281.

506

Craven W. F.The Southern Colonies in the Seventeenth Century. Luisiana, 1949, p. 191.

507

McCormac E. I.White Servitude in Maryland. 1634–1820. Baltimore, 1904, p. 11.

508

Quinn D. B.Op. cit., p. 393–394, 396; Maryland. A History, 1632–1974 / Ed. by R. Walsh, L. Fox. Baltimore, 1974, p. 2, 4.

509

Лорд Балтимор владел Эвалоном приблизительно на тех же условиях, что и Мэрилендом.

510

Подробнее см.:Steiner В. С.Beginnings of Maryland, 1631–1639. Baltimore, 1903, p. 9–13; Narratives, p. 147; Virginia and Maryland — In: Tracts and Other Papers Relating Principally to the Origin, Settlement, and Progress of the Colonies in North America, from the Discovery of the Country to the Year 1776: In 4 vol. / Ed. by P. Force. New York, 1947, vol. II, p. 5–10 (далее — Tracts).

511

Foundations, vol. II, p. 755–756.

512

Narratives, p. 49–51.

513

Chandler A. N.Op. cit., p. 59.

514

Scharf J. Th.Op. cit., vol. I, p. 101–104;Steiner В. C.Op. cit., p. 13–14; Narrative and Critical History of America: In 8 vol. / Ed. by I. Winsor. Boston, 1884, vol. III, p. 522;Latané J. H.The Early Relations between Maryland and Virginia. Baltimore, 1895, p. 13.

515

Foundations, vol. II, р. 764–765.

516

См., например: Virginia and Maryland. — In: Tracts, vol. II, p. 5.

517

Eggleston E.Op. cit., p. 228, 239;Ives J. M.The Ark and the Dove. The Begginning of Civil and Religious Liberties in America. New York, 1969, p. 75–77;Browne W. H.Maryland. The History of Palatinate. Boston, 1973, p. 10.

518

Narrative and Critical History… vol. III, p. 523;Steiner В. C.Op. cit., p. 15, note 24a.

519

В английских владениях иезуиты действовали под вымышленными именами.

520

Ее автором считается Эндрю Уайт (Narratives, р. 3–4;Ives J. М.Op. cit., р. 75).

521

Narratives, р. 5–10.

522

Eggleston Е.Op. cit., р. 240; см. также: Narrative and Critical History… vol. III, p. 524;Scharf J. Th.Op. cit., vol. I, p. 65–68;Ives J. M.Op. cit., p. 102;Andrews Ch. M.The Colonial Period of American History: In 4 vol. New Haven, 1937, vol. II, p. 285–286.

523

Дж. Томас Шарф даже в названии кораблей — «Радуга» и «Голубка» — усматривает нарочитое намерение лорда подчеркнуть примирительный характер своего предприятия и скрыть его католическую окраску (Scharf J. Th.Op. cit., vol. I, p. 65).

524

Steiner В. C.Op. cit., p. 19–21;Ives J. M.Op. cit., p. 104–108;Scharf J. Th.Op. cit., vol. I, p. 67–68.

525

Scharf J. Th.Op. cit, vol. I, p. 67. Именно в описываемое время или чуть позже от отъезжавших стали требовать отдельные сертификаты, в которых специально отмечалась верность его владельца законам, относящимся к церкви.

526

Narratives, р. 29.

527

Narrative and Critical History… vol. III, p. 525;Ives J. M.Op. cit., p. 105.

528

Narratives, p. 70, 101;Ives J. M.Op. cit., p. 110.

529

Naratives, p. 14;Steiner В. C.Op. cit., p. 19;Osgood II. L.Op. cit., vol. II, p. 316;Craven W. F.Op. cit., p. 193;Ives J. M.Op. cit., p. 108;Doyle J. A.Op. cit., p. 283;Eggleston E.Op. cit., p. 241;Morse J. M.Op. cit., p. 82; Narrative and Critical History… vol. III, p. 524–525;Browne W. H.Op. cit., p. 21–22:Andrews Ch. M.Op. cit., vol. II, p. 288–289;Fiske J.Old Virginia and her Neighbours: In 2 vol. Boston, [1900], vol. I, p. 258–260;Bancroft G.History of the United States of America, from the Discovery of the Continent: In 6 vol. Boston, 1876, vol. I, p. 184–185;McCormac E. I.Op. cit., p. 11.

530

Относительно числа католиков и протестантов имеются некоторые разногласия, но все ученые сходятся в том, что любое большинство было незначительным.

531

Narratives, р. 16–23.

532

Английская буржуазная революция XVII века, т. 1, с. 140; см. также:Craven W. F.Ор. cit., р. 193;Ridpath J. Cl.The New Complété History of the United States of

533

Ives J. М.Ор. cit., p. VI, 94. Автор этой книги, воспевающий католицизм, добродетели лордов Балтиморов и приписывающий Мэриленду все возможные заслуги в американской истории (см. подзаголовок), заходит так далеко, что поборником религиозной свободы у пего выглядит даже Игнатий Лойола (р. 95–100). Книга Айвза, тем не менее, имеет то важное достоинство, что в ней приведен ряд интересных подробностей, извлеченных из редких источников.

534

Narrative and Critical History… vol. III, p. 524; см. также:Bancroft G.Op. cit., vol. I, p. 186;Scharf J. Th.Op. cit., vol. I, p. 29.

535

Narrative and Critical History… vol. III, p. 524. Автор цитируемой главы Брентли предполагал тайную договоренность между королем и лордом Балтимором по вопросу о введении в колонии свободы христианского вероисповедания. См. также:Fiske J.Old Virginia… vol. I, p. 257.

536

Примечательно, что Айвз, цитируя из работы Брептли тот же отрывок, останавливается на первой фразе.

537

Fiske J.Old Virginia… vol. I, p. 253, 257–258; см. также:Andrews Ch. M.Op. cit., vol. II, p. 279, 291.

538

Eggleston E.Op. cit., p. 242, 249; см. также:Quinn D. B.Op. cit., p. 397.

539

Fiske J.Old Virginia… vol. I, p. 256.

540

The Dictionary of National Biography: In 22 — vol. / Founded by G. Smith. Ed. by sir L. Stephen and sir S. Lee. London, 1917– vol. III, p. 723–724.

541

Слезкин Л. Ю.Англичане на пути в Новый свет. — В кн.: Американский ежегодник. 1973. М., 1973, с. 7–9. О последующих планах см.:Quinn D. В.Op. cit., р. 383–392.

542

Narratives, р. 98–99.

543

Mereness N, D.Maryland as a Proprielary Province. Cos Cob (Conn.), 1968, p. 423.

544

Ives J. M.Op. cit., p. 102. Айвз объясняет поведение лорда боязнью огласки и отсутствием средств. По сели же иезуиты тайно на корабли. Вряд ли бы разорила лорда помощь двум монахам (третий приехал позже).

545

Narratives, р. 30–31.

546

Narratives, р. 33–34.

547

Ibid., р. 34.

548

Ibid., р. 39.

549

Ibid., р. 40. Скорее всего преувеличение.

550

Ibid., р. 41. Согласно легенде один из вождей, выражая свои дружеские чувства, в частности, сказал: «Мы будем есть за одним столом, мои воины будут охотиться для вас, и все у нас будет общее» (Steiner В. С.Op. cit, р. 33).

551

Англичане того времени, плохо зная обычаи индейцев, нередко переносили имя вождя на место, где он жил, и наоборот. И в данном случае «Паскатовей» — то название резиденции вождя, то он сам.

552

Narratives, р. 73.

553

Ibid., р. 42, 44, 45.

554

Ibid., р. 83–84.

555

Подробнее см.:Gray L. С.History of Agriculture in the Southern United States: In 2 vol. New York, 1941, vol. I, p. 32–35.

556

Narratives, p. 75. Не имея оснований оспаривать факт мирногоначалавзаимоотношений индейцев и колонистов Мэриленда, мы, тем не менее, считаем неправомерными, во всяком случае преувеличенными, выводы, которые делаются порой из указанного факта: «Так честно начались отношения Мэриленда с индейцами, да и вообще вся летопись провинции благородна, как благородно ее начало» (Steiner В. С.Ор. cit., р. 35). Другой автор в связи с тем же писал: «Английская нация научилась теперь искусству колонизации» (Narrative and Critical History… vol. III, p. 256). Однако неизбежный конфликт возник и привел к военным столкновениям еще в пределах описываемого нами времени, охватывающего менее 10 лет существования провинции.

557

Narratives, р. 56, 58.

558

Подробнее см.: Narratives, р. 147–149, 154–156;Browne W. Н.Op. cit., chap. 3;Scharj J. Th.Op. cit., vol. I, p. 104–120.

559

Steiner B. C.Op. cit., p. 55;Ives J. M.Op. cit., p. 154;Doyle J. A.Op. cit., p. 285;Osgood H. L.Op. cit., vol II, p. 80;Andrews Ch. M.Op. cit., vol. if p. 300;Scharf J. Th.Op. cit., vol. I, p. 121.

560

Narratives, p. 118;Steiner B. C.Op. cit., p. 66.

561

Narratives, p. 91–92, 99–100.

562

Лавровский В. М.Проблемы исследования земельной собственности в Англии XVII–XVIII вв. М., 1958, очерк первый.

563

См., например:Doyle J. А.Op. cit., р. 281;Bancroft G.Op. cit., vol. I, р. 183, не говоря уже об Айвзе.

564

Ives J. М.Op. cit., р. 146.

565

Foundations, vol. II, р. 1521–1522.

566

У Самойло «ячмень» (указ, соч., с. 252, 262).

567

Foundations, vol. II, р. 1522; см. также:Gray L. С.Op. cit., vol. I, р. 377.

568

Система наделения землей внутри главного поселения определялась «Инструкциями» 1633 г. в самом общем виде: «на усмотрение губернатора», «в соответствии с вкладом каждого».

569

Narratives, р. 147, 150–151.

570

Browne W. Н.Op. cit., р. 179;Brackett J. R.The Negro in Maryland. Baltimore, 1889, p. 26;Wright J. M.The Free Negro in Maryland, 1634–1860. New York, 1921, p. 19–22.

571

Osgood Н. L.Op. cit., vol. II, р. 61–64;

572

Ives J. М.Op. cit., р. 154.

573

Steiner В. С.Op. cit., р. 75–81;Osgood H. L.Op. cit., vol. II, р. 76–77, SO–81, 317;Bancroft G.Op. cit., vol. I, p. 188–189;Ives J. M.Op. cit., p. 155–158;Doyle J. A.Op. cit., p. 288–289;Andrews Ch. M.Op. cit., vol. II, p. 300–301;Craven W. F.Op. cit., p. 205–206;Browne W. H.Op. cit., p. 41–47;Scharf J. Th.Op. cit., vol. I, p. 124–127.

574

Hundred(англ.)в буквальном переводе — сто, сотня. Происхождение этого термина не очень ясно. Он мог появиться в Мэриленде (как и в Виргинии) от английского «хандрид», что означало административно-территориальную единицу: часть графства, округ; мог возникнуть от «100 акров», причитавшихся колонистам. Весьма возможно, — это синтез указанных понятий.

575

Уильям Хэнд Браун, не очень четко определяя, какую ассамблею он имеет в виду, говорит о трех ремесленниках (Browne W. Н.Op. cit., р. 35).

576

Бывший протестант.

577

Scharf J. Th.Op. cit., vol. I, p. 129;Steiner В. C.Op. cit., p. 91.

578

Narratives, p. 150–159.

579

Steiner В. С.Op. cit., р. 84–85, 89.

580

Foundations, vol. II, р. 765–766.

581

Steiner В. С.Op. cit., р. 85–88.

582

Это случилось, как видно, из-за того, что смертная казнь в принципе должна была утверждаться лордом, а тут, вероятно, губернатор и ассамблея хотели свести счеты побыстрее.

583

Narratives, р. 156.

584

Ibid., р. 156–157. Хвалил Калверт и Люгера. Следует напомнить, что год по календарю того времени начинался с 25 марта.

585

Foundations, vol. II, р. 1182–1183.

586

Ibid., р. 1392.

587

Ibid., р. 1524.

588

Foundations, vol. II, р. 1523.

589

Ibid, vol. II, р. 1269.

590

Ibid, р. 1267–1269.

591

Ibid, P.J183.

592

По крайней мере нам не удалось обнаружить указания на них в литературе, которая имелась в нашем распоряжении.

593

Steiner В. С.Op. cit., р. 92.

594

Монахи утверждали, что им удалось обратить в католичество почти всех протестантов, приехавших в колонию в 1638 г. Сколько было приехавших и обращенных, в их отчете не указывается (Narratives, р. 120).

595

Narratives, р. 119.

596

Eggleston Е:Op. cit., р. 248, 263.

597

В Англии со времен Генриха VIII конфискация монашеских земель представлялась законным, по крайней мере выгодным делом даже немалому числу католиков.

598

Ives J. М.Op. cit., р. 150.

599

Steiner В. С.Op. cit., р. 93–95;Osgood Н. L.Op. cit., vol. II, р. 317–318.

600

Отражение, как можно судить, борьбы рядовых колонистов против консервации крупных владений, хозяева которых не использовали земли. Естественно, на нее находились охотники.

601

Ход невысказанных рассуждений представляется таким: практика приобретения земли у индейцев установилась с первых дней существования колонии, так был основан Сент-Мэри, например.

602

Steiner В. С.Op. cit., р. 93.

603

Steiner В. С.Op. cit., р. 95–96.

604

Steiner В. С.Op. cit., р. 101–102;Ives J. М.Op. cit., р. 147–152.

605

Ives J. М.Op. cit., р. 151.

606

Jordan W. D.White over Black. Baltimore, 1971, p. 75. По сути дела это был даже не закон, а частное определение, относившееся к одному негру, что, разумеется, не изменяло того факта, что рабство негров уже существовало.

607

В 1640 г. их было 20 из 583 общего числа жителей (Historical Statistics of the United States: In 2 Pt. Washington, 1975, Pt 2, p. 1168).

608

Ridpath J. Cl.Op. cit., vol. III, p. 1077–1078.

609

Подробнее см.:Gray L. С.Op. cit., vol. I, р. 37–38 и далее (разделы о Мэриленде).

610

Narratives, р. 118.

611

Steiner В. С.Op. cit., р. 96.

612

Steiner В. С.Op. cit., р. 99;Menard R. R.From Servant to Freeholder. — The William and Mary Quarterly, 1973, Jan., vol. XXX, N 1, p. 54.

613

Morris R. B.Government and in Early America. New York, 1947, p. 86.

614

Steiner В. C.Op. cit., p. 103–104;Ives J. M.Op. cit., p. 159;Scharf J. Th.Op. cit., vol. I, p. 130.

615

Steiner В. С.Op. cit., р. 104–111;Ives J. М.Op. cit., р. 159–166;Doyle I. А.Op. cit., р. 289–290, 296–300;Bancroft G.Op. cit., vol. I, р. 189;Osgood H.L.Op. cit., vol. II, p. 83;Scharf J. Th.Op. cit., vol. I, p. 163–164.

616

Ives J. M.Op. cit., p. 163–164.

617

Doyle J. А.Op. cit., р. 297. Ни у одного другого автора мы не обнаружили упоминания о религиозных статьях кодекса, да и о самом кодексе говорится очень глухо — настолько, что квалифицировать его как-нибудь не представляется возможным.

618

Ефимов А. В.Очерки истории США. М., 1955, с. 42;Он же.США. Пути развития капитализма. М., 1969, с. 313.

619

Некоторые авторы называют его «Статутом», а отдельные статьи — «актами» (см., например:Steiner В. С.Op. cit., р. 107–109).

620

Ives J. M.Ор. cit., р. 166.

621

Ibid., р. 167.

622

Doyle J. А.Op. cit., р. 288–289; см. также:Browne W. Н.Op. cit., р. 37.

623

Foundations, vol. II, р. 1524–1525.

624

Squatter(англ.)— человек, самовольно, без правовой санкции занимающий пустующие земли (их называют часто «свободными», что неточно, так как все земли были королевскими, держались от короля лордами-собственниками или компаниями, а во многих случаях входили в территории, на которые претендовали и которые использовали для своих нужд индейцы).

625

Gray L. С.Op. cit., vol. I, р. 373.

626

Brackett L R.Op, cit., p. 1, note 1.

627

Ives J. М.Op. cit., р. 168.

628

Ives J. М.Op. cit., р. 170–171;Morris R. В.Op. cit., р. 8, 86, 167.

629

Morris R. В.Op. cit., р. 468.

630

Morris R. В.Op. cit., р. 450; см. также:Chandler A. N.Op. cit., р. 286.

631

McCormac Е, I.Op. cit., chap. 6. При любом толковании в названии книг слова servitude оно никак не отвечает содержанию письма Элсопа. Назва ние «белый раб» применялось к сервентам Мэриленда в колониальные времена не в меньшей степени, чем к сервентам других колоний, при всех оговорках, которые будут сделаны нами позже.

632

Ives J. М.Op. cit., р. 174.

633

Ives J. М.Op. cit., р. 168–169; см. также:Browne W. Н.Op. cit., р. 49;McCormac Е. I.Op. cit., р. 61.

634

Smith А. Е.The Indentured Servant and Land Speculation in Seventeenth Century Maryland. — The American Historical Review, 1935, April, vol XL. N 3, p. 467–472.

635

Самойло А. С.Указ, соч., с. 256–261.

636

Проблемы генезиса капитализма. М., 1970, с. 141–146.

637

Smith А. Е.Op. cit., р. 470; см. также:Morris R. В.Op. cit., р. 395.

638

Menard R. R.Op. cit., р. 37–64.

639

Имеющиеся данные не подтверждают, по крайней мере для изучаемого нами периода, вывод Н. Н. Болховитинова о том, что «формально, по законам Мэриленда,как и большинства других колоний(подчеркнуто нами. —Л. С.), каждый сервент после окончания срока кабалы имел право на получение 50 акров земли» (указ, соч., с. 142; см. также:Стратанович В. Ф.Промышленное развитие североамериканских колоний Англии в XVII–XVIII вв. — Учен. зап. МОПИ, 1969, т. 171. Всеобщая история, вып. 7, с. 58). Не прав Самойло, писавший, что инструкция лорда от 20 июня 1648 г. — «первое упоминание о наделении землей кабальных слуг в Мэриленде» (указ, соч., с. 253).

640

Thomas С.The Indians of North America in Historic Times. Philadelphia, 1903, p. 86–88.

641

Ridpath J. Cl.Op. cit., vol. III, p. 1077–1078; см. также:Brackett J. R.Op. cit., p. 11–12;Scharf J. Th.Op. cit., vol. I, p. 133–134, 138–143.

642

Ives J. M.Op. cit., p. 170, 171. Осгуд считал ассамблеи 1640 и 1641 гг. сессиями одной и той же ассамблеи (Osgood Н. L.Op. cit., vol. II, р. 77–78).

643

Osgood Н. L.Op. cit., vol. II, р. 69, 78, 84, 348, 363;Ives J. М.Op. cit., p. 170–173;Scharf J. Th.Op. cit., vol. I, p. 138–140.

644

Osgood Н. L.Op. cit., vol. II, р. 78.

645

Ibid., р. 348.

646

Narratives, р. 127–128, 131.

647

Narratives, р. 135.

648

Ibid., р. 124–125, 135–139.

649

Narratives, р. 139–140.

650

Ibid., р. 116–117.

651

Osgood 11. L.Op. cit., vol. II, р. 318, 64.

652

Ives J. М.Op. cit., p. 211–213.

653

В 1642 г. их было всего трое, по к концу года прибыло еще двое (Narratives, р. 135, 140).

654

Ives J. М.Op. cit., р. 218.

655

Ives  J. М.Ор. cil., р. 215–217;Chandler A. N.Op. cit., р. 283.

656

Calverton V. F.The Awakening America. New York, 1939, p. 241.

657

Ives J. M.Op. cit., p. 167.

658

Суд барона — собрание фригольдеров манора под председательством барона, где рассматривались главным образом вопросы земледержания. Суд лит — собрание жителей манора, возглавляемое лордом, где разбирались мелкие тяжбы; исполнял также некоторые административные функции.

659

Johnson J.Old Maryland. Manor. Baltimore, 1883, p. 21.

660

Andrews Ch. М.Op. cit., vol. II, р. 294–300.

661

Ibid., р. 294.

662

Osgood Н. L.Op. cit., vol. II, р. 24–25, 32–33. Он говорит о создании 60 маноров до 1676 г. См. также:Самойло А. С.Указ, соч., с. 254.

663

Craven W. F.Op. cit., р.

664

Osgood Н. L.Op. cit., vol. II, р. 25.

665

Andrews Ch. М.Op. cit., vol. II, р. 296.

666

Menard R. R.Op. cit., p. 55.

667

Mereness N. D.Op. cit., p. 50–51;Osgood H. L.Op. cit., vol. II, p. 34–35; см. также:Самойло А. С.Указ, соч., с. 261.

668

Osgood H. L.Op. cit., vol. II, p. 33.

669

Bond B. W.The Quit-rent System in the American Colonies. New Haven, 1919, p. 176; см. также:Chandler A. N.Op. cit., p. 282.

670

Bond B. W.Op. cit., p. 174.

671

Самойло А. С.Указ, соч., с. 26, сн. 47.

672

Там же, с. 235.

673

Там же, с. 254–255.

674

Английская буржуазная революция XVII века, т. 1, с. 94.

675

Барг М. А.Кромвель и его время. 1950, с. 43–44, 51, 60.

676

Sato Sh.History of the Land Question in the United States. Baltimore, 1886, p. 15–16.

677

Куропятник Г. П.Борьба за землю в колониальный период США. — Вопросы истории, 1974, № 8, с. 71.

678

Лавровский В. М.Проблемы исследования земельной собственности в Англии XVII–XVIII вв., с. 9–10;Он же.Исследование по аграрной истории Англии XVII–XVIII вв. М., 1966, с. 29–41.

679

Gray L. С.Op. cit., vol. I, р. 328.

680

Harris М.Origin of the Land System in the United States. Ames (Iowa), 1953, p. 410.

681

Фурсенко А. А.Американская революция и образование США. М., 1978, с. 24.

682

Ефимов А. В.США. Пути развития капитализма, с. 320.

683

Самойло А. С.Указ, соч., с. 234.

684

Harris М.Ор. cit., р. 150. Имеется в виду революция конца XVIII в.; см. также:Фолькнер.История народного хозяйства САСШ. М., 1932, с. 36.

685

Ефимов А. В.США. Пути развития капитализма, с. 43; см. также: L’Abolition de la «féodalité» dans le mond occidental. Colloques internationaux du Centre nacional de recherche scientifique. Sciences Humaines. Toulouse. 12–16 novembre 1968: In 2 t. Paris, 1971, t. 1, p. 341–356; t. 2, p. 771–791;Leder L. H.America — 1603–1789. Préludé to a Nation. Minneapolis (Min.), 1972, p. 45.

686

Вопросы истории, 1974, № 8, с. 69. Спорным нам кажется определение ренты в другой статье того же автора: «Рента являлась экономическим выражениемвассальнойзависимости колонистов, обрабатывающих землю», служила «знакомкоролевскоговерховенства». (Куропятник Г. П.Феодальная рента в североамериканских колониях Англии (к вопросу о предпосылках первой американской революции). — В кн.: Американский ежегодник. 1975. М., 1975, с. 6 (подчеркнуто нами. —Л. С.))

687

У. 3. Фостер в «Очерке политической истории Америки» (М., 1953, с. 79) придает феодальному элементу в социальной структуре английских колоний явно большое значение. В то же время в книге Г. Аптекера «Колониальная эра» (М., 1961), которую Фостер оценивал очень высоко, этот феодальный элемент по сути дела не фигурирует.

688

Куропятник Г. П.Борьба двух тенденций капиталистического развития США в эпоху буржуазных революций. — Новая и новейшая история, 1976, № 2, с. 82.

689

Относительно сходное явление наблюдалось много позже в русской действительности дореформенного периода. Оно отражено, например, в романе Г. П. Данилевского «Беглые в Новороссии». См. также:Дружинина Е. И.Возникновение городов на юге Украины и в США: общее и особенное. — Новая и новейшая история, 1976, № 2, с. 69–76.