Смоленские жандармы. Обгоревшие страницы архива
Глава 1 Унтера дополнительного штата Смоленского ГЖУ
Унтер-офицеры дополнительного штата жандармского управления — это нижние чины (унтер-офицеры), которые входили в штат губернских жандармских управлений в Российской империи. Они были созданы для усиления местных органов жандармерии, занимавшихся политическим сыском.
Должность была учреждена «Положением о Корпусе жандармов» от 9 сентября 1867 года. До 1870 года этот штат назывался наблюдательным составом корпуса жандармов, а затем был переименован в дополнительный штат губернского жандармского управления.
Унтер-офицеры размещались в уездах в специальных пунктах, обычно из расчёта не менее двух человек на один пункт. Они подчинялись помощникам начальника губернского жандармского управления.
В обязанности унтер-офицеров дополнительного штата входило:
Розыск и надзор за членами революционных организаций и другими политически неблагонадёжными лицами.
Наблюдение за деятельностью различных обществ и союзов.
Сбор информации о политическом настроении населения.
Преследование революционного движения.
Участие в усмирении волнений.
Поимка революционеров.
При этом унтер-офицеры не вмешивались в дела общей полиции и других местных властей. Не реже одного раза в месяц они должны были совершать объезд или обход своего района для сбора сведений, а также ежемесячно представлять рапорты о своей деятельности.
Не так уж много документов Смоленского губернского жандармского управления дошло до наших дней, в 1917 году, после Февральской революции, некая дамочка устроила в архиве управления пожар и много документов сгорело и сильно пострадало. Но деятельность унтеров дополнительного штата Смоленского ГЖУ мы можем немного осветить.
Случалось, что в рвении своём на политической ниве жандармские унтера и простую вечеринку представляли начальству как сходку злобных революционеров и прочих эсэров. 5 января 1902 года унтер-офицер дополнительного штата Смоленского губернского жандармского управления в Вяземском пункте Алексей Кашин докладывал в Смоленск, что в Вязьме в доме фон Гюбнера на квартире Ивана и Семёна Ястребовых с 6 часов вечера 4-го до 6 часов утра 5 января проходило студенческое собрание. На оном собрании читались выдержки из каких-то книг, обсуждались отношения между правящим классом и крестьянством, а также велись разговоры о необходимости просвещения крестьян. В рапорте Кашин объяснял, почему он решил, что сходка антиправительственная. Ведь при чтении из книг или с каких-то отдельных листков в квартире Ястребовых закрывались двери.
Ротмистр Анатолий Игнатьевич Лебель, помощник начальника управления в вяземском и других уездах, затребовал от унтер-офицера указать источник сведений об антиправительственных чтениях, а также просил перечислить как можно больше участников собрания. Оказалось, что Кашин совместно в унтером Кошанским не просто ошивались под окнами квартиры Ястребовых, слушая доносившиеся отрывки слов из открытых по многолюдству форточек, но и устроили целое внедрение в «антиправительственную квартиру». Жена Кошанского как раз перед началом сборища студентов зашла, якобы в гости, к своей знакомой крестьянской девушке Марии Ивановой, прислуги в квартире Ястребовых. В начале вечеринки Дмитрий Ионович Ястребов, племянник хозяев квартиры, попросил Иванову проводить из дому гостью, ибо её признали за жену жандарма. Среди участников студенческого собрания Кашин указал знакомых ему Кошкина, Музылёва, Марголина, Рукосуева и Бухтера. Чуть позже в квартиру приехали и гимназистки-старшеклассницы – Чернышёва, две сестры Музылёвых, Хохлова и некоторые другие. По приезду девушек, окна в квартире зашторили и визуальное наблюдение жандармы больше вести не смогли.
Ротмистр Лебель понял, что совсем ничего не понял. Из рапортов Кашина было совершенно не ясно, прозвучали ли на вечеринке студентов какие-то антиправительственные лозунги или читалась ли запрещённая литература. Да и сам факт сборища стоило проверить. Посему 19 января 1902 года из Смоленска в Вязьму на имя уездного исправника полетел срочный запрос. И уже 24 января коллежский советник Александр Петрович Рудольф в отзыве своём как смог разъяснил недоразумение. «Бдительный» унтер-офицер Кашин умудрился перепутать даже фамилию владельца дома. Братья Ястребовы нанимали квартиру в доме Гюйнера на Московской улице, а директор Московской полотняной фабрики Гюбнер недвижимости в Вязьме не имел. Действительно в квартире по приглашению студента Московского Технического училища Дмитрия Ястребова состоялся танцевальный вечер с большим количеством гостей. В числе прочих, кроме студентов, как вяземских, так и приезжих, и некоторого количества гимназисток старших классов, находился и Вяземский уездный врач статский советник Сорнев. По негласно собранным сведениям уездный исправник докладывал в жандармское управление, что Дмитрий Ионович Ястребов вполне себе скромный и порядочный молодой человек, никаких подозрений в антиправительственной деятельности на себя не навлекал. Дядья его, Иван Дмитриевич и Семён Дмитриевич Ястребовы являются землевладельцами Юхновского уезда Смоленской губернии. Первый занимается сельским хозяйством, второй берёт подряды на железных дорогах. Оба характеризуются благонадёжными и во время вечеринки в Вязьме отсутствовали.
Вот оно вроде как бы и разрешилось, но правду говорят, земля слухом полнится. 26 января 1902 года из столичного Департамента Полиции МВД в Смоленское губернское жандармское управление поступила совершенно секретная депеша. Директор Департамента сообщал, что имеет точные сведения о проходившем в Вязьме 4 января большом съезде студентов различных учебных заведений, на котором было решено устроить крупные беспорядки, чтобы добиться для студенческого сообщества большей автономии. Вот так вот, ни много, ни мало. Также в столице точно знали, что большинство студентов попали в Вязьму под видом охотников. Столичное начальство требует проверить, разобраться и доложить. Бывший начальник смоленских жандармов полковник Семён Пафнутьеевич Середа в столице оформлял документы для выезда в Бельгию, посему отписываться от столичных чинуш пришлось помощнику начальника управления подполковнику Николаю Николаевичу Покатило. Каковой и разъяснил особенности ночной студенческой вечеринки в Вязьме.
А вот в конце января в Рославле негласное наблюдение унтер-офицера Якубовского за студентом Павлом Дмитриевичем Турчаниновым дало неплохие результаты. Унтер докладывал начальнику Смоленского губернского жандармского управления, что при слежке за Турчаниновым, проживающим в доме Малкина за забором, им выявлены некие собрания для чтения нелегальной литературы в соседнем доме Мироевского в квартире помощника начальника участка Рославльского депо при станции Рославль Ивана Абрамовича Смолкина («за забором», сие значит, что дом находился за реальным забором, отделявшим пристанционный посёлок рабочих Орловско-Витебской ЖД от городских земель; скорее всего это улица Зазаборная, но были ещё и 7 Зазаборных переулков). Надо сказать, что нижний жандармский чин поработал крайне продуктивно, выявив не только участников данных «сборищ», но и подобрав для представления по начальству свидетеля. Помимо Павла и Сергея Турчаниновых, на квартире железнодорожника собирались студенты Владимир Юльевич Фрейдолин, Клавдия Ивановна Марциновская, Иван Зуев, Андрей и Григорий Ефремовы, дантистка Ривкина, учитель Рославльского городского училища Филатов, учитель Филимонов и частная учительница Филимонова. Свидетелем сих собраний унтер объявил своему начальству члена дворянской опеки местного помещика губернского секретаря Сергея Панфамировича Потресова. Как докладывал Якубовский, Потресов сообщил о нелегальных собраниях заведующему 3-й частью города Рославля поручику запаса Григорию Андреевичу Засыпкину, каковой и передал информацию непосредственно уездному исправнику Баранцеву. Однако, как выяснил жандармский унтер, исправник имел сведения, что в революционной деятельности замешаны сыновья городского головы надворного советника Петра Прохоровича Карпачёва. Но, так как состоящий при Министерстве Внутренних Дел статский советник Николай Павлович Баранцев имел самые тёплые и дружеские отношения с городским головой, он счёл донесение Засыпкина неправдивым и приказал провести расследование сего дела силами местной полиции.
По данному делу политического сыска адъютант Смоленского Губернского Жандармского Управления штабс-ротмистр Василий Иванович Ковалёв рассылает подчинённым в Рославльском и окрестных уездах сообщения о том, что Санкт-петербургский Университет закрыт и уездные города Смоленской губернии ожидает наплыв студентов, вернувшихся по домам. Жандармским унтер-офицерам приказано установить самый строгий надзор за всеми студенческими собраниями, и по этому поводу «войти в доверительные отношения по сему предмету с местной полицией». А на стол начальника Управления полковника Громыко ложатся анонимки, полученные канцелярией губернатора из Рославля. Некие «небезразличные граждане», ссылаясь на свои верноподданнические чувства, без обиняков обвиняют сыновей-студентов городского головы Карпачёва и сыновей отставного полковника Турчанинова в революционной деятельности. Мол, именно с их подачи творит различное непотребство в железнодорожных мастерских в Рославльском депо. В Рославле не проходит и дня, чтобы мастеровые не побили какого-либо городового, а недавно и вовсе по физиономии от рабочих получил частный пристав. Озабоченный жандармский полковник для проведения негласного расследования послал в Рославль вахмистра Архипова.
Каковой вахмистр к середине февраля представил по начальству подробный рапорт о своих изысканиях в уездном городе Рославле. Архипов собрал о Смолкине всю возможную информацию. Из мещан города Рославля, 37-ми лет от роду, православный, женат на Марии Савельевой, урождённой Шураповой. О марии по городу ходит слух, что она ведёт совершенно развратный образ жизни, почему в её квартире и собирается много молодых людей. Но опытный жандарм считает, что все эти слухи распространяются именно для прикрытия антиправительственных собраний на квартире железнодорожника Смолкина. В оной квартире на данный момент проживают братья Иван и Алексей Васильевы, запасной железнодорожный агент и помощник машиниста. Пообщался вахмистр и с Потресовым., который подтвердил частые собрания на квартире Смолкина, где много читают стихов и поют песни. Но кроме учителя Филатова и частной учительницы Филимоновой Сергей Панфамирович назвать никого больше не смог. Студенты братья Турчаниновы и братья Карпачёвы, вроде бы как со Иваном Абрамовичем Смолкиным в ссоре и не посещают собрания в его квартире. Сам Потресов бывая в гостях у Смолкиных, с непонятными вахмистру целями, возможно прельщённый женой железнодорожника, на собраниях никогда не оставался, ибо замечал нежелание гостей и хозяев его там видеть.
Встретился Архипов и с поручиком 1-го пехотного Невского полка Греве, по-видимому давним агентом жандармского управления. Греве заявил, что вся студенческая масса в Рославле находится под руководством Рославльского городского судьи титулярного советника Тимофея Демьяновича Проненко. Причём пехотный поручик прямо-таки требовал вызвать его на официальный допрос к жандармам, где он под протокол сможет свои сведения официально заявить. По ближайшему рассмотрению учительский помощник Рославльского шестиклассного училища городского чиновник 10-го класса Сергей Васильевич Филатов ведёт нетрезвый образ жизни, позволяя себе даже пьяным являться в училище на уроки.
В общем и целом, в Смоленске поняли, что ничего не поняли. Якубовскому приказали продолжать вести наблюдение как за Турчаниновыми, так и за квартирой Смолкина. Отдельно полковник Громыко указал собрать сведения о жизни и поступках городского судьи Проненко. Жандармский полковник Громыко отписал также директору народных училищ Смоленской губернии действительному статскому советнику Николаю Яковлевичу Цапенко, указав на непотребное поведение Сергея Васильевича Филатова. Ссылаясь на достоверность собранных сведений, жандарм просил принять меры к учительскому помощнику. Однако никаких репрессий не последовало, и «пьяница» Филатов продолжил службу на ниве народного образования.
Унтер-офицер Якубовский рьяно взялся отслеживать деятельность Рославльского городского судьи, и в конце февраля докладывал в Смоленск о некоем происшествии в камере городского судьи. 29 января 1902 года судья должен был рассматривать дела по протоколам заведующего 3-й часть города Рославля Засыпкина. Частный доктор Черномордик обвинялся по 38 статье Устава о наказаниях (За ссоры, драки, кулачный бой, или другого рода буйство в публичных местах, и вообще за нарушение общественной тишины), а его кучер некий Хлыстов помимо 38-й, ещё и по 29-й статье (неисполнение законных распоряжений, требований или постановлений правительственных и полицейских властей, а также земских и общественных учреждений). Доктор на разбор дела привёл с собой в качестве свидетелей нескольких рославльских извозчиков, в том числе Егора Луцкого и Бориса Доброродова. Судя по всему, «добрый доктор» подпоил свидетелей со своей стороны, в камере стоял шум и гам, самого Засыпкина и свидетелей обвинения постоянно перебивали. Причём в толпе зрителей унтер Якубовский разглядел Ивана Карпачёва и ещё парочку неизвестных студентов. Карпачёв что-то записывал, а извозчики взялись скандировать, что Засыпкин пьяница и горазд только морды бить задержанным.
Для наведения порядка судье Цапенко пришлось вызвать уездного исправника. Баранцев приехал со своим помощником и чиновником для особых поручений из Смоленска. Однако высокие чины не смогли попасть в камеру городского судьи, так как некая делегация из семи человек, практически в лоскуты пьяных, попыталась подать начальнику уездной полиции жалобу на заведующего 3-й частью города Засыпкина. Статский советник петицию отверг, но в ноги ему бухнулся совершенно пьяный крестьянин Андрей Поросятников, вопивший что-то уж совсем неразборчивое. Баранцев со спутниками попытался обойти просителя, но запнулся и Поросятников рухнул на бок, вопя: «Господа, явите правосудие! Обратите внимание на неправедные действия Засыпкина!» Весь этот бардак разрешил Иван Карпачёв, который поднял пьяного Поросятникова и вывел его на воздух, обещавши говорить в суде за него. Якубовский докладывает начальству, что в тот день по всем протоколам Засыпкина обвиняемые свидетельскими показаниями были оправданы. Но заведующий 3-й частью Рославля взял копии решений судьи для представления в Уездный Съезд. Как данное происшествие в камере городского судьи повлияло на дело политического сыска остаётся неизвестным. Но смоленские жандармы всегда отличались завидным терпением, следя, собирая информацию и подшивая в толстые папки дел новые бумаги. Слежка за студентами и железнодорожниками в Рославле продолжалась.
В процессе наблюдения за Павлом Турчаниновым в поле зрения жандармского унтер-офицера Якубовского попадали всё новые фигуранты. В Смоленск летели сведения, что состоящий под негласным надзором Павел Турчанинов общается с состоящими под надзором полиции студентом Владимиром Юльевичем Фредолиным и надворным советником Геннадием Ивановичем Марцинкевичем.Посещают Павла братья Карпачёвы, прогимназист Борис Исаевич Гинзбург, некая Анна Липкина. В Рославле также ходят слухи, что Павел Турчанинов подговаривает железнодорожных рабочих к бунту. Там же «за забором» жили братья Цимошенковы, рабочий железнодорожных мастерских Иван, Константин, уехавший после Великого Поста 1902 года в Воронеж и поступивший там на должность надсмотрщика телеграфа, и третий Цимошенков, проживающий вместе с матерью в доме Антонова. По наблюдениям унтера Якубовского, братья много общались с Турчаниновыми. Также от зоркого глаза жандарма не укрылось общение Павла Турчанинова с братьями Константиновыми, проживающим в отцовском доме неподалёку от знакомого нам уже дома Мироевского. Иван Константинов работал в железнодорожных мастерских (прямо рассадник крамолы. Честное слово). А брат его Григорий готовился к поступлению в юнкерское училище. Судя по всему, Якубовский дневал и ночевал «за забором».
«Совершенно секретноЛично
Мне хорошо известно, что унтер-офицер вверенного Вам Управления, находящийся на пункте в городе Ельня, ещё 17-18 минувшего Октября позволил себе высказаться посторонним лицам о том, что он ожидает из города Брянска «штатских людей».
Мне известно, что он же оказал, в данном случае совершенно неуместное, внимание моим агентам, действительно прибывшим 19-го Октября в город Ельню с наблюдательной целью. Приняв же во внимание, что тот же унтер-офицер позволил себе отговаривать известных мне лиц давать какие-либо сведения Брянскому розыскному пункту, я не могу не прийти к заключению, что сообщённые агентами слухи исходят от этого унтер-офицера.
Своевременным нахожу доложить и следующее. Подведомственный Вам вахмистр Макаров в городе Рославле также позволил отговаривать известных мне лиц давать сведения Брянскому розыскному пункту. А ведая агентурой там, с сотрудниками он не расплачивался, как не расплачивался и с лицами, у которых брал для собственного пользования штатское платье, возвращая его в истрёпанном виде.
Приведённые сведения у меня находятся надлежаще оформленными.
Мне они указывают если не на неблагонадёжность упомянутых унтер-офицеров, то несоответствие их своему назначению во всяком случае.
Прошу не отказать в распоряжении с Вашей стороны, чтобы не повторялись такие действия, представляющие собой препоны успеху дела политического розыска, и о последующем меня уведомить.
Ротмистр Кумский».
И вот эта вот «цидулька» совершенно секретная устроила в Смоленской губернии и в столицах такой переполох, что телеграфные провода раскалялись до красна. Начальник смоленского губернского жандармского управления полковник Иваненко приказал своему помощнику в Рославльском уезде ротмистру барону Тизенгаузену разъяснить проштрафившимся унтерам всю глубину их падения произвести расследование, правда не раскрывая источника информации. Начальнику Брянского розыскного пункта ротмистру Кумскому был послан от полковника Иваненко запрос, сможет ли он и его филёры обойтись в Ельне и в Рославле без помощи унтер-офицера Ивана Лопоухова и вахмистра Макарова. Кумский ответил в том ключе, что и при вредной деятельности смоленских унтеров-жандармов дело политического розыска под его чутким руководством шло, потому и в отсутствие оных нижних чинов не остановится. 12 ноября полковник Иваненко приказал временно прикомандированного к жандармскому пункту в городе Ельне старшего унтер-офицера Ивана Лопоухова перевести в Смоленск с прикомандированием к Губернскому Жандармскому Управлению. Так же было приказано поступить и с вахмистром Макаровым, постоянно приписанным по дислокации к городу Рославлю.
Как выяснилось позднее, в октябре 1910 года в Ельне в доме Орловского проходила некая сходка, которую, по участвовавшим в ней неким субъектам, находящимся под надзором полиции, барон Тизенгаузен посчитал политической. О чём доложил своему начальству в Смоленск. А также начальнику Брянского розыскного пункта Кумскому. Вскоре Тизенгаузен получил сведения, что в Ельне объявились двое неизвестных, которые ведут крайне некомпетентное наблюдение как за домом Орловского, так и за некоторыми людьми, бывшими на упомянутой сходке. Тизенгаузен доложил полковнику Иваненко, что никаких секретных агентов у Смоленского губернского жандармского управления в Ельне не имеется, и по-видимому это работа Брянского розыскного пункта. А вскоре ротмистр Кумский обвинил смоленских жандармов чуть ли не в саботаже работы его агентов.
Тизенгаузен начал своё расследование, но, очень похоже на то, что барон что-то такое знал и понимал про действия агентов Брянского розыскного пункта в пределах Смоленской губернии. А по сему первым делом запросил у ротмистра Кумского клички тех секретных агентов, которые жаловались в Орловское губернское жандармское управление (в те богоспасаемые времена нынешняя Брянская область входила в состав Орловской губернии) на разные непотребства со стороны смоленских жандармов. Но Кумский, что называется, накрылся ушами и предпочёл петь песни об особой секретности его деятельности как начальника Брянского розыскного пункта, ответив Тизенгаузену, что реквизиты своих агентов-корреспондентов он сможет передать смоленским жандармам только с разрешения ни много ни мало Директора Департамента Полиции МВД. Барон письменно запросил полковника Иваненко поспособствовать в общении как с помощником начальника Орловского жандармского управления по Брянскому и Карачевскому уездам Кумским, так и с чиновниками в столице. Орловский ротмистр молчал, что твой партизан на допросе, также расписавши столичным чиновникам МВД всю глубину секретности работы Брянского розыскного пункта в пределах Смоленской губернии. И в просьбе о выдаче агентов полковнику Иваненко из столицы отказали. Барон Тизенгаузен, обматерив коллег из соседней губернии, произвёл допросы унтер-офицера Лопоухова и вахмистра Макарова, опосля представивши результаты оных опросов своему непосредственному начальнику.
«Совершенно секретно Лично
Вследствие отношения Ротмистра Кумского, представленного Вам при надписи моей от 17 ноября за № 17, я лишён возможности произвести порученное мне Вами дознание, почему пока ограничился лишь расспросом вверенного мне вахмистра Макарова, объяснения коего сводятся к следующему:
Всякие окончательные переговоры и условия с секретными сотрудниками в Рославле вели и заключали командируемые Брянским розыскным пунктом агенты; роль же вахмистра в этом случае сводилась к содействию по приискании подходящих для этого лиц и до последнего времени Брянский розыскной пункт пользовался в Рославле секретными сотрудниками, почти исключительно представленными ему вахмистром Макаровым, почему заявление Ротмистра Кумского о том, что вахмистр кого-то отговаривал давать сведения Брянскому розыскному пункту остаётся совершенно непонятным. По словам Макарова, он действительно предупреждал сотрудниц Ш-пу и Ш-кину, чтобы они при сообщении сведений были крайне осторожны и внушал им, что доверяться они могут лишь тем лицам, кои назовут их по кличкам данным им Поповым, бывшим заведующим наружным наблюдением при Брянском розыскном пункте.
Когда в последствии представлялось необходимым уплачивать зарегистрированным сотрудникам причитающиеся им по условиям гонорары, то такие иногда пересылались на имя вахмистра Макарова с точным указанием, кому и сколько выдать. Таких пересылок было всего три, и каждый раз выдача денег этих производилась вахмистром Макаровым под собственноручные расписки получателей с указанием полученной суммы, и подлинные расписки эти представлены Помощнику Начальника Орловского Губернского Жандармского Управления в Брянском и Карачевском уездах при секретных записках от 10 Апреля сего года за № 103, от 12 Мая за № 127 и от 29 Мая за № 144. Копия означенных записок имеется в делах вахмистра Макарова, где сохранились также и подлинные предписания Помощника Начальника Орловского Г.Ж.У. в Брянском и Карачевском уездах за номерами 989, 1227 и 1309, заключающие в себе цифры общей переводимой суммы и точные указания, кому и сколько надлежит выдать из неё. Два сотрудника, коим вахмистру Макарову пришлось три раза выдавать гонорары, были зарегистрированы в Марте или в Апреле текущего года, приезжающим в Рославль заведующим наружным наблюдением при Брянском розыскном пункте Акимом Борисовичем Поповым; он же дал им и клички и в присутствии вахмистра Макарова сотруднику Ш-киной 5 р., расписку в получении коих отбирал Макаров и лично передал её Попову. Выдача гонораров 29 Мая производилась вахмистром в присутствии того же Попова, который приехал тогда. Чтобы отказать двум сотрудникам. Причём сотрудник Ш-па не пожелал получить причитающийся ему гонорар деньгами, а просил на эту сумму достать ему билеты в городской театр; за разрешением этого вопроса вахмистр обратился к присутствующему здесь Попову, который и распорядился так как просил Ш-па.
Штатское платье вахмистр Макаров имеет собственное, в которое ему и пришлось переодеваться единственные раз, когда в Рославль приезжал Ротмистр Кумский, вызванный телеграммой Макарова 15 Июня сего года за № 157; остальное время он ходил в форме. Не имея в руках тех данных, коими руководствовался при обвинении вверенных мне вахмистра Макарова и унтер-офицера Лопоухова Ротмистр Кумский, я не считаю себя в праве обсуждать по существу сведения, изложенные в донесении последнего Вам от 11 сего Ноября за № 306; я нахожу лишь своевременным и уместным припомнить здесь характерный случай с агентами Брянского розыскного пункта в посёлке при станции Стодолище (донесение моё от 10 Ноября 1909 года за № 317), в коем наглядно сказалось, как мало они заслуживают доверия к себе. О конспирации их вообще при командировках в Рославль и Ельню я могу привести более свежий факт, имевший место быть в городе Рославле в Сентябре текущего года, вскоре после возвращения из лагеря 1-го пехотного Невского полка: вслед за полком в г. Рославле появились вахмистр Помощника Начальника Орловского Г.Ж.У. в Брянском и Карачевском уездах Шанурин и два агента; один из последних дважды заходил в казарму Рославльской конно-полицейской стражи к знакомому стражнику и рассказал там, что служит он при Брянском розыскном пункте, по делам которого и прибыл в город. В то же время на квартиру вверенного мне вахмистра Макарова рассыльный принёс телеграмму, адресованную вахмистру Шанурину, которого Макаров искал по всему городу и не нашёл; а вечером того же дня Шанурина и обоих агентов видели на вокзале, где они собрались к приходу поезда из Орла. В последствии я узнал, что вахмистр Шанурин обращался к Рославльскому уездному исправнику и просил его дать сведения об убийстве Полковника Иванова, на что получил ответ, что убийства не было, Полковник только ранен и произошло это в лагере под Смоленском, почему сведений у Исправника и нет.
О том, что Брянский розыскной пункт пользуется секретными сотрудниками, приобретёнными ещё с помощью вахмистра Макарова, свидетельствует следующий факт: числа 11-го минувшего Октября в 10-м часу вечера на квартиру вверенного мне вахмистра Макарова в Рославле явился Ш-па и сообщил, что у него сейчас был какой-то молодой человек, назвал его по кличке, данной ещё Поповым, вручил 10 рублей и бывший адрес Попова, назвав его своим. Ш-па просил совета, может ли он довериться ему, на что получил ответ вахмистра, что, если его назвали по кличке, он должен верить.
В заключении вахмистр доложил мне, что из частных источников он слушал, что в Рославль приезжал из Жиздры некий еврей и собирал сведения о нём, наводя даже справки, не должает ли он в лавках, не пьянствует ли по трактирам и тому подобное.
Подлинную подписал: Ротмистр Барон Тизенгаузен»
Уже отсюда видно, что агенты из Брянского розыскного пункта где-то сильно прокололись своим беспечным отношением к конспирации и теперь их начальник пытается свалить вину на смоленских жандармских унтеров. Но для полноты картины Тизенгаузен опросил также и унтер-офицера Лопоухова. Иван объяснил начальству, что никого из чинов или агентов Брянского розыскного пункта никогда не знал, за исключением уже упоминавшегося Попова, отношения с которым носили случайный характер и давно прекратились. Агенты из Брянска появляются в Ельне без предварительного предупреждения жандармского надзора, нив какое соприкосновение с пунктовым унтер-офицером Лопоуховым не входят, и время их приезда, цели и результаты работы остаются для ельнинского жандарма совершенно неизвестными, равно и для его рославльского начальника–барона. Соответственно, унтер Лопоухов, вопреки утверждениям ротмистра Кумского, фактически лишён возможности предупреждать кого-бы то ни было о приезде в Ельню неких «штатских людей» из Брянска.
Низкое качество работы брянских агентов жандармерии подтвердилось в Ельне и 19 октября, когда около 11 часов Лопоухову сказали в Ельненском уездном полицейском управлении, куда он зашёл по своим жандармским делам, что «приехал вольный сыщик от вас». Это же подтвердил жандармскому унтеру и письмоводитель исправника Заболотский. Вскоре прибывший агент покинул здание управления в сопровождении городового Рудакова. По окончании дел жандармский унтер отправился домой и наблюдал на улице прогуливающихся помощника уездного исправника титулярного советника Алексея Ильича Соколова и прибывшего «вольного сыщика». Вопреки своей фамилии Иван заметил слежку и за собой. Два каких-то субъекта неотступно следовали за ним до самого дома. Лопоухов остановился переговорить с соседом-столяром, у которого хотел заказать себе новый стол, а филёры крайне «топорно» попытались уйти. Один просто повернул по улице назад, а другой бегом рванул к городскому парку. Парк этот от дома Лопоухова прекрасно просматривался, и жандармский унтер видел, как филёр докладывался приезжему агенту, гулявшему возле клуба с помощником исправника.
Буфет в общественном клубе Ельни держал ранее некто Иван Александрович Пайсуев. К ноябрю 1910 года буфет был снят на имя Сергея Кочановского состоящим под гласным наблюдением полиции Василием Даниловичем Ефремовым. Так вот Пайсуев, передавая буфет, объяснил унтеру Лопоухову, что за ним наблюдали приезжие сыщики, но вели наблюдение крайне неловко и все вокруг про них «понимали». 19 октября филёры Брянского розыскного пункта проявили к унтеру Лопоухову, по мнению ротмистра Тизенгаузена, «…уже совершенно излишнее своё внимание, во всяком случае большее, чем он к ним». Унтер-офицер Иван Романович Лопоухов никого не отговаривал передавать сведения агентам из Брянска, а наоборот сам дал ещё Попову одного хорошего сотрудника. Постоянно проживая в Ельне, Лопоухов всегда ходит в присвоенной ему форменной одежде.
Даже в серьёзнейшем деле политического сыска мы встречаем попытки разных чиновников переложить ответственность за провал своей операции на кого-либо другого, в том числе и коллег из соседней губернии. Жандармы, что с них взять!?
И вновь колесит по Рослальскому уезду унтер Якубовский, дознавая, расспрашивая и ведя негласное наблюдение и следствие. А началось всё в феврале 1902 года с появлением в Рославле и уезде прокламаций антиправительственного содержания. Оные бумажки ворохами, по показаниям свидетелей, некие барышни или молодые дамы выкидывали на станциях и полустанках из окон вагонов проходящих поездов. Поначалу следствие вела уездная полиция, но полицейские урядники не смогли выяснить главного, кто распространитель листовок. Да и не так много революционных бумаг удалось собрать, скурили крестьяне большинство прокламаций, а то и по другому назначению использовали. А листовки стали разбрасывать уже просто по дорогам узда, неизвестные молодые люди подкидывали антиправительственные листки прямо в сани проезжающих крестьян. Но тут поступило в полицию сообщение от священника села Горелово Рославльского уезда о неких прокламациях, с разъяснениями по которым к нему обратились прихожане. Якубовский по приказу из Смоленска «навострил лыжи» в Горелово. Там выяснилось, что бумаги в церковь принес крестьянин деревни Михайловской Фёдор Иосифов. У Иосифова унтер узнал, что на Масляной неделе его однодеревенец Василий Щербаков привёз из Рославля какие-то листовки. Написаны они были крайне заумно, посему на сельском сходе их не смогли толком прочитать. Обратились к отставному фельдфебелю Егору Павловичу Ивашкину. Который прочесть-то смог, но объяснить обществу смысл прочитанного у него не получилось. Поэтому и решили обратиться к гореловскому священнику. Щербаков рассказал Якубовскому, что вечером, когда он возвращался домой из Рославля по Варшавскому шоссе, ему в сани ворох листовок закинул проходивший по обочине молодой человек, совершенно ему, Щербакову, не знакомый.
Вроде бы тупик в расследовании, а прокламации уже находят не только в Рославльском, но и в Ельнинском уездах. И тут жандармам подфартило, да ещё как! Проживающая в имении Лучеса Стригинской волости жена подполковника Надежда Николаевна Измайлова заказала из столичного магазина «Александр», что на Невском проспекте, некий живописный альбом. Каковой по багажной квитанции должна была получить на станции Починов 20 апреля. Но служащие почтового вагона выдали даме небольшую плетёную корзинку, перевязанную бечёвкой и примкнутую на небольшой висячий замочек. Измайлова, решив, что это и есть её альбом в оригинальной упаковке, уехала в Лучесу. И только там вскрыла посылку. В корзинке, прикрытые упаковочной бумагой и кусками тканы от женской юбки, оказались по нескольку экземпляров прокламаций «Рабочий вопрос», «Женщины на фабрике», «Конституция», «свобода», «Как держать себя под допросом». Жена подполковника сообщила куда следует, и жандармы начали новое расследование. Как выяснилось, железнодорожные служащие, то ли по пьяному делу, то ли по собственному раздолбайству вместо номера посылки 2513 выдали Измайловой посылку 2563. Отправителем оного номера из Петербурга значился некий Иосель Гинзбург. А получателем в Рославле его отец купец 1-й гильдии Исаак Гинзбург. Корзинку снова запечатали и передали в почтовый вагон, установив за Исааком Гинзбургом скрытое наблюдение. И оно дало неплохие результаты.
По прошествии всего пары недель в тюрьме оказались Исаак Симонович Гинзбург (55 лет, иудей Виленской губернии, приписан к Рославльскому купеческому обществу, лесопромышленник, имеет имение в Рославльском уезде), Павел Дмитриевич Турчанинов (22 года, бывший студент, под гласным надзором полиции, сын отставного полковника), Константин Макаревич Ефремов (из мещан Рославля, 25 лет, без определённых занятий), Михаил Абрамович Ривкин (20 лет, из евреев Могилёвской губернии, вольнопрактикующий врач), Блувштейн Тема (Татьяна) Шмуйловна (иудейского вероисповедания, солдатская дочь, родилась в Киеве, 31 год, акушерка-массажистка, сожительница Ривкина, за учатие в демонстрации в Киеве в 1901 году отбывала срок в три месяца в Рослальской уездной тюрьме), Бруев Андрей Степанович (33 года. Из крестьян Рославльского уезда, незаконнорожденный, хлебопашец), Гинзбург Израиль Исакович (купеческий сын, 23 года, средства к жизни получает от отца), Марциновская Клавдия Ивановна (22 года, дочь надворного советника, родилась в Мстиславле Могилёвской губернии, занимается счетоводством), Фридолин Владимир Юрьевич (22 года, потомственный почётный гражданин, сын коллежского советника, родился во Фрайбурге Великое Герцогство Баден, определённых занятий не имеет). Также были задержаны бывший гимназист Абрам Симон Файбишев Мерлин и Гранатов-Гранов Гилька Вениаминович. Последнему вменялось в вину недоносительство, его на станции Липовской крестьяне попросили прочитать прокламацию, он прочитал, понял её антиправительственную направленность, но по лености или по дурости совей в полицию не пошёл, за что и оказался на нарах. Полковник Громыко обвинял всех вышепоименованных в антиправительственной пропаганде, в своём рапорте в Департамент Полиции довольно чётко увязав пропаганду Турчанинова и других среди железнодорожных рабочих и разбрасывание прокламаций с поездов. Купеческий сын Гинзбург Израиль был опознан многими крестьянами, как человек подбрасывавший листовки в их сани.
Исаак Гинзбург писал на имя полковника Громыко проникновенные письма, пытаясь оправдаться и оправдать своих сыновей, особенно младшего Иоселя. Однако на его просьбы ответа не последовало. Тогда старик устроил настоящий бунт в своей камере, которую делил с Ривкиным и Файбишевым. Поводом стал отказ тюремщиков выводить арестантов в туалет после отбоя, что запрещалось тюремными правилами. Тогда тройка арестантов устроила большой шум, побили стёкла в окне камеры, а Исаак Гинзбург доской от нар пытался выбить двери камеры, но только повредил штукатурку на откосах двери. Расследовать эти события в Рославль был направлен товарищ прокурора окружного суда и жандармский штабс-ротмистр Ковалёв. Всё чего добились буяны, это перевод с Смоленскую тюрьму в более строгие условия содержания. Фридолин при перевозке пытался распропагандировать сопровождавших унтер-офицеров Кошанского и Кузякова, но те оказались верны присяге и все его словеса пропустили мимо ушей. К июню 1902 года по согласию с прокурорским надзором дело в порядке Государственной охраны передано в суд.
14 февраля 1902 года в Губернское Жандармское Управление поступил нижеследующий рапорт:
«Унтер-офицера дополнительного штата Смоленского Губернского Жандармского Управления на Вяземском пункте Февраля 13 дня 1902 года № 11 г. Вязьма
Доношу Вашему Высокоблагородию, что по проезде моём по Дорогобужскому уезду11 февраля сего года, мне было заявлено крестьянином Дорогобужского уезда, Красноболотовской волости, села Веселева иваном Карповым Панковым, что находящийся лесничий казённого леса Дорогобужского уезда Гавриил Григорьев Бек, проживающий в упомянутом лесу 1-го участка, дозволяет себе заводить крестьян в своё помещение и просит раздеться, а потом начинает драть его кнутом и заставляет, чтобы он взял ружьё и стал на засеянном поле молодым лесом и стрелял в проезжающих крестьян зимним трактом.
Унтер-офицер Тихон Кошанский
Начальнику Смоленского Губернского Жандармского Управления»
Ежели оно, конечно, верные сведения, то к лесничему возникают большие вопросы по психическому здоровью, но каким местом это относится к делу политического сыска? Видимо, тот же вопрос задал себе и полковник Громыко, который, матерясь про себя, всё-таки интеллигентный человек, начертал на тишкином рапорте: «Убеждаюсь в полной несответственности…и самое существо доношения не свидетельствует о присутствии разума и жандармской сметки».
Проезжая по участку, жандармские унтера иногда узнавали абсолютно странную информацию, которой не преминули делиться с начальством. Начальство оно в губернском городе, пущай и само решает, что следует делать с оной информацией. В Курошевском волостном правлении Сычёвского уезда унтер-офицер Егор Федосенко услышал, как крестьяне деревни Дубовки обзывают своего однодеревенца, запасного фейерверкера Евдокима Ивановича Соловьёва «маленьким барином. Заинтересовавшийся жандарм пустился в расспросы. Оказалось, что Соловьёва называют «маленьким барином» не спроста. После его возвращения из Москвы, где он некоторое время служил городовым, Евдоким стал получать почти ежемесячно почтовые переводы в 10-15 рублей от делопроизводителя Московской Городской Управы Александра Людвиговича Леде. Такому раскладу жандармский унтер крайне удивился и попросил объяснений от собеседников. Крестьяне рассказали, что, как объяснял сам Соловьёв, в один прекрасный день, стоя на посту, он отдал честь проходившему мимо чиновнику Леде. Каковой чиновник его за это крайне полюбил. Также своим соседям пьяный Евдоким рассказывал, что при встрече с Леде он падал на колени с криком: «Божество моё, как я счастлив, что удостоился видеть вас!» Охреневший от таких сведений Федосенков решил всё досконально проверить. В почтовой конторе подтвердили, что крестьянин соловьёв действительно ежемесячно получает денежные переводы из Москвы от некоего Александра Людвиговича Леде. В прошлом 1901 году Леде даже приезжал в Дубовку, но Соловьёва дома не застал, тот уехал как раз в Москву по делам. Всё это унтер-офицер подробно изложил в рапорте своему непосредственному начальнику помощнику начальника Смоленского Губернского Жандармского Управления в Вяземском и других уездах. Как смоленское жандармское начальство распорядилось этими сведениями я не знаю, а нехорошие мысли про ориентацию некоторых московских чиновников закрадываются. И есть простор для вербовки агента, ведь по тогдашним законам уличённому в мужеложстве грозила высылка на поселение и церковное покаяние.
В этой же поездке унтер Федосенко в деревне Кулементьево Гривской волости Сычёвского уезда обнаружил ростовщика. В Гривском волостном правлении ему рассказал крестьянин деревни Марьино Василий Гаврилов, что с сотоварищем своим Павлом они 7 февраля 1902 года подписали расписку крестьянину деревни Кулементьево Максиму Терентьеву на 50 рублей, которые обязались вернуть к 1 октября. На руки им Максимка выдал всего лишь 35 рублей, а вернуть они должны уже 50. Меньше чем за год 25 процентов навара, чтоб я так жил. А у Терентьева, по словам Гаврилова, должников по окрестностям ух как много… По закону за ссуду капитала в чрезмерный рост или под обеспечение чрезмерной неустойки: 1. если заёмщик был вынужден своими стеснёнными обстоятельствами, известными заимодавцу, принять условия ссуды крайне обременительными или тягостными по своим последствиям, или 2. если, кто занимаясь ссудами, скрыл чрезмерность роста каким-либо способом, как-то включением роста в капитальную сумму, в виде платы за хранение, или неустойки и т. п., виновный в сём ростовщичестве подвергается: заключению в тюрьму на время от двух месяцев до одного года и четырёх месяцев и, кроме того, по усмотрению суда, денежному взысканию не свыше трёхсот рублей. Сему же наказанию подвергается тот, кто приобретёт и предъявит ко взысканию обязательство, заведомо для него ростовщическое, или получит по оному ростовщический платёж. Ростовщическое обязательством признаётся не имеющим силы, но заимодавец не лишается права обратного получения действительно данного капитала, за вычетом полученных платежей. Рост не превышающий двенадцати процентов в год, не почитается чрезмерным.
О другом ростовщике, уже мелкопоместном дворянине Рославльского уезда Алексее Домашневе сообщал в своём рапорте унтер Якубовский. Алексей свет Иванович в деревне Хлясино Астапковской волости раздаёт в долг до пятисот рублей ежегодно, установив с каждого рубля процент в три копейки в месяц. Причём нередко дворянчик требует в залог какие-либо вещи, каковые достаточно часто переходят к заимодавцу. В доме Домашнева залоги складируются, да ещё и снабжаются соответсвующими ярлыками, с именами кредиторов и суммой задолженности. Местный сельский староста об этом отлично знает, но по начальству не доносит.
Очень похоже, что унтер-офицеры дополнительного штата не совсем понимали для чего собственно они освещают начальству подведомственные территории. Ну вот скажите, зачем нужно было докладывать в Смоленск об убийстве женой мужа в деревне Синюково Слободской волости Юхновского уезда. Отрубила гулящая жена голову мужу топором. Ведь чистый криминал, нехай доблестная полиция разбирается в разгульной жизни глупой бабы, частенько поколачиваемой рогатым мужем. Так нет же, унтер-офицер Василий Васильченко пачкает бумагу, расписывая по начальству, что оная баба – Елена свет Петровна, до сих пор с января месяца находится в тюрьме города Юхнова. Какая польза от этой информации политическому сыску?
С одной стороны, мы понимаем, что пользы для жандармской службы в этих донесениях нижних чинов совсем немного, но всё ж таки, сколько интересной и полезной информации для краеведа. Посему. Читаем дальше…
«Белий-белий, совсем горячий!» 15 марта 1902 года унтер-офицер Литвин докладывал в Смоленск, что в уездном городе Белом 2-го марта состоялись выборы городского головы. Почётный мировой судья потомственный почётный гражданин Михаил Николаевич Зенбицкий письменно изъявил желание служить городу на сей должности бесплатно, по примеру отца своего купца первой гильдии Николая Ивановича Зенбицкого. Однако гласные Бельской городской думы выбрали городским головою ранее занимавшего эту должность Николая Ивановича Зимницкого. 4 марта результаты выборов представили Смоленскому Губернатору для утверждения. Жители Белого, узнавши о предложении Зенбицкого передать жалование в пользу города, собрали около тысячи подписей за назначение именно Михаила Николаевича городским головой и отослали подписку Губернатору. Жандармский унтер считает, что при утверждении в должности Зимницкого, можно ожидать против него восстания обывателей города Белого. Смоленский губернатор утвердил в должности городского головы города Белого Смоленской губернии потомственного почётного гражданина Михаила Николаевича Зенбицкого, каковой вступил в должность 7 июня 1902 года. Однако уже 7 сентября по болезни Зенбицкий передал полномочия своему заместителю В. Пирожкову. В Памятной книжке Смоленской губернии на 1903-й год городским головой города Белый указан всё еще Зенбицкий, но служил ли в должности Михаил Николаевич мне неизвестно.
В конце апреля из Гжатского жандармского пункта пришло в Смоленск донесение о самоубийстве рядового Гжатской конвойной команды крестьянина села Писково Писковской волости Сычёвского уезда Василия Семёновича Крюкова. Вечером 25 апреля перед самым отбоем, Крюков уже в нательной рубахе и кальсонах, взял из пирамиды свою винтовку со словами «нужно проверить, не заржавело ли». Солдат уселся на свою постель и через пару минут, сказавши «прощайте, братцы!», Крюков выстрелил себе в рот. Как указывает в рапорте унтер, «через что головной мозг отшибло прочь». Самоубийца оставил записку, из содержания которой военный следователь сделал вывод, что причиной самоубийства стала любовная интрига. За настроениями в армии жандармы следили очень пристально, посему к унтер-офицеру Бубнову претензий быть не должно, доложил, как должно.
Тот же Бубнов уже в маю донёс начальнику Смоленского Губернского Жандармского Управления, что и 23-го апреля в день тезоименитства Государыни Императрицы Александры Фёдоровны и 6 мая в день рождения Государя Императора винный склад 6-го акцизного округа в Гжатске работал себе как в будние дни. Что возбудило возмущение в гжатских торговых людях, которые по указанию местного начальства не могли открывать торговли до окончания самой поздней литургии. В среде обывателей Гжатска, докладывал унтер-офицер, идёт брожение и разговоры о работе лавок в праздничные дни так же, как и в будние. А вот в городе Сычёвке в тот же день 6-го мая работницы сычёвского казённого винного склада по указанию своего начальства на работу вышли, но собственно работать в табельный царский день наотрез отказались. Никогда, мол, не работали, и сейчас не будем. Помощник заведующего казённым винным складом Дмитрий Иванович Богушевский попытался «взять на голос», вопя, что убирайтесь, других работниц найдём. Девицы, хмыкнув, разошлись по домам. Складское начальство заявило в полицию о забастовке. 8 мая 8 работниц казённого винного склада были рассчитаны, и на работу наняты новые девушки. Докладывавший об этом происшествии унтер-офицер Егор Федосенко, провёл негласное расследование, но найти подстрекательниц к забастовке так и не смог.
22 мая 1902 года унтер-офицер Литвин докладывал в Смоленск о бунте крестьян за землю в Шоптовской волости Бельского уезда. Старший межевой инженер Губернской Чертёжной коллежский секретарь Александр Данилович Грудзинский (жандармский нижний чин обзывает его в рапорте Грузинским) обходил межу лесной дачи бельского купца Колесникова. 13 мая (вот она, чёртова цифра, хоть и вторник на дворе) межевик дошёл до деревень Легошки и Семёновское. Где должен был по плану отрезать десятин 50 надельной земли к лесной даче купца, но крестьяне воспротивились. Крик стоял на всю окрестность, однако до драки между крестьянами и работниками купца Колесникова дело не дошло. Мужики вполне резонно утверждали, что купец не имеет никакого права отрезать у сельского общества надельную землю. Что интересно, зачинщиками бунта унтер Литвин упоминает крестьян деревень Крапивна и Шлеина Егорьевской волости Бельского уезда. И чего их занесло в такую даль? Вопрос решился только с прибытием пристава 3-го стана Бельского уезда титулярного советника Франца Викентьевича Иодко вкупе с местным полицейским урядником, волостным старшиной и десятком сотских и десятских. Полицейские пробыли на месте около четырёх дней. За это время Иодко смог донести до обиженных крестьян, что у землемера своя работа, а все земельные недоразумения с купцом Колесниковым сельское общество должно решать через суд. Хотя один из бунтовавших был арестован приставом на пять суток при волостном правлении.
Месяца не прошло, а бунтуют крестьяне деревни Комиссарово Глуховской волости Бельского уезда. И снова причиной раздора является земля. У ржевского купца Петра Ивановича Волоскова во владении находилась некая пустошь Шолопаново. 113 десятинами оной пустоши с дореформенных времён пользовались крестьяне деревни Комиссарово, платя арендной платы 100 рублей в год жене Волоскова Александре Иосифовне и сестре её Марии Иосифовне (по отцу Путнин). Однако с 1898 года крестьяне отказались платить аренду, утверждая, что обрабатывают эту землю уже много лет, и по всем законам Божеским и человеческим оная земля должна остаться за ними. Купец Волосков подал в суд, каковой и выиграл. По решению Бельского уездного съезда 17 июня 1902 года пристав 3-го стана Бельского уезда, собрав вокруг себя волостного старшину, местного полицейского урядника и человек 20 сотских и десятских (помнил, видимо, Иодко недавние земельные проблемы в Легошках), совместно с купцом Волосковым и частным землемером, постоянно проживающим в Глуховской волости Михаилом Петровичем Зайцевым, попытались установить границы владения купца на пустоши. Но крестьяне деревни Комиссарово, встав стеной, пообещали со всеми вместе и с каждым в отдельности разобраться по-свойски. 23 июня в Комиссарово нагрянул сам Бельский уездный исправник коллежский секретарь Владимир Семёнович Жигмонт, усиленный двумя становыми приставами, четырьмя полицейскими урядниками, волостным старшиной и ШЕСТЬЮДЕСЯТЬЮ сотскими и десятскими. Тут оне во всём признались, повинились, разрыдались, и всем миром просили прощения у исправника. В присутствии всей полицейской силы землемер Зайцев установил границы пустоши Шолопаново. За возражения уездному исправнику один крестьянин был арестован. Как указывает унтер-офицер Литвин, ни 17, ни 23 июня драк между крестьянами и блюстителями порядка не происходило.
Следующий рапорт сычёвского жандарма Федосенко показывает нам отношение уездного чиновничества к жандармам в общем, и к унтер-офицерам дополнительного штата в частности. 26 июля 1902 года в 10 часов утра унтер-офицер Федосенко обратился в уездную земскую управу с просьбой предоставить ему к двум часам дня подводу до Богоявленского. Однако, председатель управы Михаил Васильевич Герасимов включил, что называется, типичного чинушу. Он заявил жандарму, что с такими просьбами нужно обращаться хотя бы за день заранее. Унтер Федосенко объяснил представителю уездного земства, что он не может знать о приказах губернского начальства заранее. Герасимов обещал подводу выдать, но в два часа Федосенко уткнулся в закрытые двери уездной управы. Вернувшись к земской управе в 5 часов вечера, унтер застал ту же картину, и уныло побрёл в сторону дома. Однако по дороге встретил члена земской управы Игнатия Аверьяновича Аверьянова. Каковой, происходя из крестьян, чрез губу с представителем ГЖУ разговаривать не стал, а был любезен и объяснил, что председатель Герасимов, вроде как, и собирался нанять подводу для жандарма, но видимо закрутился по своим, земским делам. У Федосенко дела были свои, жандармские, посему на следующее утро он снова явился к председателю за подводой. Просидевши час в приёмной, унтер-офицер увидел Михаила Васильевича в его кабинете с некой книжкой в руках. Из оной книжки чиновник зачитал унтер-офицеру дополнительного штата Смоленского Губернского Жандармского Управления (СГЖУ), что ему для передвижения по уезду полагается всего лишь одноконная обывательская подвода, и даже снизошёл до объяснения, что обывательская это значит, что подвода даётся от деревни до деревни, а также из уездного города до ближайшей деревни. И присовокупил, что подводу он, Герасимов, выдаёт ему, Федосенко, только до деревни Яковлевцы, каковая деревуха отстояла от границ уездного города Сычёвки всего-то на версту. Охреневший от таких новых знаний унтер-офицер, взялся спорить с чинушей, резонно объясняя, что ежели по такому принципу передвигаться ему по уезду, то распоряжения жандармского начальства он не сможет выполнить в срок от слова никогда. Господин земский председатель взревел беловежским зубром, мол, председатель уездной земской управы должен нанимать для тебя, мелкой полицейской сошки, подводу!? Я, говорит, посылал за подводой, да никто ехать не захотел. Жандарм, как мог вежливо, хотя и повысив голос, объяснил дворянину, что на бирже извозчиков на центральной площади можно нанять экипаж до Богоявленска и обратно всего за два с половиной рубля. Федосенко рассчитал всё правильно, утомлённый переругиванием Герасимов и послал его в пешее эротическое путешествие…на извозчичью биржу нанимать себе экипаж за 2-50, только б отстал, синий мундир с голубыми обшлагами. В результате, как докладывал в Смоленск Федосенко, на найме он ещё и 25 копеек сэкономил для казны. Но вот указания своего непосредственного начальства выполнить тупо не успел. Господа статисты Лебедев и Гейн утром 27 июля покинули пределы Баскаковской волости Сычёвского уезда, и проследить за количеством и составом их багажа, как было приказано, унтер-офицер не смог, ибо приехал в Богоявленское (Артюхи тож) уже после обеда…
Судя по всему, бедолажного Федосенко обижали в Сычёвском уезде все, кому не лень. Ещё в апреле текущего 1902-го года при получении казённого письма в Сычёвской почтово-телеграфной конторе с жандармского унтера содрали за отправление аж 14 копеек, упирая на то, что именно такой штемпель оттиснут на конверте. Жандарм, поругавшись, накатал рапорт по начальству. Господа ротмистры и прочие подполковник крайне удивились новым правилам почтовых отправлений казённых писем, направили письменный запрос в Управление Смоленского почтово-телеграфного округа, с тем посылом, что «это ж как же ж Вашу мать, извиняюсь, понимать?» Высокие почтовые чиновники «перевели стрелки» в Сычёвку, вопросив у начальника Сычёвской почтово-телеграфной конторы, не повредился ли он, часом, умом, запрашивая деньги с жандармов за казённые почтовые отправления. Надворный советник Алексей Григорьевич Успенский, нужно отдать ему должное, отписался весьма хитро. По его объяснению, его, Успенского, подчинённые взяли с Федосенко 14 копеек, так как доплатный штемпель наложил на служебное письмо чиновник отдела перевозки писем по железным дорогам. День, мол, Федосенко уже возвращены, претензий он не имеет. О чём начальник Управления смоленского почтово-телеграфного округа действительный статский советник Тимофей Ильич Кравчук 15 июня письменно сообщил начальнику Смоленского губернского Жандармского Управления. Были ли репрессии применены к чиновникам, ответственным за перевозку почтовой корреспонденции по железным дорогам, мне не известно.
Унтер-офицер Гжатского пункта Бубнов 29 июля докладывал в Смоленск о большом пожаре в Гжатске на Калужской улице. У крестьянки деревни Вежное Воронцовской волости Гжатского уезда Анны Нефёдовны Ореховой в результате буйства огненной стихии выгорели (нет, вы только задумайтесь, у крестьянки!!!), дом, булочная и бараночная пекарня. Унтер Бубнов провёл негласное расследование, в результате которого выяснил, что пожар начался с бараночной пекарни. Все постройки Ореховой были застрахованы в Страховом обществе «Саламандра» на 6000 рублей, а ущерб от пожара составил 13 000 рублей. Причины пожара выясняет местная полиция. Если так посмотреть на рапорта Бубнова, жутко опасное это дело, заниматься бараночным производством в богоспасаемом городе Гжатске. Не прошло и 10 дней, как от пожара в другом бараночном заведении выгорела чуть не целая улица. На чердаке бараночной пекарни крестьянина Вяземского уезда Петра Ефимовича Мазова, что в доме гжатской мещанки Екатерины Васильевны Кононовой, спали работник той самой пекарни. Оттуда и начал распространяться огонь, каковой выжег дом Кононовой со всеми надворными постройками, дворовые постройки у соседки Кононовой Анны Михайловны Шишкиной, в том числе и склад лесного материала. Всё сгоревшие постройки были застрахованы на общую сумму в 4 800 рублей, а по подсчётам властей ущерб составил 11 200 рублей. Ну да, и полиция ведёт дознание, пока что подозревая в неосторожном обращении с огнём бараночников Мазова. Надо бы поинтересоваться, а сколько после этих пожаров осталось бараночных в Гжатске, может кто конкурентов устраняет?
Пристального внимания юхновского жандармского унтера удостоился пристав 2-го стана Юхновского уезда коллежский секретарь Владислав Альбинович Стефанович. Жандарм докладывает по начальству, что сей полицейский чиновник совершенно небрежно относится к переписке о поднадзорных полиции лицах. Негласным расследованием, как он пишет в рапорте, унтер выяснил в Юхновском уездном полицейском управлении, что от Стефановича уже как два месяца нет никаких представлений уездному исправнику о поднадзорных. Ага, негласным, расследованием… Обмундированный по уставу жандармский унтер-офицер (а там он появляется только в таком виде) заходит в здание уездного полицейского управления, заходит к письмоводителю и в разговоре с ним проводит ну очень «негласное дознание». Но факт манкирования становым приставом служебными обязанностями доведён до губернского начальства, унтер молодец.
И всё же где-то в глубине души жандармский унтер оставался всё тем же крестьянином, пусть и отслужившим в войсках и приобщившимся к политическому сыску. А посему, ему было достаточно просто влиться в сельское общество, пообщаться с мужичками, узнать в разговоре по душам за трубочкой о проблемах в деревне. Что в сентябре 1902 года и успешно исполнил унтер-офицер Рославльского жандармского пункта Якубовский, направленный начальством в Краснинский уезд.А началось всё снова с анонимки губернатору. Какой-то «неравнодушный и радеющий за правду» дворянин писал начальству, что крестьяне деревни Мокрядино Княженской волости Краснинского уезда задумали ни много ни мало передел земельных наделов, и уже точат топоры и вострят косы с вилами на окрестных помещиков. Поездивши по волости, жандармский унтер докладывал в ГЖУ, что земельный спор у жителей Мокрядино тянется с соседями из Тишкиной слободы ещё чуть ли не с реформенных времён. И уже который год крестьяне из Мокрядино считают, что у Тишкиной слободы земли прирезано больше, чем положено. Почему же до сих пор не вызван землемер и не произведена проверка? А мокрядинские мужики считают, что оплатить межевание должны наравне с ними и жители Тишкиной слободы. А вот тишкинские уже который год отвечают, что им и без межевания неплохо живётся. Также Якубовский докладывал начальству, что никаких предпосылок к бунту и переделу земли с помещиками он среди крестьянства Княженской волости не обнаружил.
И снова весь в делах жандармский унтер-офицер Федосенко, снова не всё благополучно в Сычёвском уезде. Смерть псаломщика села Короваево породила различные слухи в крестьянской среде, да тут ещё и уездная полиции отнеслась к своим обязанностям спустя рукава. Константин Николаевич Богданов 8 сентября 1902 года отправился из Короваева по окрестным деревням со вполне себе земной целью – причаститься «казённым вином», ибо крестьянство отмечало какой-то местный праздник. Около 9 часов вечера местные видели псаломщика нетвердо шагавшего по дороге в сторону села. А 10 сентября в 10 часов утра крестьянами деревни Фомино Волочковской волости в лесу у дороги на Короваево было обнаружено тело псаломщика без признаков жизни. Сообщили приставу 1-го стана Сычёвского уезда коллежскому асессору Александру Николаевичу Медведкову, каковой послал для расследования на месте полицейского урядника Кириллова. Урядник, собрав информацию о последнем дне псаломщика. Приказал похоронить Богданова без медицинского освидетельствования. Из-за чего по волости и поползли различные нехорошие слухи. Своё негласное расследование провёл и жандармский унтер, однако и он пришёл к выводу, что Константин Богданов умер «от излишняго потребления вина», хотя и были показания некоторых свидетелей, что у псаломщика был разит в кровь нос, и сапоги оставались чистыми, хотя в тот вечер и шёл дождь. Но подтверждения версии о насильственной смерти Богданова найти не удалось, о чём Федосенко и доложил в Смоленск.
18 сентября, докладывает в ГЖУ унтер-офицер Бубнов, в Гжатском общественном собрании произошёл большой скандал. В «клубе» собралась компания поиграть в «железку» (от французского chemin de fer («железная дорога»); в игре используется стандартная колода из 52 карт, цель — набрать как можно больше очков, туз стоит 1 очко, карты с картинками (король, дама, валет, 10) — 0 очков («жир»). Игроки по очереди становятся банкометом (держателем банка)) Двое широко известных в Гжатске картёжных игроков – отставной фельдфебель Фёдор Иванович Заррин, сколотивший на игре «громадное» состояние, и железнодорожный служащий Николай Михайлович Доброхотов, оба, надо сказать, старшины общественного собрания, играли с акцизными чиновниками, помощником акцизного надзирателя 6-го акцизного округа губернским секретарём Виктором Павловичем Бильневичем, заведующим винным складом Александром Ивановичем Талкиным. Также к игре присоединился торговец мануфактурными товарами Павел Константинович Ильин. В момент, когда Заррин был банкомётом, акцизные чиновники и Ильин заметили, что у Доброхотова на руках слишком много карт, что и подтвердилось при проверке. 22 сентября 1902 года общее собрание членов клуба удалило Заррина и Доброхотова из клуба навсегда. Дело сие имело продолжение. 26 сентября полицейское дознание направлено для дальнейшего производства судебному следователю Смоленского окружного суда по Гжатскому уезду. В результате полицейской проверки был выявлен ещё один шулер, служитель Гжатского общественного собрания из крестьян Марк Тарасович Колпаков. Совет старшин общественного собрания с удивлением для себя открыл, чТо в оном собрании в основном играют в запрещённые государством карточные игры, как то в железную дорогу, девятый вал или в банчок. О чём Еромлай Бубнов не забыл донести рапортом по начальству.
И снова на связи со смоленским губернским Жандармским Управлением унтер-офицер дополнительного штата СГЖУ в Вяземском пункте Алексей Кашин. Крайне озадачил оного корреспондента капитан инженерных войск Варшавского гарнизона Александр Петрович Дмитриев, оказавшийся 23 сентября в уездном городе проездом. Сей офицер громогласно называл себя Царём и Богом, бродя по улицам Вязьмы. Жандармский унтер сделал стойку, но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что капитан скорбный на всю свою буйну головушку. Было ли это результатом тесного общения с бутылкой, унтер Кашин вызнать не смог. Понаблюдав за офицером некоторое время, жандарм Лёха для себя всё решил, мол, капитан на прямой дорожке в гедеоновскую лечебницу. Бродя по городу, Дмитриев периодически бухался на колени, громогласно прося прощения у затянутого тучами сентябрьского неба, взывал к Господу, пугая вяземских обывателей. На коленях же офицер вошёл в одну из церквей и истово молился, громко стуча лбом о каменные плиты пола. И только вечерним поездом 24 сентября возмутитель спокойствия убыл в Варшаву.
8 октября Ермоша Бубнов сообщает в Смоленск, что на станции Гжатск с поезда № 8 представлен к дополнительному дорожному сбору некий молодой человек, ехавший без билета. При опросе станционным жандармом было выяснено, что в руки правоохранителей попал бежавший с военной службы 15 августа 1902 года нижний чин 1-го Лейб-Гренадерского Екатеринославского Его Величества полка Прокофий Павлович Кудрявцев. Призван Кудрявцев на службу в 1901 году из деревни Криволес Остапковской волости Рославльского уезда Смоленской губернии. До отправления к месту службы в город Москву беглец находится в распоряжении Гжатского уездного воинского начальника подполковника Дмитрия Николаевича Крицкого.
10 октября 1902 года о волнениях среди горожан Сычёвки докладывал в Смоленское ГЖУ унтер-офицер Егор Федосенко. Волнения оные вызвал факт вторичного приёма на службу в городскую полицию старшего городового Якова Осиповича Коробова. Коробов уже год как был уволен от службы из-за возникшего по его поводу судебного следствия. Старший городовой обвинялся во взяточничестве, вымогательстве и истязании нескольких человек. 3 апреля в городе Смоленске на заседании Москковской судебной палаты Яков коробов по всем пунктам обвинения был оправдан, благодаря свидетельским показаниям чинов сычёвской городской полиции. 3 октября уездный исправник коллежский советник Михаил Николаевич Баранцев вновь назначил Коробова старшим городовым сычёвской городской полицейской команды. По отзыву унтера Федосенко многие жители города прекрасно знают, что обвинения против Коробова были выдвинуты не случайно, и открыто негодуют по поводу принятия его на службу в полицию, считая, что старший городовой не вполне соответствует своему назначению.
Не дремлют жандармские унтера и в губернском городе. Прогуливаясь по Базарной площади, унтер-офицер дополнительного штата СГЖУ Кудяков заметил группу неизвестных, играющих в кружки на деньги. Об игроках жандарм сообщил стоявшим здесь же на постах городовым 3-й части № 69 и Ефимову. 9 октября 1902 года Кудяков сам задержал одного из игроков и передал его городовому Тимофееву, который увёл арестованного в часть для составления протокола. Однако, уже 12 октября жандарм углядел на базарной площади тех же незаконных игроков на деньги, причём дела свои они вершили в зоне прямой видимости постовых городовых 3-й части Ефимова и номера 62. На глазах жандарма жулики обыграли нескольких крестьян, а возмутившемуся было проигрышем нижнему чину Копорского пехотного полка и вовсе настучали по физиономии. Из своих наблюдений унтер-офицер Кудяков делает в своём рапорте по начальству вывод, что между городовыми 3-й части и игроками в кружки имеется некий сговор и доход от игры они делят между собой. Также унтер выяснил в части, что протоколы на незаконных игроков никогда не составлялись.
Надо бы евреям, кем бы они ни были по жизни, в городах вне черты осёдлости за языком следить. Ибо на страже порядка стоят жандармские унтера. 17 октября 1902 года на квартиру унтер-офицера дополнительного штата в Сычёвском пункте явился местный портной Осип Артемьев, сам из крестьян Гжатского уезда Спасской волости, и рассказал крайне занимательную историю. 13 октября Артемьев послал дочь свою пятнадцатилетнюю Капитолину отнести в магазин Ельи Лайтеса несколько штук пошитой верхней одежды. Торговец одежду приняло, но вот в спрошенном девицей рубле, в качестве аванса за сданное платье, отказал. Капитолина же заявила, что днём зайдут за деньгами тятька либо маменька. На что еврей в голос заявил, что «пусть приходит хоть сам Царь, всё равно к чёрту пошлю». Бдительный Артемьев направился к жандарму, а ещё более бдительный, ибо по службе положено, Федосенко провёл своё расследование. Охаивание царской особы Капитолина Артемьева подтвердила, так же показав, что в магазине Лайтеса в это время находились его жена Бося и приказчик Моисей Цирлин. Спрошенный гжатский мещанин Моисей Айзиков Цирлин так и не смог вспомнить, приходила ли Капитолина Артемьева в магазин Лайтеса 13 октября. А вот его хозяин твёрдо заявил. Что дочки портного не видел в магазине уже очень давно. Расследование застопорилось, но рапорт в Смоленск направлен.
Тут же, в дополнение к вышеизложенному, унтер Федосенко припомнил, что ещё в прошлом 1901 году в Сычёвском городском саду сычёвский мещанин Павел Александрович Костылев, будучи, видимо, в хорошем подпитии, ибо с чего вдруг российскому подданному заговорить о европейской политике, нахваливал заграничные государства. Где установлена республика. Там, мол, свобода, воля и прочее, отсутствуют притеснения и нет царя Николашки. Как выяснил унтер Федосенко, разговор сей с восторгом поддерживал аптекарский ученик мещанин города Слуцка Минской губернии Давид Израилевич Ратнер, и вот опять же евреи в поле зрения нашего бдительного жандарма. Оный Ратнер утверждал. Что где республика, там лучше для народа. Рассказал об этой беседе жандармскому нижнему чину сын отставного капитана Александр Григорович. Егор Федосенко докладывал в Смоленское ГЖУ, что Павел Костылев в текущем 1902-м году выбыл из Сычёвки в Санкт-Петербург, где поступил в технологический институт, а Ратнер ещё в октябре прошлого года уехал в Харьков, где был принят на военную службу.
Из рапорта гжатского жандарма Ермолая Бубнова мы узнаём, что не только за политическими настроениями в обществе следят «голубые мундиры», им интересно всё, что хоть немного выбивается из обычного течения тихой провинциальной жизни. Вот, например, московский купец Алексей Николаевич Баулин, зачем прикупил себе в 1901 году сельцо Свистовку в Гжатском уезде. А жандарм Ермоша всё узнал. Проверил и доложил по начальству. Оборотистый купчина открыл в том сельце шелково-ткацкую фабрику. В настоящее время на фабрике работает 9 станов, 28 человек работников. К 1903-му году планируется увеличение объёмов работы до 50 станов и трёх сотен рабочих. Рабочих Баулин собирается набирать в Московской, Тверской, Калужской и Рязанской губерниях, проверяя благонадёжность набираемых рабочих через местную полицию. Управляет фабрикой мещанин города Звенигорода Гавриил Николаев. Фабрика устроена в трёх верстах от станции Батюшково Московско-Брестской железной дороги и в 20 верстах от уездного города Гжатска.
В ноябре 1902 года унтер-офицер Якубовский выявил в Рославле быстрое распространение в еврейской среде неких марок, символика которых призывает к покупке свободной земли. Негласным дознанием жандарм выяснил, что капитал от продажи этих марок поступает в частные руки куда-то в Варшаву, на счёт некоего еврейского комитета. Две однокопеечные марки Якубовский даже приложил к своему рапорту. 28 ноября из Смоленска в Рославль пришёл секретный приказ, унтер-офицеру Якубовскому было указано выяснить имена распространителей марок, от кого оные марки приходят в пределы смоленской губернии. Также начальство пеняло унтеру, что он не указал в своём рапорте от кого получены приложенные к докладной марки. Якубовский показал себя отличным исполнителем. Уже в средине декабря смоленское ГЖУ знало, что распространением марок в Рославле занимаются зубной врач Манзон и бухгалтер банкирской конторы Матисона Наткин. Марки. Приложенные к рапорту, были куплены Якубовским у содержателя заведения фруктовых искусственных и минеральных вод Сталера. Оный Сталер рассказал жандарму, что получает марки от Варшавского комитета всеобщего еврейского союза. Который вырученные деньги собирается пустить на покупку земли бедным евреям. Также в Рославле появились для продажи и открытые письма (открытки) с еврейской символикой и того же назначения. К следующему своему рапорту от конца декабря 1902 года Якубовский приложил некую визитную карточку с маркой всеобщего еврейского союза, добытую им в квартире портного Гайбукова.
«Безумству храбрых черкезов поёт песню» в своём декабрьском рапорте вяземский унтер Алексей Кашин. Водку пить мусульманам нельзя, соответственно, и безмерную храбрость полесовщика вяземского городского леса Молла-Раджаба Иса-Оглы можно отнести только к неким аспектам его воспитания, хотя может и обкурился чем? Как бы там ни было, 6 декабря оный Оглы застал в лесу крестьян деревни Маркова Новосельской волости вяземского уезда Фёдора Андреева, Алексея Иванова, Дмитрия Тихонова и Захара Егорова, которые уже нарезали и погрузили целый воз трёхаршинных берёзовых дров. Молла-Раджаб, радея за охрану лесных богатств, размахивая кинжалом, другого оружия у него не было, попытался доставить четверых здоровых мужиков с топорами в Вязьму. Естественно, мужички в уездный город ехать не восхотели, но и с дровами расставаться не имели желания. И посчитали за лучшее скрыться на своём возе, настёгивая лошадку. Но на вожжах уже повис «бешенай горец», каковой, вопя и размахивая здоровенным кинжалом, поранил лошадь. Вся четвёрка лапотных кинулась на полесовщика, скрутила его и попыталась отобрать кинжал. Да так неловко, а может быть наоборот, ловко, сие у них получилось, что черкес лишился сразу четырёх пальцев на правой руке. Войдя в раж, крестьяне рубанули кинжалом горца по шее и скрылись. Иса-Оглы смог добраться до ближайшей деревни, откуда и был увезён в больницу. Жизнь его, как считают земские доктора, в большой опасности. Марковских крестьян полиция разыскала, и судебный следователь арестовал их до конца следствия. Такая вот дружба народов…
Не только лишь еврейскими проблемами наполнена жизнь рославльского жандармского унтера Якубовского, и свои, православные, головной боли добавляют. В Костыревской волости крестьяне деревень Васильевки, Крутцовки, Староселья и Ермаковки не внесли продовольственных денег в земскую кассу (видимо на пополнение общественных продовольственных магазинов, хотя почему бы земству и натурой не взять?). По распоряжению земского начальника волостной старшина назначил продажу скота в виновных деревнях. Однако, 4 декабря волостного старшину с тремя полицейскими урядниками и 30 понятыми, среди которых, видимо, были и потенциальные покупатели, встретила толпа крестьян вышеназванных деревень с дрекольем и прочими топорами. Никакие увещевания старшины и полицейских на буянов впечатления не произвели. Народ орал, что никаких денег они платить не будут, и продажи своих сивок с бурёнками тоже не допустят. Записав имена особо рьяных бунтовщиков, волостной старшина уехал ни с чем. Протокол от волостного старшины и полицейских урядников направлен прокурору Смоленского Окружного Суда. Отзывом из смоленского ГЖУ унтер-офицеру Якубовскому самому приказано выяснить имена зачинщиков бунта среди крестьян Костыревской волости, и особо обратить внимание, не было ли среди зачинщиков беспорядков интеллигенции. Господа в голубых мундирах своё дело знают. Однако не вышло. В сельском обществе испокон веку круговая порука, и жандарм не смог выяснить, кто был зачинщиком беспорядков. Никаких интеллигентов в то время в деревнях не наблюдалось, но в среде крестьян до сих пор ходят слухи, что продовольственные деньги собирают не для пользы крестьян, а для пользы Правительства. О чём и было отдельным рапортом доложено в Смоленск.
«№ 2090Секретно
«05» мая 1907 года
Настроения крестьян в Рославльском, Гжатском, Юхновском, Бельском и Краснинском уездах тревожное, в первых трёх уездах воздействуют на крестьян шахтёры и безработные фабричные Московского района, возвратившиеся на родину; в Бельском – влияние бывшего депутата Волкова и его соучастников, освобождённых судебными властями из-под стражи и в Краснинском – влияние депутата Мокрунова и близость к черте еврейской осёдлости. Агитаторы, проявляющие наглядно свою деятельность арестовываются, союзных организаций и их деятельности не замечается. В общем настроение крестьян Смоленской губернии не грозит осложнениями, но возможны отдельные проявления со стороны фабричного и безработного элемента.
Генерал-майор Громыко
Верно: поручик Жолнеркевич
Начальнику Виленского охранного отделения»
Эх, твоё высокоблагородие Михаил свет Михайлович, плохо ты знаешь смоленское крестьянство…
Унтер-офицер дополнительного штата Смоленского ГЖУ Ельнинского пункта Иван Лопоухов 13 мая 1907 года докладывал в Смоленск о большом пожаре, произошедшем в имении Чернолесье Докудовской волости Ельнинского уезда. Около 11 часов вечера у помещика Петра Петровича Сербина в одночасье загорелись скотный двор, хлебный амбар и рига. Как работники имения ни боролись с пожаром дотла выгорели три хлебных амбара, скотный двор, каретный сарай, два сенных сарая и погибли три коровы. По проведённому полицией дознанию на лицо следы поджога. Ни местные уездные полицейские, ни унтер-офицер Лопоухов со своими разговорами среди сельского общества, виновных в поджоге выявить не смогли. Иван Лопоухов смог доложить по начальству, что сгоревшее имущество помещика Сербина было застраховано на три с половиной тысячи рублей.
По просторам Бельского уезда Смоленской губернии во главе отделения конно-полицейских стражников носится жандармский унтер-офицер Литвин, сопровождаемый полицейским урядником Шоптовской волости Ковалёвым. Руководствуясь всё больше слухами, литвин провёл обыски в деревнях Бобоедовке, Мартинове и Жорносекове Глуховской волости Бельского уезда. Почему урядника Шоптовской волости занесло в Глуховскую, тайна сия велика есть и скрыта в глубинах секретной жандармской службы. Искали стражники во главе с жандармом бежавших в ночь на 23 апреля 1907 года из Бельской тюрьмы арестантов Жигунова, Захаренкова и Потапова. Каковые, по слухам, циркулирующим среди местных крестьян, нередко появляются в вышеупомянутых деревнях. Результатов поиски не дали, но унтер-офицер Литвин смог доложить по начальству о настроениях среди крестьянства Бельского уезда. Унтер утверждает, что настроения в Шоптовской и Глуховской волостях как в политическом, так и в аграрном смысле самые неблагонадёжные. Свою лепту в агитацию крестьянства вносят возвращающиеся по домам на каникулы сельские учителя, работавшие на стороне. 30 апреля в имении Загородня Глуховской волости сожжён сарай. Несколько позже также был подожжён крестьянский овин. С большой долей вероятности, считает унтер Литвин, поджог совершил бежавший арестант Жигунов, который и был осуждён за поджог сарая в этом имении в прошлом году. Родом Жигунов из деревни Бобоедовки, которая находится от имения Загородня всего в четверти версты.
«№ 2213Секретно
«11» мая 1907 года
На № 2250
Ожидаемый недород озимых хлебов в текущем году в Смоленской губернии, отсутствие всяких запасов от прошлого года для яровых посевов, дороговизна хлеба, доходящая до 1 рубля 50 копеек и агитация возвратившихся фабричных и заводских рабочих, а также учащейся молодёжи возбуждает крестьян и неминуемо вызовет движение, подобное случившемуся 21 мая в Сычёвке.
Необходимо крайнее внимание со стороны администрации и земств к удовлетворению насущных потребностей населения. К общему недовольству примкнул и торговый класс. Закон о праздничном отдыхе лишил крестьян возможности в праздничные дни, не отрываясь от работ, приобретать для себя потребные товары в торговых центрах и продавать свои; с другой стороны, лишил торговый класс возможности успешно сбывать свои товары в дни, когда крестьяне свободны от работ и направляются в город.
Всю вину обе стороны, по неведению, приписывают полиции. И против полиции и администрации растёт сопротивление. Необходимо, в виду исключительных условий, временно приостановить применение закона о праздничном отдыхе в полной мере. Формирование Земских оценочных отрядов для статистических работ не внесёт успокоения.
Генерал-майор Громыко
Верно: поручик Жолнеркевич
Начальнику Виленского охранного отделения»
«№ 2249 Секретно
«27» мая 1907 года
На № 2250
За истекшую неделю настроение крестьян изменилось: замечаются подстрекательства требовать выдачи на руки крестьянам продовольственных сумм. В Сычёвке 21 мая произошло столкновение крестьян с полицией, окончившееся убийством трёх и трёх поранением. Обещание властей выдать ссуды Сычёвцам, заражают и другие уезды. Агитаторы внушают крестьянам, что недород в текущем году вызовет голодовку зимой и если крестьяне заблаговременно не разберут своих продовольственных капиталов, то во время голодовки будут кормить их собственным сбережением. А если возьмут, то казна будет кормить на свой счёт, как это практикуется в текущем году в Восточных губерниях. Крестьяне по эгоистической натуре воспринимают внушения и в предвидении голодовки силятся разобрать свои сбережения и в дальнейшем ожидают подачек от казны. Во всяком случае в виду вздорожания хлеба до рубля 50 копеек необходимо озаботиться пополнением хлебных запасов и ослаблением рыночных цен, иначе возможно ожидать повсеместное осложнение со стороны крестьянского населения.
Генерал-майор Громыко
Верно: поручик Жолнеркевич
Начальнику Виленского охранного отделения»
Вот тебе и «не грозит», крестьянин, в определённых обстоятельствах, тот ещё буян, тем более, есл ему кажется, что он отстаивает свои законные права. В Сычёвке так и произошло. Не будем приписывать генерал-майору Громыко дар провидца или обвинять его в устройстве тех самых волнений, ну ещё бы, в письме от 11 мая он уже вроде как знает о будущих беспорядках, скорее всего оба ответа на один запрос писались уже после произошедших событий. А вот к «Смоленскому вестнику» обратиться стоит, потому что в газете не только описали официальную версию событий, но и 26 мая дали слово и некоему сычёвскому гражданину Ж-н, который волнения крестьян объяснил доподлинно. Итак, в Сычёвском Казначействе хранится с 1891 года под проценты уездный продовольственный капитал, какового к 1906 году набежало уж под 500 000 рублей. Половину этого капитала обыкновенно весной выдавали в ссуду крестьянам уезда до осени, каковую ссуду оные крестьяне всегда возвращали после реализации нового урожая. Но вот в 1906 году из-за недорода ссуда осталась непогашенной. А весной текущего 1907-го года выяснилось, что практически всем крестьянским общества Сычёвского уезда требуется докупка семян для посева, а также и докупка сена. Однако из-за прошлогоднего недорода цены на хлеб выросли до полутора рублей за пуд, цены на сено возросли до 50 копеек за пуд, поднялись цены на семена клевера и многие другие. К крестьянским бедам в мае 1907 года прибавились градобития и холода, в результате чего ухудшились посевы озимых и плохо всходили яровые. И вль 18 мая крестьяне большинства окрестных волостей (Писковской, Соколино-Субботинской, Жёрновской и Зубакинской) явились в уездный город «в силах тяжких», около шестисот человек, с просьбой выдать им в ссуду остатки продовольственного капитала. Крестьяне считали, что имеют право требовать «свои деньги» у государства. Податный инспектор обещал дать ответ по решению Губернского Правления 21 мая.
21 мая в Сычёвку явилось ещё больше народу, вопрос ведь самый насущный. Однако, ответа из губернского города не было. Уездный исправник М.Н. Баранцев и податный инспектор П.П. Корякин пытались успокоить собравшихся на площади крестьян, но безуспешно. Корякин подал в Смоленск срочный телеграфный запрос, но ответа не было. К полудню на площади появились в больших количествах пьяные крестьяне, плюс к толпе начали присоединяться бедняки из горожан. Обстановка накалялась, в полицейских полетели камни. Исправник в сопровождении толпы крестьян отправился на почту, и когда он вышел со словами «ответа нет», его повалил на землю, избили, отобрали револьвер и 300 рублей полученного утром жалования. Полицейские своего начальника смогли у толпы отбить, но становый пристав Недачин, судебный следователь воронец и некоторые из мещан Сычёвки, уговаривавших крестьян одуматься и не буйствовать, остались в руках и крестьян. Городовых камнями загнали в здание уездного полицейского управления, каковое вместе со стоящим рядом Казначейством особо буйные в толпе предлагали взять штурмом. В это время появились конные стражники, которые изначально дали залп в воздух. При звуках выстрелов толпа начала разбегаться, но кто-то из крестьян заорал, что стреляют холостыми. В уездную стражу полетели камни и кирпичи. Стражники отступив, внезапно дали залп по толпе. Появились первые убитые и крестьяне разбежались. Убитыми оказались крестьяне Алексей Кузьмич Воронов (дер. Поташино Мальцевской волости), Моисей Гаврилов (дер. Торопчино Писковской волости), Иван Алексеевич Енков (дер. Красное Писковской волости, умер в больнице). Ранеными оказались мещанин города Сычёвки Александр Никитович Лебедев, крестьянин деревни Верезовки Писковской волости Терентий Петров и той же волости деревни Каурова крестьянин Егор Аверьянов, причём последний был избит толпой восставших.
В Сычёвку из Вязьмы направили полуроту пехоты, взвод казаков, конных уездных стражников и городовых. В городе работает судебнгый следователь по важнейшим делам, прокурорский надзор и помощник начальника Смоленского ГЖУ в Вяземском и других уездах. Также в городе появился неприменный член Губернского Присутствия с самыми широкими полномочиями. 25 мая в Сычёвку приехал и сам губернатор тайный советник Николай Александрович Звегинцов. Спокойствие в уездном городе восстановлено, ведётся следствие.
«Пожары над страной всё выше, ярче, веселей…»
17 июля 1908 года в имении Кощино княгини Оболенской был совершён поджог двух сараев с заготовленным на корм скоту клевером, сгорело 7 тысяч пудов сена. Два сарая, расположенных на расстоянии в две версты друг от друга, вспыхнули одновременно, что сняло у смоленских жандармов все предположения о причинах пожара, конечно же поджог. Первым под подозрение попал крестьянин деревни Васильевки Лобковской волости Смоленского уезда Даниил Егорович Конохов, за которым в прошлом 1907 году числился уже поджог двух сараев в имении помещика Бельковича. Однако единственной уликой оказался след на мокрой земле от заплатки на брюках упавшего поджигателя. Ещё до прибытия полиции помещик Белькович приказал залить эту небольшую ямку стеарином. Чем и уничтожил единственную улику. После непродолжительного содержания под стражей Конохов был освобождён судебными властями за недостаточностью улик и покинул пределы Смоленской губернии. Некоторое время Данила работал в городе Александрове на заводе прохладительных напитков Н.А. Нокова, а в первых числах июля вернулся в свою деревню Васильевку. По волости начали распространяться слухи о новых поджогах в имениях помещиков на аграрной почве. В ночь пожара в Кощино, Конохов уходил из своей деревни и домой не вернулся, несколько раз меняя места ночлега. 1 августа начальник Смоленского ГЖУ генерал-майор Громыко отдал приказ подчинённым об аресте Конохова, но Даниила Егоровича искали несколько недель. Хитрый Егорыч умудрился некоторое время проживать в Смоленске, в 3-й части в номерах Могилевкина, около недели торгуя на улицах губернского города в разнос конфектами кондитерской мастерской Покопцевой и Кагана. В последний день, забрав из мастерской 20 фунтов сладкой продукции, Конохов, распродав товар, скрылся из города, не заплатив производителям ни копейки. О чём, проведя негласное дознание, по начальству доложил рапортом унтер-офицер Кузьменков. Однако в сентябре 1908 года Данилу арестовали и отправили на время следствия в Смоленскую губернскую тюрьму.
Жандармы продолжали следствие, всё больше убеждаясь, что в поджоге виноваты крестьяне деревни Гевино Василий Демьянович Савченков, Никанор Семёнович Савченков и Семён Герасимович Прудниченков. В 1906 году оные «товарищи» уже обвинялись в поджоге запасов клевера в имении княгини Оболенской. Во время следствия четвёртый из обвиняемых, брат Савченкова смог бежать. На суде все остальные подозреваемые, по указанию адвоката, свалили вину за поджог на так и не найденного полицией беглеца, а сами утверждали, что только смотрели издалека, как он поджигал сараи в имении Кощино. По суду обвиняемых оправдали, что по мнению генерал-майора Громыко вызвало большую сенсацию в местном обществе и подвигло окрестное крестьянство к мысли, что безнаказанными поджогами можно подвигнуть княгиню к ликвидации имения. Причиной же к новому поджогу послужил отказ сына княгини Оболенской, вдовы бывшего командира Гвардейского Корпуса, флигель-адъютанта князя Оболенского продлить для крестьян Гевино аренду хутора «Дуброво». Помня прошлое судебное фиаско. Жандармы крайне скрупулёзно собирали доказательства и свидетельские показания. Однако, с подачи Прокурора Смоленского Окружного Суда, судебный следователь 2-го участка Смоленского уезда завёл на поджигателей только административное дело.
«СВЕДЕНИЯ О ПРЕДСТАВЛЯЕМЫХ К АДМИНИСТРАТИВНОЙ ВЫСЫЛКЕ В ПОРЯДКЕ ПОЛОЖЕНИЯ О
ГОСУДАРСТВЕННОЙ ОХРАНЕ
Егоров Даниил Егорович (он же Конохов), 28 лет, крестьянин деревни Вожкино Кощинской волости Смоленского уезда, женат, имеет двух детей 7 и 1 года.
Савченков Василий Демьянович, 41 год, крестьянин деревни Гевино Кощинской волости Смоленского уезда, женат, имеет трёх детей: сына 17 лет, дочерей 12 и 11 лет.
Савченков Никанор Семёнович, 18 лет, крестьянин деревни Гевина Кощинской волости Смоленского уезда, холост.
Прудниченков Семён Герасимович, 21 год, крестьянин деревни Гевина Кощинской волости Смоленского уезда, холост.
Савченков Иван Иванович, 21 год, крестьянин деревни Гевина Кощинской волости Смоленского уезда, холост.
В ночь с 17 на 18 августа сего года подожжены одновременно два склада сена и клевера в имении Кощино Княгини Оболенской (вдовы бывшего Командира Гвардейского Корпуса). Склады в двух сараях отстояли один от другого на расстоянии около двух вёрст. Одновременный поджог двух сараев в двух разных пунктах, дал вполне усмотреть в оном поджоге не случайность, а предумышленность и при том нескольких соучастников по предварительному уговору. Сведениями, собранными на месте и показаниями Василия Савченкова установлено, что поджог был задуман ещё осенью 1907 года, когда сын владелицы Флигель-Адъютант Князь Оболенский отказал крестьянам деревни Гевино в пользовании хутором «Дуброво». Незадолго до поджога, как видно из показаний Василия Савченкова и Семёна Трифонова, Семён Герасимов Прудниченков говорил: «Княгиня много собрала сена, но пользоваться не придётся».
Очевидно поджог кормовых трав Княгини Оболенской входил в интересы крестьян деревни Гевино, задавшихся целью лишить владелицу возможности прокормить скот и продать хозяйство. Обращаясь к вопросу, кто из крестьян деревни Гевино принимал прямое или косвенное участие в поджоге, на основании добытых сведений возможно заключить:
1. Василий Демьянов Савченков в 1903 и 1905 годах руководил аграрным движением в Кощинской волости, выступал оратором и побуждал крестьян в присутствии исправника Путято захватить земли и постройки Княгини Оболенской. Брат Савченков, нижний воинский чин в числе трёх односельчан в 1906 году поджог склад с клевером в том же имении, во время следствия бежал с военной гауптвахты и до сего времени не разыскан. 17 августа утром накануне поджога Василий Савченков получил сведения из конторы Княгини, что 18 будет застрахован корм. О чём, не без преднамеренности, сообщил эти сведения в тот же день своим односельчанам и поджог был совершён в ночь на 18 августа. Из показания упомянутого Савченкова видно, незадолго до поджога ему по секрету передавал Семён Трифонов, что всё подготовлено к поджогу. Последнее убеждает, что Савченков единомышленник в поджоге, ему доверительно сообщались сведения о готовящемся поджоге, и он не только не предотвратил злого умысла, но и скрыл это обстоятельство при опросе его Приставом.
2. Семён Герасимов Прудниченков за некоторое время до поджога говорил Семёну Трифонову: «Княгиня много уберёт корма, но этот корм не пойдёт в пользу». Несомненно, Прудниченков был близким соучастником поджога, так как знал и передавал другим о подготовке к поджогу заблаговременно.
3. Никанор Семенов Савченков при допросе сослался на свидетельство подростка Павла Арсентьева с которым он будто бы ночевал с лошадьми на лугах при «Дуброве» в ночь на 18 августа и никуда не отлучался. Между тем, Арсентьев при вторичном опросе урядником и затем в моём присутствии заявил, что Никанор Савченков два раза просил его сказать, когда будут спрашивать, что он Савченков ночевал вместе с ним. В действительности Арсентьев в ночь пожара его не видел. Не было поводов Савченкову просить удостоверить его, если он в эту ночь в поджоге не принимал участия.
4. Иван Иванов Савченков как видно из полицейской переписки причисляется к разряду опасной крестьянской молодёжи деревни Гевино, принимал участие в различных злонамеренных выступлениях против владелицы Княгини Оболенской: набивал гвозди в садовые скамьи, на которых имела обыкновение отдыхать Княгиня во время прогулки, бил стёкла и т.п. В ночь на 18 августа по словам свидетелей ночевал дома в сарае, и с отцом был на пожаре. Общий отзыв Полиции и свидетелей о вредном направлении Ивана Савченкова и необычная его ночёвка в сарае в ночь пожара дали повод заподозрить его участие в поджоге и заключить под стражу. 8-го Октября Иван Савченков заявил о желании сообщить важные сведения о поджоге. При допросе Иван Савченков заявил, что в поджоге сараев 18 августа в Кощино ему сознался «Терех», фамилия которого он не знает, содержавшийся с ним в одной камере. Опрошенный Терентий Фёдоров Худолеев отверг справедливость показаний Ивана Савченкова и заявил, что Савченков просил его принять на себя поджог, при чём убеждал, что ему всё равно пропадать за грабёж, который он совершил. Подговор Иваном Савченковым Худолеева принять на себя вину в поджоге есть сознание тяготеющего на нём преступления и желание навязать преступление другому по совокупности, лично же избегнуть наказания, иначе нельзя объяснить поступок Ивана Савченкова.
5. Егор Данилов Егоров (он же Конохов) деревни Вожкина Кощинской волости в 1906 году, преследуя аграрные цели, сжёг склад кормовых трав в имении Бельковича, своего бывшего благодетеля по воспитанию и обучению. Уходя с места поджога, Егоров оставил следы, изобличающие его участие в поджоге, до прибытия на место полиции и следственных властей следы изгладились. Егоров был временно задержан и затем освобождён за недостаточностью улик. После освобождения Егоров более года отсутствовал и занимался разными промыслами в фабричных центрах. 10 августа Даниил Егоров снова появился на родине и одновременно с его появлением распространились слухи о готовящихся поджогах владельческих строений. В своей семье Егоров появлялся редко и всё время шатался в Смоленске и по окрестным селениям. При допросе показал, что 16 августа ночевал в Смоленске, и с 17 по 22 августа торговал конфектами в Смоленске, ходил за паспортом в Кощино, но в Гевино не заходил, так как не имеет там знакомых. Между тем свидетели удостоверяют, что видели его 17 августа утром и вечером вблизи станции Пересна и знают о его близком знакомстве с гевинцами, которые избирали его два раза выборщиком во 2-ю Государственную Думу, причём Василий Савченков главарь Кощинского движения возил Егорова в Смоленск. Не согласное с действительностью показание Даниила Егорова относительно места пребывания 17 августа, желание скрыть свою близость с крестьянами деревни Гевино, его прошлое поведение и разговоры преступного содержания в среде односельчан в достаточной степени устанавливают его участие в поджоге 17 августа, несомненно по приглашению гевинцев, как специалистов по это части.
Все обвиняемые содержаться в Смоленской тюрьме. Василий Демьянов Савченков в 1905 году привлекался к переписке в порядке Положения о Государственной охране, по подозрению в подстрекательстве крестьян деревни Гевино Кощинской волости и других деревень к аграрным беспорядкам; переписка прекращена за недостаточностью улик.
В виду того, что Прокурорский надзор на основании следственных материалов и приведённых выше сведений не находит возможным привлечь поименованных крестьян к уголовной ответственности, с другой стороны, повторяющиеся в последнее время поджоги владельческих имений при безнаказанности могут вызвать подражание в злоумышленных выступлениях против землевладельцев, в целях вынудить их прекратить ведение хозяйства и этим путём не только ослабить, но и разорить крупные хозяйства, признаю необходимым и в пример другим ходатайствовать о выселении в отдалённые губернии крестьян Кощинской волости смоленского уезда: Даниила ЕГОРОВА (КОНОХОВА) и Василия Демьянова САВЧЕНКОВА на три года, Семёна Герасимова ПРУДНИЧЕНКОВА, Никанора Семенова САВЧЕНКОВА и Ивана Иванова САВЧЕНКОВА на два года.
Заключение под стражу поименованных крестьян, после совершённых поджогов, произвело заметное успокоение не только в Кощинской, но и в смежных волостях, высылка убедит аграрников, что для привлечения и наказания причастных к террору и насилиям, не составляет необходимости поймать виновного за руки на месте преступления, достаточно установить причастность ранее выраженными поступками, словами и действиями.
Переписка на 80 листах прилагается.
Подписал: генерал-майор Громыко»
«А прокурор-то у нас большой либерал, хоть и законник!» 18 октября 1908 года Прокурор Смоленского окружного суда вернул дело на доследование судебному следователю 2-го участка Смоленского уезда за недостаточностью улик. Генерал-майор Громыко в ноябре того же года «сделал ход конём», послав все документы дела о поджоге в имении Кощино в столицу Министру Внутренних Дел. Только 20 декабря 1908 года в Смоленском Губернском Жандармском Управлении получена секретная депеша от канцелярии Смоленского губернатора. Начальнику смоленских жандармов сообщалось, что Особым Совещанием при Департаменте полиции крестьяне Кощинской волости смоленского уезда Даниил Егоров (Конохов), Василий Савченков, Никанор Савченков, Иван Савченков и Семён Прудниченков, обвиняемые в поджогах на аграрной почве, распоряжением Министра Внутренних Дел подвержены гласному надзору полиции сроком на два года, считая с 24 ноября 1908 года, в избранных ими местах жительства за пределами Смоленской губернии. 16 января смоленский губернатор сообщил генерал-майору Громыко, что крестьяне Иван Савченков и Семён Прудниченков выбыли в город Кузнецк Томской губернии, Василий и Никанор Савченковы избрали местом жительства местечко Климовичи Могилёвской губернии, а Даниил Егоров отправлен в город Тверь.
Дорогой мой читатель, думается мне, что стоит теперь поговорить о том, как снабжались унтер-офицеры Смоленского Губернского Жандармского Управления. В этом деле нам помогут с одной стороны «Требовательные ведомости на годовые вещи и деньги, подлежащие отпуску Смоленскому ГЖУ по чилу 18-ти унтер-офицеров и 2-х писарей на 1910-й год», «Требовательная ведомость на предметы обмундирования, снаряжения и деньги, подлежащие отпуску Смоленскому ГЖУ на 18 унтер-офицеров и 2-х писарей на 1910-й год», а также рапорта помощника начальника Смоленского ГЖУ о смерти унтер-офицера Федосенко и увольнении унтер-офицера Кузнецова с приложенными ведомостями мундирной одежды, снаряжения и прочих казённых вещей при оных унтер-офицерах состоящих.
«АКТ
1910 года Января 11 дня, в городе Смоленске, комиссия под моим Ротмистра Гротто-Слепиковского председательством в составе членов: Ротмистров Барона Тизенгаузен и Грязнова, производила осмотр вещей и поверку материалов, присланных из Управления Московского вещевого склада при накладных за №№ 18639, 18618, 18474 и 18052, сукна чёрного один аршин, светло-синего два аршина 11 вершков, алого два аршина 10 вершков 12 дроб., серо-синего сорок пять аршин 3 вершка 10 дроб., холста рубашечного один аршин 14 вершков, равентуха сто четырнадцать аршин 3 вершка 1 дроб., ткани бумажной триста шестьдесят семь аршин 8 вершков, утиральников 40 штук, платков носовых 60 штук, козырьков 10 штук и аксельбантов красной шерсти 2 штуки; причём оказалось: тюк с вещами был зашит в рогоже и завязан верёвками, пломбы без повреждений. Все вещи, значащиеся в накладных получены сполна, за исключением бумажной ткани, которой при измерении не хватило 2 аршина 4 вершка. О вышеизложенном и составлен настоящий акт.
Председатель комиссии: подпись
Члены: подписи»
18 июня 1910 года помощник начальника Смоленского ГЖУ ротмистр Антоний Казимирович Гротто-Слепиковский сообщал в рапорте полковнику Иваненко о смерти унтер-офицера дополнительного штата Сычёвского жандармского пункта Егора Федосенко, а также о судьбе вещевого имущество, принадлежавшего покойному унтеру. В рапорте указано, что унтер-офицер Федосенко предан земле в мундире и шароварах 3-го срока, вся остальная одежда, состоящая на руках, подлежит уничтожению. Однако по личному распоряжению полковника Иваненко, оная одежда передана вдове. Из ведомости, приложенной к рапорту:
Мундир первого срока с аксельбантом 1 Выдан унтер-офицеру Се6менюгину
Шаровары первого срока2тоже
Шинель первого срока 1 тоже
Фуражка первого срока1тоже
Башлык первого срока 1 в цейхгаузе канцелярии СГЖУ
Полотняная рубаха1 в цейхгаузе канцелярии СГЖУ
Мундир 2-го срока1 выдан унтер-офицеру Семенюгину
Шаровары второго срока2 выданы унтер-офицеру Семенюгину
Шинель второго срока1 передана вдове унтер-офицера Федосенко
Фуражка второго срока1тоже
Темляк второго срока1тоже
Полотняная рубаха1тоже
Мундир третьего срока1 в этой одежде унтер-офицер предан земле
Шаровары третьего срока 1 в этой одежде унтер-офицер предан земле
Полушубок1 передан вдове унтер-офицера Федосенко
Тёплые сапоги 1 тоже
Перчатки второго срока1тоже
Шаровары третьего срока 1 тоже
Перчатки первого срока1 в цейхгаузе канцелярии СГЖУ
Галстук 1 в цейхгаузе канцелярии СГЖУ
Поясной ремень первого срока1тоже
Портупея плечевая первого срока 1 тоже
Кабур револьверный первого срока 1 тоже
Поясной ремень второго срока1 утерян унтер-офицером Федосенко
Портупея плечевая второго срока 1 выдан унтер-офицеру Семенюгину
Кабур револьверный второго срока 1 выдан унтер-офицеру Семенюгину
Шнур револьверный второго срока 1 уничтожен
Шнур револьверный первого срока 1 выдан унтер-офицеру Семенюгину
Шпоры 1 тоже
Фуражка второго срока1тоже
Револьвер 1 тоже
Винтовка с принадлежностями1 лезвия отвёртки не оказалось
Патроны револьверные 14 выданы унтер-офицеру Семенюгину
Патроны ружейные20 тоже
Если мы сравним сию ведомость с описью вещей, хранимых в цейхгаузе канцелярии Смоленского ГЖУ, состоявших за унтер-офицером Кузнецовым, то ко всему вышеперечисленному добавятся лишь пара летних сапог, шашка в ножнах, ружейный ремень, шейный ремень к патронной сумке и одна патронная сумка кавалерийского образца.
А вот какие вещи получило Смоленское губернское жандармское управление для снабжения двадцати унтер-офицеров на 1910 год. Рубах в материалах 60 штук, сапожного товара в материалах 20 штук, исподних брюк в материалах 20 штук, галстуков в материалах 20 штук, носовых платков готовых 60 штук, перчаток готовых 60 штук, утиральников готовых 40 штук, простыней готовых на поступивших после 1 января 1909 года 7 штук, наволочек готовых 7 штук. На приобретение или пошив замшевых перчаток без краг выделено деньгами 18 рублей, плюс амуничных денег на 1910 год обозначено в сумме 20 рублей. По интендантской ведомости на 60 штук рубах отпускается 405 аршин хлопчатобумажной ткани (по 6 аршин 12 вершков на один предмет) плюс по четыре копейки деньгами на шитьё, что в сумме составляет 2 рубля 40 копеек на 60 рубах. По интендантской ведомости на третью рубаху для унтеров должно выдаваться деньгами по 25 копеек, но эти деньги на 1910-й год не предусмотрены.
Сапожный материал по интендантской ведомости включает в себя: голенища удлинённые 20 пар, передов 40 штук, подошв 40 штук, подмёток 40 штук. На мелкий прибор, шитьё, смазку и чернение сапог на 1910 год закладывается по 2 рубля 46 копеек за пару, что в итоге даёт сумму в 49 рублей 20 копеек.
Холста подкладочного на год на 20 унтер-офицеров заложено 330 аршин (по 5 аршин 8 вершков на один предмет) плюс на шитьё всё те же 2 рубля 40 копеек. Сукна чёрного на год на 20 человек заложен 1 аршин, холста рубашечного 1 аршин и 14 вершков. На шитьё 20 галстуков в ведомости заложено 10 копеек, носовые платки, утиральники, портянки и постельные принадлежности выдаются натурой. Амуничных денег на строевых нижних чинов (на перчатки замшевые коричневые и нитяные) заложено 13 рублей 50 копеек, на нестроевых чинов (2-х писарей) – 90 копеек. В общей сложности на годовые вещи для унтер-офицеров Смоленского ГЖУ на 1910 год заложено материалов на 367 рублей 8 копеек, а деньгами должно получить из Смоленского Губернского Казначейства 82 рубля 90 копеек.
Требовательная ведомость № 657 на предметы обмундирования, снаряжения и деньги, подлежащие отпуску Смоленскому Губернскому Жандармскому Управлению по числу 18 унтер-офицеров и 2-х писарей на 1910 год, от 27 августа 1909 года. По ведомости на 1910-й год заложена постройка и ремонт 13 с одной третью мундиров. Сукна тёмно-синего по интендантской ведомости заложено на 13 и 1/3 мундиров 29 аршин и 6 вершков (по 2 аршина 3 вершка и 7 ½ др. на один мундир). Сукна светло-синего на воротники и обшлага - 1 аршин 4 вершка, сукна алого на погоны – 5 вершков 10 др., алого сукна на выпушки по верхнему краю воротника, по левому борту, по обшлагам и у карманных клапанов – 1 аршин 27 др. Холста подкладочного из расчёта по 5 аршин 8 вершков на мундир всего – 73 аршина 5 вершков 10 др. Ежегодного ремонта на портище заложено всего 7, 267 копеек.
Нашивки для различия званий нижних чинов:
На воротнике и обшлагах: галуна серебряного широкого 1 аршин 14 вершков по 70 копеек за аршин всего на 17 рублей 50 копеек.
На погонах: галуна золотого широкого (4 вершка 90 копеек за аршин) всего на 30 копеек; галуна золотого узкого (12 вершков по 45 копеек за аршин) 12 старшим унтер-офицерам всего на 2 рубля 70 копеек; галуна золотого узкого (8 вершков по 45 копеек аршин) 6 младшим унтер-офицерам всего на 90 копеек; галуна серебряного широкого (4 вершка по 70 копеек за аршин) 2 вахмистрам всего на 23 копейки; галуна серебряного: для 4 унтер-офицеров высшего оклада на 1 рубль 6 и 2/3 копейки, для 4 унтер-офицеров среднего оклада на 70 копеек, для 8 унтер-офицеров низшего оклада на 1 рубль 6 и 2/3 копейки.
Шевроны на левом рукаве мундира:
Галуна серебряного узкого за поступление на сверхсрочную службу (8 вершков по 43,75 копеек за аршин) 12 шевронов на 2 рубля 62 с половиной копейки; галуна серебряного широкого за три года сверхсрочной службы (8 вершков по 70 копеек за аршин) 1 унтер-офицеру на 23 и 2/3 копейки; галуна золотого узкого за 4 года сверхсрочной службы 1 унтер-офицеру на 14 и 2/3 копейки; галуна золотого широкого за 6 лет сверхсрочной службы 1 унтер-офицеру на 23 и 2/3 копейки; галуна золотого узкого за 5 лет сверхсрочной службы 14 унтер-офицерам на 2 рубля 7 копеек.
Тесьмы жёлтой гарусной для петлиц: широкой 3 унтер-офицерам по 8 вершков по 5 копеек на 10 копеек, узкой 3 унтер-офицерам по 8 вершков по 5 копеек на 10 копеек.
На постройку двух наплечников из верёвочного шнура, обшитого холстом и сверху алым сукном: сукна алого по числу на 16 человек всего 6 вершков 16 др.; равентуха по числу 16 человек всего 1 аршин 13 вершков 10 др.; на заготовление верёвочного шнура заложено на год 42 и 2/3 копейки. На шитьё отпущено 96 копеек.
Шаровар к мундирам заложено на 1910-й год всё те же 13 и 1/3 в материалах:
сукна серо-синего (по 1 аршину 10 вершков на штуку) всего 21 аршин 10 вершков 20 др.
холста подкладочного (пор 1 аршину 6 вершков на штуку) всего 18 аршин 5 вершков 10 др.
Ежегодного ремонта по 0,2 копейки на портище, всего на 1 копейку. Колец металлических всего на 3,33 копейки, ежегодного ремонта на 3,33 копейки. На обшивку шаровар узкой фасонной шерстяной тесьмой алого цвета в 3/16 вершка отпущено в материалах 1 рубль 22 копейки, на шитьё 40 копеек.
На ремонт 12 готовых аксельбантов красной шерсти с медными никелированными наконечниками отпущено на год 30 копеек.
На 10 фуражек в материалах на 1910 год отпущено:
сукна светло-синего (по 2 вершка 10 др. на штуку) всего 1 аршин 6 вершков.
сукна темно-синего на околыш (по 14 др. на штуку) всего 4 вершка 20 др.
Выпушки:
Сукна алого: по верхнему краю круга и по краям околыша всего 5 аршин 5 вершков.
Холста подкладочного: 6 аршин 4 вершка, на шитьё заложено в год на 10 фуражек 75 копеек.
На 10 шинелей в материалах на 1910 год заложено:
Сукна серого шинельного (по 4 аршина 6 вершков 15 др. на штуку) всего 44 аршина 1 вершок;
Сукна серо-синего шароварного на воротник (по 3 вершка на штуку) всего 1 аршин 14 вершков;
Сукна синего на клапаны (по 3 др. на штуку) всего 1 вершок;
Сукна алого на выпушку к клапанам (по 3 др. на штуку) всего 1 вершок;
Сукна алого на погоны (по 12 др. на штуку) всего 4 вершка;
Холста подкладочного (по 5 аршин 7 вершков) всего 54 аршина 6 вершков;
На крючки металлические для пристёгивания левого борта к правому и для застёгивания воротника – 5 копеек.
Нашивки для различия званий нижних чинов:
На погоны:
Галуна золотого широкого на 2 вахмистров деньгами на 22,5 копейки.
Галуна золотого узкого по числу на 12 старших унтер-офицеров деньгами на 2 рубля 25 копеек.
Галуна золотого узкого по числу 6 младших унтер-офицеров деньгами на 67,5 копеек.
Галуна серебряного широкого по числу 2 вахмистров деньгами на 17,5 копеек.
Галуна серебряного узкого:
По числу 4 унтер-офицеров высшего оклада деньгами на 80 копеек.
По числу 4 унтер-офицеров среднего оклада деньгами на 60 копеек.
По числу 8 унтер-офицеров низшего оклада деньгами на 80 копеек.
Шевроны:
Галуна серебряного узкого по числу 13 и 1/3 унтер-офицеров всего деньгами на 1 рубль 42,187 копейки.
Галуна серебряного широкого по числу 1 унтер-офицера всего деньгами на 17,15 копейки.
Галуна золотого узкого по числу 1 унтер-офицера всего деньгами на 11,095 копеек.
Галуна золотого широкого по числу 1 унтер-офицера всего деньгами на 17,75 копейки.
Галуна золотого узкого за 5 лет сверхстрочной службы по числу 8 человек деньгами на 88, 76 копейки.
На шитьё и пуговицы к заднему разрезу всего деньгами 80 копеек.
На 9 полотняных рубах в материалах на 1910 год заложено:
Равентуха (по 3 аршина 14 вершков на штуку) всего 34 аршина 14 вершков.
Сукна алого на погоны (по 12 др. на штуку) всего 3 вершка 18 др.
На шитьё погонов и снур отпущено всего деньгами 18 копеек, на шитьё рубах деньгами всего 36 копеек.
На знаки отличия для различия званий на полотняных рубахах всего деньгами выделено 5 рублей 60 копеек.
На 20 гимнастических рубах (по приказу Военного ведомства 1905 года № 769 и 1906 года № 497) в материалах заложено на 1910 год:
Равентуха (по 3 аршина 14 вершков на штуку) всего 77 аршин 8 вершков. На шитьё 20 гимнастических рубах заложено 80 копеек. Пристяжные погоны алого сукна к гимнастическим рубахам выдаются готовыми. На знаки отличия для различия званий на полотняных рубахах всего деньгами выделено 5 рублей 60 копеек.
На 3 и 1/3 башлыков в материалах на 1910 год заложено:
Сукна верблюжьего (по 7 вершков 15 др. на штуку) всего 1 аршин 9 вершков. На тесьму для обшивки деньгами заложено 33,75 копейки, на шитьё деньгами 5 копеек.
Амуничные вещи на 1910 год выдаются на руки в готовом виде: ремней для шпор 3 и 3/5, поясных ремней 2 (причём половина ремня будет зачислена на срок 1911 года), портупей плечевых 2 шт. (половина портупеи будет зачислена на срок 19111 года), металлических приборов медных никелированных 2 шт., кабур револьверных 2 шт, темляков красной юфти – деньгами на 4 и ½ всего на 1 рубль 23 и ¾ копейки, снуров револьверных на 9 шт. деньгами на 1 рубль 98 копеек, ремней ружейных красной юфти 2 шт., ремней шейных красной юфти 2 шт., сумок поясных патронных красной юфти 2 шт., полушубков 4 ½ шт. деньгами на 27 рублей 90 копеек.
В общей сложности на мундирные и амуничные вещи помимо материалов в ведомость заложено деньгами 91 рубль 10, 14 копеек, каковые должно получить в Смоленском Губернском Казначействе. Также 3 февраля 1910 года в Московское окружное интендантское управление была подана от Смоленского ГЖУ требовательная ведомость на деньги, потребные на заготовку тёплых сапог для нижних чинов управления по сроку 1910 года на 37 рублей 80 копеек (изготовление 9 пар тёплых сапог).
Глава 2 Сексоты. Выстрелы в городском саду
Вечером пятницы 19 ноября 1909 года его высокоблагородие надворный советник Василий Николаевич Ефремов, исполняющий должность судебного следователя по важнейшим делам Смоленского окружного суда, с тяжким вздохом отставил на край большого письменного стола стакан с чаем и раскрыл пухлую папку с документами. Лежавшие поверх других документов два протокола допросов, заставили интеллигентного чиновника Министерства Юстиции, благообразного дородного мужчину слегка за пятьдесят, громко подсердечно выругаться, да такими словами, что впору лишь извозчикам, обретавшимся на Молоховской площади Смоленска. Показания двух молодых сестёр-портних в одночасье развалили дело об убийстве Николая Воронкова, казавшееся Ефремову уже готовым для передачи в суд. Но и эти же показания подвигли Василия Николаевича к новому вдумчивому исследованию и разбору всех фактов. Если дело разваливается, значит именно он, судебный следователь по важнейшим делам, при проведении расследования упустил что-то важное. И он же должен это самое важное найти в материалах уголовного дела. Ещё раз тяжело вздохнув, Ефремов принялся листать протоколы.
8 сентября 1908 года около девяти часов вечера в городском саду «Блонье» раздались три глухих выстрела. Гуляющие по аллеям и отдыхающие на лавочках обыватели не обратили на них никакого внимания. Один из свидетелей пятидесяти двухлетний преподаватель Смоленской Духовной Семинарии Епифаний Григорьевич Нестеровский, сидевший со своим коллегой Фёдоровым напротив Реального училища, показал, что принял выстрелы за звук детских хлопушек. И только когда возле полянки, обсаженной молодыми ёлочками стали собираться зеваки, господа преподаватели заинтересовались случившимся. Кто-то, проходящий по аллее, разглядел на лужайке лежащего человека и бегом отправился в первую пожарную часть, откуда по телефону позвонил в полицию. Все находившиеся на тот момент в канцелярии 1-й полицейской части городовые во главе с помощником пристава титулярным советником Юлием Владимировичем Ашенбреннер и старшим городовым Ильёй Давыдовым побежали в городской сад. На небольшой полянке напротив здания Контрольной палаты лежал в луже крови раненый в голову молодой человек. Он был ещё жив и тихо стонал. Городовые перенесли его в ближайшую аптеку, откуда перевязав голову, отправили на извозчике в Губернскую Земскую больницу. Ашенбреннер осмотрев место происшествия, оставил одного из городовых охранять вещественные доказательства, вернулся в полицейскую часть.
Утром пришло известие из больницы, что раненый скончался, не приходя в сознание. В 1-ю часть Смоленска доставили его личные вещи и документы. Помощник пристава разобрав бумаги, на некоторое время впал в ступор, после чего принялся писать рапорт на имя судебного следователя по важнейшим делам. В кармане убитого обнаружилось удостоверение на имя сына священника Николая Семёновича Воронкова, подписанное начальником Губернского Жандармского Управления генерал-майором Громыко. В эту ночь на Блонье застрелили жандармского секретного агента.
Получив материалы дела, следователь Ефремов направил запрос в жандармское управление о службе и делах Воронкова, а сам вместе со следователем по городу Смоленску Брониславом Антоновичем Захаревичем отправился осматривать место преступления. Из протокола: «…лужа запёкшейся крови 4 вершка длины и в три вершка ширины находится на лужку напротив здания Контрольной Палаты в 35 шагах от аллеи, идущей вдоль Контрольной Палаты и Реального училища, и в 17 шагах от дорожки, идущей наискось от здания Городской Управы к Классической Гимназии.
По указанию городового Давыдова, убитый Воронков был поднят им именно на этом месте. Пальто же цвета моренго с чёрным бархатным воротником лежало у ёлок, находящихся от лужи крови в трёх шагах. У этого места были обломаны как кусты малины, так и сучки ёлок на высоте ¾ аршина от земли. Под ними на земле видны два глубоко вдавленных в землю следа от высоких каблуков женских ботинок, размером 4 ½ сантиметра по верхнему слою земли, находящиеся на расстоянии друг от друга на вершок. С правой стороны от этих следов на расстоянии одного шага была обнаружена пистолетная гильза. С левой стороны от следов найдены крупные лиловые лепестки от цветка, по-видимому, георгина или пиона.
Елки в этом месте густо посажены кружком, молодые, высотой 2 ½-3 аршина, по окружности 29 шагов. В кругу ёлок стоит тумба. Место это очень засорено». (ГАСО, фонд 1385, опись 1, дело 7, лист 14)
Воронков снимал комнату в квартире Брайны Гуревич в доме Жукова на Свирской улице. Следователи удивились отсутствию в комнате каких-либо вещей Николая, но хозяйка квартиры объяснила, что Воронков снимает у неё комнату только с 22 августа. До этого он жил на квартире Павловой в Козловском переулке. Съезжая к Гуревичам, бывший семинарист не смог заплатить за жильё, и поэтому оставил на квартире в залог свои вещи и книги. Рассказала Брайна и о вечере 8 сентября. Около 17 часов к Воронкову пришёл в гости незнакомый ей молодой человек. Невысокого роста, русоволосый, одет в чёрный пиджак, черные брюки в сапоги и черный картуз. В руках держал суковатую палку. Гость пробыл у Воронкова до восьми часов вечера, как раз до того времени как с работы вернулись старшие сыновья Гуревич. Уходя, как он сказал по делам, Николай попросил у Бориса Гуревича его пальто, так как на улице было прохладно, а у Воронкова кроме семинаристской тужурки верхней одежды не было. Братья Гуревичи подтвердили слова матери. Они продают газеты и книги в киосках, после работы непроданную прессу сдают в контору «Посредник» от лица которой работают. 8 сентября братья вернулись домой на Свирскую улицу около восьми часов вечера и после ухода Воронкова весь вечер были дома.
Гостя Николая Воронкова в доме Жукова видел также и рядовой Софийского пехотного полка Стюгаев. Денщик квартировавшего в другой части дома подпоручика Ранчинского заметил молодого человека в чёрном, стоявшего у окна Воронкова. Они о чём-то громко говорили, но солдат расслышал лишь фразу хозяина комнаты «.. два раза был на Блонье, но никого не встретил». Через некоторое время, вышедши во двор, Стюгаев видел лишь два стакана чая, стоявших на подоконнике комнаты Воронкова.
В тот же день полиция изъяла вещи Воронкова на квартире Павловой в Козловском переулке. Среди вещей оказались:
Две книги сельскохозяйственного обзора Смоленской губернии за 1903 и 1904 годы, программы и правила мужских гимназий и прогимназий. На этих книгах чернилами написано «Константин Зборовский»
Черновик донесения от жителей города Ельни товарищу Обер-Прокурора Святейшего Синода о неблагонадёжности правления Смоленской Духовной Семинарии ректора архимандрита Досифея Виноградского, Самецкого и Преображенского. Донесение подписано жителем города Ельни и вместо фамилии стоит именной штемпель Николая Воронкова «Н.В.»
Черновик письма Начальнику Жандармского Управления, в коем Воронков излагает свои агентурные действия, жалуется на недостаточность денежного содержания в 15 рублей в месяц, пишет, что принуждён искать побочных занятий и отказаться от агентуры, завершивши до конца дело со Смоленской организацией
Письмо Николая Воронкова к некому Андрею Ивановичу о том, что Воронков уезжает в Гжатск и Брянск, за квартиру уплатив сполна за месяц
Черновик письма Николая Воронкова к отцу, где он укоряет за отказ в денежном пособии, обещается позаботиться об определении отца и псаломщика в монастырь, только съездит в Санкт-Петербург для переговоров с Митрополитом и товарищем Обер-Прокурора Святейшего Синода
Записка «Боря довожу до твоего сведения что завтра я еду в Рославль. Приди ко мне. Николай» и поставлен штемпель Николая Воронкова. На этом письме почтового штемпеля нет
Письмо со штемпелем Николая Воронкова к Василию Кузьмичу Ефремову: «Друг и товарищ Вася иди на Блонье. Я там со всеми». Подписи нет
Картонка для визитной карточки со штемпелем Николая Воронкова. На ней карандашом написано: «Прошу Вас на свидание в беседку, где стояли лодки».
Визитная карточка со штемпелем Николая Воронкова. На ней карандашом написано «Казённая питейная лавка № 7, Захарьевская улица, г. М».
Заметка «Все свои слова обратно возьму тогда, когда меня не будет на этом свете. Всё что мною написано так, написано под гнётом тоски и печали. Ни одного слова здесь нет лжи. Вопрос покончить со счетами интимными удастся только при личном свидании, сколько не будет препятствий».
Черновик письма Николая Воронкова по-видимому к отцу. В письме он укоряет, что на его письма не присылают ответа, согласиться со всеми требованиями он не желает; осенью приедет проститься, остановиться думает у какого-нибудь мужика.
Черновик донесения о Смоленской Губернской Организации социалистов-революционеров, из коего видно, что основателями этой организации в 1903 году считаются Борис Гуревич с братом, а также их старший товарищ по имени Залмон. Поддержку партия получала от детей купчиков, землевладельцев и прочих. Ораторов организация выписывала из Санкт- Петербурга и Москвы. Главные действия организации были в Бельском, Рославльском и других уездах. Главными поверенными в Бельском уезде у «товарищей» были Василий Захаров крестьянин деревни Леоново Мольнинской волости, Тимофей Волков, бывший депутат Государственной Думы, который подписал Выборгское воззвание, Сеченков, крестьянин Каменецкой волости и Энгельгард, сын помещика Каменецкой волости. Ранее в Смоленск приходили материалы из Центральной организации эсэров, теперь же смоленская организация имеет собственную типографию. Среди членов смоленской организации есть офицеры, инженеры, солдаты, даже чиновники высокого класса такие как г. Турже-Туржанский, духовные лица, рабочие.
Заметка с адресом Соломона Гуревича на которой написано «Узнать где живёт Кузьма Рыжиков. Николай Петрович Карпачев».
Заметка 4-го августа 1908 года: «Отлучился на Покровскую улицу с 1 часу 45 минут до 5 часов 50 минут».
Две записные книжки со штемпелем Николая Воронкова. Записи в них сделаны специальным шрифтом-азбукой. В одной из книг приклеено письмо к Николаю Воронкову семейного характера. В письме отец зовет Николая домой.
Печатное воззвание партии социалистов-революционеров к крестьянам с призывом к вооружённой борьбе.
Печатная программа Партии социалистов-революционеров на 32 страницах. (ГАСО, фонд 1385, опись 1, дело 7, лист 46-48)
Ефимов решил обратить пристальное внимание на братьев Гуревичей. Уж очень их много в этом деле. И в социалистической деятельности подозреваются Борис с братом Соломоном, и квартиру Воронкову сдаёт их семья. 14 сентября вызванные вновь на допрос Гуревичи, слово в слово подтвердили свои показания на предмет Воронкова и вечера 8 сентября. Младший брат их, четырнадцатилетний Гутман, который в тот вечер был дома и находился в зале, вспомнил, что Воронков несколько раз в беседе называл своего гостя Яшей. А когда, взяв пальто Бориса, выходил из квартиры произнёс: «Пойдём, Цирлин». Допрос проходил в канцелярии 1-й полицейской части, и околоточный надзиратель Панкратий Кузьмин заявил, что хорошо знает Якова Цирлина и его семью. Следователь Ефимов отправил околоточного на Благовещенскую улицу в дом Павловой, где проживали Цирлины. Якова дома не оказалось. Пятидесятидвухлетний монастырщинский мещанин Лейба Цирлин только разводил руками. Мол, Яша, позавтракав дома, ушёл в город по своим делам. Работает он у слесаря Гусева. Кузьмин просидел на квартире Цирлиных до вечера, но так Якова и не дождался. В семье, однако, не было никакого беспокойства. Яша часто ночует у друзей. Но и на следующий день Яков Цирлин домой не вернулся. Так у следствия появился главный подозреваемый. (ГАСО, фонд 1385, опись 1, дело 7, лист 241)
Каждый день Кузьмин отправлялся на смоленский вокзал ко времени отправления поездов. Он искал среди отъезжающих Якова Цирлина. Тем временем дело об убийстве Воронкова пополнялось. Протоколы, заключения, свидетельства. Прислал сообщение о Николае и инспектор Смоленской духовной семинарии иеромонах Антоний, в миру Фёдор Васильевич Воронин. Николай Воронков поступил в семинарию в 1906-1907 учебном году. Считался воспитанником до 28 августа 1908 года, когда за третью неявку на переэкзаменовку был отчислен. Несколько раз весной 1908 года Воронков предупреждал инспектора семинарии о возможных нападениях на него, инспектора, семинаристов старших классов. С удивлением прочитал в сообщении следователь о том, что и инспектор семинарии, и некоторые её студенты знали, что Николай Воронков служит агентом в жандармском управлении. (ГАСО, фонд 1385, опись 1, дело 7, лист 65-67)
Заведующий оружейным магазином Виннер Пётр Иванович Некрасов и оружейный мастер Иван Евдокимов, исследовав пулю и гильзу, найденную на месте преступления, дали заключение, что Воронков был застрелен из пистолета системы «Браунинг». По указанию жандармского управления полицией был задержан мещанин местечка Татарск Мстиславльского уезда Могилёвской губернии Залман Смулевич Каган, тот самый Залман, упоминавшийся в донесении Воронкова и почитавшийся им как организатор смоленского отделения партии социалистов-революционеров. Тут следователей ждало разочарование. Как выяснилось, и это подтвердили коллеги Залмана и его работодатель купец Аграненко, Каган на две недели уезжал в Татарск и Мстиславль, для представления уездному воинскому начальнику. Вернулся в Смоленск Залман только 10 сентября, сопровождая две подводы с токарными изделиями, предназначенными Аграненко. Итак, всё снова сходилось на Цирлине. Но чёртов Янкель как сквозь землю провалился. (ГАСО, фонд 1385, опись 1, дело 7, лист 246)
Полицейские сбились с ног разыскивая подозреваемого в губернском городе. Околоточный Кузьмин, перевернув вверх дном всю Благовещенскую улицу, доложил следователю, что есть сведения о том, что Яков Цирлин скрывается на станции Ярцево у своего родственника кузнеца по прозвищу «Жак». Духовщинскому уездному исправнику было направлено предписание выяснить живёт ли человек с таким прозвищем на станции Ярцево, и, если таковой имеется, установить за его квартирой негласное наблюдение. Через неделю из Духовщины доложили, что кузнец Жак на станции работает, но живет в квартире совершенно один и гостей у него нет.
Из Монастырщинского полицейского управления пришло известие о запросе Лейбой Зеликовичем Цирлиным выдачи паспорта на имя его сына Янкеля (Якова). Значит Яшка ещё где-то в пределах досягаемости, хоть и собирается куда-то уехать. Полиции было приказано утроить усилия по поиску младшего Цирлина. (ГАСО, фонд 1385, опись 1, дело 7, лист 247)
Протоколы, протоколы, протоколы. София Сецилиевна Левицкая, девятнадцати лет, рославльская мещанкак, иудейского вероисповедания, грамотная, проживает на Соборной улице в доме Подлуцкого. «Я продаю газеты на углу Блонье и Пушкинской улицы. 8 сентября закрыла киоск в семь часов вечера. Около восьми или даже в начале девятого, когда сдавала непроданную прессу в конторе «Посредник» там были оба брата Гуревичи. 9 сентября утром к киоску подошла незнакомая мне девушка, блондинка, хорошо одетая и спросила, нет ли в «Смоленском вестнике» сообщения о вчерашнем происшествии в городском саду. Я ответила, что есть. Барышня купила газету, и как бы невзначай произнесла: «Говорят, что это Гудков стрелял»». Следователям пришлось отрабатывать и эту версию.
Епифаний Григорьевич Нестеровский, 55 лет, статский советник, преподаватель Смоленской Духовной семинарии, проживает на Большой Благовещенской улице в доме Волковой. «В 9 вечера 8 сентября мы с моим коллегой Фёдоровым Николаем Михайловиче сидели на скамье напротив Реального училища. Выстрелы были не громкие, и мы приняли их за детские хлопушки. Через некоторое время на аллее появился молодой человек в серой тужурке. Он очень быстро шёл по аллее, после свернул к решётке сада и побежал вдоль неё в сторону здания Городской Думы. Нет, молодой человек, я хоть и стар, но могу отличить серую тужурку от черного пиджака… Среднего роста, фигура вовсе не полная, простоволосый…»
20 сентября 1908 года Смоленский окружной суд удовлетворил прошение следователя по важнейшим делам Ефремова об объявлении Якова Цирлина в розыск. Во все полицейские управления империи разосланы ориентировки, приметы подозреваемого напечатаны в газетах. «Янкель (Яков) Лейбов Цирлин, 20 лет, монастырщинский мещанин. Блондин, выше среднего роста, цвет волос красноватый, лицо немного весноватое. Иногда носит синие выпуклые очки. Одет в чёрную двубортную ученическую тужурку, чёрные брюки, штиблеты со шнурками». (ГАСО, фонд 1385, опись 1, дело 7, лист 248)
23 сентября из Орши доложили, что человек с приметами Цирлина замечен городовым на улицах города. Пристав 1-й части Смоленска командировал околоточного надзирателя Панкратия Васильевича Кузьмина, знавшего Якова в лицо, в Оршу для опознания. Но и тут пустышка.
«Телеграмма № 248 от 11 октября 1908 года. Смоленск, следователю по важнейшим делам Ефремову. 8 октября на станции Бологое задержан вооружённый револьвером молодой человек. Лет девятнадцати, выше среднего роста без усов и бороды. Одет в черный пиджачный костюм, подпоясан синим поясом, в чёрной круглой шапке с белым верхом. Решительно отказался назвать себя. Ротмистр Шамлевич». Что, не уж то Цирли? Однако задержанный оказался брюнетом с чёрными глазами. Позже выяснилось, что это житель Великого Новгорода, подозреваемый в революционной деятельности. (ГАСО, фонд 1385, опись 1, дело 7, лист 197)
В феврале 1909 года всё тот же неугомонный околоточный Кузьмин доложил Ефремову, что Лейба Цирлин получает письма из Америки, а по околотку ходят слухи, что в Америку убежал Яшка. Следователь запрашивает в окружном суде разрешение на вскрытие всей корреспонденции, приходящей на имя Лейбы Цирлина. И действительно письма из Соединённых Штатов имеют место быть. Вся беда в том, что они на еврейском. Для перевода писем окружным судом был привлечён общественный раввин Авраам Юдович Фридман. За перевод двух писем, пришедших на имя Лейбы Цирлина и задержанных по решению окружного суда в Смоленской почтово-телеграфной конторе, оный Фридман затребовал шесть рублей. Одно из писем оказалось от сестры Лейбы, проживающей нынче в Филадельфии, а вот другое гораздо интереснее. Письмо без подписи начиналось словами
«Здоровья вам дорогие мама и папа…»
Василий Николаевич уверился, что в ближайшее время Цирлина найти не удастся. 10 февраля наконец-то пришло сообщение из Смоленского губернского жандармского управления. Начальник управления генерал-майор Громыко сообщал, что Николай Воронков «…состоял членом в местной группе социалистов-революционеров, в которой также были зарегистрированы: Клавдий Пашин, Илья Пляшкевич, Яков Цирлин, Бенциан Гуревич и Николай Белавенцев. По неизвестным Управлению причинам, Воронков с августа прошлого 1908 года изменил своё отношение к группе и давал сообщения о намечавшихся в группе мероприятиях, хотя и не прерывал с группой партийной связи. На кануне 25 августа Воронков сообщил, что состоялось соглашение между поименованными сочленами устроить собрание на квартире Белавенцева 25 августа во главе с центровиком, прибывшим из Витебска, и ему, Воронкову, поручено охранять оное собрание с улицы. Часов в 9 вечера, Воронков оставив свой пост, дал знать в 1-ю полицейскую часть, где были собраны чины для ликвидации, что группа в сборе. Когда прибывший отряд оцепил дом, никого в квартире Белавенцева не оказалось, кроме Пашина и самого хозяина квартиры Николая Белавенцева. Очевидно входившие во двор проходили огородами на соседнюю улицу. Такой приём практикуется в организациях революционеров для проверки заподозренного в измене товарища, а потому отлучка Воронкова с поста и последовавший за тем обыск, убедили группу в измене Воронкова, что по уставу карается смертью». (ГАСО, фонд 1385, опись 1, дело 7, лист 228)
Прочитав сей опус, следователь Ефремов схватился за голову. Господа жандармы, если ж вы знали, что Воронков ещё 25 августа раскрыт эсэрами, то почему не вывели его из организации? Почему было не спасти молодому человеку жизнь? И что это за секретность такая в письме к следователю, состоял, мол, членом группы…изменил своё отношение? У Воронкова в кармане удостоверение от Управления, так бы и писали «внедрён… освещал деятельность». Что как есть намудрили господа в голубых мундирах, ох намудрили.
В другом сообщении от жандармов была информация об отправке в ссылку в Архангельскую губернию Бенциана (Бориса) Гуревича, осуждённого на 2 года за революционную деятельность.
В начале апреля 1909 года из Могилёвского губернского жандармского управления в Смоленск пришло сообщение. В Могилёве в составе группы социалистов-революционеров задержан Владимир Андреевич Браулинский, по приметам соответствующий объявленному в розыск Янкелю Цирлину. «Браулинский Владимир Андреев, нелегальный, проживающий в Могилёве по поддельному паспорту; партийная кличка «Володя»; член Могилёвского комитета партии социалистов-революционеров Северо-Западной области происходит из Смоленска; в Могилёв прибыл в 1908 году, как профессионал, для усиления деятельности партии; заведывал архивом (библиотекой) комитета и организовал, так называемый «Луполовский кружок рабочих»; собирался нелегально перейти границу, опасаясь за своё прошлое». К рапорту были приложены фотографии Браулинского в трёх ракурсах. Городовой первой части города Смоленска Яков Павлович Картазунов, работодатель Цирлина слесарь Василий Иванович Гусев и жена его Марфа Никитична, хорошо знавшие Янкеля соседи по Благовещенской улице Роза Елисеевна Цигельман, Евдокия Ивановна Скачкова и Роса Исаковна Гуревич уверенно опознали в Браулинском Якова Цирлина. Лейба Зеликович Цирлин, монастырщинский мещанин пятидесяти двух лет, Либэ Самойловна Цирлина, монастырщинская мещанка, пятидесяти двух лет и Вениамин Лейбович Цирлин, семнадцати лет, не смогли уверенно опознать на представленных фото своего сына и брата Янкеля. (ГАСО, фонд 1385, опись 1, дело 7, лист 319-320)
Предъявить фото для опознания Ефремов решил и главным свидетелям по делу денщику Стюгаеву и Брайне Гуревич с сыновьями. Однако оказалось, что семья Гуревичей после ареста Бенциана (Бориса) съехала с квартиры на Свирскойц улице. Пожив некоторое время у родственников в 3-й части Смоленска, Брайна уехала в неизвестном направлении. Из штаба Софийского полка пришёл ответ, что рядовой Стюгаев в списках полка не значится. Матеря на чём свет стоит тупорылых полковых писарей, Василий Николаевич запросил в штабе дивизии информацию о том, где находится подпоручик Ранчинский. Выяснилось, что оный обер-офицер поправляет здоровья в имении какого-то доктора в Краснинском уезде. Пришлось Ефремову ехать в Красный. Ранчинский рассказал, что его денщик ещё в конце ноября демобилизовался. Тут выяснилась ещё более интересная информация. Совершенно непонятно почему при допросе денщик назвался Стюгаевым, когда по всем спискам и документам он проходил как Никита Андреевич Чугаинов. В Чердынское уездное полицейское управление Пермской губернии был направлен запрос с приложенными фото Браулинского. Крестьянин деревни Сюльковой Усть-Золинской волости Никита Чугаинов в присутствии полицейских чинов опознал по предъявленным ему фотографиям молодого человека, которого видел 8 сентября 1908 года во дворе дома Жукова на Свирской улице Смоленска.
Следы семьи Гуревичей затерялись в бескрайних просторах Российской империи. Однако и имевшихся показаний было достаточно. Якова Цирлина этапировали из Могилёва в смоленскую тюрьму. На допросах Яшка во всю «включал дурака». Несколько, мол, у меня знакомых Николаев в Смоленске, может и Воронкова знаю. 8 сентября вечером на Блонье не был. На Свирской улице около шести был, не отрицаю. Что там делал? Шёл в гости к знакомым портнихам, сёстрам Левитиным на Богословскую улицу. Соня и Люба Левитины, хиславичские мещанки, проживающие на Богословской улице в доме Чернышёва, показали, что 8 сентября около восьми часов вечера к ним зашёл Яков Цирлин, с которым они отправились на прогулку. Дошли с ним до Большой Благовещенской улицы, где и расстались. Девушки направились в городской сад Блонье, а Яков сказал, что идёт к сестре на Сенную площадь. Хая Лейбовна Бойко, 28 лет, дорогобужская мещанка, грамотная, под судом и следствием не была, подтвердила, что 8 сентября вечером, придя к себе на квартиру из шляпочного магазина Борискиной в дом Зельнина на Сенной площади, нашла в своей квартире гостившего брата Якова Цирлина. Уголовное преследование Якова Цирлина по делу об убийстве Николая Воронкова Смоленский окружной суд прекратил, и Янкеля этапировали обратно в Могилёв, где он был приговорён к ссылке по делу о Могилёвском комитете. (ГАСО, фонд 1385, опись 1, дело 7, лист 354)
Цирлин никак не мог убить Николая Воронкова. Это следователь Ефремов принял, как состоявшийся доказанный факт. Ну, так и что же у нас есть? Только пальто цвета «моренго» с чёрным бархатным воротником, запачканное кровью и рвотными выделениями убитого. Пальто принадлежит Бенциану (Борису) Гуревичу. Вся семья Гуревичей в один голос утверждала, что пальто попросил сам Воронков по причине прохладной погоды, уходя в начале девятого из квартиры. Стоп, стоп, стоп… А ведь вот вам и нестыковочка. Василий Николаевич, полистав дело, нашёл протокол допроса Софьи Левитиной. Ага, вот оно. Быстро одевшись, надворный советник отправился на Вознесенскую улицу. Возле дома Баранова, где находится контора «Посредник» от которой братья Гуревич продавали газеты, Василий Николаевич засёк время по серебряным карманным часам и скорым шагом направился на Свирскую. Весь путь от перекрёстка Вознесенской и Почтамтской улиц до дома Жукова занял у следователя, шедшего достаточно быстрым шагом, так что встречные смотрели на хорошо одетого солидного господина с бородкой с нескрываемым удивлением, почти двадцать пять минут.
В канцелярию окружного суда на Большую Благовещенскую улицу в дом Рачинского Василий Николаевич возвращался уже спокойным шагом, задумчиво разглядывая брусчатку под ногами. Как же умно господа социалисты разыграли с ним всю эту партию. Ах, какой красивый гамбит устроили. Смоленское отделение партии, заподозрив Николая Воронкова в измене, провело проверку, и по её результатам приговорило провокатора к смерти. Собираясь отправлять «опытного товарища» Янкеля Цирлина, кстати, это когда же господа революционеры начинают распропагандировать молодёжь, если к 20 годам Яшка уже опытный подпольщик, на нелегальную работу в Могилёв, именно его и решают предъявить полиции как главного подозреваемого. Цирлин приходит к Воронкову, общается с ним через окно, стараясь, чтобы его заметило как можно больше людей во дворе дома Жукова. Назначает Николаю встречу в городском саду, и уходит к Левитиным, делать себе алиби. Воронков появился на Блонье. На полянке напротив Реального училища смоленские социалисты-революционеры привели приговор в исполнение. Однако случилось непредвиденное. Падающий Воронков запачкал пальто Бориса Гуревича, расстеленное на траве. Его пришлось оставить на месте преступления и быстро придумывать историю о просьбе Николая. Поэтому и не сходятся показания денщика Чугаинова и Брайны Гуревич. Чугаинов видел Цирлина во дворе, а Брайне кровь из носу нужно было уверить следствие, что Янкель заходил в комнату Воронкова. И ведь почти получилось. Цирлин спокойно себе уехал в Могилёв, полиция, высекая искры из брусчатки, ищет его в Смоленске, считая последним кто видел Воронкова живым. Чтобы интерес у следствия не угасал, и внимание его, Ефремова, не обратилось на владельца главной улики, пальто цвета «моренго», полиции постоянно подкидывают информацию о Цирлине. То он в Ярцево, то в Орше, а то и вовсе сбежал в Америку. Но никак не могли братья Гуревич, замеченные свидетелями в конторе «Посредник» около восьми часов, оказаться к уходу Воронкова на своей квартире.
Смело можно утверждать, что братья Гуревич, Бенциан и Соломон, были 8 сентября 1908 года в городском саду Блонье на полянке напротив Реального училища, где погиб Воронков. А вот следы женских ботинок неподалёку от выброшенной «Браунингом» гильзы, вполне себе можно привязать к определённой особе. В смоленской группе социал-революционеров женщин жандармами не замечено, а вот в выписке из приговора Киевской судебной палаты по делу Могилёвского комитета фигурирует Лея-Рейза Ошерова Эберлих, двадцати пяти лет, мещанка города Могилёва. И если выяснится, что оная Лея покидала Могилёв в августе-начале сентября 1908, то всё становится на свои места. Завтра Василий Николаевич отправится на Никольскую улицу, доложит свои резоны начальнику жандармского управления Громыко, и тот уже по своим каналам будет выяснять, почему солгал на следствии ссыльный Бенциан Гуревич, была ли в Смоленске в 1908 году Лея-Рейза Эберлих, объявлять в розыск семью Гуревич. (ГАСО, фонд 1385, опись 1, дело 7, лист 399-400) Василия же Николаевича ждёт любимое кресло-качалка у трещащего огнём камина, тёплый плед и большой бокал шустовского коньяка.
Давайте, дорогой мой читатель, посмотрим теперь на это происшествие со стороны смоленских жандармов, и, заодно, немного поговорим о секретных сотрудниках, освещавших в том числе и организацию социалистов-революционеров в Смоленске и губернии. Не так много документов в фондах Смоленского губернского жандармского управления рассказывают о сведениях, передаваемых секретными сотрудниками. При этом нужно ещё учесть, что сразу после Февральской Революции, архив Управления был подожжён некой «буйной дамочкой». Теперь уже не понять, то ли она в своё время пострадала от жандармов, то ли, что более вероятно, по моему мнению, пыталась скрыть следы своей работы на охранку. Итак, к лету 1907 года в Смоленском ГЖУ сложилось три больших направления работы по революционным партиям: партии социалистов-революционеров, партии анархистов-коммунистов и так называемый военный район при Смоленском комитете РСДРП. В свете рассказа об убийстве Николая Воронкова поговорим об эсэрах.
В смоленскую организации социалистов-революционеров был завербован секретный сотрудник, проходивший в дневниках наблюдений под своей собственной фамилией, как мне кажется, Леонов. На тот момент эсэры, закрепившись в смоленских типографиях, пытались всеми правдами-неправдами скрытно наладить выпуск нелегальной литературы и прокламаций. В отчётах Леонова упоминается наборщик типографии Подземского Семёнов. Как явствует из доносов, Яков Цирлин уже попал в поле зрения смоленских жандармов, как деятельный революционер. Например, в начале июля он подбирал группу товарищей, которые должны были в один, далеко не прекрасный день, освободить с городской гауптвахты некоторых арестованных нижних чинов. В революционной деятельности жандармами уже практически уличены наружным наблюдением Янкель Цирлин, Берман, Айзик Хвенкен, Кусильман, Соня Левитина, Горбатовская, Антон Курцевский, Морозов, Носов и некоторые другие. 9 июля, после не совсем удавшейся операции жандармов по ликвидации ячейки социалистов-революционеров в Смоленске (большинство задержанных пришлось выпустить за недостаточностью улик, к примеру, того же Курцевского), рабочий типографии Лапинера Хаим Тумаринсон, встретив на Блонье Леонова (конечно, темнее всего под свечкой, революционеры свои встречи устраивают в самом центре города), предложил ему спрятать у себя украденный типографский шрифт. Леонов отказался, но продолжал следить за судьбой оного шрифта. Однако, через несколько дней революционерка Соркина принесла на квартиру Леонова типографский шрифт, запечатанный в жестяную банку и сексот, вот ведь дела, принял на хранение двадцатипятифунтовый «подарочек».
В течении всего июля Леонов сдаёт и сдаёт поручику Жолнеровичу, заведующему в Смоленском ГЖУ сыском, всё новых и новых фигурантов. В разработке появляются эсэр Липкин, сын смоленского банкира Черномордик, согласившийся читать в деревнях Кощинской волости Смоленского уезда некий реферат по аграрному вопросу и устраивать митинги, а также сочувствующий Алексей, фельдшер 4-го пехотного Капорского полка. Смоленское отделение партии остро нуждается в чистых паспортных бланках, и этот самый фельдшер, при встрече на Блонье, предлагает партии продать свой паспорт за 8 рублей. Однако, уже в августе у партии появляется канал в одном из окрестных волостных правлений, откуда, что показательно, гораздо дешевле, по рублю, поступают чистые бланки паспортов.Также по наводке Леонова агентами жандармского полицейского управления железных дорог выявлена явка эсэров на Шкляной горе в Смоленске в доме Шикалина (он же Егор глухой). Выяснено и имя одного из руководителей данных сборищ, откуда мужчины и женщины выходят, переодевшись в форменную одежду телеграфистов и служащих службы движения железной дороги – Михаил Абрамов, он же «Миша-мышелов». Уже по результатам филёрского наблюдения жандармами была выяснена ещё одна точка – городская сторожка на Витебском шоссе по направлению к Серебрянке.
В августе 1907 года агент Леонов высветил жандармам приезжавшую в Смоленск всего на один день и вечерним поездом уехавшую в Москву эсэрку Риву Хазанову, за которой было установлено наблюдение. С его же слов Жолнерович обратил внимание на нижних чинов 3-й резервной артиллерийской бригады, к которым начали проявлять интерес революционеры. До того, по сведениям смоленских жандармов, агитация эсдеков и прочих «большевиков» ограничивалась полками 1-й пехотной дивизии. На время летних лагерей, когда все полки собраны в одном месте, велась усиленная агитация нижних чинов на специально снятой для этого квартире, и даже была попытка составить революционные солдатские полковые комитеты. Сдал агент и некоего эсэра Ребикова, проживающего на Малой Никольской улице в доме Калачевской.
К сентябрю месяцу 1907 года начальник охранного отделения Северо-Западного района, которому постоянно докладывал начальник смоленских жандармов о результатах работы своих сексотов, усомнился в полезности этих агентов. Смутило «охранного» начальника, что по докладам Леонова и других агентов был составлен большой список членов революционных партий (эсэров, эсдеков и анархистов-коммунистов работавших в пределах Смоленской губернии), в каковом списке оказалось немало совпадений. Так вот, жандармский подполковник Шебеко, руководивший тогда охранным отделением Северо-Западного района, в своём отпуске на имя начальника Смоленского ГЖУ указывал «Согласно программ, вышеупомянутые партии расходятся в основах своего учения и потому, члены одной партии не могут быть одновременно членами другой». Судя по всему, после этого и был обновлён штат секретных агентов.
«№ 4903Прокурору Смоленского Окружного Суда
17 сентября 1908 года
На отношение Вашего Высокородия от 12 сентября за № 588 имею честь уведомить: сведения, какие имеются в подведомственном мне Управлении в достаточной степени устанавливают, что убийство Николая Воронкова совершено на политической почве. Воронков, по агентурным сведениям, принадлежал к революционной организации, неоднократно участвовал в собраниях Смоленской революционной группы, в которой зарегистрированы Бенциан Гуревич, Клавдий Пашин, Илья Пляшкевич, Яков Цирлин «Абрам» (участие в группе не выяснено), Иван «Малый» (фамилия и место жительства уточняются) и другие. Упомянутые лица заподозрили Воронкова в измене и для проверки назначили собрание 23 августа в квартире Белавенцева, где Воронков и Пашин были назначены охранять собрание с улицы. Получив сведения, что в квартире Белавенцева должно состояться собрание революционеров, я сделал распоряжение своевременно окружить дом и задержать сходку. Наблюдением было замечено, что вечером около девяти часов во двор квартиры Белавенцева вошло несколько личностей, но кто, за темнотою не установлено. Когда были получены сведения, что собрание состоялось, был проведён осмотр и обыск квартиры Белавенцева, но в квартире оказался на лицо только Пашин и на улице был задержан Воронков, охранявший квартиру. Оказалось, что входившие в ворота выходили задворками на другую улицу и произведённый обыск дал повод убедить группу в измене Воронкова, которому было преднамеренно доверено время и место собрания и сторожевой пост на улице. По уставу революционной организации изменники наказываются смертью приговором группы к которой принадлежал изменник и Воронков, несомненно, стал жертвой приговора упомянутых выше товарищей, но кто из них выполнил казнь может выяснить только сознание кого-либо из соучастников. Брат арестованного Гуревича Айзик высказал, что в понедельник 8 сентября вечером Воронков вышел из квартиры вместе с «Абрамом» Цирлиным и обратно не возвращался. Цирлин после убийства скрылся. Не может быть сомнений, что главари организации Пашин, Пляшкевич, Гуревич и Иван «Малый» задержанные мною в охранном порядке соучастники убийства, принимали участие в проверке поведения Воронкова в соблюдении партийной тайны и они же решили участь Воронкова. Цирлин разыскивается в соседних губерниях, и есть некоторые основания ожидать, что от задержанных товарищей Воронкова или их родных будут добыты боле обстоятельные разъяснения настоящего террористического акта.»
А ведь не смогли ничего добыть, не смогли. Вообще, цинизм поражает, господа в голубых мундирах всё понимают, но не озаботились вывести секретного сотрудника из революционной группы. Об этом же, кстати, подумалось и столичному начальству. Уже 18 сентября заведующий особым отделом Департамента Полиции МВД полковник Климович открыто обвинил смоленских жандармов в смерти Воронкова, указав, что из их донесения следует нечто, совершенно невообразимое. Мол, Воронков с поста, на котором он окарауливал революционное собрание, посетил жандармских офицеров и сообщил им о начале сходки. Так как столичный полковник знал все тонкости службы, он утверждал, что оные офицеры не могли ожидать начала операции на конспиративной квартире, а значит находились в здании Смоленского Губернского Жандармского Управления. Сие есть нарушение самых элементарных правил конспирации. Генерал-майор Громыко в своём рапорте убеждал столичное начальство, что никаких нарушений требований конспирации не было. Жандармы, офицеры и нижние чины, с наступлением темноты собрались в помещении первой полицейской части, как в самом удобном и близком пункте к месту проведения операции. (Серьёзно? Хрен-то он редьки не слаще, господа! Не в жандармском управлении собрались!!!) На мёртвого Воронкова можно было валить любое дерьмо, вот Михаил свет Михалыч и расстарался. Мол, агенту было изначально сказано, что за квартирой Белавенцева будет установлено негласное наблюдение и «группа захвата» будет оповещена и без его участия. Он должен был оставаться на улице и ждать пока его задержат. Отчего Воронков самолично побежал уведомлять жандармов о начале сходки, никто в Смоленском Управлении не понимает. Сам Николай после провала операции в разговоре с куратором ротмистром Гротте-Слепиковским утверждал, что не потерял доверия партии и даже стал ближе к центру, перебравшись в квартиру к Гуревичам. Да уж, если Бог хочет наказать, он лишает разума. И Воронков не понял своего положения, и жандармы не стали его спасать. И дальше от генерал-майора классическая фраза – «Не ошибается только тот, кто ничего не делает». Да, уж…
Исходя из документов дела, жандармы до конца расследования были уверены, что убийца Яков Цирлин по кличке «Абрам». Посему все другие фигуранты были привлечены к ответственности только как участники антиправительственной группы. Илья Пляшкевич в тюрьме попытался совершить самоубийство, такую же попытку сделала и его сестра у себя дома. Самоубийство не удалось, и, по агентурным сведениям из тюрьмы, Пляшкевич поклялся убить начальника смоленских жандармов и других чинов Управления, замешанных в этом деле. К декабрю 1908 года в Смоленской губернской тюрьме Илья Пляшкевич, по заверению тюремного врача, крайне умело симулировал буйное умопомешательство. Охранная переписка по Гуревичам, Белавенцеву и Пляшкевичу направлена в Департамент Полиции в установленном порядке. Личность Ивана «Малого» так и не установлена.
5 февраля 1909 года Особое Совещание Департамента Полиции постановило: согласно статьи 34 Положения о Государственной охране Илья Григорьев Пляшкевич выслан в северные уезды Тобольской губернии сроком на три года, Бенциан Гиршев Гуревич и дворянин Николай Дмитриевич Белавенцев в Архангельскую губернию сроком на два года каждый. На Клавдия Андреевича Пашина имелся у жандармов материал по революционной деятельности в Дорогобужском уезде Смоленской губернии. По распоряжению из столицы одно время сын псаломщика потомственный почётный гражданин Клавдий Пашин был выведен из дела Воронкова, но, когда Московская палата Суда по делу Герна в Дорогобужском уезде решила отпустить Пашина под залог в 200 рублей, генерал Громыко начал новую переписку со столицей. Смоленский жандарм просил начальство выслать Клавдия Пашина в Нарымский край на максимально возможный срок, ибо оный Клавдий революционный фанатик и склонен к разным террористическим мероприятиям.
Ну да всё о секретном агенте Николае Воронкова, нам есть ещё о чём поговорить…
Список секретных сотрудников Смоленского губернского жандармского управления на 1911 год, написан от руки, карандашом:
Прежние сотрудники:
Джек (1 мая 1910), Стрелка №1 (20 марта 1910), Стрелка № 2 (15 февраля 1910), Зимний (1 февраля 1910), Коровин (23 ноября 1909, г. Белый), Пятницкий (1 ноября 1909, г. Гжатск), Хитрый (1 октября 1910), Воин (1 декабря 1910), Писарь (1 декабря 1910, г. Юхнов)
Новые сотрудники
Угнетённый (1 июня 1911, Ярцево), Солнцев (1 июня 1911), Осенний (15 августа 1911), Стрелка № 3 (1 октября 1911), Бывалый (1 ноября 1911), Браунинг (23 ноября 1911), Зелёный (21 марта 1911), Стрелка № 4 (1 апреля 1911, г. Гжатск), Седой (1 июня 1911), Брестский (15 октября 1911), Жёлтый (15 октября 1911, Смоленский уезд), Дед (1 ноября 1911, Поречский уезд), Смиренный (15 декабря 1911), Смышлёный (15 декабря 1911, приписка «вновь»).
Эти же 23 сотрудника фигурируют в списке за 1912 год, плюс десять новых персон (Смоленский, Стрелка № 5 в Ярцево, Фасоль, проработавшая в Рославле с 15 мая по 15 декабря, Ёлкин в Рославле, Стрелка Ю в Юхнове, Стрелка № 6 в Белом, Малая в Вязьме, Великанов с припиской возобновлён, Иванов в Ярцево, чёрный в Рославле). Крайне интересен и список этих сексотов на ноябрь 1912 года с указанием какую организацию и местность они обслуживают. По социалистам-революционерам работают:
Браунинг (проживает в Смоленске, фронт работы – войсковые части Смоленска), Бывалый (Смоленск. Смоленская организация эсэров), Пятницкий (Гжатск, Гжатский, Юхновский и Дорогобужский уезды, имеет связь с другими уездами), Солнцев (село Ярцево Духовщинского уезда, Духовщинский уезд и фабричный район в Ярцево, имеет связь со Смоленском).
Анархистов-коммунистов освещают: Зимний (живёт в Смоленске, в работе части гарнизонов губернии), Фасоль (Рославль, Рославль и уезд).
По беспартийным работают: № 1-Р (живёт село Гареново Рославльского уезда, в работе Гареновская, Краснозаборская и Ершичская волости Рославльского уезда), № 2-Р (село Новая Рудня Рославльского уезда, Ново-Руднянская волость) – это новые сотрудники, работают с мая 1912 года, как приписано «поштучно».
Брестский (войска г. Смоленска), Воин (Смоленск, в работе военная организация Смоленского гарнизона), Дед (Поречский уезд), Ёлкин (Рославль, Рославльские железно-дорожные мастерские), Жёлтый (Смоленская губерния, поштучно), Зелёный (работа по всей губернии, место жительства неопределённо, блуждающий какой-то агент), Коровин (живёт в Белом, Бельский уезд и прилегающий к нему район), малая (по связям учительский персонал Вяземского уезда), Осенний (войсковые части), Писарь (по крестьянству в Юхновском уезде, поштучно), Седой (г. Вязьма, совершенно секретные сведения!, поштучно), Смиренный (Смоленская духовная семинария), Смоленский (ученическая организация г. Смоленска), Смышлёный (г. Смоленск), Стрелка (почтовая агентура), Стрелка № 1 (г. Смоленск, совершенно секретные сведения), Стрелка № 2 (г. Смоленск, совершенно секретные сведения), Стрелка № 3 (г. Смоленск), Стрелка № 4 (г. Смоленск, совершенно секретные сведения, поштучно), Стрелка № 5 (посёлок Ярцево Духовщинского уезда, поштучно), Стрелка-Ю (г. Юхнов, Юхновский уезд в работе), Трезвый (живёт в г. Дорогобуж, он же и в работе, поштучно), Угнетённый (Духовщинский уезд и фабричный район в Ярцево), Хитрый (живёт на станции Рославль, в работе линии железной дороги по Смоленской губернии), Чёрный (г. Рославль, освещает Рославль и имеет связи с анархистами-коммунистами и эсэрами в уезде).
Полистаешь так бумаги, и согласишься с мнением санкт-петербургского начальства, с конспирацией у смоленских жандармов туго. По инструкциям клички сексотам должны даваться так, чтобы невозможно было их связать ни с обликом агента, ни с его занятиями и фронтом работы. А тут Смиренный – Духовная семинария, Воин – военная организация Смоленского района эсдеков, Браунинг в туже степь военную. Ну а уж Писарь, работающий по крестьянам, сразу намекает на место работы – волостное правление. А тут ещё умудрились в списках секретных сотрудников, пусть и для внутреннего пользования и карандашом, но некоторые фамилия обозначить!!! Бывший эсдек «Великанов» – Блинова (о судьбе этой женщины поговорим чуть ниже), бывший член Московской организации эсэров «Пятницкий» - Навоев, бывший член ученического кружка в Смоленске «Чикильдеев» - Павлов, социал-демократ Бельского кружка «Первый» на самом деле Кетлерова. Нет, господа жандармы, это форменное безобразие, конспирация должна быть… э-э-э… конспиративной!
Год 1913-й, начальник Смоленского ГЖУ полковник Павел Павлович Пухловский подписывает отчёт о расходовании денег на секретную агентуру в сентябре текущего года. В списке секретных сотрудников фигурируют следующие клички: Стрелка № 1 (состоит на службе с 15 февраля 1913 года, освещает цензуру, получает 5 рублей), Стрелка № 2 (20 февраля 1910 года, цензура, 5 рублей), Угнетённый (1 июня 1912 года, социалисты-демократы, 10 рублей), Ёлкин (20 мая 1912 года, железнодорожный служащий, 20 рублей), Великанов (1 сентября 1912 года, социалисты-демократы, 30 рублей), Пятницкий (1 января 1913 года, социалисты-революционеры, 10 рублей, в сентябре получил 15), Перепел (1 января 1913 года, социалисты-революционеры, 10 рублей, в сентябре получил 15), Чикильдеев (20 мая 1913 года, освещает учёный кружок, 25 рублей), Смышлёный (1 июня 1913 года, беспартийные круги, 15 рублей), Вознесенский (1 июня 1913 года, цензура, 15 рублей), Первый (1 сентября 1913 года, социалисты-демократы, 25 рублей). Итого в сентябре на жалование сексотам потрачено 180 рублей, плюс 15 рублей 60 копеек выплачены случайным заявителям и на прочие агентурные надобности. В примечании к ведомости жандармский полковник разъясняет, что по пять рублей сверх нормы выплачены Перепелу и Пятницкому, первому на дорогу по вызову в Смоленск для переговоров по возникшей на Ярцевской фабрике забастовки, второму на поездку по разработке агентурных сведений, полученных от Московского охранного отделения по распространению кружком эсэров прокламаций в деревне Бражниках Гжатского уезда. Из указанных прочих денег, 9 рублей выдано вахмистру Семёну Литвину в возврат за поездку в город Белый для встречи с осведомителем по социал-демократическому кружку (Литвин раньше служил в жандармском пункте города Белый), 5 рублей выдано почтовым чинам, оказавшим услуги по установлению интересующего розыск лица, получавшего письма «до востребования», рубль шестьдесят потрачено на покупку почтовых марок для общения с иногородними секретными сотрудниками и на пересылку денег им же (90 копеек почтовые марки и 70 копеек – пересылка денежных средств). В общем и целом, на секретных агентов в сентябре 1913 года потрачено 195 рублей 60 копеек, что вполне коррелируется с отчётами за другие месяцы года, в апреле, например, на те же нужды указано 185 рублей 55 копеек, при сметной стоимости 150 рублей.
Но вот грянула Февральская революция, которую и Владимир Ильич не особо-то и ожидал. Покинутое здание Смоленского жандармского управления в один, далеко не прекрасный день, озарилось огненным заревом. Некая «дамочка» подожгла архив смоленских жандармов. Много дел сгорело, но похоже, что именно после этого пожара, Временный Городской Исполнительный Комитет выделил людей под руководством члена комитета В.Л. Глинки для разборки оставшейся и повреждённой документации. Уже 19 марта 1917 года в Бюллетене Временного Городского исполнительного Комитета были опубликованы первые результаты этого расследования.
Газета «Смоленский вестник» № 74 от воскресенья 19 марта 1917 года, Бюллетень Временного Городского Исполнительного Комитета, заметка: «Из тайн смоленского губернского жандармского управления»:
«Как у нас уже сообщалось, член городского исполнительного комитета В.Л. Глинка докладывал на днях комитету некоторые данные об организации при смоленском губернском жандармском управлении секретной агентуры, добытые им при разборке уцелевшей части жандармского архива. Данные эти относятся к 1910 году.
В означенном году тайные агенты делились на 4 группы: постоянных секретных сотрудников, «штучников», вольнонаёмных филёров и филёров из жандармских унтер-офицеров. Общий расход на содержание агентуры колебался от 300 до 400 рублей, при чём месячные сотрудники получали от 15 до 40 рублей, «штучники» от 3 до 15 рублей и филёры по 23 рубля жалования и по 15 рублей на расходы.» Не бьётся у нас что-то с отчётом полковника Пухловского. Но если понять, что Пухловский отчитывался только за секретных агентов, не включая в эти документы филёров, которые в отчётах проходили под грифом «Содержание наружнего наблюдения» (жалование вольнонаёмных филёров 80 рублей, ремонт платья унтер-офицерам-филёрам 30 рублей, суточные и расходные деньги 120 рублей в месяц), то всё у нас складывается. Господа из комитета не смогли полностью разобраться в запутанных и повреждённых бумагах царской охранки, бывает. Продолжим чтение газеты…
«…Из постоянных сотрудников наиболее дёшево ценился труд почтальонов, занимавшихся перлюстрацией писем заподозренных лиц. Эти почтальоны носили клички «стрелок» и получали по 5 руб. в месяц. За единичные случайные агентурные услуги сдельная плата также не отличалась особо крупными размерами. Так, некоему «Владимиру», давшему при выходе из тюрьмы адреса и явки в Москву, было уплачено за это 16 рублей; гимназистке, давшей сведения о настроении среди учащейся молодёжи, уплачено 5 рублей; в каторжную тюрьму на агентурные надобности передано 4 рубля, а заявителю Адамскому, «давшему указания о прибывшем лице из прежних «видных деятелей», уплачено за это всего 30 копеек.
В отчётах, посылавшихся в департамент полиции, секретные сотрудники и «штучники» упоминаются под определёнными кличками, теми же кличками означенные лица расписываются и в получении денег. Что касается филёров, то имена их называются в отчётах полностью. Число секретных сотрудников и штучников, работавших в разные месяцы 1910 года в смоленском жандармском управлении, равнялось 33. Из них наиболее крупными были лица, носившие следующие клички: Джек (с.д.), перешедший в Смоленск из московского охранного отделения и получавший в месяц 40 рублей, Ермак (с.р.), получавший 35 рублей (в конце года переехал в Баку), Акрополев (с.д.), Неудачник (с.д.) и Полтавцев (ученические кружки), получавшие по 30 рублей, Ренегат (с.д.) получавший 25 рублей и т.д.
Относительно истинных фамилий секретных сотрудников в сохранившихся бумагах за 1910 год имеются указания на следующих лиц:
1. Белкин Николай Григорьевич – вращался среди соц.-дем. Упоминается под кличкой Акрополев или Акрополист, получал в месяц 30 рублей, жил в Смоленске на Резницкой улице в доме Кадушина;
2. Синицын Андрей Михеевич упоминается под кличкой Машинист, вращался среди соц.-дем., получал 10 руб. в месяц, жил на Ярцевской фабрике (главные ворота, сторожка);
3. Кабашуров Николай Афанасьевич – упоминается под кличкой Стрелка № 3, был почтальоном при рославльской почтово-телеграфной конторе. Получал за перлюстрацию писем 5 рублей в месяц;
4. Рогожин – на эту фамилию посылалось в Вязьму жалование в размере 10-15 рублей в месяц сотруднику, упоминающемуся в отчётах под кличкой Ильинский;
5. Навоев – на эту фамилию посылалось в Гжатск жалование 10-20 рублей в месяц сотруднику Пятницкому, действовавшему среди соц.-рев. Кружков.
6. Мейер – на эту фамилию получал в Рославле вознаграждение штучник Хитрый, вращавшийся среди железнодорожных служащих и соц. дем. кружков.
7. Порецкий – на эту фамилию посылалось на станцию Тёмкино Юхновского уезда вспомогательному сотруднику, упоминаемому под кличкой Писарь.»
Ещё дважды в «Смоленском Вестнике» от 31 марта и от 3 мая 1917 года печатались подобные списки. Рассекречены были: Анненский (Успенский Николай Васильевич писарь 12-й роты 1-го пехотного Невского полка, в мае-июне 1908 года сотрудничал с московским охранным отделением по рославльской группе анархистов. В конце того же года под кличкой «Невский» (офигеть конспирация!) формировал в Рославле среди нижних чинов военный кружок с провокационными целями), Перепел, уличное прозвище «Цыган» (Авдеев Пётр Васильевич, с 1 января 1913 года за жалование 10 рублей в месяц сотрудничал на Ярцевской мануфактуре. Прядильщик по профессии, пользовался популярностью среди рабочих. Родом из мещан города Козельска Калужской губернии. В 1905 году состоял в партии соц. дем. В 1912 году у него был произведён обыск. От себя добавлю: в середине октября 1913 года выбыл из пределов губернии, полковник Пухловский доложил в столицу, что сношения с ним Смоленского ГЖУ прекращены.), Фасоль (5 рублей отправлялись в Рославль на имя Бобовника, «Здравствуйте, я ваша тётя Конспирация!», с 15 мая 1912 года работал по анархистам, в конце года выбыл из сотрудников), Стрелка Ю (в 1912 году деньги посылались на станцию Исаково Юхновского уезда на имя Строгонова), Угнетённый (деньги в Ярцево с 1 июня 1911 года получала некая Дашкеева), Собственный (Рокачевский Николай Иванович, дворянин, Рославль, собственный дом, штучник), Первый (Кетлерова Анна Антоновна, учительница городского училища в Белом), Великанов (Блинова Надежда Фёдоровна, жена смоленского мещанина Николая Демьяновича Блинова, секретный сотрудник с 1 сентября 1912 года, в октябре 1914 года вышла из числа сотрудников, но с 1 ноября 1915 года поступила вновь. Получала 30 рублей в месяц.), Джек (Редькин Фёдор Иванович, служащий в товариществе мелкого кредита, состоял секретным сотрудником по партии с.д. в 1910-1912 годах, получая 40 рублей в месяц. До переезда в Смоленск сотрудничал с московским охранным отделением), Смоленский, он же Бобыль (Осипов Сергей Васильевич, бывший канцелярский служитель Смоленского губернского правления, освещал эсдеков в 1908 и 1912 годах, получал 25 рублей в месяц, в феврале 1909 года был признан незаслуживающим доверия, но затем был лично испытан начальником московского охранного отделения фон Готтеном и по его рекомендации вновь принят в секретные сотрудники), Бриллиантов (Николаев Владимир Фёдорович, смоленский мещанин, сотрудничал с ГЖУ в 1909—10 годах, получая 30 рублей в месяц. Ныне писарь Богородицкого волостного правления), Расторопный (Григорьев Владимир, гжатский мещанин, приказчик в магазине Матвеева в Солдатской слободе. В 1909-1910 годах получал 10 рублей в месяц. В делах Смоленского ГЖУ сохранились полтора десятка карточек наблюдения, заведённых, по агентурным сведениям, агента Расторопный, сам в руках держал), Вяземский (Цвилинев Алексей Никанорович, бывший писарь дорогобужского уездного воинского начальника, в 1909 году получал 35 рублей в месяц. На основании его донесений был ликвидирован кружок Владимира Карелина, Ванды Календо, приказчика магазина Павлова Костюченко. В августе 1909 года исключён из сотрудников за «шантажество»), Ермак (Самойлов Григорий Алексеевич, крестьянин Тамбовской губернии бежавший из административной ссылки, жил по подложному паспорту, работал у медника Киселёвского на Благовещенской улице. С сентября 1909 по октябрь 1910 состоял секретным сотрудником, после переехал в Баку. Получал сперва 30, потом 35 рублей. До переезда в Смоленск состоял сотрудником в Московском охранном отделении. Освещал деятельность партии социалистов-революционеров. От его донесений пострадали: Лейба Могилёвкин, Константин Шупорис, Григорий Ротшильд и другие), Разорённый № 2 (Смирнова Евдокия, совместно со своим гражданским мужем сыном личного почётного гражданина Николаем Григорьевичем Белкиным, он же Акрополис и Разорённый № 1, состояла сотрудницей в 1819 году, получала 15 рублей в месяц освещала эсдеков. 4 июня 1911 года вместе с мужем исключена из секретных сотрудников, как лица, не заслуживающие никакого доверия и склонные к провокациям), Петровский (Селезнёв Владимир Николаевич, бывший ученик гимназии Поливанова в Москве. Был сексотом в петроградском охранном отделении, клички Быстрицкий и Яковлев. В Смоленске пробыл недолго, крутясь вокруг сотрудника «Смоленского вестника» Карелина. В октябре 1909 года сбежал из гостиницы «Франция» не заплатив за номер и похитив по жандармской карточке у номерного пальто), Пятый (Олехнович Виктор Владиславович, слесарь депо станции Смоленск Риго-Орловской ЖД, секретный сотрудник с 1 октября 1914 года до самой революции. По его сведениям ликвидирована группа эсдеков, работавшая при смоленской больничной кассе (Соболев, Кондратьев, Новлянский, Цапенко, Щур). После революции служил милиционером на станции Смоленск, и только в апреле мобилизован).
Зачем Городской Комитет опубликовал эти разоблачения мне абсолютно непонятно. Хотите наказать, так арестовывайте, судите и, как говорится, по делам твоим. А так уж очень похоже на призыв к самосуду. Всё что они постановили по этому поводу: «Настоящий список опубликовать в «Смоленском Вестнике», о Редькине сообщить в ту воинскую часть, где он находится, о Блиновой в гидротехническую организацию города Минска, о Селезнёве уведомить В.Л. Бурцева, борца с секретными агентами полиции, который его разыскивал. И всё, господа мои, больше в этом направлении никаких телодвижений, уж простите, какие-то импотенты от Временного правительства. На местах люди оказались порешительнее. Надежду Фёдоровну Блинову (Великанов) сразу же в мае месяце уволили из гидротехнической организации Минска, и она вернулась в Смоленск. Вот она понимала для себя смертельную опасность и всеми правдами-неправдами пыталась себя обелить, написав в сентябре 1917 года в Совет рабочих и солдатских депутатов прошение аж на четырёх страницах. Блинова очень правдоподобно пыталась уверить новые власти, что она состояла на службе в ГЖУ чисто номинально, никаких сведений не поставляла. Мол, Михаил Михайлович Громыко, после ареста её мужа Николая Демьяновича Блинова в 1911 году за участие в забастовке на фабрике Решетникова в Серебрянке, приложил все усилия, чтобы она не смогла никуда устроится на работу. Дети голодали, муж сидел в тюрьме. А никто из социал-демократов даже не подумал помочь молодой женщине с детьми. Только после её согласия стать секретным агентом, Громыко попросил об устройстве Блиновой в Городскую Управу. Получавшую по ведомости 30 рублей агентшу Блинову, жандармские начальники передавали друг-другу якобы только как источник небольшого, но постоянного дохода. И столь уж убедительно, столь литературно, с надрывом, всё это было написано (Надежда Блинова, кстати, мать известного смоленского писателя-моряка Николая Николаевича Блинова, вот кому её литературный талант передался в полной мере), причём повторное поступление в сексоты было стыдливо опущено, что Губернский комиссар Временного Правительства наложил такую резолюцию на её заявление: «Расследовать по делу Блиновой нечего. Факт сотрудничества с жандармским Управлением не отрицает и Блинова, хотя бы это сотрудничество и было фиктивно. Блинолва требует рассмотреть вопрос по существу и морально снять с нея пятно провокатора. Необходимо создать «совестный суд» и ему передать все дела по провокаторам.» Бумаги Надежды Блиновой были переданы тому самомк присяжному поверенному Глинке, с указанием организовать суд совести. Но демократы-импотенты ничего не успели, грянуло и к власти пришли большевики.
Судя по всему, агент «Великанов» прекрасно знала, как с провокаторами обращаются коллеги по партии её мужа, с котором они, похоже именно на этом фоне и разошлись. Надежда Фёдоровна Блинова (в девичестве Пузыревская) с двумя младшими сыновьями в 1920 году эмигрировала в Эстонию. Вскоре из Прибалтики Надежда с семьёй переехала в Австралию. Из чего, по моему мнению, можно сделать вывод, что далеко не всё чисто и фиктивно у сексота Блиновой с работой на смоленских жандармов. В РСДРП Николай Демьянович, тогда ещё типографский наборщик, вступил аж в 1903 году, в 1907 году 9 месяцев сидел в тюрьме за участие в забастовке почтово-телеграфных работников. Что-то он, видимо, такое понял за женой после публикации бюллетеня в «Смоленском вестнике».
С большой долей вероятности, это Акрополев, он же Разорённый № 1, он же №1-Р:
Белкин Николай Григорьевич (1884)
Дата рождения: 1884 г.
Место рождения: Смоленская обл., Рославльский р-н, с. Корсики
Пол: мужчина
Национальность: русский
Профессия / место работы: Лесничий (1924); Гражданстрой, техник-строитель (1938)
Место проживания: г. Смоленск (1924)
Партийность: беспартийный
Дата расстрела: 21 августа 1938 г.
Аресты
Где и кем арестован: ПП ОГПУ Западной области
Дата ареста: 3 февраля 1924 г.
Осуждение: 20 марта 1924 г.
Приговор: Заключение в предании суду
Дата реабилитации: 6 июня 1994 г.
Реабилитирующий орган: Прокуратура Смоленской обл
Где и кем арестован: УГБ УНКВД Смоленской обл
Дата ареста: 17 февраля 1938 г.
Обвинение: 58 - 2, 8, 11
Осуждение: 25 марта 1938 г.
Осудивший орган: Тройка УНКВД Смоленской обл
Приговор: ВМН (расстрел)
Дата реабилитации: 22 ноября 1956 г.
Реабилитирующий орган: Военный трибунал Московского военного округ
Архивное дело: 4151-с (1924); 1060-с (1938)
Источники данных: Книга памяти Смоленской обл.
Джек:
Редькин Федор Иванович (1882)
Дата рождения: 1882 г.
Варианты ФИО: Маркин Федор Иванович
Место рождения: Рязанская обл., Спасский р-н, дер. Крутицы
Пол: мужчина
Национальность: русский
Профессия / место работы: личное хозяйство в с. Крутицы, крестьянин
Партийность: б/п
Где и кем арестован: ПП ОГПУ Смоленской губернии
Дата ареста: 10 сентября 1925 г.
Обвинение: как бывший секретный сотрудник Московского и Смоленского жандармских управлений
Осуждение: 10 июля 1926 г.
Осудивший орган: Коллегия ОГПУ Смоленской губернии
Приговор: расстрел (сведений о приведении приговора в исполнение нет)
Дата реабилитации: 30 апреля 1993 г.
Реабилитирующий орган: Прокуратура Смоленской области
Архивное дело: 26913-с
Источники данных: Книга памяти Смоленской обл.
Глава 3 Сексоты. Сводка наблюдений
Помимо собственно секретных агентов, при Смоленском губернском жандармском управлении имелся небольшой штат сотрудников наружного наблюдения, которых, с небольшой натяжкой, но тоже можно отнести к сексотам. В сохранившихся документах архива ГЖУ вольнонаёмных филёров упоминается четверо, иногда трое, и филёров из жандармских унтер-офицеров – двое. Итак, что мы можем вызнать про вольнонаёмных:
Шиков Михей Демьянович, крестьянин Смоленской губернии, Рославльского уезда, Хорошевской волости, деревни Бахоревки, родился 5 апреля 1874 года, до поступления на службу филёром служил полицейским урядником с 1 сентября 1903 года. В Смоленском ГЖУ с 1 сентября 1909 года, получает 30 рублей в месяц.
Мочалов Трофим Никитич, запасной младший унтер-офицер 2-го Финляндского стрелкового полка, срока службы 1901 года, из крестьян Вятской губернии, Котельнического уезда, Тороповской волости, деревни Мочаловской, родился 15 апреля 1879 года. До поступления на службу филёром служил с 1 сентября 1905 года по 14 января 1908 года филёром в Пермском охранном отделении, с 1 февраля 1908 года по 1 октября при Енисейском губернском жандармском управлении. В Смоленском ГЖУ с 1 октября 1909 года, получает 38 рублей в месяц.
Наумов Алексей Арсеньевич, сын отставного подполковника, родился в 1891 году до поступления на службу филёром проживал в г. Скерневицы Варшавской губернии, на улице Белянах, в доме Шатковского, при отце.
В Смоленском ГЖУ с 1 апреля 1910 года, получает 30 рублей в месяц. 20 июня 1911 года уволен от службы по болезни и выехал в Варшавскую губернию. С 22 августа 1911 года на вакансию филёра поступил Пётр Васильевич Суставов.
Прокопюк Стефан Иванович, младший фейерверкер 2-й батареи 1-й запасной Артиллерийской бригады, срока службы 1906 года, из крестьян Седлецкой губернии, Константиновского уезда, гмины Ольшанка, села Порохонок, родился в 1884 году, до поступления на службу филёром проживал на родине.
В Смоленском ГЖУ с 1 апреля 1910 года, получает 30 рублей в месяц.
В разные годы, видимо по указанию начальства, в филёрах ходили унтер-офицеры Смоленского ГЖУ Иван Кузьменков, Василий Зорин, Онуфрий Пролиско, служивший ранее в «чёрных гусарах смерти» Павел Концемалов. При назначении на должность филёра унтер-офицер получал от казны 50 рублей на обзаведение гражданским платьем, во время службы помимо своего унтер-офицерского жалования имел ещё 12 рублей расходных денег и 6 рублей в месяц на ремонт штатской одежды.
Так и работали в полном согласии – секретные сотрудники «сливали» информацию курирующему жандармскому офицеру, тот, по надобности, устанавливал наружное наблюдение и о результатах докладывал по начальству, составляя дневник сведений и наблюдения. Хорошо это видно из «Дневника агентурных сведений, доставленных секретным сотрудником с 1-го Января по 1 Апреля 1908 года, Ельнинского Отделения», каковой мы приведём здесь полностью.
Началось оное наблюдение с доноса осмотрщика вагонов Червяковского, каковой 8 декабря 1907 года сообщил начальнику Смоленского губернского жандармского управления следующее:
«…в августе месяце сего 1907 года на квартире Ерохиной замечались неоднократные сигнальные огни, а также в сентябре-октябре, причём в октябре месяце был на квартире взрыв, от которого высыпались все стёкла в квартире, пришлось всем от взрыва выбежать на улицу и ожидать пожара. Но взрыв только тем и ограничился, что были разбиты в квартире стёкла.
Ваше Превосходительство, 3-го декабря в помещении конторы депо, куда пришёл машинист Чекалов за получением своей газеты «Новое время», и там машинист Чекалов сказал, что хорошо присудили Церетели и других присных с ним, на что помощник технического агента Шмаров сказал: «Подлецы и мошенники те, кто присудил таких самых лучших людей, имея в виду Церетели и других преступников, которые обвиняются в преступном покушении в заговоре на жизнь Государя Императора, и он Шмаров считает подобных преступников самыми лучшими людьми ещё и невинными, это всё происходило при машинисте Чекалове, который идёт под присягу в выражении г. Шмарова, в конторе были ещё другие, но только один конторщик депо Григоровский из нашего лагеря, а остальные противники наши. Шмаров, хоть и не аккуратно, посещает собрания революционные, был 25 и 29 ноября на собрании. С большой долей вероятности, можно утверждать, что именно Червяковский и есть агент Движенец.
«Характеристика некоторых лиц, близко стоящих к семье Ерохиных, такова:
1. Сальников Николай, квартирует у Ерохиных, административно высланных на основании ст. 16 положенитя об усиленной охране Губернатором из Тамбовской губернии;
2. Шмаров Николай. Помощник технического агента, недавно перемещён на станцию Строгань. Уволен с Сибирской Ж.Д. за произвольную остановку поезда, в коем перевозилась преступница Спиридонова; по агентурным сведениям, Шмаров остановил поезд с целью освобождения Спиридоновой, по распоряжению революционного комитета;
3. Судейкин-Макаров Никита, конторщик депо Строгань, квартирует у Ерохиных; будучи на станции Раненбург принимал участие во всех забастовках, за что и был своевременно представлен к удалению, как нежелательный служащий.
Начальник Ельнинского отделения Московско-Камышинского жандармского полицейского управления железных дорог»
«1. Время доставления сведений и каким сотрудником: 14 января 1908 года, агент Движенец.
2. У Ерохиных (социалисты-революционеры) 6 января было сборище; кроме обычных посетителей был один из приказчиков магазина Ланина.
3. Кому сообщено и какое сделано распоряжение: продолжается наблюдение, донесено Начальнику Смоленского ГЖУ № 115, сообщено Начальнику Охранного Отделения № 114.
_____________________________________________________________________________________________
1. 17 января 1908 года, Некто (под псевдонимом Некто обозначены случайные заявители)
2. У учительницы Строганского училища, Анфисы Афанасьевны Заостровской, проживающей в посёлке близ станции, в доме Павловича, последнее время стали собираться следующие лица: телеграфистка Скребова, помощник технического агента Шмарёв, счетовод Добронравов, учитель Дмитриев, а иногда Сироткин – все служащие станции Строгань, кроме того там же часто бывает служащая в Смоленской Контрольной Палате и проживающая на станции Строгань, Волкова. В квартире Заостровской поселился около месяца тому назад некий Бешенцев, служивший на военной службе в Черноморском флоте, кажется в Николаеве.
3. Установлено наблюдение в виду связи с квартирой Ерохиных. Донесение Начальнику Смоленского ГЖУ № 115, сообщено Начальнику Охранного Отделения № 114.
_______________________________________________________________________________________________
1. 30 января, Движенец
2. вновь назначенный начальник депо Строгань инженер Цванцигер, Владимир Фридрихов и его семья рассказывали, что собираются путём народных чтений и спектаклей в Строганском училище заняться просвещением слесарей и рабочих. Вся семья Цванцигер социал-революционеры, а старший сын Борис, студент Санкт-Петербургского Технологического Института – боевик, делала сборы для вооружения дружины, попался и сидел в тюрьме.
3. Установлено наблюдение. Донесение Начальнику Смоленского ГЖУ № 115, сообщено Начальнику Охранного Отделения № 114.
_______________________________________________________________________________________________
1. 9 февраля, Движенец
2. 31 января с поездом № 11 Рязанско-Уральской Ж.Д. приехал с Астраханской линии бывший помощник Начальника станции Смоленск Антон Гремяцкий (активный участник забастовок в Смоленске), и на извозчике, с неизвестной дамой (брюнеткой среднего роста, лет 25), уехал в Тюремный переулок, дом Прокушинского, где квартирует его семья. 1 Февраля около 7 часов вечера он был на станции Смоленск Московско-Брестской Ж.Д. во время стоянки поезда № 4, минут 5-10 разговаривал с помощником начальника станции Богдановичем, откуда отправился в собор, а после к себе на квартиру; 2 Февраля в 5 часов вечера был в Губернской Земской Больнице, где у дежурной фельдшерицы Юревич пробыл около двух часов вместе с женщиной-врачом Варгасовой, откуда отправился в театр народного дома, где в антракте разговаривал с помощником начальника станции Кузьминым; 3 Февраля до вечера из квартиры никуда не выходил и с этого времени филёрское наблюдение за ним прекратилось. За это время в его квартиру никто из посторонних лиц не приходил, 9 с поездом № 12 Гремяцкий выехал обратно. Своим бывшим сослуживцам Гремяцкий говорил, что в случае войны с Турцией снова будет всеобщая железнодорожная забастовка, дабы помешать сосредоточению войск.
Примечание: наблюдение велось вследствие полученных сведений, что Гремяцкий приехал для участия в нелегальном съезде.
3. Установлено наблюдение, сообщено Начальнику Охранного Отделения № 114.
_______________________________________________________________________________________________
1. 15 февраля, Движенец
2. Младшие дочери инженера Цванцигер. Гимназистки 5 и 6 класса Смоленской гимназии Елизавета и Наталья при своих поездках в Смоленск в гимназию с ученическим поездом поют революционные песни и подзадоривают к этому молодёжь; принимают участие в пении: сын старшего рабочего Фёдор Пискарёв- ученик 2-го класса ремесленного училища; сын машиниста реалист 2-го класса Цимбалист и его сестра-гимназистка 2-й гимназии Екатерина; сын машиниста Зыкова Михаил-реалист 2-го класса; сын обер-машиниста Гамбургера – реалист 2-го класса; ученики ремесленного училища Лютов, сын рабочего Березовского Андрей – ученик ремесленного училища; дочь машиниста Белоусова Маргарита – гимназистка 2-й гимназии; сын кондуктора Никонова-ученик городского училища. На днях они пели в поезде «Мы жертвою пали в борьбе» и «Вздумал Трепов Царя удивить». Проводник вагонов Сухоруков, услыхав это пение, велел им всем замолчать, а ранее 30 Января проводник Богданов за пение революционных песен выдрал за уши Лютова.
3. Продолжается наблюдение. Донесение Начальнику Смоленского ГЖУ № 115, сообщено Начальнику Охранного Отделения № 114.
_______________________________________________________________________________________________
1. 17 Февраля
2. Семья инженера Цванцигера старается развращать преимущественно детей благонадёжных служащих, говоря, что делает это для того, чтобы уменьшить «кадры черносотенцев». Это им удаётся: они совершенно испортили сына машиниста Зыкова, отличавшегося самыми патриотическими воззрениями, как и его отец, а теперь его ежедневно зазывают к себе Цванцигеры и он там просвещается и уже он поёт революционные песни.
3. Продолжается наблюдение. Донесение Начальнику Смоленского ГЖУ № 115, сообщено Начальнику Охранного Отделения № 114.
______________________________________________________________________________________________
1. 20 Февраля
2. Учитель Строганского училища Иван Яковлевич Дмитриев неоднократно в классе видимо с целью выразить неуважение к Государю Императору рекомендовал писать слова «Государь Император» с маленькой буквы. Учитель этот развращающе действует на учеников, выписывает всё время газету «Товарищ», неоднократно вместе с законоучителем этого училища, священником села Преображенское Николаем Синявским (ходит всегда в красной рясе) возмущались, что правительство не легализует партию народной свободы. Законоучитель Синявский не лучше Дмитриева: он, объясняя в классах Священную историю, говорил ученикам, что эти рассказы сказки, не больше. Сын учителя Дмитриева, ученик того же училища, Борис, взяв однажды палочку, согнул её и сказал: «вот виселица на которой хорошо было бы повесить Государя». Говорил это он среди учеников, очевидно, наслушавшись в доме отца. Дмитриев живёт близ станции Строгань в доме Воробьёва.
3. Продолжается наблюдение. Донесение Начальнику Смоленского ГЖУ № 115, сообщено Начальнику Охранного Отделения № 114.
_______________________________________________________________________________________________
1. 22 Февраля, Движенец
2. в ночь на 21 Февраля в квартире Ерохиных были две еврейки Шагалова, телеграфистка Скребова и сын машиниста станции Строгань Вовженович. Сальников, несмотря на то, что уже не служит на железной дороге и никаких определённых занятий не имеет, всё ещё живёт у Ерохиных и платит за квартиру и стол 54 рубля в месяц. Очевидно, как социал-революционер, получает от своих единомышленников вспомоществование.
3. Продолжается наблюдение. Донесение Начальнику Смоленского ГЖУ № 115, сообщено Начальнику Охранного Отделения № 114.
_______________________________________________________________________________________________
1. 27 Февраля
2. Вчера вечером у Ерохиных были: телеграфист станции Смоленск Риго-Орловской Ж.Д. Миронов, Скребова, Вовженович и Афанасьева – бывшая конторщица станции Смоленск, служащая в настоящее время в магазине Ланина вместе с Прасковьей Ерохиной.
3. Продолжается наблюдение. Донесение Начальнику Смоленского ГЖУ № 115, сообщено Начальнику Охранного Отделения № 114.
_______________________________________________________________________________________________
1. 28 Февраля
2. В доме Рубцова, который выходит углом к Народному Дому, что за Днепром, в квартире еврея лесопромышленника Ноты Шоломова Певзнера часто бывают сборища неизвестных молодых евреев, собираются до 15 человек; у многих из посетителей этой квартиры имеются свои ключи от парадного, так как входя, они не звонят, а сами отпирают и запирают двери. Несколько раз на чердаке этого дома, что видно было через слуховое окно, выходящее на двор, виден был свет, слышно было трение и виден был прерывающийся огонь, как будто производили вспышку. Замечался огонь на чердаке после того, как в квартиру входили неизвестные посетители. Сам Певзнер в квартире почти не живёт, а её занимают его жена и дочь и у них квартирует молодой еврей Эпштейн (ходит в форме технологического института), тот самый, который принимал участие в забастовках в Смоленске и открыто ораторствовал – к нему, видимо, и ходят эти таинственные посетители.
3. Продолжается наблюдение. Донесение Начальнику Смоленского ГЖУ № 115, сообщено Начальнику Охранного Отделения № 114.
______________________________________________________________________________________________
1. 4 Марта
2. 23 Февраля в 6 часов вечера в доме Лактионова в посёлке при станции Строгань в квартире трёх смазчиков Кащурова, Соловьёва (третьего фамилия неизвестна) слышно было пение разных революционных песен, это происходит часто, слышатся женские голоса.
3. Продолжается наблюдение. Донесение Начальнику Смоленского ГЖУ № 131, сообщено Начальнику Охранного Отделения № 132.
_______________________________________________________________________________________________
1. 28 марта
2. предназначенный к переводу в Смоленск из депо Козлова слесарь Александр Греков принадлежит к боевой организации; у него на квартире в Козлове имели убежище его единомышленники и сохранялся шрифт; сам он собирался стрелять в Тамбовского губернатора.
3. Донесение Начальнику Смоленского ГЖУ № 179, сообщено начальнику Козловского отдела 30 марта № 180, сообщено Начальнику Охранного Отделения № 178.
_______________________________________________________________________________________________
1. 29 Марта
2. Сальников (С.Р.) переменил квартиру около 20 марта, поселившись на Козловской горе в доме Черномордика.
3. Донесение Начальнику Смоленского ГЖУ № 181, сообщено Начальнику Охранного Отделения № 182.
_______________________________________________________________________________________________
1. 29 Марта
2. Тот самый Иванов, который был убит во время взрыва на даче Председателя Совета Министров Столыпина, находился в самых дружеских отношениях с сыном еврея Дурнева. Этот еврей-сын вскоре после взрыва скрылся за границу, откуда пишет письма отцу в Смоленск.
3. Донесение Начальнику Смоленского ГЖУ № 183, сообщено Начальнику Охранного Отделения № 184.
_______________________________________________________________________________________________
Глава 4 Вяземское преступное сообщество
Дярёвня, однако… В ней завсегда так, на одном конце чихнёшь, на другом конце тут же скажут: «Будь здоров!», на одном конце, простите, пёрднешь, на другом поморщатся. Вот таким образом молва крестьянская и разнесла по Вяземскому уезду, что почитывают в деревнях запрещённые книжки. И рано или поздно так случилось, что дошли эти сведения и до пристава 1-го стана сего уезда титулярного советника Фёдора Васильевича Соколова. Каковой пристав тут же, как он сам писал в рапорте начальнику смоленских жандармов «…принял усиленный надзор». Выяснилось, что в среде крестьян идут «сурьёзные» разговоры о будущем разделе земли, которые подогреваются чтением различных печатных брошюр. Причём запрещённые книжки крестьянам читал не только простой крестьянин деревни Казулино Алексей Владимиров по фамилии-прозванию Топчеснок, но и сам сельский староста деревни Артёмово Аким Григорьев. Причём по наведённым справкам, сии крестьяне со всех сторон благонадёжны. Но больше выяснить полиции ничего не удалось, имена распространителей нелегальщины остаются в тайне.
Но тут на выручку стражам порядка пришёл потомственный почётный гражданин Николай Павлович Высоцкий, трудившийся писарем в Спас-Неразлучнинском волостном правлении. Есть у меня большие подозрения, что сей почётный гражданин совмещал писарские обязанности со стукаческими, уж больно всё у него гладко было провёрнуто с распространителем нелегальной литературы. Вряд ли он был жандармским агентом, но вот что полицейский, это к доктору не ходи. Высоцкий умудрился выудить у крестьянина Владимирова массу всякой интересной информации. Книжки из Вязьмы в деревню Казулино возит отставной солдат Илья Амплеев, человек порядочно грамотный, много чего в жизни повидавший. Одно время Илья служил швейцаром в самом Санкт-Петербурге, по возвращении на родину работал на фабрике Ельчинского в Вязьме. Умел волостной писарь разговорить собеседника, видимо не обошлось без «казёнки», ибо выболтал Алёшка и то, что Амплеев придерживается явно либеральных взглядов, и даже, «только т-с-с-с-с!», якобы записан в партию социалистов-революционеров. И Высоцкий кинулся к приставу Соколову. За Амплеевым было установлено негласное наблюдение, а писарь получил задачу сдружиться с отставным солдатом и попытаться его разговорить, а также заполучить образцы нелегальной литературы. И, надо сказать. Николай свет Палыч, прекрасно с этим заданием справился. Уже к 17 февраля 1903 года на столе у станового пристава лежали две эсэровские брошюрки «Беседы о земле» и «Ко всему Русскому крестьянству», каковые Амплеев передал Высоцкому под честное слово и страшные клятвы держать всё в тайне. Также писарь договорился с Ильёй, что тот познакомит его с главным распространителем нелегальных книжек в Вязьме, который начнёт снабжать и его, Высоцкого, большим количеством революционных книжек. Конечно, революционеры на это крайне рассчитывали, ведь волостное правление замечательный пункт распределения нелегальщины по всей волости, все крестьяне окрестных деревень идут в волостной центр со своими проблемами, там и волостной суд, и волостной писарь, и оформление различных бумаг, включая паспорта.
19 февраля Амплеев вместе с Высоцким приехал в Вязьму и тут же попал под самый пристальный надзор полицейских агентов. Встретились они с неизвестным молодым человеком еврейской наружности, после чего отправились на представление любительского театра. Топтуны после встречи «сели на хвост» и ему. Позднее пристав Соколов докладывал начальнику Смоленского Губернского Жандармского Управления, что оный молодой иудей большую часть времени праздно шатается по различным чайным, пивным, часто бывает на базарах. Докладывая полученную информацию начальнику жандармов, Соколов указывал, что до особых распоряжений от ГЖУ не стал проводить задержания и обыски на квартирах вышеперечисленных Акима Григорьева, Алексея Владимирова и Ильи Амплева. Хотя имеет точную информацию, что нелегальные брошюры стоят в доме Амплеева на книжной полке у входа в переплёте произведения Мильтона «Потерянный и возвращённый рай». Тут, кстати, становый пристав показал себя наблюдательным и думающим полицейским, объяснив полковнику Громыко, что подобный же переплёт он, Соколов, наблюдал в доме крестьянина деревни Лягушкино Осташевской волости Вяземского уезда Дементия Евтихиева у которого было обнаружено противоправительственное воззвание. Итак, игра началась, наблюдение ведётся, ждём ваших дальнейших указаний.
Ко 2 марта 1903 года на руках у пристава Соколова было около десятка различных брошюр антиправительственного содержания («19 февраля 861 года», «Законы и для чего они пишутся», «Народный герой Качур» и некоторые другие), но имени распространителя так и не удалось выяснить. Зато зафиксирована передача новых антиправительственных книг Амплееву, выяснены некоторые квартиры, в которых бывал тот самый молодой человек, а также назначена встреча на 2 марта для передачи уже Высоцкому нелегальной литературы. 2 марта получает приказ отправиться в Вязьму помощник начальника Смоленского Губернского Жандармского Управления подполковник Михаил Кузьмич Гладышев, о чём он и оставляет «Постановление №1» по делу вяземского преступного сообщества. Надо сказать, что Его Высокоблагородие бумаги переведёт немало, выписывая предписания, составляя рапорты и протоколы, ну да такова служба по государственной охране. В Смоленске уже знают, что в Вязьме в 2 часа дня полицией задержаны двое, назвавшиеся Меером Мордуховым Баевским, сыном слуцкого 2-й гильдии купца 17 лет от роду, проживающим в Вязьме в доме Букина у Смоленского моста и крестьянином Юхновского уезда Покровской волости деревни Панфилова Яковом Васильевым Журавковым, 29 лет, кочегара на фабрике Хохлова, где и имеет квартиру. Если у Журавкова кроме десяти с копейками рублей денег, часов воронённой стали и семи картинок с изображениями Спасителя, Божией Матери и Святых ничего не обнаружили, то у Баевского отобрали помимо двенадцатого номера газеты «Искра», номера газеты «Русское слово» от 27 февраля 1903 года, книжку народной революционной библиотеки № 9 «Царское правительство и рабочий народ», «Власть тьмы» сочинения Льва Толстого, а также письмо до востребования № 136 такого содержания: «Сельди идут ходко, приготовьте ещё». Гладышев, выезжая в Вязьму, имел от Департамента Полиции агентурные сведения о некоем студенте Московского Императорского Университета Тихоне Петровиче Музылёве, который подозревается жандармами в поставках нелегальной литературы из Москвы в Вязьму, на предмет связей с которым он и должен был в первую очередь допросить задержанных в уездном городе Баевского и Журавкова, каковых пока содержали при Вяземском уездном полицейском управлении.
Пока подполковник Гладышев скучал в вагоне поезда по дороге в Вязьму, становый пристав Соколов, заручившись поддержкой пристава города Вязьмы губернского секретаря Адама Иосифовича Пиотровского, в сопровождении обоих жандармских унтер-офицеров Вяземского пункта Кашина и Кузьмянкова, как положено с понятыми провёл обыски на квартире купца Баевского и кочегара Журавкова. Однако, в обоих случаях ничего предосудительного найдено не было, о чём и составлены надлежащие протоколы. 3 марта 1903 года подполковник Отдельного Корпуса Жандармов М.К. Гладышев постановлением своим привлёк к делу в качестве обвиняемых по статье 251 Уложения о наказаниях, задержанных полицией Меера Баевского и Якова Журавкова. Это решение было согласовано с Товарищем Прокурора Смоленского Окружного суда коллежским асессором Владимиром Владимировичем Ведровым. В тот же день были допрошены волостной писарь Высоцкий и Илья Амплеев, причём в присутствии разных прокурорских работников.
Тридцативосьмилетний потомственный почётный гражданин Николай Павлович Высоцкий, православного вероисповедания, объяснил под протокол подполковнику Гладышеву, что он, являясь волостным писарем Спас-Неразлучинской волости Вяземского уезда, в начале февраля текущего 1903-го года услышал от сельского старосты Акима Григорьева, что он почитывает некие запрещённые книжки, которые берёт у крестьянина деревни Казулино Алексея Владимирова. Высоцкий сразу же попросил старосту познакомить его с Владимировым, ибо, по его словам, крайне интересно ему почитать, что пишут революционеры. Через несколько дней Григорьев привёл в волостное правление Владимирова, который, малость позапиравшись, всё же рассказал, что книги ему даёт, под честное слово с возвратом, его однодеревенец Илья Амплеев. Через несколько дней Григорьев отвёз Высоцкого домой к Амплееву. Где тот получил пару брошюр, тех самых, которые были переданы приставу Соколову. Подробно рассказал волостной писарь и о поездке 23 февраля в Вязьму, где в трактире Просвирина они с Амплеевым дожидались некоего молодого человека. Незнакомец назвался Высоцкому «Набоков», долго и придирчиво расспрашивал о прошлой жизни Николая Павловича. Но тот смог войти к нему в доверие, соврав, что был исключён из первого класса духовной семинарии за участие в беспорядках. «Набоков», он же Баевский, опознанный Высоцким 3 марта в Вяземском уездном полицейском управлении, предложил писарю на выбор несколько антиправительственных брошюр, оговорившись, что состоит в партии социалистов-революционеров. На вопрос о последующих поставках литературы, Баевский заставил Высоцкого тут же написать ему письмо «Сельди идут ходко, приготовьте ещё», каковое Высоцкий должен был оставить в Вязьме на почте до востребования. Также писарь вспомнил, что Амплеев при их нахождении в уездном городе, несколько раз заходил в дом Музылёва, но зачем, Николай Павлович так и не смог у него узнать.
Илья Амплеевич Амплеев, рождённый в июне 1876 года (какого числа не помнит), происхождением из крестьян, православный, женат на Домне Александровой, имеет двоих детей 3-х лет и 6 месяцев. От государства получает пенсию в 36 рублей в год за увечье, полученное на военной службе. Служил 10 месяцев в 12 драгунском Стародубовском полку, пока при исполнении служебных обязанностей лошадь не покалечила ему ногу. Грамотный. Братья Амплеева, Михаил и Анисим, живут в той же деревне на своих наделах, сестра Пелагея, девица 50-ти лет проживает при отце их Амплее Сергееве. На первом допросе Гладышевым себя виновным в распространении нелегальной литературы не признал. Незадолго до Рождества Христова в Вязьме у дома Зайцева к Амплееву, читающему афишу, подошёл неизвестный еврей (Баевский), и, заметив, что крестьянин грамотен, предложил прочитать некую книжку, которую вынул из кармана. Брошюра называлась «Воля Царя и воля народная». В деревне Илья не только книжку прочитал, но и передал крестьянину Владимирову. Однако, Амплеев упирал на допросе на то, что он малограмотный и книжку передал Алексею Владимирову для того, чтобы лучше понять её содержание. Через три дня Владимиров вернул книгу, заявив, что она антиправительственная. Илья очень испугался и зарёкся более общаться с Баевским. Книжку Амплеев сжёг в печке, чего никто не видел. Дальше уже подозреваемый противоречит сам себе, ибо, по его словам, он совершенно случайно 12 февраля оказался в трактире Просвирина, где снова встретился с Меером Баевским. Амплеев читать новые книги отказался, но Меер вручил ему парочку, предложив дать почитать кому другому. Так книжки и простояли на полке в доме Амплеева до приезда писаря Высоцкого. Который прицепился, как банный лист к жо... к заднице, дай, мол, почитать те книги, что читал Владимиров. Когда волостной писарь попросил ещё книг, то Амплеев, нехотя, но отправился в Вязьму, где вновь встретился в Баевским. И дальше возил писаря в Вязьму на встречи с Меером, но через силу, так Илюха заявлял. На вопрос о доме Музылёва, Амплеев пояснил, что Баевский говорил ему, что через Ивана Петровича Музылёва можно узнать, где он, Баевский, находится. И Высоцкий и Амплеев в показаниях своих упоминают о встречах Меера Баевского с кочегаром Яковом Журавковым.
При обыске в доме Амплеева пристав Соколов нашёл письмо, писаное на синей бумаге, адресованное Илье от рабочего фабрики Ельчинского в Вязьме Балясникова. В письме оный Балясников предлагает Амплееву действовать энергичнее в плане распространения литературы, но тут же и предостерегает от поспешных знакомств и предложений. Отсюда пристав в рапорте своём Гладышеву делает вывод, что «…Илья Амплеев представляет собой не случайную жертву агитации, а действовал совершенно сознательно…по уговору с другими, подобными ему, лицами…» Пока суть да дело, пристав развил бурную деятельность, и многое вызнал о рабочем Балясникове. По его мнению, сей человек крайне подозрительный. Живёт постоянно при фабрике, водит близкую дружбу с рабочими той же фабрики Акимовым и Головкиным, а также у него в приятелях ходит некто Быков, личность поведения крайне сомнительного. Городовой фабрики Ельчинского Богачёв имеет сведения от крестьянского мальчика Ивана Лукьянова, работающего на фабрике, что в январе некие студенты раздавали на фабрике по секрету какие-то книжки рабочим. Одним из рабочих, получивших книги, считался Степан Фролов из деревни Казулино. Для выявление незаконной литературы пристав вновь использовал агента из крестьян, на сей раз крестьянина деревни Иванова Спас-Неразлучинской волости Фёдора Филиппова, которого и подослал к Фролову. По указаниям Филиппова книга «19 февраля 1861 года» была изъята полицией дома у Степана Фролова, о чём пристав Соколов и докладывал жандармскому подполковнику.
«ПОСТАНОВЛЕНИЕ № 8
1903 года марта 14 дня в г. Вязьме, я Отдельного Корпуса Жандармов Подполковник Гладышев, рассмотрев настоящее дознание, нашёл:
1) что из показаний свидетелей унтер-офицера Кузьмянкова и волостного писаря Высоцкого усматривается, что 2 сего марта, в трактире в доме Просвирина, обвиняемый Журавков в разговоре с Высоцким о способе приобретения для чтения запрещённых книжек, которыми его снабжал молодой еврей (Баевский) между прочим добавил, обращаясь к Высоцкому: «если вы сумеете сбыть те книжки, тогда мы познакомим вас со студентами Пашиным и Музылёвым»;
2) что свидетельница Анна Фишер в показании своём высказала, что в содержимую ей в городе Вязьме пивную лавку, в субботу 1-го марта сего года в десятом часу вечера явился студент Пашин вместе с неизвестным ей евреем, который по предъявлению признан ею Менделем Баевским;
3) что при допросе обвиняемый Баевский отверг своё знакомство с Пашиным;
4) что допрошенный 13 сего марта Пашин, не отвергая своего знакомства с Баевским, категорически отрицает своё посещение с ним когда-либо пивной Фишер, каковое обстоятельство, дважды удостоверенное свидетельницей Фишер, даёт основание заключить, что совместное посещение Пашина с Баевским этой пивной вечером 1-го марта было условием для нелегальных совещаний, иначе нет причин Пашину скрывать это посещение;
5) что из произведённого приставом 1-го стана Вяземского уезда Соколовым расследования видно, что Пашин в последнее время имел тесное сношение с обвиняемым Баевским, а потому, принимая во внимание, что бывший студент Пашин принимал непосредственное участие в распространении в Вяземском уезде воспрещённых изданий, направленных к ниспровержению существующего государственного строя, по соглашению в Товарищем Прокурора Смоленского окружного суда В.В. Вёдровым, постановил:
бывшего студента Георгия Афанасьева Пашина привлечь к настоящему дознанию по обвинению в преступлении, предусмотренном 251 статьёй Уложения о наказаниях, допросив его по настоящему делу в качестве обвиняемого.
Подполковник Гладышев
Товарищ Прокурора Вёдров»
Двадцатичетырёхлетний сын титулярного советника Георгий Афанасьевич Пашин, холостой, православный, освобождённый от воинской повинности по слабости зрения, ныне проживает в имении господина Лопатина в Вяземском уезде, где работает репетитором, свою причастность к распространению нелегальной литературы в Вязьме и Вяземском уезде полностью отрицал. Знакомство с Меером Баевским водил, но ни 1-го марта, ни в какой-либо другой день, с оным Баевским пивную госпожи Фишер не посещал. Никого из рабочих с фабрики Ельчиннского не знает, равно как и крестьянина деревни Казулино Амплеева. Со студентом Тихоном Музылёвым знаком, но после отъезда его в Москву в дом к нему не заходил и старшего брата его Ивана не знает. Никаких посылок из Смоленска или Москвы никогда не получал. По присланным из Московского отделения по охране общественного порядка сведениям, студент физико-математического факультета Императорского Московского Университета Георгий Пашин участвовал в студенческих беспорядках в 1899 и 1901 годах. 9 февраля 1902 года студен Пашин присутствовал в здании Университета на незаконной сходке, откуда был в числе других удалён принудительным порядком, за что и был подвергнут шестимесячному тюремному заключению. По ВЫСОЧАЙШЕМУ ПОВЕЛЕНИЮ освобождён 22 июля 1902 года. Учебным начальством Пашин исключён из числа студентов без права поступления в другие высшие учебные заведения и с воспрещением ему всякой преподавательской деятельности. 18 июля 1902 года ВЫСОЧАЙШИМ повелением Георгию Афанасьевичу Пашину запрещено в течении одного года проживать в Москве.
К 16 марта жандармский подполковник Гладышев смог, то ли добрым словом, то ли добрым словом и тяжёлым кулаком, но смог-таки склонить к сотрудничеству со следствием крестьянина Илью Амплеева и рабочего фабрики Ельчинского Семёна Пискарёва. Пташки запели и у следствия появилась масса новых подозреваемых. Как рассказал Пискарёв, на квартире у еврейского учителя Моисея Шульгина в доме Карякина по Щепочкину переулку с преступными целями собирались студенты Георгий Пашин, Тихон Музылёв и брат его Иван, Мендель Баевский и рабочие с фабрики: Иван Балясников, Василий Илларионов, Степан Пискарёв, Григорий Сергеев, Василий Акимов и Иван Матвеев. Также в этих встречах принимал участие и Илья Амплеев. Факт неоднократных сборищ, чтений и разговоров до позднего времени подтвердили домовладелец Александр Александрович Карякин и его дочь Прасковья. В начале марта Шульгин уехал из Вязьмы неизвестно куда, отговорившись тем, что его срочно вызывают родители. Илья Амплеев на новом допросе «вспомнил», что к распространению нелегальной литературы его подбил Иван Балясников, который как-то ему похвастался, что уже как два года занимается «такими делами и это никому не известно». Балясников и познакомил Амплеева с еврейским учителем Шульгиным, ввёл в его квартиру в доме на Щепочкином переулке. Тихона Музылёва Илья Амплеев звал читать в свою деревню на Масленицу, но тот отговорился, что приедет к нему на Пасху и привезёт «что почитать». Также по воспоминаниям Амплеева, Музылёв говорил, что на Святках в 1902 году ездил в деревню к Василию Илларионову. 18 марта Амплеев признал себя виновным в участии в сообщество по свержению существующего государственного строя и под протокол раскаялся в этих своих проступках. Также Илья клятвенно обещал более никогда не сближаться с вредными в политическом отношении лицами и стараться выдавать их при всякой с оными встрече. Похоже, смоленские жандармы заполучили нового информатора, а то и провокатора. По согласованию с прокурорским надзором подполковник Гладышев переквалифицировал дело по части 2-й статьи 250-й Уложения о наказаниях и привлёк в качестве обвиняемых всех вышеперечисленных фигурантов. Студента Тихона Музылёва и Моисея Антоновича Шульгина объявили в розыск. Иван Музылёв все предъявленные ему обвинения отрицал, знакомство с Пашиным, Шульгиным и рабочими фабрики Ельчанинова не подтверждал, встреч с крестьянином Амплеевым не имел. А вот Мендель Баевский, под давлением свидетельских показаний, свои ответы Гладышеву немного изменил. Виновным себя он так и не считает, но бывшего студента Пашина знает, он был у него, Баевского, репетитором по математике. 1 марта вечером заходили в пивную Фишер, просили налить пива, но вредная еврейка отказала им по случаю позднего времени. Пашин познакомил Баевского с евреем-учителем Моисеем Шульдинером, у которого Мендель также брал уроки математики. Куда уехал из Вязьмы оный Шульдинер, Баевский знать не знает.
За камерами Георгия Пашина и Ивана Музылёва в Вяземской тюрьме было установлено постоянное наблюдение. Жандармский унтер Макаров докладывал полковнику Громыко, что 17 марта в его дежурство Пашин стал перестукиваться с Музылёвым. На руках у унтер-офицера имелась специальная азбука, по которой он пытался понять, что передают друг другу заключённые. Получилось выяснить не так уж и много, но Пашин по нескольку раз простучал не очень хорошо освоившему «тюремную азбуку» Музылёву «нас предъявляют», «выдали», «я перевожусь в Смоленск». 25 марта начальник тюрьмы штабс-капитан Александр Емельянович Пурин представил товарищу прокурора Вяземского участка Смоленского окружного суда четыре записки, выброшенные политическим арестованным Баевским в форточку камеры срочному арестанту Леону Архипову. Записки предназначались для передачи еврею Либке в часовой магазин. Архипов в тюрьме состоял хлебопёком и иногда выходил в город в сопровождении надзирателя. В записках Мендель Баевский в иносказательной форме обращается к своим товарищам и просит их «прибраться» и «вымыть полы». 13 апреля арестант Архипов, идущий из мучной лавки мещанина Колесникова с мешком муки в тюрьму, был остановлен неизвестным евреем, который за 25 копеек просил передать хлебный шарик арестанту Баевскому. Архипов отдал сей шарик начальнику тюрьмы, который найдя в нём записку, передал оную товарищу прокурора. Изучив все записки, подполковник Глыдышев решил, что далеко не все фигуранты дела известны правоохранителям и постановил приказать вяземскому уездному исправнику выяснить адресатов записок Баевского.
25 марта 1903 года в Москве жандармский поручик Устинов снял показания со студента Императорского Московского Университета Тихона Петровича Музылёва. Двадцатидвухлетний студент отрицал своё знакомство с рабочими фабрики Ельчинского, но подтвердил, что Менделя Баевского знает уже года 2 со времени, когда занимался тот с его братом. Еврейского же учителя Моисея Шульгина (Шульдинера) Тихон не знает. С Пашиным знаком ещё с гимназии, часто встречал его в Москве. Своё участие в преступном сообществе с целью свержения государственного строя студент Музылёв не признал, также отказался признавать и своё участие в каких-либо сходках на квартире Шульдинера в Щепочкином переулке. Две брошюры 12 февраля 1903 года, как утверждал Тихон, были переданы Илье Амплееву совершенно случайно. А присутствовали ли при этом Иван Музылёв и Баевский студент вспомнить не смог. Эти книжки в Москве передал ему на хранение один знакомый, которого Музылёв не знает по фамилии, а знает только в лицо. Но забрать не забрал, и книги вместе с Тихоном уехали в Вязьму. Хранились они на книжной полке в доме матери Музылёва и передал он их Амплееву по его просьбе, совершенно не зная, что это запрещённая литература. Никаких других запрещённых к обороту в Российской Империи книг он, Тихон Петрович Музылёв, никогда в руках не держал. На Рождество этого года был в Вязьме и ни в какие деревни не выезжал. Как поручик Устинов не бился, объяснить, кто передал ему брошюры, Музылёв не смог. Знает лишь, что это студент Московского Университета, но на каком факультете и на каком курсе учится, Тимофей не в курсе. Видел этого человека лишь несколько раз на улице в Москве и в студенческой столовой. В общем и целом, вертится наш студент, что твой уж на сковородке, пытаясь выгородить и себя, и своих знакомых. Не мудрствуя лукаво поручик Устинов по согласованию с товарищем прокурора Московского Окружного Суда А.А. Поляковым заключил вяземского мещанина Тихона Петровича Музылёва под стражу до конца следствия в Московскую Губернскую тюрьму, о чём и было составлено соответствующее постановление, копия которого направлена начальнику Смоленского ГЖУ. Как докладывали из Московского отделения по охране общественного порядка начальнику смоленских жандармов, 13 февраля 1902 года студент Тихон Музылёв был арестован за подстрекательство своих товарищей к уличной демонстрации и агитацию за продолжение студенческих волнений, и провёл за решёткой около полутора месяцев. Особое Совещание при Министре Внутренних Дел зачло ему этот срок за наказание, и 29 апреля 1902 года Музылёв был освобождён. Также по сведениям полиции Музылёв участвовал в беспорядках в Университете в 1901 году, за что был временно уволен из Университета и удалён из Москвы.
«М.В.ДСЕКРЕТНО
Вяземский уездный исправникГосподину Помощнику Начальника Смоленского
«14» апреля 1903 годаГубернского Жандармского Управления
№ 68 Подполковнику Гладышеву
г. Вязьма
На отношение от 28 марта за № 192, имею честь уведомить Ваше Высокоблагородие, что письма арестованного еврея Баевского из тюрьмы передавались через арестанта Архипова еврею Хаиму-Лейбе Абрамову Агранат, 17 лет, сыну часового мастера Абрама Агранат, магазин которого на торговой площади.
Хаим Агранат состоит в дружбе с сыном сапожника Самуилом Мордуховым Шлидманом, 21 года. Близко их отношения проявлялись тем, что оба эти молодых человека оставались наедине в часовом магазине Абрама Агранат далеко за полночь, с запертыми дверьми и ставнями в то время, когда Абрам Агранат уходил на ночь в свою квартиру.
Хаим Агранат и Самуил Шлидман находились также в близких отношениях с евреями Шульдинер и запасным рядовым Гофманом, выбывшими из Вязьмы, сей последний в Оршанский уезд Могилёвской губернии. Установить имя-отчество Гофмана не представляется возможности, а так как предполагается, что он после праздников возвратится в Вязьму, почему я и замедлил с настоящим сообщением.
Исправник А.П. Рудольф»
Не только в Вязьме идут следственные действия, по Могилёвской губернии рыскучим барсом мечется штабс-ротмистр Могилёвского ГЖУ Савицкий, напавший на след Моисея Антоновича (Нотовича) Шульгина (Шульдинера). 15 апреля Савицкий в местечке Ляды, где получает от станового пристава сведения, что искомый учитель временно уехал в Горки для обучения местных еврейских детей. Топнув ногой, позвенев шпорами, штабс-ротмистр, видимо для себя самого, пишет постановление, что должен немедленно отправиться в местечко Горки для исполнения требования Помощника Начальника Смоленского ГЖУ. Жандармскому офицеру пятьдесят с лишком вёрст не крюк, 16 апреля Савицкий уже в Горках, но… Шульдинер как чувствует, что за ним идёт охота, местный полицейский надзиратель сообщает жандармскому штабс-ротмистру, что буквально вчера-позавчера учитель Моисей Нотович уехал в неизвестном направлении. И негласно сведения были добыты самые противоречивые, то ли в Ляды уехал учитель, то ли в Оршу. А некоторые утверждали, что вовсе даже в Вязьму. Куда теперь скакать-ехать-бежать могилёвскому жандарму?
24 апреля 1903 года подполковник Гладышев с товарищем прокурора Вёдровым и приставом Вязьмы произвёл обыск в часовом магазине Абрама Агранат. Ничего запрещённого среди вещей часовщика не нашли, но были изъяты две фотографические карточки. На одной из которых, по словам Лейбы Агранат, запечатлены Моисей Шульдинер и Гофман, а на другой сам Лейба Агранат и его знакомый Самуил Шлидман. В тот же день под протокол были сняты показания с арестанта Леона Романовича Архипова. Тот подробно рассказал, как договорился с Баевским о передаче записок в часовой магазин Аграната, сколько записок он передал Лейбе, сколько получил от него в хлебных шариках для передачи арестанту Баевскому. Ознакомившись с этими показаниями, двадцатиоднолетний часовой мастер Лейба Агранат, иудейского вероисповедания, сын безземельного крестьянина Монастырщенской волости Мстиславльского уезда Могилёвской губернии, холостой, запираться не стал. Он подтвердил, что получал и писал записки арестованному Менделю Баевскому, но объяснил это личной приязнью и сочувствием к арестованному. Также выяснилось, что записки от Баевского предназначались ученику Вяземской гимназии Менделю Рису, каковому Лейба их и передавал. Моисея Шульдинера Агранат знает, но только как преподавателя игры на флейте, у которого он брал несколько уроков. Студентов Пашина и Музылёва Лейба Агранат не знает. О противоправительственной деятельности всех вышеназванных фигурантов часовому мастеру ничего не известно.
25 апреля жандарм Гладышев добился полного признания своей вины от Ивана Балясникова. Из показаний Ивана Павловича Балясникова: «Желая дать чистосердечные показания, о чём я подал заявление, объясняю. Осенью прошлого года, ещё до снега, месяца не помню, на фабрике Ельчинского, где я работал, стала появляться подпольная литература среди рабочих этой фабрики. Однажды я заметил, что рабочий Василий Сафронов Бодунов читал какую-то книжку. Заметив, что она запрещённая, я просил почитать эту книжку у Бодунова который, передав её мне, предложил отправиться с ним на сходку по Щепочкиному переулку в квартиру какого-то еврея Моисея Антоновича. Спустя некоторое время, месяца и числа не помню, я, вместе с Бодуновым и рабочими той же фабрики Василием Ларионовым и Лаврентием Лебедевым отправился в квартиру этого еврея Моисея Антоновича (Шульдинера). Пришли мы туда часов в восемь вечера. Там находился, кроме хозяина квартиры Шульдинера, рабочий Григорий Сергеев, а затем явились Соломон Ефимов Бухтер – еврей студент и Пашин, тоже студент, а затем пришёл ещё какой-то молодой человек, одетый в пальто, которого я не знаю.
После праздников Рождества Христова прошлого года я пригласил бывать на этих сходках крестьянина Илью Амплеева и первый раз он был в квартире Шульдинера вместе со мной. Я участвовал на этих сходках раз семь, восемь. Кроме перечисленных лиц там бывали студент Тихон Музылёв, еврей Баевский и Иван Музылёв, которого я видел на сходке один раз. Я бывал не на всех сходках, так как таковые происходили и без меня. Когда мы собирались в квартиру Шульдинера, то двери запирались на крючок, и никто из посторонних лиц туда не входил. На этих сходках постоянно читали по очереди Шульдинер, Тихон Музылёв, Пашин, Баевский, Бухтер и неизвестный мне молодой человек, о котором я говорил выше. Читали обыкновенно о беспорядках на фабриках среди рабочих, о малоземельстве крестьян, о помещиках, у которых следует отбирать землю и отдавать её крестьянам, так и статьи, направленные против существующего государственного строя. После чтения происходили разговоры об устройстве кассы взаимопомощи среди рабочих, с целью оказывать товарищам поддержку деньгами, если они будут уволены с фабрики». Также сообщники поклялись не выдавать никому информацию о сходках и преследовать тех, кто умышленно или нет проболтается о своих товарищах по нелегальным собраниям. Дальше в протоколе Балясников уже явно рассказывал под прямую диктовку жандармского подполковника. Что, мол, только теперь он понял, что собираясь в квартире Шульдинера, они создали преступное сообщество, направленное на изменение существующего государственного строя в Российской Империи. Студенты, по показаниям Балясникова, привозили и раздавали нелегальные книжки, эти издания имелись у Амплеева, Сергеева, Акимова и Ларионова. Рабочие распространяли запрещённые книги на фабриках Ельчинского и Хохлова, но, когда узнали, что Баевский арестован, сожгли всю запрещённую литературу. Под конец, сознавшись в своих политических заблуждениях, Балясников дал подписку Гладышеву, обещая сообщать обо всём незаконном, что станет ему известно.
А круг подозреваемых всё расширялся. 26 апреля была допрошена проживающая в Вязьме дочь рославльского 2-й гильдии купца Берта Львовна Гиммельштейн. Она показала, что Моисея Шульдинера она не знает, однако с Менделем Баевским знакома с детства. Ивана Музылёва знает плохо, а вот Тихон Музылёв прошлым летом занимался с ней латинским языком. Всё, что смог ей предъявить Гладышев, это внесение денег в помощь малолетним дочерям Василия Акимова – Александре и Авдотье. Но вывести Гиммельштейн как главного организатора сего сбора жандарму не удалось. С Берты Львовны (Лейбовны) была взята подписка о невыезде из Вязьмы до окончания следствия по делу. Постановлением от 26 апреля изменили меру пресечения и Лейбе Агранату вместе с гимназистом Менделем Рыссом (Рисом). За активное сотрудничество со следствием Агранат был выпущен из тюрьмы под гласный надзор полиции, а несовершеннолетний Рысс отправлен под надзор родителей. К началу июня сломался и Мендель Баевский, признал своё участие в Вяземском преступном сообществе и в противоправительственной деятельности, за что, к тому времени уже ставший генерал-майором Михаил Михайлович Громыко, назначил ему залог в одну тысячу рублей, до внесение которого Мендель должен был содержаться в вяземской тюрьме. В тот же день Громыко, изучив показания Василия Акимова и Василия Овчинникова, объявил ещё одним соучастником антиправительственного сообщества рабочего спичечной фабрики Ельчинского крестьянина Василия Бодунова, каковой и привлёк вышеозначенных Акимова и Овчинникова к сходкам на квартире Шульдинера. Следующим постановлением начальника смоленских жандармов за Бодуновым установлен особый надзор полиции. Как вы заметили, дорогой читатель, почуяв запах наград за раскрытие антиправительственного сообщества, к делу подключился и сам начальник Смоленского ГЖУ Громыко.
Так оно и продвигалось это расследование, бабка за дедку, внучка за бабку, жучка за внучку. После допросов Бодунова, с которым, кстати, вышла частая в те времена непонятка (в паспорте из Хмарского волостного правления Ельнинского уезда он был указан, как Василий Григорьевич Иванов, а назывался по фамилии Бодунов, по каковой и проходил по документам Ельнинского уездного воинского начальника), появился новый фигурант – полоцкий еврей Абрам Эйдельсон, каковой и был объявлен в розыск. Василий Овчинников подтвердил, что встречал на сходках в квартире Шульдинера личность, похожую по приметам на Эйдельсона. Залог за Менделя Баевского был установлен постановлением от 3 июня 1903 года, а уже 4 июня в Смоленское ГЖУ явился слуцкий 2-й гильдии купец Иосель-Меер Мордухов Баевский и внёс 20 пятидесятирублёвых казначейских билетов. Копию постановления о внесении залога выдали старшему Баевскому, Менделя выпустили из тюрьмы под надзор полиции, определив ему местом жительства уездный город Вязьма Смоленской губернии.
«Постановление № 44
1903 года Июня 5 дня в г. Смоленске я, Отдельного Корпуса Жандармов Генерал-Майор Громыко, рассмотрев настоящее дознание «о вяземском преступном сообществе», организовавшемся в городе Вязьме, в половине 1902 года, нахожу, что организаторами упомянутого сообщества были – бывший студент Георгий Пашин, домашний учитель-горецкий мещанин Моисей Шульдинер (до сего времени не разысканый) и студент Тихон Музылёв. Ближайшими их пособниками были евреи Баевский, Бухтер и Эдельсон, которые при общем участии вовлекли в преступное сообщество рабочих фабрики Ельчинского – Василия Овчинникова, Ивана Матвеева, Илью Амплеева, Григория Сергеева, Ивана Балясникова, Степана Пискарёва, Василия Бодунова, Василия Акимова, при соучастии которых распространялись книги антиправительственного содержания и устраивались периодические сходки в квартире Шульдинера для чтения и пропаганды социал-революционных идей. Заканчивая дознание и разрешая вопрос о мере пресечения в отношении обвиняемых, привлечённых к настоящему дознанию, по соглашению с Товарищем Прокурора Смоленского Окружного Суда И.И. Чижёвым постановил: меру пресечения в отношении бывших студентов Пашина и Музылёва – содержание под стражей – оставить в прежней силе; Менделя Рысса оставить под ответственным надзором родителей; кр. Василия Акимова, уклонившегося от сознания, и, по словам Бодунова, завязавшего первым знакомство с руководителями сообщества, освободить под поручительство с денежною ответственностью в размере ста рублей и до представления поручительства содержать под стражей; Василия Овчинникова и Ивана Матвеева освободить из-под стражи и отдать под особый надзор полиции; в отношении Менделя Баевского, Якова Журавкова, Ильи Амплеева, Ивана Музылёва, Ивана Балясникова, Степана Пискарёва, Григория Сергеева, Василия Бодунова, Лейбы Аграната и Берты Гиммельштейн сохранить принятые против них меры пресечения: в отношении Баевского залог в тысячу рублей, в отношении Гиммельштейн – подписку о не отлучке с места жительства, а в отношении остальных – особый надзор Полиции. Моисея Шульдинера, Соломона Бухтера и Абрама Эйдельсона, по обнаружении их места жительства и предъявлении обвинения в преступлении, предусмотренном 250 статьёй Уложения о наказаниях, заключить под стражу.
Отдельного Корпуса Жандармов генерал-Майор Громыко
Товарищ Прокурора Чижёв
Итого в сём дознании пронумерованных прошнурованных и казённою печатью припечатанных сто девяносто восемь (198) листов.
Отдельного Корпуса Жандармов генерал-Майор Громыко».
Итак, смоленские жандармы свою работу выполнили, «антиправительственные элементы», пусть и не в полном составе, предстали перед судом. Моисей Шульдинер, судя по всему, сумел скрыться от царской охранки, как и Соломон Бухтер. Оный Соломон уже с зимы 1903 года слушал лекции в Бернском университете, студентом которого был. Охранное отделение смогло перехватить несколько писем из Москвы в Берн к Бухтеру от неизвестного автора, но, как мне думается, не такой Соломон был дурак, чтобы возвращаться в Россию. Иногда его имя связывают с беспорядками 1905 года в Вязьме, но мне кажется, что нашего студента путают с Менделем Баевским. Вот уж кто отметился 19 октября по полной.
19 октября 1905 года в храме Илии Пророка была совершена служба - молебен в честь объявленного 17 октября этого же года высочайшего манифеста о даровании населению политических прав. В городском общественном саду после полудни собралась публика преимущественно из учащейся молодежи. Рабочие депо ст. Вязьма Московской – Брестской железной дороге, принесли укрепленный на древках украшенный национальными флагами и зеленью портрет Государя Императора Николая II, который поставили возле эстрады, где собралось музыканты. Появились флаги: черный с надписью: «Слава павшим в бою за свободу», белый и красные с надписями: «Да здравствует конституционная Россия!», «Да здравствует социал – демократия!» и др..
Пока часть публики находилась в Ильинской церкви, где служился молебен, молодежь стала укреплять около эстрады принесенные флаги, расправляя их так, чтобы со стороны можно было читать надписи на них. В это время Мендель Баевский подошел к древкам, на которых был укреплен потрет государя, и потрясая древки, закричал: «Долой этого дурака! Не надо нам самодержавнейшего!» В портрет из толпы полетели комья грязи, а молодежь стала бросать клочки порванного портрета вверх, а затем затоптали их ногами.
Когда в след за этим, по окончании молебна, молящиеся вышли из церкви, толпа, дожидавшаяся в саду, взявши флаги с надписями, открыла шествие и, пройдя вокруг сада, направилась по Московской улице, где к ним присоединились офицеры расположенной в городе Вязьме горной батареи: поручик Курдюков и прапорщик Кошкин, которые во главе толпы направились к местной тюрьме и освободили двух политических и всех уголовных. Из освобожденных политические – Шеварцман, Цигельман и четыре подследственных скрылись, а остальные возвратились в тюрьму. По некоторым данным Мендель Баевский с помощью родителей, ещё бы папа купец как-никак, смог уехать в США.
Тихон Петрович Музылёв и Георгий Александрович Пашин были сосланы в Архангельскую губернию, Музылёв до 1906 года, а вот срок ссылки Пашина мне узнать не удалось. Не завидна судьба и некоторых рабочих с фабрики Ельчинского. 21 мая 1937 года Илья Амплеевич Амплеев, на тот момент безработный был арестован 4 отделом УГБ УНКВД Западной области и по приговору тройки УНКВД Западной области 8 сентября 1937 года расстрелян. Иван Павлович Балясников, член ВКПб, рабочий Вяземской спичечной фабрики «Зарница», в 1929 году был арестован Вяземским окружным отделом ОГПУ и приговорен к одному году лишения свободы. Что припомнили Балясникову с Амплеевым, то ли связь с эсэрами, то ли, всё-таки, сотрудничество с жандармами, кто знает? Мендель Рысс имел проблемы в Вяземской Императора Александра Третьего гимназии Смоленского земства, был назначен на отчисление, но всё же умудрился окончить полный курс вышеназванной гимназии в 1908 году. Дважды подавал документы на зачисление на филологический факультет в Московский Императорский университет. Мендель Рысс скончался в 1936 году и был похоронен в Москве на Востряковском кладбище (квадрат 48-2, ряд 22, участок 485).
Газета «Смоленский вестник» номер от 18 марта 1906 года. «Вчера около 3 ½ часов дня на Большой Вознесенской улице выстрелом из револьвера был убит помощник начальника местного жандармского управления подполковник М.К. Гладышев. По полученным нами сведениям, обстоятельства, сопровождавшие убийство, заключаются в следующем. Подполковник Гладышев, закончив свои занятия в жандармском управлении, в четвёртом часу шёл к себе домой на Верхне Пятницкую улицу. Когда он от Ильинской церкви завернул за угол и прошёл Дворянский пансион, помещающийся на Большой Вознесенской улице, злоумышленник, догнавши его выстрелили в него сзади из браунинга, а затем, бросив оружие, повернулся назад и побежал. Господин Гладышев смертельно раненый, имел достаточно сил, чтобы выхватить из кармана револьвер и произвести вслед убегавшему два выстрела, оба не достигшие цели. Очевидцы, находившиеся неподалёку от места происшествия, передают, что покойный даже крикнул громко два раза «держи!» Тем не менее стрелявший, никем не задержанный, успел повернуть на Малую Вознесенскую улицу и затем где-то исчез, что ему было легко сделать, в виду нескольких имеющихся здесь глухих переулков и малолюдных улиц. Раненый Гладышев пробежал за преступником всего около 30-35 шагов и упал у крыльца здания Дворянского пансиона, откуда его тотчас же подняли уже находящегося в агонии и перенесли в самый пансион, причем ещё дорогой на лестнице раненый скончался. По заключению двух немедленно вытребованных врачей, смерть последовала или вследствие поранения сердца или скорее – вследствие разрыва раненой лёгочной аорты. Последнее предположение кажется вернее, так как у покойного всед за нанесением раны хлынула кровь изо рта. О происшествии был немедленно оповещён господин полицмейстер и сообщено судебному следователю по важнейшим делам.
Между прочим, нам сообщили, что, хотя Большая Вознесенская улица не из людных и на ней никого, особенно, в послеобеденное время не бывает, однако в момент совершения преступления стоял на углу улицы недалеко от Дворянского пансиона извозчик, который, увидев происшедшее, вероятно в испуге, стегнул по лошади и скрылся. Этого извозчика также звал господин, фамилия которго пока не известна, проходивший по Большой Вознесенской улице от памятника 12-го года и очевидно намеревавшийся сесть на извозчика и погнаться за преступником. Последнего во время его бегства заметили и ещё несколько лиц, как например на Малой Вознесенской улице кучер П.П. Рачинского, почтальон, курьер одного из присутственных мест и другие, но все они не пытались задержать преступника, так как не знали почему он бежит, а выстрела на этой улице с Большой Вознесенской не было слышно. Приняты энергичные меры к розыску преступника.»
А губернский город Смоленск насквозь продували ветра первой русской революции. Уже двадцатых числах марта на улицах города появились отпечатанные на гелиографе прокламации партии социалистов-революционеров «По делам вашим воздастся вам…» Эсэры извещали смолян, что по решению Северо-западного комитета партии социалистов-революционеров 17 марта 1906 года в Смоленске был приведён в исполнение смертный приговор помощнику начальника губернского жандармского управления полковнику Гладышеву. Приговор исполнен членом летучего отряда боевой дружины. Гладышев был казнён как гнусный палач рославльских крестьян. В январе 1906 года по доносам помещиков жандармский офицер приказал перепороть всех мужчин Коровенской волости от 15 до 60-ти лет. За это и был приговорён.
Михаил Михайлович Громыко продолжал свою службу в Отдельном Корпусе Жандармов, ушёл в отставку в звании генерал-лейтенанта в 1910 году. За время своей службы как в Русской Императорской Армии, так и в Корпусе Громыко был награждён орденами:
Св. Станислава 3-й степени 1872
Св. Анны 3-й степени 1880
Св. Станислава 2-й степени 1890
Св. Анны 2-й степени 1897
Св. Владимира 4-й степени 1902
Св. Владимира 3-й степени 1905
Председатель Смоленского отдела Союза Русского Народа, член Совета Монархических Съездов. Недолго ему пришлось наслаждаться покоем и вознёй с внуками, грянула революция. На 1918 год генерал-лейтенант Громыко председатель военно-полевого суда Астраханской армии. Далее его следы теряются.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге