Шурка

Глава 1Шурка

Есть такая поговорка: «Скрипучее дерево живёт долго», — это про моего отца. Несмотря на раны, полученные в Великой Отечественной войне, мой отец прожил долгую жизнь. Ему было восемьдесят лет, когда он умер. Он пережил своего младшего брата и сестру, на десять лет пережил свою жену.

В его жизни было много всяких событий: и хороших, и плохих. Война стала неотъемлемой частью его юности, а стало быть — и всей жизни. А ведь юность никогда не забывается. Отец был интересным и талантливым рассказчиком.

Книга прозы "Шурка" — это сборник рассказов, который я написала, опираясь на собственную память, удерживающую значительную часть воспоминаний отца о его детстве и войне.

Посвящается моему отцу, инвалиду Великой Отечественной войны Иванову Александру Степановичу

1

Шурка очнулся от невыносимой боли в голове, с трудом открыл глаза. Было темно и... тихо. Сильно хотелось пить. Совсем рядом кто-то глухо стонал. «Наверное, раненый», — подумал Шурка.

Боль в голове мешала сосредоточиться, ныла затёкшая спина, он хотел пошевелиться, но тело его не слушалось. Почему-то сильно пахло лекарством, и этот запах назойливо лез в горло и вызывал тошноту. «Идёт бой, почему так тихо»? — думал Шурка. Он не понимал, почему он лежит и не может двигаться, почему вокруг темно и тихо. Только что все гремело вокруг и от взрывов закладывало уши. Мысли путались в его больной голове, рассыпаясь на отдельные отрывки, не имеющие логической последовательности.

«Я убит»? — ужасом пронеслось в голове Шурки. От этой мысли ком сдавил горло. Стало душно. Шурка закрыл глаза. Мыслей уже не было, бездонная пустота. Голова кружилась и была мутная, как после доброй кружки водки. В ушах шумело, и Шурка потерял сознание.

Сколько времени он так пролежал, неизвестно, но когда снова открыл глаза, то прямо перед собой увидев потолок с одиноко висевшей посредине лампочкой. Опустив взгляд ниже, Шурка увидел большое окно, через которое в комнату пробивался едва различимый голубоватый свет, который, проникая все дальше в глубину комнаты, окрашивал воздух голубой дымкой.

«Светает», — машинально подумал Шурка.

Он хотел поднять голову, чтобы осмотреться, но она почему-то не поднималась, будто была приколочена гвоздями. Руки и ноги не шевелились, он их и не чувствовал, как будто бы их и не было вовсе. Неподалеку кто-то застонал. Шурка хотел крикнуть, позвать на помощь, но издал только хриплый звук, похожий на рычание. Испугавшись собственного голоса, он замолчал. В отчаянии повел глазами по сторонам, чтобы хоть кого-то увидеть, и этот кто-то должен помочь ему. Его лихорадочный взгляд наткнулся на стены большой комнаты, когда-то выкрашенной белой известью, а теперь серые стены зияли коричневыми проплешинами из-за осыпавшейся и вытертой побелки. Вся комната заставлена плотными рядами коек, на которых лежали перевязанные бинтами люди. «Госпиталь», — догадался Шурка. Вот откуда этот назойливый запах лекарства, который уже давно мучил его. «Ранен», — молнией пронеслась мысль.

От осознания того, что он находится в госпитале, что вокруг него люди и к нему всё равно кто-то подойдёт, что он не останется лежать один в этом жутком одиночестве, Шурке стало легче.

Так, успокоив сам себя, он ещё раз обвёл глазами комнату. Вокруг стало достаточно светло и лишь золотистые сполохи лучей на стенах напоминали о рассвете. «Начинается новый день», — подумал Шурка.

Он лежал на кровати, укрытый серым солдатским одеялом, недвижимый и бессловесный. Его блуждающий взгляд снова наткнулся на знакомую лампочку. Она была засижена мухами и припорошена пылью.

Шурка старался ни о чем не думать. Так будет легче, решил он. Но ничего не думать не получалось. Волной нахлынули воспоминания о последнем бое.

Он вспомнил весь этот страшный день, свист пуль и грохот от рвущих землю взрывов. В одно мгновение воспоминание пронеслось во всё ещё болевшей Шуркиной голове. Он помнил, как в окоп, где находился его взвод, упал снаряд. Совсем рядом, только протяни руку. Взрыв болью пронзил уши, ослепил глаза. Горячий поток воздуха рухнул на Шурку и швырнул его, точно щепку, высоко вверх. Всего один миг, но он успел увидеть, как вместе с ним поднялись в воздух: земля, орудия, фрагменты человеческих тел. Всё произошло так быстро, что Шурка действительно только увидел, он не успел даже испугаться, а потом он уже ничего не помнил.

Шурка лежал, смотрел в потолок невидящими глазами, и запоздалый страх сжал молодое сердце, а щёки обожгли молчаливые слёзы. Шурка плакал не столько от нахлынувших на него воспоминаний о прошедшем бое, сколько от своей беспомощности. Он уже понял, что ранен, но неподвижность тела пугала его, вызывала ужас.

«Как же я вернусь домой неподвижным бревном? Кому я буду нужен?» Шурка лежал и плакал о своей загубленной юности, о жизни, которая только началась, но уже, как он думал, закончилась. Он еще не знал, что очень многие не вернулись после этого боя. Ему повезло — он остался жив. Но осколок от взорвавшегося в окопе снаряда, пробив каску, крепко засел у него в голове.

Он не знал и того, что от ранения потерял сознание и что земля, поднятая вместе с ним в небо, опустилась назад и засыпала его в окопе. Она словно похоронила израненное, истекающее кровью, но еще живое тело бойца. Только после боя его вытащили из земли и отправили в госпиталь. Наплакавшись и обессилив, Шурка подумал: «Скорее бы уже утро. Проснутся люди, будут ходить, разговаривать».

Он не знал так же и того, что уже несколько недель борется за жизнь. Не знал, что даже врачи списали его в мёртвые. Но сражаться и бороться Шурке было не привыкать.

Война для него началась еще в 1940 году на финской земле. Туда перебросили часть, в которой он проходил срочную службу. Уже пять лет Шурка беспрерывно воюет.

Спустя время он узнает о том, что его полуживого перевозили из госпиталя в госпиталь все дальше и дальше от линии фронта, все ближе и ближе к родной земле.

И вот, наконец, после стольких бессознательных дней, Шурка очнулся. Только что ему хотелось, чтобы проснулись люди, чтобы увидели его, такого одинокого и жалкого, чтобы подошли к нему, пожалели или просто поговорили. Теперь он никого не желал видеть. Эта большая с облезлыми стенами комната и эта пыльная лампочка раздражали его. Жить не хотелось.

— Что, очнулся, милок? Значит, будешь жить, — внезапно услышал он приятный женский голос с чуть заметной хрипотцой.

От неожиданности Шурка вздрогнул.

Увлёкшись своими печальными думами о жизни и смерти, он не заметил, как к нему подошла средних лет женщина в белом стареньком халате и белой косынке, из-под которой смешно выбивались колечки волос с проседью.

Она склонилась над кроватью, поправляя сбившееся одеяло, обдав Шурку обволакивающим, чарующим запахом женщины, нет, не запахом мамы, с детства знакомым, а другим, еще не знакомым ему запахом чужой женщины, волнующим своей неизвестностью, а потому притягивающим. В этот запах удивительным образом вплелись: запах мыла и лекарства, запах свежести и йода. От нахлынувшего волнения Шурка зажмурился.

Нет не эта, уже немолодая женщина, хотя еще достаточно привлекательная, вызвала бурю волнения в душе Шурки, а именно запах, обдавший его волнами вместе с размеренно и заботливо двигавшимися руками. Ему казалось, что этот запах исходит откуда-то оттуда, из далекого прошлого. Он воспринимался как символ жизни, от которого он отвык.

А женщина, не замечая Шуркиного смятения, продолжала говорить своим хрипловатым голосом, поправляя подушку.

— Ну вот, а врачи говорили, что ты не жилец. Ошибались они. Все ошибаются, на то мы и люди, чтобы ошибаться, — продолжала она, как бы стараясь оправдать неутешительный диагноз врачей.

Шурка оправился от волнения, реальность постепенно вернулась к нему, и он стал прислушиваться к словам спасительницы. Немногое, что он мог еще делать — это смотреть, слушать и думать. «Хоть это не отняла у меня проклятая война», — с ненавистью подумал он.

— Вот сделали тебе операцию, вытащили осколок из головы. Теперь, соколик, пойдёшь на поправку. Поставим тебя на ноги.

После слов «поставим на ноги» глаза у Шурки дрогнули и он с удивлением и интересом посмотрел на женщину.

— Да, да, не удивляйся, — заметив немой вопрос в глазах собеседника, продолжала она. — Поставим на ноги. Главное, нужно в это верить. Будешь верить, всего добьёшься, а не будешь верить, так и останешься лежать деревяшкой.

Так начался новый день и новая жизнь для Шурки.

Бой, в котором он был ранен, остановил привычную военную жизнь, и она, как маленькая речушка, наткнувшаяся на преграду, остановилась, замерла, как бы раздумывая, куда пробивать новое русло, чтобы снова течь и течь, ускоряя свой бег.

Потекли для Шурки нескончаемо долгие месяцы лечения. В госпитале он встретил и окончание войны.

Женщина, которая подошла к Шурке в самый тяжёлый для него миг отчаяния и которая вселила в него веру в выздоровление, стала для него поистине добрым ангелом. Она была медицинской сестрой и звали её странным именем — Изольда Карловна. В госпитале называли её еврейкой. Она прониклась жалостью к молодому парализованному пареньку и окружила его особенной материнской заботой. Приносила из дома и стелила чистую постель, подкармливала домашней едой. Делала всё, чтобы поставить на ноги. И ведь поставила же! Домой Шурка приехал на своих ногах. К тому времени его мама переехала жить в другое село к дочери, у которой погиб на войне муж.

В этом-то селе, сама ещё не зная и не ведая того, уже ждала его черноволосая красавица украинка, молодая учительница истории с красивым именем Евгения. И потом уже она будет долгие месяцы учить его разговаривать. У них появятся трое детей — два сына и дочь. И потечёт жизнь дальше и дальше в заботах, в труде, в радости и горе.

Но через всю жизнь Шурка пронесёт в сердце благодарность медсестре со странным именем Изольда Карловна, которая искренне и от чистого сердца подарила ему новую жизнь и новое имя. В госпитале, с лёгкой руки Изольды Карловны, Шурку стали называть Сашкой. А в селе, в которое он приедет после госпиталя, где женится и будет жить, его станут называть Сашей, а позже — Александром Степановичем.

Начнётся для него новая жизнь с молодой женой, в новом селе и с новым именем. Больше никто и никогда не называл его Шуркой. И только мама, его старенькая мама, так и будет называть его Шуркой. И это имя звучало теперь, как отголосок боя, который изменил Шуркину жизнь.

Вот только закончившаяся война так и не оставит своего бывшего воина и будет приходить к нему по ночам в кошмарных снах, в которых он до конца своей жизни останется солдатом.

Но это были всего лишь сны, которые заканчивались с рассветом.