Шах да мат, да и под доску! Исторические заметки

"Шах да мат, да и под доску!" О шахматной игре в Древней Руси

«Шах да мат, да и под доску!»

(О шахматной игре в Древней Руси)

Одной из любимейших забав в Древней Руси была игра в шахматы. В шахматы играли все — князья, бояре, воины, купцы, женщины и дети. Об этом свидетельствуют археологические находки, письменные источники и фольклор. В былинах умение играть в шахматы даже приравнивается к богатырской доблести. Чем же была для наших предков шахматная игра — простой забавой, занятием для ума в часы досуга или чем-то большим?

Обратимся к письменным источникам. При всей популярности шахмат на Руси, игра эта, наравне с игрой в кости, до XVIв. была запрещена церковью, как азартная, «бесовская» игра. Так в Новгородскую Кормчую — свод церковных и светских законов XIIIв. был включен любопытный документ, названный «Святительское поучение новопоставленному священнику», в котором, в частности, говорится: «Ни почитай возбраненных книг, или доселе чему научился еси, неведомые словеса, чары и лечьбы, коби или игры, дивы творя баснии звягомых, лекы и шахматы имети да ся останеши, ни коньнаго уристания не зри»1.

То есть, человек, избранный на должность священника, должен был кроме всего прочего отказаться от азартных игр, к которым отнесены и шахматы. Запрет на игру в шахматы пришел на Русь из Византии. За игру в шахматы священнослужителя даже могли лишить сана. В Паисиевском сборнике (конец XIV— начало XVв.) прямо говорилось: «Аще кто от клирик или калугер, или епископ, или прозвитер, или диакон играет шаматы или леки, да извержеться сана. Аще дьяк или простец да примут епитемью 2 лета 10 хлебе и 10 воде… а поклона на день 200, понеже игра та от беззаконных халдей, жрец бо идольскии тою игрою пророчествовашет о победе ко царю от идол, да то есть прельщенье сатанино»2.

По всей видимости, светские русские люди мало обращали внимания на эти запреты. Археологи при раскопках многих русских городов находят шахматные фигуры во всех хронологических слоях, начиная сXIв. К примеру, в Новгороде на одном только Неревском раскопе число шахматных фигурок возрастало с каждым новым культурным слоем. Так, в слое 70-80-х годовXIIIв. шахматы найдены на территории трех усадеб, столетие спустя, в 50-70-х годахXIVв., они обнаружены уже в пяти домовладениях, а в начале XVв. — почти в каждой из 10 раскопанных усадеб. Трудно себе представить, что все жители этих усадеб отбивали по 200 поклонов каждый день, отмаливая грех шахматной игры. Видимо, церковь была в силах следить лишь за священниками, не рискуя лишать любимой игры светских людей.

Заметим, что кара, предусмотренная Новгородской Кормчей для священников-игроков, объяснялась вполне практичными соображениями. Новгородцы хранили свое особо ценное имущество и товары в церквях — в специальных подвалах и пристроях. Священнослужители отвечали за сохранность этого имущества. Увлеченный азартной игрой поп мог проиграть не только свое имущество, но и вверенное ему на сохранение добро прихожан. А тот факт, что в шахматы могли проиграть все свое состояние, подтверждается старинными русскими пословицами, к примеру: «Дожили до мату: ни хлеба про голод, ни дров про хату». Более того, в былинах нередко закладом становилась «голова» одного из игроков, то есть, в случае проигрыша он попадал в кабалу, в холопство. Для попа это означало подрыв не только его авторитета, но и авторитета всей церкви, представителем которой он был для горожан.

Современному человеку может показаться странным, что шахматы в средневековой Руси считались азартной игрой, наравне с костями. Одна из старинных русских рукописей так и озаглавлена: «Еже кто не помышляше грех быти во играх шахмотных и протчих костарных играх».

Вспомним, что церковнослужители считали, что шахматная игра произошла «от беззаконных халдей, жрец бо идольскии тою игрою пророчествовашет о победе ко царю от идол, да то есть прельщенье сатанино». То есть, шахматная партия в языческие времена была способом гадания перед битвой — кто победит.

Такое гадание, вероятно, было известно и в христианской Руси. В одной из поздних былин сохранилось упоминание шахматной игры русских богатырей перед сражением с врагами:

На том раздольище чистом поле

Собиралось тридцать богатырей без одного,

Сидят молодцы в белом шатре;

В белом шатре белополотняном,

Сидят молодцы, забавляются,

Играют в шашки-шахматы,

Во тыи велеи золоченыя3.

Возможно, для богатырей игра в шахматы была не просто забавой, но своеобразным гаданием-разминкой перед битвой.

А теперь представим себе современную шахматную партию. Хорошие игроки могут играть часами, продумывая варианты своих ходов. Едва ли в древности цари или военачальники стали бы ждать несколько часов, пока жрецы доиграют партию в шахматы и скажут, наконец, проигрыш ждет войско или победа.

К тому же, реальные военные действия во многом зависят от удачи, неожиданности, а не только от умелого стратегического расчета. Следовательно, можно предположить, что жрецы играли в шахматы как-то иначе, по иным правилам, отличным от тех, по которым играют современные люди. Письменные источники указывают на то, что в древние времена кроме фигур в шахматной игре использовались и игральные кости. Шахматы в Древней Руси относили к азартным «костарным играм». Ведь азартной игру делает не только денежная ставка, но, в первую очередь, элемент удачи, везения или невезения. Именно такой азарт добавляли в шахматную игру кости.

Наиболее подробно шахматная игра описана в былине «Михайло Потык»4. Герой былины предлагает сыграть в шахматы царю Вахрамею Вахрамеевичу:

— А я слыхал — скажут, ты охоч играть

Да в доски-те шахматны,

А в дороги тавлеи золоченые,

А я-то ведь еще уж также бы.

Поиграем-ко во доски мы шахматны,

В дороги тавлеи золоченые…

Как этот царь Вахрамей Вахрамеевич

Охоч играть во доски-те шахматны,

А в дороги тавлеи золоченые,

Всякого-то ведь он да поиграл,

Как тут-то себе он ведь думает:

«А надо б мне молодца да повыиграть!»

Обратим внимание, как герои называют шахматную игру: «Поиграем-ко во доски мы шахматны, В дороги тавлеи золоченые…» Получается, что в Древней Руси на шахматной доске играли «тавлеями». Но в XVI-XVII вв. тавлеями на Руси называлась пришедшая с Востока игра в кости. Так, в сборнике XVI в. «Пчела» среди нравоучительных наставлений читаем упрек в адрес игроков: «Тавлеи и шахи у многих из вас обретаемы суть, книг же ни у кого, разве у малых»5. Игра, известная в Древней Руси как тавлеи, в настоящее время называется нарды или трик-трак. Правила нардов отличаются от шахмат, ход игры зависит во многом от броска игральных костей. Следовательно, можно предположить, что объединение в былине тавлей и шахмат в одну игру произошло именно из-за наличия и в той и в другой игре игральных костей. «Тавлеи золоченые» былины — это одновременно и шахматные фигуры, и игральные кости. Если проводить аналогию с нардами, то от броска костей зависела либо очередность ходов в шахматной партии, либо число ходов, которые мог сделать один игрок подряд.

Проследим далее за шахматным поединком Михаила Потыка и царя:

Как наставили дощечку-ту шахматну,

Начали они по дощечке ходить-гулять.

Михайлушко ступень ступил — не доступил,

А другой как ступил, сам призаступил,

А третий что ступил — его поиграл…

Так в три хода герой былины выигрывает партию. Но царь предложил Михаилу сыграть еще раз:

Наставили тут доску-то шахматну,

Как начали они тут ходить-гулять

По той дощечке по шахматной.

Как тут Михайлушко ступень ступил — не доступил,

А другой ступил, сам призаступил,

А третий-то ступил, его й поиграл.

Вновь Михаил выигрывает партию, но по традиции царь предлагает ему сыграть в третий, «остатний» раз:

Остатний раз наставили дощечку тут шахматну.

Тут Михайлушко ступень ступил — не доступил,

А другой-то ступил, сам призаступил,

А третий как ступил, его и поиграл.

Все три раза Михайло выигрывает партию с трех ходов. Едва ли это просто былинный принцип троичности. Если предположить, что герои бросали кости перед каждым ходом, и от результатов этого броска зависело, к примеру, переходит ход к противнику или остается за игроком, то мат в три хода становится реальностью.

Можно расшифровать ход игры следующим образом: первый ход Михайло «не доступил», то есть не дошел до фигур противника. Например, он мог вывести слона, ферзя или коня из-за линии своих пешек.

Второй ход — «сам призаступил» — то есть объявил шах — поставил свою фигуру так, чтобы следующим ходом срубить короля противнику. При этом он должен был вторгнуться в «строй» фигур противника, даже срубить одну из них (например, срубить слоном прикрывающую короля пешку).

Предположим, что при бросании игральной кости, если выпадало 1,2 или 3, то право следующего хода переходило к противнику, а если 4,5 или 6, то ход оставался за игроком. В таком случае вероятность трех ходов подряд будет ½*½*½ = 1/8.

Если ход оставался за игроком только при выпадении 5 или 6, то тогда вероятность трех ходов подряд будет: 1/3*1/3*1/3 = 1/27.

Если ход оставался за игроком только при выпадении 6, то тогда вероятность трех ходов подряд будет: 1/6*1/6*1/6 = 1/216.

Чаще всего после одного двух ходов подряд ход переходит к противнику. Поэтому «призаступить» — вторгнуться в строй противника, объявив королю «шах» на втором подряд ходу это большой риск. Если ход после этого перейдет к противнику, то он безнаказанно срубит вторгшуюся в его ряды фигуру, что существенно уменьшит в дальнейшем шансы «призавтупившего» на победу.

Учитывая вышесказанное, становится понятным, почему подобная рискованная манера игры приравнивается к богатырской доблести. В ряде былин герой три раза подряд, играя в подобной манере, выигрывает партию в которой ставкой является его жизнь. Таким образом он демонстрирует то сочетание четкого расчета с отвагой и удачливостью, которое позволяет ему побеждать и в реальном бою.

В былине «Чурила и Катерина» приведено краткое описание трех шахматных партий:

Садился Чурила играть с ей во шахматы:

Еще раз-то он играл да ю поиграл,

Еще другой-то играл да ю поиграл,

А третий-то раз ей и ступить не дал6.

То есть, в третий раз Чуриле настолько везло, что ход ни разу не перешел к Катерине.

Богатый материал для анализа древнерусской шахматной игры дают различные варианты былины о Ставре Годиновиче. В древнейшем сборнике былин Кирши Данилова в былине «Ставер-боярин» есть такое описание шахматной игры:

Стал с ним в шахматы играть

золотыми тавлеями.

Первую заступь заступовали —

И ту посол — поиграл;

Другую заступь заступовали —

и другую заступь посол же поиграл;

третью заступь заступовали —

шах да мат, да и под доску!7

Как считает И. М. Линдер8, в данном кратком описании шахматной игры «заступь» означает не один ход игрока, как в подробных вариантах, а партию целиком. По традиции герои былин играют три партии — в сокращенных вариантах былин — три «заступи».

Но не всегда в былинах сохранялась традиция троичности, порой герои играют всего одну партию:

Садилися к столу они дубовому,

Приносили им доску шахматну.

Как Владимир князь стольно-киевский,

Он ступень ступил, да не доступил,

Он другой ступил, да переступил,

А третий раз да она впросак попал.

А молодой гость да грозен посол,

Обыграл он князя Владимира9.

В данном отрывке словосочетание «ступень ступил» буквально означает «сделал ход».

Одну «пробную» — проверочную партию играет переодетая мужчиной жена Ставра — Василиса Микулишна — с игроками князя Владимира в еще одном варианте того же былинного сюжета:

Говорит на то-де солнышко Владимер-князь:

— Я накину на тебя службу тяжелую:

С моими с игроками поиграть сперва,

Как во ти еще во пешецьки, во шахматы;

Как обыграешь ты моих-ле игроков еще,

Я отдам тогда тебе Ставра, отдам безденежно.

Говорит на то Василей-от Иванович:

— Я бы знал-ле ваши замысли княженецкия,

Я бы брал с собою людей ноньце уценыих,

Как маленько с измалешка я, Васька, игрывал.

Принесли ноньци-де пешецки точеныя,

Принесли-де как дощецьку да позолочену,

Ой как стали они играть в пешки-ле, шахматы,

Говорят они игроки нонь княженецкия:

— Ты ходи же нонь удалой доброй молодец,

Ищэ ты-ле Василей сын Ивановиць.

Как которой накликат, тот наперед ступат.

А как идут нонь игроки нонь княженецкия,

Как ступили они во пешецьки, во шахматы,

Как ступил ноньце Василей сын Ивановиць,

А другой-де раз ступил, да им ходу не дал,

А во третей раз ступил, дак их с доски сгонил10.

Здесь ход шахматной партии становится понятным только при допущении в игру костей. Причем игральная кость не используется при определении того, кому первому ходить: «Как которой накликат, тот наперед ступат». А вот далее по ходу игры игрок может «ступить», то есть двинуть свою фигуру несколько раз подряд. Возможно, после каждого своего ходя он бросает игральную кость, чтобы определить — остается ли за ним ход или переходит к противнику.

Со второго хода удача полностью на стороне Василисы Микулишны (Василия Ивановича): «другой-де раз ступил, да им хода не дал», то есть, право следующего хода остается за Василисой. Следующий ход снова остается за ней и она выигрывает партию — «во третей раз ступил, дак их с доски сгонил».

В данной былине все шахматные фигуры называют «пешками». Известно, что шахматы на Руси назывались «шашечной игрой» в XVIII веке и в XIX веке. В руководстве по шахматной игре XIXв. читаем, что «у каждого игрока 16 шашек»11. Следовательно, термин «шашки» в былинах более поздний по сравнению с древним термином «тавлеи».

Исследователь шахматной игры на Руси И. М. Линдер, проанализировав былинные упоминания шахматной игры, предположил, что «Когда певцы говорили: „во тыи тавлеи золоченыя“, то имели в виду игру с шахматной доской, к тому же золоченой». По мнению исследователя, былинное выражение «Играют в шашки-шахматы, Во тыи велеи золоченыя» означает «играть фигурами (шашками) на досках (тавлеях, велеях) в игру, именуемую шахматами»12. Однако при внимательном прочтении былинных текстов становится видна ошибочность такого перевода. Так в том же сборнике Кирши Данилова в былине «Садков корабль стал на море» купец Садко берет с собой в Морское царство самые дорогие ему вещи — гусли и шахматы:

И скоро Садко наряжается,

берет он гусли звончаты

со хороши струны золоты,

и берет он шахматницу дорогу

со золоты тавлеями,

со темя дороги вольящеты13.

А теперь переведем этот отрывок на современный русский язык. Шахматница — это коробка для фигур, аналогичная современным шахматным доскам-коробкам. Далее в былине сказано, что Садко «садился на шахматницу золоту», что подтверждает нашу трактовку.

Вальящетые золотые тавлеи — это резные позолоченные шахматные фигуры. В этом термине на Руси произошло объединение и шахматных фигур (в поздних былинах — шашек) и игральных костей (собственно тавлей).

Таким образом, в былинах наблюдается некое смешение понятий — шахматные фигуры называют то «шашками», то «тавлеями». Но даже в поздних былинах можно найти доказательство наличия в шахматной игре кроме фигур еще и игральных костей. К примеру, в былине «Добрыня и Василий Казимирович»:

Говорит ему царь Батый:

— Ах ты гой еси, Василий сын Казимирович!

Есть ли у вас таковы умильны игроки:

Поиграть бы во тавлеи во вальящеты?

— Ах ты гой еси, Батый царь!

Я не знал, право, охоты твоей царской,

Не знал охоты твоей боярской:

Не брал из города умильных игроков;

А надеюся на Спаса, на Пречистую,

На матушку на божию богородицу,

Надеюсь на братца на названного,

На молода Добрыню Никитича:

С ималехонька Добрынюшка тешился,

С малыми ребятами игрывал…

Кликнули Добрыню Никитича,

Подернули столы белодубовые,

Раздернули тавлеи вольящеты.

Первую тавлеюшку царь ступил,

Другую тавлеюшку Добрыня Никитич млад,

Третью тавлеюшку царь ступил,

Четвертую Добрыня Никитич млад:

Больше царю ступить некуда,

Та игра была поиграна14.

Если предположить, что «тавлеи» в данном тексте — это просто фигуры, то получается, что Добрыня выиграл партию, сделав всего два хода, что просто невозможно. Но если предположить, что выражение «тавлеюшку ступил» означает не просто одно перемещение фигуры, а несколько перемещений подряд, с бросанием игральных костей, до тех пор, пока ход не перейдет к противнику, то столь быстрое завершение партии становятся реальным.

Было не четыре поочередных хода. Было четыре серии ходов. В каждой серии — тавлее — могло быть несколько ходов подряд. Игрок ходит, бросает кость. Если бросок удачный — следующий ход тоже его. Потом опять бросок кости. И так до первого неудачного броска кости — «тавлеи». После неудачного броска игральная кость — «тавлея» переходит к другому игроку. Начинается его «тавлея» — серия ходов с игральной костью в руке.

Умение не просто играть в шахматы, но и постоянно выигрывать, в былинах представлено как богатырская доблесть. Если при игре в кости выигрыш зависел целиком от удачи, то в шахматах элемент удачи сочетался с игрой ума. Ум и удачливость — вот достоинства русского богатыря, которые ценились на Руси наравне с силой и ловкостью.

На Западе в конце XIV века Регенсбургский католический собор официально снял запрещение на шахматы. Игра была признана необходимым элементом рыцарского воспитания. Можно предположить, что католическая церковь изменила свое отношение к шахматам только после изменения правил игры. С «шахматного поля» были удалены игральные кости. Шахматы из азартной игры превратились в игру ума, способствующую развитию мыслительных способностей человека, дающую представление о тактике и стратегии, что было особенно важно для рыцарей.

Однако сохранился источник, в котором описаны правила шахматной игры с применением игральных костей. Это были так называемые «Четыре сезона». Впервые этот тип игры упоминается в «Книге Игр» испанского короля Альфонса X и датируется 1240 годом. Играть в игру могли одновременно четыре человека. Каждый из игроков олицетворял собой четыре времени года, четыре стихии и четыре настроения человека. Зеленый — весна, воздух и возбуждение Красный — лето, огонь и гнев Черный — осень, земля и меланхолия Белый — зима, вода и хладнокровие. То есть, это явно были отголоски какого-то древнего ритуального гадания. По правилам игры «Четыре сезона» перед тем, как сделать ход, каждый игрок бросает кости. Какая цифра выпадет, та фигура и ходит.

Игра «Четыре сезона». Миниатюра XIIIв.

На Руси правила игры в шахматы со временем тоже претерпели изменения. В XVI-XVIIвв. шахматы уже не преследуются церковью, в них играют все сословия — начиная с великого князя, а впоследствии — царя. Любопытно, что в поздних былинах шахматы называют немецкой игрой:

Проходили тут за столички добовые,

За тее ли скамеечки окольные,

Начинают играть во шашки-шахматы,

Во тее ли во игры во немецкие.

Так тут король Ботиян Ботиянович

Залагал сою бесчетну золоту казну.

Молодой Добрынюшка Микитинец

Залагал он своево добра коня…15

Или вот еще один пример:

А играли мы с тобою в шашки-шахматы,

Да во тее ли илеи во немецкие…16

Слова «Игры немецкие» или «илеи немецкие», несомненно, означают, что герои былин играли в шахматы по правилам, принятым на западе. Само древнерусской слово «тавлеи», как видим, со временем забылось. Лишь по традиции исполнители былин повторяют этот термин в искаженном виде в значении «шахматные фигуры».

О том, что на Руси приняли западноевропейские правила шахматной игры, свидетельствуют иностранные путешественники, посетившие Московию в XVI-XVII веках, а так же западные дипломаты, оставившие записки о пребывании русских посольств в Италии и Франции. Проанализировавший все эти источники И. М. Линдер сделал вывод, что «Ни в одном из отзывов не сообщается о каких-либо существенных различиях между правилами игры русских шахматистов и принятыми тогда правилами во Франции, Италии и других западноевропейских странах»17.

Можно достаточно уверенно предположить, что в Древней Руси существовали профессиональные игроки в шахматы, зарабатывающие этой игрой себе на жизнь. Так в одном из вариантов былины «Ставр Годинович» в дружину Василисы Микулишны входили «тридцать молодцев да стрельцов», «тридцать молодцев да шахматчиков», «тридцать молодцев да гусельщиков». То есть, умение играть в шахматы представлено в былине как профессия, наравне со стрелками и гуслярами.

В другом варианте того же сюжета также упоминаются профессиональные игроки в шахматы:

Спроговорит Владимир стольне-Киевской:

Ай же, дородний добрый молодец!

Не угодно-ль поиграть в шашки в шахматы заморскии?

А спроговорит дородний добрый молодец:

— У нас об эвтом деле не сведано;

Игроки у меня с дому не взяты.

Пожалуй, поиграем в шашки в шахматы заморскии…18

На основе приведенных отрывков можно сделать вывод, что шахматы в Древней Руси были таким же средством добывания денег, как игра на гуслях или война. То есть, заработок этот был непостоянный, связанный с риском — можно выиграть, а можно и проиграть очень много. К примеру, в одной из поздних былин о Чуриле Пленковиче герои играют на крупную денежную сумму:

Да брала Катерина та доску хрустальнюю,

Шахматы брала серебряные,

Да начали играть, а с им во шахматы,

Говорила Катерина та Микулична:

«Да премладыи Чурило ты сын Пленкович!

Да я тя поиграю — тебя бог простит,

А ты меня поиграешь — тебе сто рублей».

Да первой раз играл Чурило, ей мат давал,

Да взял с Катерины денег сто рублей;

Да другой-де раз играл, да ей другой-де мат давал,

Да взял с Катерины денег двести рублей;

Да третий-де раз играл, да ей третий-де мат давал,

Да взял с Катерины денег триста рублей…19

Вспомним эпизод из былины «Добрыня и Василий Казимирович»:

Говорит ему царь Батый:

— Ах ты гой еси, Василий сын Казимирович!

Есть ли у вас таковы умильны игроки:

Поиграть бы во тавлеи во вальящеты?

— Ах ты гой еси, Батый царь!

Я не знал, право, охоты твоей царской,

Не знал охоты твоей боярской:

Не брал из города умильных игроков…

В былинах о Ставре Годиновиче упоминаются княжеские игроки в шахматы:

Говорит на то-де солнышко Владимер-князь:

— Я накину на тебя службу тяжелую:

С моими с игроками поиграть сперва,

Как во ти еще во пешецьки, во шахматы;

Как обыграешь ты моих-ле игроков еще,

Я отдам тогда тебе Ставра, отдам безденежно.

То есть, профессиональные игроки в шахматы в Древней Руси входили в боярскую, княжескую и царскую свиту наравне с прочими придворными должностями. Можно предположить, что эти игроки получали постоянное жалование.

Таким образом, анализ былинных текстов позволяет нам сделать вывод, что в Древней Руси до XV века игра в шахматы была не просто средством украсить свой досуг. Шахматы проделали удивительный путь от ритуальной игры-гадания, до своеобразной профессии, средства добывания денег. В Древней Руси монгольского периода шахматы были азартной игрой, поскольку включали в себя игральные кости (тавлеи). Впоследствии кости исчезли из шахматного набора, шахматы стали в первую очередь игрой ума, а словом «тавлеи» начали обозначать шахматные фигуры наравне с термином «шашки». Лишь по традиции певцы былин сохранили описания древних шахматных партий, но постепенно исказили их смысл, поскольку в шахматы уже играли по новым правилам, а старые забылись. Поэтому былинные шахматные партии стали приобретать все более условный вид.

В заключении можно привести еще один сохранившийся отголосок древних правил шахматной игры. Среди русских пословиц есть немало посвященных шахматам. Любопытна одна из них: «Шахнет, да махнет, ан и вся игра». Исследователи истории шахматной игры доказали, что термин «шах» появился в шахматах раньше, чем «мат». Можно предположить, что в приведенной пословице кратко зафиксирован стремительный финал шахматной игры. Словом «махнул» могли обозначить бросок игральных костей. В таком случае пословица расшифровывается так: игрок сделал противнику шах, бросил кости, они выпали удачно, игрок следующим ходом выиграл партию.

Разумеется, сделанные в данной статье выводы не окончательные и не бесспорные. Хочется надеяться, что полное восстановление правил шахматной игры Древней Руси монгольского периода станет возможным благодаря новым археологическим находкам. Особую надежду внушают раскопки в Великом Новгороде. Кто знает, возможно, археологи обнаружат в этом культурном центре Древней Руси берестяную грамоту с упоминанием шахмат, или ту самую «шахматнуцу» купца Садко с загадочными «тавлеями вольящатыми».

Деревянные резные шахматные фигурки из экспозиции Новгородского государственного объединенного музея-заповедника. Фото автора.

1 Памятники древнерусского канонического права // РИБ. Т. VI, ч. 1. — СПб., 1880. С. 104-105.

2 Смирнов С. Материалы для истории древнерусской покаянной дисциплины. — М., 1912, № XXI. С. 136.

3 Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. Ч. 1. Народные былины, старины и побывальщины. — М., 1861. С. 103.

4 Библиотека русского фольклора. Былины. — М., 1988. С. 330-332.

5 Буслаев Ф. И. Историческая хрестоматия. — М., 1861. С. 552.

6 Библиотека русского фольклора. Былины. — М., 1988. С. 383.

7 Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. — СПб., 2000. С. 137.

8 Линдер И. М. Шахматы на руси. М. 1975. С. 136-140.

9 Былины (Библиотека поэта). — Л., 1954. С. 237.

10 Онучков Е. Е. Печорские былины. — СПб., 1904. С. 119.

11 Линдер И. М. Шахматы на Руси. С. 140.

12Т ам же. С. 143.

13 Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. С. 293-294.

14 Песни, собранные П. В. Киреевским. Вып. 2. — М., 1861. С. 85-86.

15 Былины Севера. Т. II. — М.- Л., 1951 № 134. С. 208-209.

16 Былины Севера, т. II. — М.-Л., 1951. С. 257.

17 Линдер И. М. Шахматы на Руси. С. 175.

18 Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 г., т. II. Изд. 4. — М.-Л., 1950. С. 427-428.

19 Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 года, т. III. Изд. 4. — М.-Л., 1951. С. 181.

Выходные данные статьи для ссылок:

Кузьмина О.В. Особенности шахматной игры в Древней Руси // Известия Самарского научного центра Российской академии наук. Специальный выпуск "Философия, отечественная история, право, педагогика, политология, культура, лингвистика", 2006. С. 176-180.

Память былины

Не найдется на Руси человека, который не слышал бы имени Ильи Муромца. Знакомый с детства богатырь стоит в сознании русского человека в одном ряду с Вещим Олегом, Владимиром Святославовичем, Дмитрием Донским и другими реальными историческими личностями. Илья — единственный герой былин, причисленный к лику святых, что лишний раз доказывает, что в сознании русских людей он вполне реален.

Центральная былина цикла об Илье рассказывает о татарском нашествии. Среди ее многочисленных вариаций особо интересна одна под названием «Мамаево побоище», которая хотя и является вариантом былины «Илья и Калин-царь», но отличается от других версий целым рядом особенностей. Зачин былины весьма напоминает начало «Задонщины»:

Из-за моря, моря синего,

Из-за тех же гор из-за высоких,

Из-за тех же лесов темных,

Из-за той же сторонушки восточныя

Не темная туча поднималась,

С силой Мамай соряжается

На тот ли на крашен Киев-град

И хочет крашен Киев в полон взять…

В «Задонщине» читаем: «Уже бо, брате, возвеяша сильнии вЪетри с моря на уст Дону и Непра, прилелЪяша великиа тучи на Рускую землю; из них выступают кровавые зори, а в них трепещут синие молнии. Быти стуку и грому великому на речке НепрядвЪ, межу Доном и Непром, пасти трупу человеческому на поле КуликовЪ, пролится крови на речьке НепрядвЪ!

Уже бо въскрипЪли телегы межу Доном и Непром, идут хинове на Русскую землю. И притЪкоша сЪрые волци от уст Дону и Непра ставши воют на рекЪ, на Мечи, хотят наступити на Рускую землю.

Тогда гуси возгоготаша и лЪбЪди крилы въсплескаша. То ти не гуси возгоготаша, ни лЪбЪди крилы въсплескаша, но поганый Момай пришел на Русскую землю и воя свои привел. А уже бЪеды их пасоша птицы крылати, под облакы летают, вороны часто грают, а галици свои рЪчи говорять, орлы хлЪкчют, а волцы грозно воют, а лисицы на кости брешут».

Невооруженным глазом видна связь между шедевром древнерусской литературы и былиной. Теперь уже трудно установить, знал ли иерей Софоний, создатель «Задонщины», эту былину, или же она была сложена позже. Вероятно, первоначальный вариант былины о Мамаевом побоище в то время (нач. XV в.) уже существовал. В дошедшем же до нас варианте наблюдается книжное влияние, что хороше заметно, например, в реакции князя на известие о походе Мамая:

Как в ту пору до ва то время

Не ясен сокол да подымается,

А приехал старый (Илья Муромец) во Киев-град;

Забегает старый на красно крыльцо,

Заходит старый во светлу гридню,

А Владимир стольно-киевский

Горючми слезами уливается;

Не подымаются у него белы руки,

Не глядят у него очи ясные…

Примерно та же сцена описывается в «Сказании о Мамаевом побоище»: «Слышав же то, князь великий Дмитрий Иванович, что идет на него безбожный царь Мамай со многими силами… Князь великий Дмитрий Иванович опечалился очень о нахождении безбожных…

И пошел в спальню свою, послав скоро за братом своим, князем Владимиром Андреевичем, а он же был в области своей в Боровске, и за всеми воеводами своими местными. Князь же Владимир Андреевич пришел на Москву скоро. Князь же великий, видев брата своего, князя Владимира, и прослезился скоро и, взяв его за руку, пошел с ним в комнату, наедине сказав ему: «Слышал ли, брат, о надвигающейся скорби на нас, о нашествии поганых?..»

Обращает на себя внимание сходство образов Ильи Муромца и князя Владимира Андреевича. Наметившееся в данном эпизоде, это сходство усиливается с развитием сюжета.

«Отвечал же князь Владимир великому князю, сказав: „Ты глава всем главам и государь всей земли Русской. Как объят ты великою печалью об этом?.. Надлежит, государь, всем головам нашим любезно под мечом умереть… нежели нам в рабстве быть под рукою злосестивого сего Мамая, лучще, государь, нам почетную смерть принять, нежели позорную жизнь видеть!“»

Почти те же слова произносит в былине Илья Муремец, обращаясь к богатырям:

«Уж вы удалы добры молодцы!

Постоим-ка-ся мы за веру христианскую,

И за те же за храмы за божие,

И за те же честные монастыри

И своею мы кровью горячею,

И поедем мы в далече чисто поле,

На рать-силу великую,

Поедем мы все, покаемся…

А не приедем из того побоища Мамаева, -

Похорони (князь) наши тела мертвые

И помяни русских богатырей,

И пройдет славушка про нас не малая».

Недаром Владимира Андреевича называли главным героем Куликовской битвы. В памяти народа Владимир Хоробрый почти равен Илье Муромцу, великому богатырю русскому.

Не вызывает сомнений, что с былинными богатырями олицетворяли на Руси самых известных князей, причем не только «положительных» героев, но и тех, о ком сохранилась в народе сомнительная, спорная слава. Так обращает на себя внимание необычный образ былины — Василий Прекрасный, родственник ордынского хана. Возможно, былина донесла до нас отголоски конфликта 1394 г., когда после смерти Бориса Константиновича (бывшего Нижегородского князя), оба племянника его, Василий и Семен Суздальские бежали из Суздаля в Орду добиваться ярлыков на отчину свою -Нижний, Суздаль и Городец. Московский князь Василий послал погоню, но их не поймали. С этого момента братья служили ордынским ханам, иногда получая от них ярлыки на княжение или небольшую военную помощь, что добавляло головной боли московскому князю.

Обращает на себя внимание тот факт, что Василий Прекрасный описывается в былине не как, к примеру, Тугарин Змеевич, а как типичный русский богатырь:

Садился тут Василий на добра коня,

Поехал Василий во Киев-град,

Не дорогой ехал, не воротами,

Через стены скакал городовые,

Мимио башенки те наугольныя,

Подъезжал ко двору ко княжескому,

И соскакивал с добра коня удалой…

Разумеется, Василий Прекрасный — это собирательный образ, а не конкретный Василий Суздальский, поэтому некое его «раздвоение» в дальнейшем тексте и «временной сбой» не должны сбивать нас с толку. Память былины своеобразна и избирательна, а позднейшие наслоения искажают первоначальный текст, так что с течением времени прошедшие события становятся полусказочными, легендарными.

Историчность былины подтверждают и летописные источники. Так, и в былине и в летописях рассказывается, что великий князь попытался откупиться от Мамая, решить дело миром. В былине Василия Прекрасного, посла Мамая, щедро «дарят золотой казной»:

Подарили один кубчик чиста золота,

А другой-от подарили скатна жемчуга,

Да дарили еще червонцей хорошиих.

Дарили еще соболями сибирскими,

Да еще дарили кречетами заморскими,

Да еще дарили блюдами однозолотными,

Да бархатом дарили красныим.

Принимал Василий подарочки великие

И вез к Мамаю в белополотняный шатер.

Как известно из «Сказания о Мамаевом побоище», возобновление выплаты дани «по старине», Мамая не удовлетворило, ему этого уже было мало. Ордынский эмир хотел не только принудить Русь к еще большей дани, но и изгнать князей, поселиться в лучших русских городах и жить там. Это программа окупации и колонизации русских земель. Для ее воплощения Мамай собирал огромную наемную армию.

И тогда собираются под знамена великого князя «князья белозерские с многими силами… Пришел князь Симеон Федорович, князь Семен Михайлович, князь Андрей кемский, князь Глеб каргопольский и андомский. Пришли же князья Ярославские: князь Роман прозоровский, князь Лев курбский, князь Дмитрий ростовский, и с ними князья многие, и бояре, и дети боярские» .

Собираются на клич Ильи Муромца русские богатыри, названные в былине поименно: Самсон Колуван,

Дунай Иванович,

Василий Касимеров,

Михайлушко Игнатьев с племянником,

Поток Иванович,

Добрыня Никитич,

Алеша Попович,

два брата Ивана,

«да еще два брата, два Суздальца».

Встали русские князья-богатыри на битву с Мамаем, «хотя боронити своея отчины, и за святыя церкви и за правоверную веру христианьскую, и за всю Русьскую землю».

И все же былина — это истинно народное творчество. В «Сказании» великий князь перед выходом из Коломны «многих князей и воевод позвал к себе хлеба вкусить». В былине это скромное «хлебосолье» разростается до поистине русских масштабов!

Садились добры молодцы на добрых коней.

Поехали добры молодцы во чисто поле,

И расставили они шатры белополотняные,

Гуляли они трои суточки,

А на четвертые сутки протрезвилися,

И начали они думу думати, совет советовати…

Да, широка душа у русского человека — уж гулять, так гулять, воевать, так воевать!

Главный герой былинного Мамаева побоища — Илья Муромец. В одиночку пробирается он в стан татар и убивает самого Мамая. Но не в силах он был справиться со всей силой вражеской и тогда «затрубил старый во турий рог»

И наехали удалы добры молодцы,

Те же во поле быки кормленые,

Те же сильные могучие богатыри,

И начали силу рубить со края на край.

Не оставляли они ни единого на семена,

И протекала тут кровь горячая,

И пар шел от трупья по облака…

«Черна земля под копыты, а костми татарскими поля насЪяша, а кровью их земля пролита бысть. Сильнии полки ступишася вмЪесто и протопташа холми и луги, и возмутишася рЪеки и потоки и озера. Кликнуло Диво в Руской земли, велит послушати грозным землям. Шибла слава к ЖелЪзным Вратам, и к Ворнавичом, к Риму и к Кафе по морю, и к Торнаву, и оттолЪ ко Царюграду на похвалу руским князем: Русь великая одолЪша рать татарскую на полЪ Куликове на речьке НепрядвЪ» .

Все, победа. Но былина не закончена. Два богатыря не принимали участия в битве:

Оставались только в лагерях у старого

Два брата — два Суздальца,

Чтобы встретить с приезду богатырей кому быть….

Интересно, что реальная история знает суздальских князей, не принимавших участия в Мамаевом побоище. Это уже упоминавшиеся выше два родных брата — Василий и Семен Суздальские, сыновья Дмитрия Константиновича Нижегородского, тестя великого московского князя.

Дальнейший рассказ о былинных Суздальцах вызывает еще более интересные ассоциации:

Не утерпели тут два брата Суздальца

И поехали во ту рать-силу великую.

А и приехал тут стар казак со другом,

А встретить-то у лагерей и некому.

И ехали от рати великия

Те два брата, два Суздальца,

И сами они похваляются:

«Кабы была теперь сила небесная,

И все бы мы побили ее по полю».

Вдруг от их слова сделалось чудо великое:

Восстала сила Мамаева,

И стало силы больше впятеро…

Тут поехала дружинушка хоробрая

Во ту рать-силу великую,

И начали бить с краю на край,

И рубили они сутки шестеро,

А встават силы больше прежнего.

Узнал старый пред собой вину,

И покаялся старый спасу пречистому:

«Ты прости нас в первой вине,

За те слова глупые,

За тех же братов Суздальцев».

И повалилась тут сила кроволиткая,

И начали копать мать сыру землю

И хоронить тело да во сыру землю,

И протекла река кровью горячею.

При всей фантастичности сюжета некие исторические аналогии отыскать все же возможно. Обратимся еще к одному произведению древнерусской литературы — «Повести о нашествии Тохтамыша», в которой рассказывается о взятии и разорении Москвы ханом Тохтамышем в 1382 г. Не сумев взять Москву скорым штурмом, Тохтамыш пошел на обман. Под стены города «по повелению цареву приехаша тататаррове нарочитии, болшии князи ордынские и рядци его, с ними же два князя суждальскые, Василий да Семен, сынове князя Дмитрия Суждальского. И подошедше под град, приближившеся близ стен градскых по опасу, и начаша глаголити к народу, сущему в граде: „Царь вас, своих люди, хощет жаловати, понеже неповинни есте, и несте достойни смерти, не на вас бо воюя прииде, но на Дмитриа, ратуя, оплъчился. Вы же достойни бысте милованиа. Иного же ничто не требует от вас, развее токма изыдете противу его въ сретение ему с честью и з дары, купно и с своимъ княземь, хощет бо видети град съй и в онь вниити, и в немь побывать, а вамъ дарует миръ и любовь свою, а вы ему врата градные отворите“… Такоже и князи Нижнего Новаграда глаголаху: „Имете веры намъ, мы есмы ваши князи христианчкые, вам на том правду даем“»

Известно, что суздальские князья не сдержали слова — поверившие обещаниям и открывшие ворота москвичи были перебиты, город был предан огню и мечу. Видимо, предательства князей Василия и Семена не забыли в народе, отголоски тех событий, своеобразно видоизменившись, прозвучали в былине. «Вина братьев-Суздальцев» — это грех клятвопреступления, который герои-богатыри будут замаливать всю оставшуюся жизнь:

Садились тут удалы на добрых коней,

Поехали удалы ко граду ко Киеву,

Заехали они в крашен Киев-град,

Во те же во честны монастыри,

Во те же пещеры во Киевски;

Там они и преставилися.

Тут старому и славу поют.

Впрочем, существуют и другие варианты концовки былины. В одних случаях богатыри побивают восставших татар, но сами в наказание за похвальбу окаменевают, и с тех пор на Руси нет больше богатырей. В других случаях они, побив всех врагов, весело пируют, а есть и такие варианты, в которых Илья после смерти объявляется святым. Видимо, варианты былины зависели от рассказчика, от его идейной позиции.

Мамаево побоище былины — это, разумеется, не реальная Куликовская битва и не рассказ о взятии Москвы Тохтамышем. Былина — не летопись, она следует не букве, но духу истории. Однако, не стоит забывать, что «сам фольклор — тоже документ истории, одна из самых неопровержимых и достоверных летописей внутренней жизни народа, его идеалов и идей». И в этой летописи хранится память о многих славных и горестных событиях русской истории, нужно только уметь расшифровать эти страницы, и тогда в рокоте струн оживет Древняя Русь, удивительная, незнакомая и совсем не похожая на тот лубочный образ, к которому мы привыкли.

Нравы и обычаи новгородцев начала XV века (на основе послания митрополита Фотия)

Своеобразие государственного устройства Новгородской республики вызывало и вызывает до сих пор многочисленные споры в исторической науке. Но при этом историки, теоретизируя и строя гипотезы, очень редко предпринимают попытки взглянуть на исторические события глазами современников этих самых событий. А ведь именно человеческий фактор способен прояснить многие темные пятна средневековой истории. Зная нравы и обычаи народа, их корни, проще понять историю этого народа. Историческая наука в настоящее время располагает богатой, постоянно пополняющейся источниковой базой, позволяющей привлекать свидетельства очевидцев для исторических исследований.

Сохранился любопытный документ, помогающий полнее представить себе картину жизни новгородцев XIV-XV вв. - послание митрополита Фотия в Новгород 1410 г., в котором митрополит дает новгородцам «наказ», как жить «по закону христианскому». Изучив этот источник, можно сделать определенные выводы об особенностях жизни новгородцев, которые митрополит считал недопустимыми для истинно православных христиан. Первым пороком, который требовал немедленного исправления, Фотий считал неумеренное пьянство: «Буди вам ведомо, чтобы естя ходили по закону христианскому, пианства лишитеся лишнего и пиров, а коли болши бывает говение». Отметим, что в Новгороде были популярны пиры-братчины, которые начинались с утра и на которые собирались не только миряне, но и священнослужители. Митрополита возмущал обычай пить на этих пирах до обеда, то есть до церковной обедни, во время которой совершалось причащение: «А которыи священник имет пити до обеда, быти ему без риз».

В новгородской былине о Садко сохранилось описание одной из братчин – «Никольщины», то есть посвященной празднику святого Николы:

И будет во Нове-граде

У тово ли Николы Можайскова,

Те мужики новогородские

Соходилися на братшину Никольшину,

Начинают пить канун, пива яшныя,

И пришел тут к нам удалой доброй молодец,

Удалой молодец был волжской сур,

Бьет челом - поклоняется:

«А и гой еси, мужики новогородские!

Примите меня во братшину Никольшину,

А и я вам сыпь плачу немалую».

А и те мужики новогородские

Примали ево во братшину Никольшину,

Дал молодец им пятьдесят рублев,

А и зачили пить пива яшныя.

Напивались молодцы уже допьяна…

Видимо, новгородцы искренне считали, что справляя праздничный обряд во имя христианского святого и «напиваясь до пьяна», они совершают истинно православное богоугодное дело.

Одновременно в своем послании Фотий требует от новгородцев строгого соблюдения постов. Вопрос о постах был для русских людей особенно болезненным. Запреты в определенные дни есть мясное, были грубым вторжением в быт, в привычные устои жизни. Пиры в праздничные дни, сопровождаемые музыкой, проводились и в домах горожан («скомороха ... и гудця и свирця не уведи в дом свой глума ради — поганьско бо то есть»), и в монастырях, и даже в палатах новгородского архиепископа. И зачастую пиры эти совпадали с христианскими постами.

Особое внимание в своем послании митрополит уделяет семейной жизни новгородцев: «А которые не по закону живут с женами, без благословениа поповскаго понялися, темь опитемья три лета, как блуднику, да пакы съвокупити их. А учите их и приводите к православию: с благословением бы поимались с женами…». То есть, в Новгороде еще в начале XV в. жили некрещеные люди, которые женились не по христианскому обряду, а, видимо, по древнему языческому обычаю. О том, каков был этот обычай языческого бракосочетания, повествует «Правило» митрополита Кирилла (конец XIII века): «И се слышахом, в пределех Новгородских невесты водят к воде, и ныне не велим тому тако быти, или то проклинати повелеваем».

То есть, в Новгородской земле в XIII-XIV вв. сохранился старинный свадебный обряд, включающий в себя «умычку» - похищение невест у воды. О таком обряде говорит еще Нестор в Повести временных лет.

Возмущало митрополита Фотия и то, что новгородские попы не запрещали многократные разводы среди мирян: «который человек первую жену отослав или вторую, да и поймает третью или четвертую, а попови их благословляют...»

К языческим же временам восходит и многоженство, которое обличает Фотий как страшный грех: «А которыи муж имет жити с четвертою женою, или жена за четврътым мужем, тех божественаа правила от святого причащения и от всякого освящениа отлучают, в церковь не ходити, ни причастиа не приимати, дондеже растръгнется безаконное его съжитие».

«Безаконное съжитие», видимо, никто расторгать не спешил, несмотря на запрет. Устав Всеволода устанавливал даже специальные нормы наследства для детей многоженцев: «Аще будеть полн животом, ино даст детем третиеи жене и четвертой по уроку, занеже теи от закона отлучене; а человеку ся получяет по грехом, занеже прелюбодеинии, а не благословении богом. И аз сам видех тяжю промежю первою женою и детеи с третьего женою и с детми, и с четвертою женою и с детми; из велика живота дати урочнаа чясть по оскуду, а из мала живота како робичичю часть: конь да доспех и покрут, по расмотрению живота».

То есть, кроме детей от первой - четвертой жен, у состоятельных новгородцев бывали еще и дети от рабынь. Жильбер де Ланнуа, побывавший в Новгороде в 1420 г., подтверждает, что «есть в их городе один рынок, где они и продают и покупают… своих женщин».

Продолжая анализ грамоты митрополита Фотия обратим внимание на его наставления по поводу сквернословия: «и еще учите своих детеи духовных, чтобы престали от скверненых словес неподобных, что лают отцевым и материным, занеже того в христианех нигде несть». Естественно, что митрополит-грек пришел в ужас от русского мата, подобного которому он до этого не слышал нигде.

Мат, то есть «ругань по матери», оскорблял Богородицу и самого Бога. Если человек не молился, а матерился - это воспринималось церковью как отказ от Бога, то есть, служение сатане.

«Також учите их, - обращается Фотий к новгородским церковнослужителям, - чтобы баснеи не слушали, лихих баб не приимали, ни узлов, ни примлъвлениа, ни зелью, ни ворожения…». О скоморохах-бахарях речь еще пойдет впереди, пока же отметим еще одно подтверждение бытования колдовских обрядов в Новгороде XIV-XV вв. «Лихие бабы» - это, вероятно, знахарки, лечащие травами и заговорами. Вспомним, что такой способ лечения осуждал настоятель Спасово-Елизарова монастыря игумен Памфил в своей грамоте псковскому наместнику: «исходят обавници, мужи и жены-чаровницы, по лугам и по болотам, в пути же и в дубравы, ищуще смертные травы и привета чревоотравнаго зелиа, на пагубу человечеству и скотом; ту же и дивиа копают корениа на потворение и на безумие мужем; сиа вся творят с приговоры действом дияволим». Православная церковь воспринимала лечение травами как «пагубное», дьявольское дело.

С особым гневом в своем послании новгородцам митрополит Фотий обрушивается на обычай судного боя, видимо, весьма распространенный в Новгороде. Фотий даже запрещает хоронить погибшего «на поле», а тот, кто убьет «лезши на поле, погубит душю». Однако по представлениям средневековых русских людей, судный бой – это самый верный способ решить неразрешимое другими средствами запутанное судебное дело. «Пусть бог поможет правому», - так рассуждали даже православные новгородцы. Обычай судного боя был узаконен в Новгородской и Псковской судных грамотах. Кроме того, кулачные бои устраивались новгородцами в дни поминовения умерших на Масленицу и Троицу, что являлось отголоском древней тризны, которая принимала форму состязаний у могилы умершего («дратися по мертвецы»). Как часть культа предков кулачный бой был особенно важен для новгородцев.

Митрополит Фотий не раз направлял нравоучительные послания в Новгород и Псков. Причем осуждал в них не только мирские грехи, но и нравы церковной «вольницы» этих городов. Из этих источников хорошо видно, до какой степени мирские отношения влияли на церковный быт.

К примеру, псковские священники сомневались, как поступать с человеком, который «от своих рук пустить пса на зверь, или птицами вержеть на птицю: и от того лова ядят везде из пошлины». Фотий им отвечал, что если такое сотворит человек духовного звания, то «осужени суть», а если мирского, то «проклятию осуждаеться». То есть, Фотий запретил духовенству участвовать в псовой и соколиной охоте (следовательно, прежде священники в такой охоте участвовали, а, возможно, продолжали участвовать и после запрета).

В еще одном послании митрополит категорически осуждает другой, на его взгляд, недопустимый поступок священнослужителя: «А что ми пишите, что дьякон растригину жену понял, скимьникову: ино и тех разлучити должно есть; а аще не разлучатся, и епитимьями великами связати тех». То есть какой-то человек постригся в монахи, причем, принял схиму (возможно, он тяжело болел и думал, что умирает). Его жена снова вышла замуж, за дьякона – она имела на это полное право, так как муж ее ушел из мира. Но постриженый в схиму по какой-то причине (возможно, он выздоровел) расстригся и покинул монастырь. Вернувшись домой он, видимо, потребовал у дьякона обратно свою законную жену. Но она уже и дьякону была законной женой, и добровольно разлучаться молодожены не пожелали. С полным основанием можно предположить, что все заинтересованные стороны обратились в церковный суд. Однако на местном уровне этот сложный вопрос решить не смогли и обратились с запросом к митрополиту.

Новгородская церковь наказывала «заблудших детей своих» довольно мягко по сравнению с действиями против язычников и еретиков католической инквизиции. А митрополит всея Руси в XV в. еще не имел развитого аппарата принуждения и следовательно не имел возможности заставить всех прихожан своих епархий строго исполнять православные каноны. Впрочем, сами каноны православной церкви стали незыблемыми лишь во времена патриарха Никона. До этого в обрядах было место для творчества.

Кардинал д'Эли в начале XV в. писал в Рим: «Русские в такой степени сблизили свое христианство с язычеством, что трудно было сказать, что преобладало в образовавшейся смеси: христианство ли, принявшее в себя языческие начала, или язычество, поглотившее христианское вероучение». Представляется, что языческое и христианское миропонимание постепенно сливались в культуре Новгорода, и к XV в. религиозное творчество достигло расцвета, породив яркую и самобытную религию. Лишь насильственное включение Новгорода в единое Московское государство прервало этот процесс.

Публикация (для ссылок и цитирования): http://novogardia.info/index.php/1k/article/view/89k/80

Подробности жизни псковичей в начале XV в. на основании Послания митрополита Фотия во Псков (1422 или 1425 г.)

Митрополит Фотий вошел и историю русской церкви как поборник церковных канонов, продолживший дело митрополита Киприана по наведению порядка в русских епархиях. Особое внимание митрополит уделял Новгородской епархии, в которой образ жизни мирян и церковнослужителей во многом отличался от христианских предписаний. Фотий направлял в Новгород и Псков несколько посланий, в которых давал «наказ», как жить «по закону христианскому»1. В данной статье рассматривается документ «Послание Фотия митрополита во Псков о священническом чину»2, который предоставляет весьма интересные подробности о нравах псковичей начала XV в.

В своем послании митрополит обращается не только к священникам, но и к светским людям — «посаднику Федосью Фефиловичу и старым посадником, и всему Пъскову, христоименитым господним людем, живущим всем под законом божиим». В первую очередь митрополит разбирает вопрос о способе суда над священниками, принятом в Пскове. Псковские священники по местному обычаю должны были приходить на суд, облачившись «во всю одежю священническую». В этом виде священники должны были приносить особую клятву — роту. Митрополит воспринял это как надругательство над священным облачением и самими священниками: «не предана есть христианом православным рота, и не ротою судити повелено есть, но по Христову еуагельскому глаголющему слову судяще: „Пред двема или треми сведетели, да станеть всяк глагол“. И тако повсюду священничество судится». В Пскове же, по мнению митрополита, священники выставлялись «на тризнища и на понос и на безчестие, и тако судом вашим, тою ротою священнаго своего сану, от вас осужаеми суть».

Рота — слово очень древнее. В язычестве рота означала не просто клятву, но миропорядок в целом. Таким образом, клятва — рота тесно связывала слово человека с мирозданием. В этой связи показательно, что как раз в исследуемый период в Пскове была распространена ересь стригольников. Источники свидетельствуют, что стригольники практиковали поклонение земле и небу. Еретики приписывали земле способность прощать и отпускать грехи. Обожествление земли-матушки сохранилось на Руси с языческих времен до XIVв. и позднее, о чем сохранилось свидетельство в фольклоре:

«Уж как каялся молодец, сырой земле:

Ты покай, покай, матушка сыра земля -

Есть на душе три тяжкие греха, три великие».

Следовательно, поклонение земле было естественным для души русского человека, гораздо более естественным, чем исповедь священнику. В исследуемый период земля воспринималась новгородцами как нечто живое и разумное — землю даже призывали в свидетели поземельных сделок.

Кроме земли стригольники обожествляли небо: «тие стригольницы, отпадающей от бога и на небо взирающе беху, тамо отца собе наричают»3. Православная церковь неизменно протестовала против такого языческого поклонения природе. В «Слове святого Кирилла» (XIV в.) говорится: «А не нарицайте собе бога на земли, ни в реках, ни в студенцах, ни на воздусе, ни солнци». Разумеется, что и рота попадала под церковный запрет, особенно в отношении священнослужителей.

Далее митрополит запрещает псковичам менять духовников: «котораго отца от вас сын духовный в запрещении каком, и отходить к другому, и другий того приимаеть: и о том убо по правилом приемляй священник в запрещении сына духовнаго чюжаго, а не с волею и с не отпущением отца прьваго, и приимаяй убо сына чюжаго сам той священник запрещение прииметь, от священьства въздержится, донележе еже останется от таковых; а приятый сын к первому отцу да приходить».

То есть, в Пскове имели место случаи смены прихожанами своих духовников. Если духовный отец налагал на согрешившего псковитянина епитимью, или просто строго следил за соблюдением православных канонов, то грешник просто менял духовника (возможно, при этом предпочитая стригольника).

Строго осудил митрополит вторичный брак для овдовевших попов: «а что ми пишете, что который поп овдовеет, и он ся женит: ино то безъчинствено есть: понеже не земнаго царя той бысть служитель, но небеснаго. И который убо ради сладострастья и сътворив таковое оженится, а пол тела своего мертвенаго земли предаст, и той убо преобидит божье служительство. А попадье тако же нелепо ходити замуж: понеже едино бысть тело преже с своим мужем, и то убо есть яко пол тела мертваго».

Вторичный брак для приходских священников, не желающих уходить в монастырь, был необходимостью, ведь прихожане не потерпели бы, чтобы их жен исповедовал неженатый поп, во избежание соблазна. В исследуемы период попы не только совершали церковные службы, но и отвечали за сохранность товаров и казны, которые горожане помещали в церквах. Честность и порядочность были необходимы для занимающего должность попа. Вероятно, подобрав подходящего попа, уличане не склонны были с ним расставаться. Поэтому обычными были случаи, когда поп женился вторично, хотя еще в начале XIV в. митрополит Петр ввел правило, согласно которому овдовевшие приходские священники обязаны были постригаться в монахи.

Много внимания уделяет митрополит Фотий вопросам монашеской жизни. Вероятно, довольно частыми в Псковской земле были случаи расстрижения: «что суть у вас таковии: одеяние аггельскаго образа с себе сложив, да мирьская на ся взем, и в миру живут, и таковии убо яко поругателе суть тому великому аггельскому образу; и о таковых есмь преже много к вам писал и ныне пишу, и что с нужею да приводите тех в монастырь, облечете их во одеяния иноческая».

То есть, Фотий не однократно присылал в Псков грамоты с запрещением для монахов возвращаться к мирской жизни, но эти запреты не возымели действия. Постригшиеся по каким-то причинам в монастырь псковичи считали себя вправе снять с себя монашескую одежду и вернуться в «мир», к своей прежней жизни. «Клобук не гвоздями к голове прибит», — гласит русская пословица.

Уход в монастырь для женщин часто являлся способом спастись от жестокого обращения мужа: «жена, утаився мужа своего, и идет в монастырь, и игумени таковых постригают». Такое тайное пострижение митрополит осуждал: «ино тие игумени в запрещении суть и в воздержании от священьства». Уход в монастырь мужа или жены должен был происходить по взаимному согласию: «муж убо или жена в болезни или не в болезни, которых похощет от них; к чину иноческому, и муж убо жене волю дает и ножици, а жена такоже мужеви. А инако несть предано постригати». Случалось, что простые монахини постригали женщин в монастырь: «черници от мужей жены постригают, а без игуменов». Вероятно, и в данных случаях имеются в виду тайные уходы жен в монастырь. Митрополит строго запрещает такое пострижение.

Каноны православной церкви строго разграничивали сферы деятельности белого и черного духовенства. На Руси эти границы были размытыми, с чем боролись митрополиты со времен Киприана. Фотий особо оговаривает, что игумены монастырей не могут быть духовниками «мужатых жен», не могут венчать или «в рожении женам молитвы даяти». Только «старцу духовну и во иночестве утвержену игумену, человеку добродетелну, не отлучено и жены в покаании держати». В данном запрете явно видна забота о нравственности черного духовенства, стремление отдалить монахов от мирских дел.

Послание Фотия содержит интересные подробности о похоронном обряде монахов. Если перед смертью мужчина или женщина принимали пострижение, а постригал их игумен (то есть, пострижение было полностью каноничным), отпевать и поминать таких людей в Пскове имел право только игумен, как монахов. Попам бельцам было запрещено «проводити, пети, поминати тех душ». То есть, даже предсмертное пострижение исключало человека из числа мирян, то есть, из числа прихожан городских церквей. Митрополит согласился, что «без игумена несть достойно проводити и пети». Но уточнил, что «поминати всегда умерших душа и игумену и попу единако велено есть. А нужа случится, игумена не будет, ино попу белцу и проводити и пети».

Далее митрополит переходит к семейным делам. С гневом обрушивается Фотий на принятый в Пскове обычай разводов и повторных браков: «который человек первую жену отослав или вторую, да поймает третью, или четвертую, а попове их благословляют: но те попы по правилом без священьства суть». О том же Фотий примерно в это же время писал и в Новгород. Однако, по всей видимости, запреты его особого действия не возымели. Более того, кроме случаев неоднократных разводов и новых браков, в Пскове бытовал обычай откровенного многоженства: «много у вас и пятероженцев и многоженцев, ино в християньстве православном нигде так не слышах… И о четвероженцев убо преже к вам писах и ныне пишу. А о пятероженцех и многоженцех вам пишу: в том безъзаконнии будущих, якоже убе оканнаго Магмета ересобудущих, отлучайте и тех божиа церкви». Упоминание Магомета подтверждает, что речь идет не только о разводах и повторных браках, но и о собственно многоженстве — одновременном сожительстве одного мужа с несколькими женами. Обычай этот на Руси был распространен в некоторых районах с языческих времен, о чем есть свидетельство в летописи: «радимичи, вятичи и сиверяне один обычаи имут… браци не бывахо в них, но игрища меж селы; схожахуся на эти игрищи, на все бесовская плясания, и ту умыкаху собе жены, с нею кто свещався. И имяхут же по две и по три жены… Сии же творят обысаи кривичи и прочи погании»4.

Далее митрополит рассматривает конкретный случай из семейных отношений: «что ми пишете, что дьякон ростригину жену понял, скимникову: ино и тех разлучити должно есть; аще не разлучятся, и епитемьями великими связати тех». То есть какой-то человек постригся в монахи и принял схиму (возможно, он тяжело болел и думал, что умирает). Его жена снова вышла замуж — она имела на это полное право, так как муж ее ушел из мира. Но постриженный в схиму по какой-то причине (возможно, он выздоровел) расстригся и покинул монастырь. Вернувшись домой он, видимо, потребовал у дьякона обратно свою законную жену. Но она уже и дьякону была законной женой, и добровольно разлучаться молодожены не пожелали. В церковном суде на местном уровне этот сложный вопрос решить не смогли и обратились с запросом к митрополиту. Осудив в целом поступок всех трех людей, митрополит все же сделал уступку — «аще не разлучатся» — то есть, не стал настаивать на силовом расторжении брака.

Отметим, что вторичные браки для вдовых попов и попадьей митрополит запрещал безоговорочно: «пишете, что поп вдовец попадью понял, ино тие яко мертви посполу суще (полу бо их телеса мертва суща и земли предана), и той убо бывый поп яко преобидник божия служительства бысть: а та попадья, не схранив чистоту единаго своего тела с первым своим мужем, и достоит тех разлучити».

Фотий настаивал на строгом сохранении всем церковным причтом своей нравственной чистоты. Даже не являющимся монахинями проскурницам (женщинам, изготавливающим просфоры) митрополит запрещал выходить замуж: «пишете, что и проскурници замуж ходять, ино тие преже как были богу на службу собе вдали и чисте свои руци уготовали, а потом изволиша не духовнаа мудроствовати, но плоти годити, и таковых достоить ходящим по духу удалятися». Проскурницам надлежало соблюдать строгий пост: «пишете, что суть у вас котории проскурници, и мясо ядят и проскуры пекут: ино о ядении мяса не толико есть отлучение; но аще и мясо ядят, но довлела бы в тех паче чистота духовнаа и телеснаа и покаание всегдашнее к отцу духовному».

В Пскове случались и самовольные переходы попов из одной церкви в другую. Митрополит резонно указал, что по канонам православной церкви этого делать нельзя: «к которой церкви презвитер поставлен бысть и написание от епископа, и тамо должен есть и до живота служите тому божию престолу, и нужу претерпевая, аще кого не епископ изведет, или людие града того, по воли же епископа». Нежелание псковских попов ехать в Новгород за отпускными и ставленными грамотами по всей видимости было связано с напряженными отношениями между псковичами и новгородским архиепископом.

По всей видимости, самовольные переходы попов из одной церкви в другую продолжались. Новгородский владыка Евфимий Iв 1426 г. отправил в Псков грамоту «о прихожих попех с грамотою отпустьною или без грамоты», в которой распоряжался не принимать без отпускной и ставленной грамот лиц духовного звания, приходящих из соседних епархий. Владыка заботился не только об ограничении доступа в псковские церкви священникам-стригольникам, но и о пополнении своей казны. Ведь и отпускная и ставленная грамота стоила денег, а выдавать эти грамоты в новгородской епархии мог только архиепископ. Следовательно, если по какой-либо причине из другой епархии приходил священник и желал устроиться в псковскую церковь, он должен был обратиться за ставленной грамотой к новгородскому владыке. Если же у него не было отпускной грамоты, то есть, он незаконно покинул свой прежний приход, то его поставление становилось проблематичным. Однако стремление псковской церкви к отделению от Новгородской епархии было сильнее православных канонов.

Нравственный облик псковских попов, по мнению митрополита Фотия был достоин осуждения. Как и в своем послании в Новгород, Фотий и в грамоте к псковичам осуждает обычай попов пить хмельное до обеда, то есть, до обедни: «у вас некотории попове, до обеда пиют в праздники и во иныя дни».

Кроме пьянства, белые священники грешили и другими делами: «которыи попы и дияконы вдовци, тако и пребывают в мирьских и священьствуют». Митрополит указал, что вдовцы должны уходить в монастырь «и обновив собе о всем чистым покаянием к своему духовному отцю, и по достоиньству аще суть достойни, и тогда да священьствуют таковии в манастырех, а не в мирьскых». Исключение митрополит делает лишь для времени эпидемии, когда «на малое время» он позволил вдовым попам остаться служить в своих церквах.

Вопрос о вдовых священниках в XIV-XVвв. неоднократно вставал перед иерархами русской православной церкви. Но по большей части постановления митрополитов игнорировались. В 1466 г. следующий поборник канонов — митрополит Феодосий даже вынужден было оставить митрополию, столкнувшись с сильнейшим возмущением против себя со стороны русского духовенства. Митрополит подтвердил правило, которое обязывало овдовевших священников уходить в монастырь и принимать постриг. Тех же, у кого обнаруживалась сожительница, Феодосий, согласно канонам церкви, велел извергать из сана. Не обретя поддержки своим реформам среди большей части русского духовенства, Феодосий оставил митрополичью кафедру.

Псковичи отлучили от службы вдовых попов и дьяконов по всей Псковской волости только в 1469 г. Интересно, что архиепископ Иона за такое строгое следование канонам готов был отлучить псковичей от церкви, но митрополит «о том емоу възбранил». Позже Иона за плату разрешил вдовым священникам служить в псковских храмах. Таким образом, вопрос выгоды оказался для главы Новгородской епархии важнее православных канонов.

Особое внимание в послании митрополит Фотий уделил псковским стригольникам: «о сущих тех в вас развращенных от врага диявола стригольницех прилежне зрите, како направити их в богоразумие и в познание истинны». Если же еретики «до конца будут таковии, зовоми стригольници, от бога отпадающе, и блюдите о таковых, никако в ястьи и питьи верным с теми съприобщатися; но блюдите о таковых и от священных». При этом Фотий прямо указывает, что особо закоренелых еретиков следует вразумлять «и нужами (толико кровь и смерть да не будут на таковых, но инако всяко), заточении приводити тех в познание, да не погибнуть, ни снидут в ад в помрачении своем». То есть, митрополит допускал для еретиков тюремное заключение, но никак не телесные наказания и не казнь. Фотий предпочитал действовать больше убеждением, а не принуждением.

В заключении митрополит обращается прямо ко всем псковичам. Фотий поддерживает псковское священство в его борьбе с языческими праздниками: «възъбраняют вам от игрищ неподобных дьявольскых, от плесканиа: зане таа игрища неподобьственая — ельлиниская суть, и святыми отци христианом не предана суть… Да еще слышание мое, что де заговев великый святый пост, еже есть божье десятование всего лета, и простии деи людие бой и плищ стваряют и позорища безчинъная, еже суть богу мерзъкаа и ненавидима. И о том благословляю великое ваше православие, чтобы отселе того безчиниа в вас не было».

Строгого соблюдения постов Фотий в это время требовал и от новгородцев. Вопрос о постах был для русских людей особенно болезненным. Запреты в определенные дни есть мясное, были грубым вторжением в быт, в привычные устои жизни. Пиры в праздничные дни, сопровождаемые музыкой, проводились и в домах горожан («скомороха… и гудця и свирця не уведи в дом свой глума ради — поганьско бо то есть»5), и в монастырях, и даже в палатах новгородского архиепископа. И зачастую пиры эти совпадали с христианскими постами. Кстати, Петров пост в июне православная церковь на Руси ввела именно для того, чтобы перекрыть им языческие праздники в честь Ярилы.

Не смотря на то, что псковская церковь отличалась более строгим следованием церковным канонам, чем новгородская, но и здесь запрещения митрополита не возымели действия в полной мере. В Псковской летописи под 1505 г. приводится послание игумена Панфила с осуждениемязыческого праздника: «Егда бо приидет самый празник Рожество Предотечево, тогда во святую ту нощь мало не весь град возмятется, и в селех возесятца в боубны и в сопели и гудешнием струнным, и всякими неподобными играми сотонинскими, плесканием и плясанием, женам же и девам и главами киванием и устами их неприязнен клич, вся скверные бесовские песни, и хребтом их вихляниа, и ногам их скакание и топтаниа; тоу же есть мужем и отроком великое падение, тоу же есть на женское и девичье шетание блоудное им возрение, также есть и женам мужатым осквернение и девам растлениа…»6 Таким образом, купальские игрища бытовали в Псковской земле и в начале XVIв.

Показательно, что послание митрополита Фотия в Псков (в отличии от подобного послания в Новгород) построено по принципу «вопрос-ответ». Митрополит не по собственному почину прислал грамоту в Псков, а отвечая на многочисленные вопросы псковских священников. Еще со времен митрополита Киприана псковские священнослужители предпочитали обращаться по всем вопросам, касающимся канонов, не к новгородскому архиепископу, а напрямую — к митрополиту всея Руси. Московские митрополиты казались псковичам более справедливыми и даже бескорыстными, чем новгородские владыки, заботящиеся большей частью лишь о сборе повинностей с псковских священнослужителей.

1 Новгородская Карамзинская летопись // Полное собрание русских летописей. Т. 42. — СПб., 2002. С. 95-97.

2 Приводится по изданию: Казакова Н.А., Лурье И. С. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV — начала XVI в. — М.-Л. 1955.

3 Цит. по: Казакова Н.А., Лурье И. С. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV — начала XVI в. С. 241.

4 Новгородская летопись по списку П. П. Дубровского // Полное собрани е русских летописей. Т. 43. — М., 2004. С. 13.

5 Цит. по: Аничков Е. В. Язычество и древняя Русь. — СПб., 1914.С. 188.

6 Псковская первая летопись // ПСРЛ. Т. V. Вып. 1. — М., 2003. С. 90.

Публикация: Прошлое Новгорода и Новгородской земли. Материалы научных конференция 2006-2007 гг. - Великий Новгород, 2007. С. 66-75.

«Обручальное кольцо – не простое украшенье…» История обручальных колец на Руси

«Обручальное кольцо – не простое украшенье…»

История обручальных колец на Руси

Кузьмина Ольга Владимировна, к.и.н.,

Великий Новгород

Обручальное кольцо так давно и прочно вошло в наш быт, что сложно представить, будто когда-то на Руси не было обычая жениху и невесте обмениваться кольцами. Кольцо — символ очень древний. Кольца, перстни являлись оберегами, призванными магически охранять человеческую руку. Точно не установлено, когда именно кольца фигурируют свадебных обрядах, но корни этой традиции кроются в дохристианских временах. В разных источниках по-разному описывается возникновение традиции обручальных колец. Некоторые авторы считают, что традиция начинает свою историю в Древнем Египте, другие — в Древней Греции. У римлян жених дарил родителям невесты простое металлическое кольцо, как символ обязательств и способности содержать невесту. У христиан в конце II века н. э. супруги начали обмениваться при обручении бронзовыми кольцами. В III веке н. э. обручальные кольца стали золотыми, а в IV в. их впервые начали использовать в церемонии бракосочетания.

В христианской культуре кольцо символизирует Вселенную, вечность, божественную непрерывность. А кроме того — могущество, достоинство, высшую или делегируемую власть, силу и защиту. Кольцо — символ союза, нерушимой связи.

Обряд обручения в Средневековой Европе зафиксирован на множестве миниатюр с изображением свадеб. С течением времени внешний вид обручальных колец менялся. Они были с надписями, различными вставками, изображениями. Строгих правил на этот счёт никогда не существовало, но одно оставалось неизменным — это должно быть замкнутое кольцо.

На византийских обручальных кольцах VI–X вв. на щитке в форме круга или креста размещали изображения жениха и невесты по сторонам от центральной фигуры благословляющего Христа. Иногда рядом с Христом помещали Богородицу, в таком случае она благословляла невесту, а Христос — жениха. В более простом варианте между женихом и невестой изображали крест.

Рис. 1. Миниатюра из итальянского манускрипта «Декреталии папы Григория IX», ок. 1241 г. (манускрипт хранится в Англии в Bodleian Library Оксфордского университета).

На Руси обручальных колец не знали долгое время после крещения. Да и сам обряд церковного бракосочетания медленно входил в русскую жизнь. Показательны послания митрополита Фотия (начало XV в.) в Новгород и Псков, обличающие некоторые обычаи и традиции горожан, не соответствующие христианским нормам.Особое внимание в своем послании митрополит уделял семейной жизни: «А которые не по закону живут с женами, без благословениа поповскаго понялися, тем епитемья три лета, как блуднику, да пакы съвокупити их. А учите их и приводите к православию: с благословением бы поимались с женами…». То есть, в Новгороде в начале XV в. жили некрещеные люди, которые женились не по христианскому обряду, а, видимо, по древнему языческому обычаю. О том, каков был этот обычай, повествует «Правило» митрополита Кирилла (конец XIII в.): «И се слышахом, в пределех Новгородских невесты водят к воде, и ныне не велим тому тако быти, или то проклинати повелеваем».

То есть, в Новгородской земле в XIII-XIV вв. сохранялся старинный свадебный обряд, включающий в себя «умычку» — похищение невест у воды. О таком обряде славян-язычников говорится еще в Повести временных лет: «радимичи, вятичи и сиверяне один обычаи имут… браци не бывахо в них, но игрища меж селы; схожахуся на эти игрищи, на все бесовская плясания, и ту умыкаху собе жены, с нею кто свещався. И имяхут же по две и по три жены… Сии же творят обысаи кривичи и прочи погании».Обручальные кольца в описании свадебных обрядов славян отсутствуют. Арабский писатель XIIIв. так описывает брачный обряд у славян: «Если кто чувствует склонность к какой-нибудь девице, то набрасывает ей на голову покрывало — и она беспрекословно становилась его женой».

Впервые обручальные кольца попытался ввести в русский свадебный обряд митрополит Киприан в конце XIV в. Он специально написал «Устав и чин обручению и венчанию царем и князем и всем христианом». Согласно этому тексту, священник после молитвы «приемлет перстни от святые трапезы подает златый убо мужеви, железный убо жене. Они подают их друг другу. И тако ем священник сплетает дестыя их руки друг другу и глаголет: Мир всем». Однако на Руси это предписание митрополита не соблюдали даже среди знати. Когда в 1472 г. в Риме состоялось обручение невесты великого князя Зои Палеолог с заменявшим жениха русским послом, у того не оказалось колец. Посол объяснил, что на Руси обряд взаимного надевания женихом и невестой колец неизвестен. Только в XVI в. обручальные кольца прочно вошли в русский свадебный обряд. В «Домострое» встречается упоминание перстня в Свадебном чине: «И отец и мать выйдут с ним из-за стола и кланяются на четыре стороны образом, и говорят сыну своему: Бог тобя благословит и помилует и подаст ти подружке благо законно, во здравии и благоденствии, — и благословит его крест с мощми на гоитане, и положит на него своими руками, а мати положит перстень на руку».

Вероятно, именно это кольцо, подарок матери, жених надевал на руку невесте.

Как же выглядели древнерусские обручальные кольца? В Свадебном чине дается подробный наказ на этот счёт: «У обручанья перстни, чем новобрашнои с новобрашною у венчанья меняетца, делают: ручки сцепныя, и колечка складныя или перстни с печатми, золотыя и серебряныя, а со ставками и с каменьем на обручанье перстни в свадебных чинех не ведетца».

Интересно, что список обручальных колец возглавляют «ручки сцепныя», то есть перстни со щитком в виде двух сплетённых рук. Вот что пишет о таких кольцах М. В. Седова в своем исследовании по ювелирному делу древнего Новгорода: «Особняком стоит находка бронзового перстня со щитком в виде двух сплетенных рук (Гот1/15-3). Такие перстни из серебра известны в Англии с XII в. Наибольшую популярность они приобрели в XIV–XV вв., особенно во Фландрии и Италии. Новгородский перстень найден на Готском раскопе, изобиловавшем западноевропейскими вещами. Вероятно, перстень принадлежал иностранцу» (Седова М. В. Ювелирные изделия Древнего Новгорода (Х-XV вв.). — М., 1981. С. 137).

Немало таких серебряных и бронзовых перстней хранятся в музеях Западной Европы, где они известны как «кольца единства» от итальянскогоmaniinfede(«руки в вере»). Эти кольца дарили друг другу, как знак любви, обязательства или женитьбы с Древнеримских времен до XIX в.

Рис. 2. Серебряное кольцо со щитком в виде соединенных рук. Лондон, XV в.

На Русь эта мода пришла, вероятно, от иностранцев, приехавших в составе свиты Cофьи Палеолог, невесты великого князя Ивана III.

«Они считают всякий имеющийся у них образ за Бога»

«Они считают всякий имеющийся у них образ за Бога»

Почитание «живых» икон на Руси

Обычай поклонения иконам пришел на Русь из Византии. Но на Руси он вскоре приобрел самостоятельный характер. Здесь сложились свои особенности в иконописи, в придании им символики, связанной с исторической действительностью на Руси, с местными верованиями. Различные аспекты почитания икон на Руси не рез становились темой исследований в отечественной историографии. В данной статье рассматриваются случаи отношения к иконам в средневековом Новгороде (и шире — на Руси) как к живым существам.

Легенды об оживших иконах были известны и в Византии. В «Сказании о святых местах», приписываемом Василию Калеке, рассказывается об иконе Богородице в храме Святой Софии. Эта икона «посылала мастеры на Кыев ставити церкви Печерьскыя во имя святыя Богородица. Та же икона плакала, коли фрязи взяли Царьград…» В этом же Сказании повествуется о церкви Пречистой Божьей матери, в которой есть икона святого Спаса, которая разговаривала с царем Маврикием. Наиболее любопытна записанная автором Сказания легенда об иконе святого Николы из Никольской церкви: «есть икона святаго Николы на стене, вапы устроен аки жив. И пришедшу некоему християнину, истопшу в мори и молящуся, и протяжеся к нему рука святаго Николы от образа того, а в руце мешец, а в мешцы 100 златых великих фрязских от чистаго злата».

Весьма похожие легенды об оживших иконах бытовали в Новгороде. В летописи под 1337 г. записано: «явися знамение в церкви святыя Троица на Рядитинe улици, стукну в церкви, и вниде страж видети бывшее, и се икона Святая Богородица держаще бога на руку, стояще над дверми от северныя страны на другом поясе. И тако о полъдне сниде с высоты и ста особе никим же не поддержима, ни стеною, и быша слезы из очию ей. О великое чюдо, како ис суха древа слезам быти! Но се ведомо есть, бог прославляет свою матерь и молитву ея приемлет, град спасает. И в тот час призваша владыку Василия, и сътвориша кивот, и поставиша икону в кивоте, и сътвориша праздник на память святого мученика Прокофия».

В 1418 г., страшное знамение явилось в церкви святой Настасьи: «идяше от иконы святыя богородица Покрова акы кровь по обе стороне риз ея». В 1470 г., перед смертью владыки Ионы, согласно новгородской летописи, текли слезы из иконы святой Богородицы в церкви святого Евфимия и из иконы святого Николы в церкви на Микитиной улице.

В третьей Новгородской летописи приводится легенда, рассказывающая о чуде, произошедшем во время создания фрески с изображением Христа в куполе храма Святой Софии. Художники пытались три раза изобразить руку Господа в жесте благословения, но каждый раз, когда возвращались к работе, рука чудесным образом оказывалась опять в сжатом состоянии. На четверное утро «глас бысть от образа Господня, иконным писцом глаголющ: „Писари, писари, о писари! Не пишите мя благословящею рукою, напишите мя сжатою рукою, аз бо в сей руце моей сей Великий Новегород держу. А когда сия рука моя распространится, тогда будет граду сему скончание“.

У перечисленных легенд явно видна параллель с аналогичными легендами Византии. Однако есть свидетельства, что русские люди средневековья верили, что иконы — это не просто изображения святых, через которые те порой способны проявлять свою волю. Иконы, в понимании русского человека, обретали собственную жизнь, порой даже не связанную с каноничными житиями изображенных на иконах святых. Возможно, такое восприятие икон было отчасти основано на иконописной традиции изображать святых с измененными, по сравнению с обычными людьми, пропорциями тела. Необычные существа, и похожие и непохожие на реальных людей, очень сильно действовали на воображение средневекового человека. Англичанин Дженкинсон писал в середине XVIв. про русских людей: «Многие, большая часть бедняков, на вопрос „сколько Богов?“ — ответила бы „очень много“, так как они считают всякий имеющийся у них образ за Бога».

В этой связи следует упомянуть, что в письменных источникахXIVв. есть упоминание своеобразных языческих «икон». В Паисиевом сборнике XIVв. находим «Слово истолковано мудросью от св. апостол и пророк и отец о дни, рекомом неделе, яко не подобает крестьяном кланятис неделе ни целовати ея, зане тварь есть». В данном тексте обращают на себя внимание упоминания о неких изображениях, явно не христианских по своей сути: «а невернии написавше свет болваном и кланяются ему». То есть, «неверные» поклонялись какому-то изображению «света», как божеству. Далее в этом же тексте читаем наказ «покланятися единому богу, сущему в троице, а не твари, написанеи во образ человеч на прелесть малоразумным». Автор другого поучения с негодованием пишет, что его современники «кланяются, написав жену, в человеческом образе тварь».

Сложно сказать, возникли ли эти языческие иконы в подражание христианским образам, или же в языческие времена на Руси бытовали не только скульптуры богов (идолы), но и их живописные изображения. В последнем случае становится понятнее причина восприятия средневековыми людьми икон как своеобразных живых существ — сказывалась древняя традиция.

Снова обратимся к новгородским летописям. В 1392 г. новгородцы, «взяша град Устюг весь и огнем пожгоша и церковь чудную сборную разграбиша и множьство злата и сребра, еже есть в ней, кузн, иконы святыя богородицы, то все одраша».

Читая подобные сообщения летописца, невольно задаешься вопросом, как относился новгородский архиепископ к ограблению православных церквей? Как сами новгородцы воспринимали церкви в городах, принадлежащих враждующей стороне? Ответ может дать легенда, сохранившая эпизод разграбления церкви в Устюге. Согласно легенде, после того, как новгородцы разграбили церковь и захватили чудотворную икону Богоматерь Одигитрия, они погрузили добычу в свои суда и хотели отплыть. Однако лодку с иконой нельзя было сдвинуть с места никакими усилиями. Тогда старый новгородец Ляпун сказал: «Полонянин несвязанный не идет в чужую землю». Икону связали убрусом и только тогда отчалили.

Обратим внимание, что новгородцы обращались с иконой Богоматери, как с живым существом, пленником с вражеской стороны. То есть, для новгородцев существовали свои, новгородские иконы, и чужие, с иных земель. В военное время к чужим иконам и церквам отношение было таким же, как к населению, проживающему на вражеской территории, и их жилищам. То есть, чужие церкви можно было грабить, жечь, а иконы захватывать в плен.

Разумеется, такое отношение к иконам бытовало не только в Новгородской земле, но и повсюду на Руси. Немецкий ученый и путешественник Адам Олеарий, посетившего Русь в началеXVIIв., записал характерные для русских обычаи в обращении с иконами. Когда в Москве народ взбунтовался против боярина Бориса Ивановича Морозова, то его дворец подвергли разграблению, причем «они выказали такую ярость, что не пощадили даже святых икон, обыкновенно весьма ими почитаемых, сорвали с них их украшения из жемчуга и драгоценных камней и затем выбросили на площадь». Характерно, что так же — выбросили из окна на площадь — одного из главных слуг Морозова, решившегося противостоять возмущенным людям. Олеарий отметил еще и обычай хоронить старые иконы: «Когда иконы становятся старыми, они их не выбрасывают и не сжигают, но или опускают их в текущую воду, давая им плыть, куда угодно, или же на кладбище или в древесном саду закапывают глубоко в землю, причем стараются не допустить каких-либо нечистот в этом месте». Этот обычай сохранился в отдельных районах России до XX в.

В деревнях на Русском севере до XXв. сохранилось отношение к иконам как к особым живым существам, домашним хранителям. Прекрасно иллюстрирует данный тезис рассказ, записанный в Пермской губернии. «Вот у нас, уж при колхозах, председатель, наш же, деревенский, собрал по домам иконы, в кучу склал у сельсовета. Старухи воют, бабы причитают. На иконах-то дух домашний — каждый сучок, каждая царапинка сызмальства знакомы. Хоть и ругнешь когда в сердцах, а все одно — свое, не соседское. Плач, вой, мужики чуть не за колья хватаются, а председатель-то керосину плеснул и поджег. И как его на месте не вдарило-то! Пламя аж в звезды столбом жарнуло. Старухи говорят: сами видели, как святые по этому столбу дымному на небо УШЛИ. За старух не скажу, правда, нет ли, а вот сам видал: Богородица-то в огне корчится, кровавыми слезами плачет. У ей же младенчик на руках он хоть и безгрешен, а на небо тяжко не одной подниматься. Как замерло тогда в деревне. „Все, — говорят старухи, покинули святые домины наши грешные — не будет теперь ни праздника, ни работы“. А председателю этот костер боком вышел. Беды с того самого дня на него посыпались. То телка пропадет, то двор сгорит. А потом, в аккурат на Пасху, сам на конюшне задавился".

Судя по этому рассказу, иконы воспринимались крестьянами как некие волшебные живые существа, живущие рядом с людьми, подобно домовым и другим древним обитателям крестьянского дома и подворья.

Судя по письменным источникам и фольклорным записям это интереснейшее верование существовало в период всего Средневековья и дожило до XXв. на Русском Севере. Существует целый пласт легенд и преданий на эту тему, но, к сожалению, подробного анализа их еще не проводилось. В то же время подробный анализ источников, касающихся данной темы, мог бы способствовать лучшему пониманию менталитета людей средневековья и народной религии.

Источники и литература:

Сказание о святых местах // Сказания Новгорода Великого IX-XIVвв. — СПб., 2004.

Софийская первая летопись. старшего извода // ПСРЛ. Т. VI. Вып. 1. — М., 2000.

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. — М.-Л., 1950.

Сказание об оосновании каменного храма святой Софии и о Новгороде в Спасовой руке // Сказания Новгорода Великого. С. 164.

Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 1-2. Репринт издания 1913 и 1916 гг. — М., 2000. Т. II.

Приселков В. Д. Троицкая летопись. Реконструкция текста. — М, 1950.

Белов В. Повседневная жизнь Русского Севера. — М., 2000.

Адам Олеарий Описание путешествия в Московию // Россия XV-XVIIвв. глазами иностранцев. — Л., 1986.

Панченко А. А. Исследования в области народного православия. Деревенские святыни Северо-Запада России. — СПб., 1998.

О том, как дедушка Карпа колдуном был. // Страшные сказки, рассказанные дедом Егором, крестьянского бывшего Чердынского уезда Пермской губернии.

Публикация: Материалы научной конференции «Прошлое Новгорода и Новгородской земли 2006-2007 годов». – Великий Новгород, 2007. С. 61-65.

Детский костюм средневековой Руси

Данная статья представляет собой попытку разобраться, как одевали детей в русских средневековых городах в XIV-XVI веках. Поскольку синхронных источников крайне мало, к исследованию были привлечены более поздние материалы — археологические находки из детских погребений XVII в., записки иностранного путешественника Адама Олеария, побывавшего на Руси в начале XVII века, а так же этнографические записи о детской одежде на Русском Севере — в местах, где сохранилась архаичная русская народная одежда.

На Руси по традиции самой первой пелёнкой для новорожденного чаще всего служила рубаха отца (мальчику) или матери (девочке). Детскую одежду старались кроить не из нового полотна, а из старой одежды родителей. Делали это не от скупости, не по нищете и даже не потому, что мягкая, стираная материя не раздражает нежную кожу младенца. Главный смысл заключался в священной силе родителей, способной заслонить неокрепшего маленького человека, уберечь от порчи и сглаза.

Изображение младенца на миниатюре Радзивилловской летописи, XV век

Историк М. Г. Рабинович верно заметил, что «мнение исследователей о том, что единственной одеждой детей обоего пола в средние века на Руси была длинная рубаха, основано на этнографических материалах о крестьянской одежде и на одном высказывании Адама Олеария». Этот путешественник побывал в Ладоге в 1634 году и отметил, что все дети от четырех до семи лет «и девочки и мальчики — были со стрижеными волосами, с локонами, свешивающимися с обеих сторон, и в длинных рубахах, так что нельзя было отличить мальчиков от девочек». Впрочем, Олеарий в данном случае имел в виду детей из небогатых семей. Еще в начале XX века в России в крестьянских семьях дети выглядели точно так же, как в описании Олеария. Одинаковой одеждой (рубахой) крестьяне определяли статус младенца — существа, еще, по понятиям крестьян, не ставшего настоящим человеком, бесполого, неразумного, т. е. не вошедшего в разум, не осознающего своего места в жизни. Малышей до семи лет называли в русской деревне блазнота, мелкота, кувяка, бесштанники:

Бесштанный рак,

Полезай в овраг,

Там кошку дерут,

Тебе лапку дадут.

В качестве костюма маленьким детям полагалась только одна рубашечка, сшитая из старой отцовской или материнской рубахи, с круглым воротом, длинными рукавами, подолом, спускавшимся до щиколоток, подпоясанная веревочкой или тоненьким пояском. Волосы стригли одинаково, покороче, чтобы не лезли в глаза, не болтались по спине. Праздничной одежды малышам не полагалось, так же как и зимней и осенней. Детей до семи лет в гости не брали, гостям не показывали. Если нужно было вынести на улицу в холодное время, заматывали в старые шали и надевали верхнюю одежду старших детей.

Однако в городах средневековой Руси в домах горожан существовало иное отношение к маленьким детям. В Новгороде в слоях XIII-XV веков археологи во множестве находят миниатюрную детскую обувь, в том числе, нарядные башмачки, украшенные вышивкой, и даже сапожки. Судя по размеру голенищ маленьких сапожков, эта обувь предназначалась для детей от 3-х лет и старше. При раскопках в Новгороде порой встречаются обрывки старой взрослой обуви, из которой выкраивали детскую. Например, передняя часть голенища большого мужского сапога, из которого вырезана маленькая детская подошва. В холодное время года в сапожки или поршни вкладывались для тепла войлочные стельки, как и во взрослую обувь.

В бедных семьях дети носили поршни или же специальную обувь на детей вовсе не шили. Олеарий пишет, что в Нарве он «видел, как русские и финские мальчишки лет 8-ми, 9-ти или 10-ти, в тонких простых холщовых кафтанах, босоногие, точно гуси, с полчаса ходили и стояли на снегу, как будто не замечая нестерпимого мороза».

Но здесь опять же речь идет о бедных детях. Представление о костюме детей из боярских и княжеских семей дают сохранившиеся одежды из детских погребений конца XVI–XVII вв. некрополя Вознесенского собора в московском Кремле. Детские погребения составляют половину общего числа захоронений этого комплекса. Прекрасно сохранился длиннополый кафтанчик (ферезея) из саркофага двухлетней царевны Марии, дочери царя Ивана Алексеевича (умерла в 1692 г.). Он выполнен из объяри (ткани с серебряной нитью) малинового цвета и украшен золотым и серебряным кружевом. Длинные узкие рукава кафтанчика доходили до пола. По манжетам, вырезу и краю одежда была украшена вышивкой.

Из саркофага внучки Евфросиньи Старицкой Евдокии, умершей в 13 лет, были извлечены небольшие разрозненные фрагменты шелкового платья с рукавами, декорированными золотым шитьем — растительный орнамент шел двумя полосами по рукавам длиной в 160 см4.Особенно интересно платье малолетней Софьи (умерла в 1636 г.), сшитое на живую нитку, «через край», без тщательной заделки швов. При этом одежда была сшита из дорогой ткани — итальянского шелка.Показательно, что традиция шить погребальную одежду «на живую нитку» сохранилась в русских землях до XX в. Погребальный комплекс традиционно шили только стежком вперед иголку («чтобы с того света не ворачивался»). Вырезы горловины, разрезы на груди, проймы обшивали косым стежком «через край».

В письменных источниках XVII в. встречаются упоминания специальной детской одежды: «рубашечки ребячьи» или «детинные», «два кавтанца дорогильных детинных», «шуба баранья децкая новая» и даже «тафтейка ребячья сукно красное».

Детскую одежду не только шили в семьях, но и покупали готовую: «масло себе купи, а детям порты (одежду — прим. авт.)» говорится в новгородской берестяной грамоте № 687 (60-80 гг. XIV в.). То есть, в городах портные шили не только взрослую одежду, но и детскую.

Итак, костюм детей в средневековой Руси во многом копировал взрослую одежду и напрямую зависел от статуса и богатства их родителей, их положения в обществе. Но существовали, видимо, и особенности, обусловленные определенными традициями.

На изобразительных источниках исследуемого периода дети изображались в разной одежде и обуви, но непременно с непокрытой головой. Только на одной миниатюре Радзивилловской летописи (XVв.) на совсем маленьких детях-княжатах изображены княжеские шапочки, как символ рода. С этой же целью — подчеркнуть социальное положение семьи, к которой принадлежит ребенок — на иконе Молящиеся новгородцы дети бояр изображены в красных сапожках, таких же, как на взрослых.

Исключительный интерес для понимания исследуемой темы представляют собой иконы «Въезд в Иерусалим» — новгородская икона XIV века и псковская икона XVI века. На них изображены дети, стелящие под ноги Христу свои одежды — рубахи и свитки. При этом, не смотря на несколько слоев нарядной одежды, дети изображены босыми, с голыми ногами.

Фрагмент иконы «Въезд в Иерусалим», Псков, XVI в.

Боярские дети, изображенные на новгородской иконе XV века «Молящиеся новгородцы», одеты в нарядные вышитые рубашки и сапожки, но при этом ноги у них голые. Видимо, шить штаны на детей до определенного возраста в средневековой Руси было не принято у всех слоев населения.

Изображение детей на новгородской иконеXV в. «Молящиеся новгородцы»

Обратимся к одному из известнейших древнерусских памятников — «Домострою». Первая редакция «Домостроя» была составлена в Новгороде в конце XV— началеXVI века, вторая была значительно переработана выходцем из Новгорода, впоследствии влиятельным советником великого князя Ивана IV, благовещенским протопопом Сильвестром. Следовательно, в основе источника лежат реалии новгородской жизни XVвека. «Домострой» рекомендует шить детскую одежду на вырост, «кроячи да загибати вершка по два и по три на подоле и по краям и по швам и по рукам, и как вырастает годы два или три или четыре и, распоров то платно, и загнуть, оправив—опять станет хорошо».

Вероятно, основной одеждой средневекового маленького горожанина была рубаха, на которую в состоятельных семьях надевали либо вторую цветную рубашку, либо свитку. Обувь одевали либо на босую ногу, либо на носок. По покрою детская городская одежда не отличалась от взрослой. Одевая маленького человека подобно взрослому, родители верили, что тем самым придают ребенку и взрослые качества — силу, крепость, ум.

Примером кроя детской рубашки может служить реконструированная Е. С. Видоновой детская рубашка началаXVI в. из Суздаля. Рубашка была сшита из плотной шелковой и украшена нашивками из серебряных нитей. Первоначально рубашка была червчатого цвета, а ластовицы, подкладка с выпушками и подоплека были синего цвета. Принадлежала рубашка мальчику в возрасте 3—5 лет. Вместе с рубашкой сохранился плетеный поясок из червчатой шемахани с пряденым серебром. Поясок был завязан на одну петлю с двумя концами. Концы пояска в свое время оканчивались кисточками, украшенными бусинками и жемчужинами.

Отделка рубашки, как доказали последние исследования, свидетельствует о принадлежности ребенка к княжескому роду.

Фото детской рубашки XVI в. (из Суздальского

музея)

В погребении мальчика 3-5 лет из саркофага усыпальницы рода Романовых были найдены детали нарядно украшенной рубахи. Рубашка завязывалась у ворота на плетеный шнурок, декоративные элементы украшены сложной вышивкой. Судя по размерам декоративных элементов, они были перешиты со взрослой рубахи. Датировка погребения — конец XV-XVI вв.

Судя по изобразительным источникам, маленькие дети ходили непременно подпоясанными, но на поясе ничего не носили. Однако в Новгороде в слоях XIV-XV вв. во множестве находят очень маленькие кожаные сумочки, которые по форме аналогичны одновременным им большим поясным сумкам. Некоторые из миниатюрных сумочек снабжены кожаными длинными шнурками для подвешивания и застежками — узелками. Возможно, что это были детские игрушки — подражания взрослым сумкам или футляры для детских гребней. И следовательно, их могли носить на поясках ребятишки, как на западноевропейских изобразительных источниках XV века.

Изображение ребенка с сумочкй на поясе. Германия, 1410 год

Изображение детей с футлярами на поясе. Западная Европа, 1447 год

Кожаный футляр. Из экспозиции Новгородского музея

По всей видимости, одежда девочек до определенного возраста не отличалась от мальчишеской. Судя по археологическим находкам, костюму девочек уделялось меньше внимания, чем внешнему виду взрослых женщин. Для археологического детского комплекса характерно либо отсутствие украшений вообще, либо наличие простеньких перстнеобразных височных колец, иногда колечко вдевали в одно ухо. Археологические данные подтверждает Адам Олеарий, который писал, что «у детей моложе 10 лет — как девочек, так и мальчиков — стригут головы и оставляют только с обеих сторон длинные свисающие локоны. Чтобы отличить девочек, продевают им большие серебряные или медные серьги в уши». Интересно отметить, что порой в захоронениях девочек височные кольца не входят в состав костюма — они положены умершим в ноги, на груди, вероятно, в качестве «погребального дара». Из украшений детского платья чаще всего присутствует лишь несколько бусин. В Новгороде еще находят простенькие миниатюрные перстеньки, по размеру подходящие лишь для детских пальцев, причем для детей 3-5 лет.

Археологические данные согласуются с этнографическими записями. Одевать на девочек, еще не вошедших в возраст невест, украшения, в крестьянских семьях было не принято, даже если позволял достаток. Детям не полагалось даже особой нарядной праздничной одежды. В воскресение или праздничный день, когда в деревню съезжалось много гостей, детей старались нарядить не столько понаряднее, сколько почище, поаккуратнее. Девочкам, правда, можно было надеть дешевые украшения из сухих ягод, орешков, стекляшек на медной проволоке. Это объяснялось не скупостью их родителей, а деревенской традицией, не позволявшей тратить деньги на детей, не достигших брачного возраста. Стремление одеть ребенка в дорогие вещи, купить девочке дорогие сережки или бусы вызывало неприятие всей деревни, а иногда и насмешки. Все самое лучшее, красивое, ценное, нарядное и яркое мальчики и девочки получали лишь тогда, когда вступали в брачный возраст.

Особо следует сказать об оберегах, без которых немыслим средневековый костюм. Главным оберегом человека от рождения до смерти был пояс. Согласно данным этнографии, свой первый пояс ребенок получал во время крещения. Дети, как правило, носили очень простые, плетеные из цветных шерстяных или льняных нитей, пояса, украшенные маленькими кисточками. Завязывали пояса обычным узлом, оставляя концы свободными, длина концов пояса не опускалась ниже колен. Эти этнографические данные вполне применимы для средних веков. Доказательство тому — изображение детей на иконе «Молящиеся новгородцы» в рубахах, подпоясанных красными тонкими поясками с кисточками. Образцом пояса для ребенка из боярской или княжеской семьи может служить плетеный пояс из Суздальского музея с серебряным узором и кисточками, украшенными бусинами и жемчужинами.

В Пскове в детском погребении 16 в. был найден пояс из полоски холста, вышитый красной шерстяной нитью в прикреп — узор представлял из себя простую волну из толстой нитки. Ширина пояска 1,5 см, длина около 30 см. Подпоясан ребенок был на один оборот.

На иконе «Молящиеся новгородцы» на детях одеты опояски с узлами — по два узла на концах поясов выше кисточек. Можно предположить, что это были колдовские наузы, призванные усилить действие красного пояса-оберега и защитить детей от болезни и порчи. Надевание на себя опояскок с наузами было на Руси в исследуемый период распространенным способом волхования, осуждаемой в поучительной литературе: «Хотя мало поболит или жена или дитя, то оставиша Бога, врача душам и телам, ищем проклятых баб, чародейниц наузов… Глаголющи, как наузы навязывати». Об этом же обычае носить колдовские узлы читаем в «Слове святого Георгия о том, как первые погании суще языцы кланялися идолам и требы им клали иже ныне то творят»: «наоузы носят и на дети вяжут».

К детским оберегам можно отнести еще маленькие копоушки, бубенчики и кораллы. Копоушки, как предмет гигиены, относились к амулетам, предохраняющим от болезней. В Вятке этнографами зафиксирован древний обычай надевать оберег в виде маленькой копоушки на шею ребенку от сглаза.

Коралл на Русь попадал с другими средиземноморскими товарами. На картинах итальянских мастеров не раз встречаются изображения Мадонны с младенцем Христом, на шее которого висит коралловый амулет. В Италии в народе бытует поверье, что коралловый амулет охраняет «от дурного глаза». Называются эти амулеты «джетаторе». На Руси веточки коралла вешали над люлькой или на шею ребенку с той же целью.

Бубенчики, судя по археологическим находкам, преобладали в женском наряде, но изредка встречаются и в детских погребениях, в случаях, когда захоронены девочки. Бубенчики в основном подвешивались к поясам при помощи шерстяных нитей, тонких кожаных ремешков или посредством металлических колец. Иногда бубенчики использовались как пуговицы. Подвешенные к поясу, бубенчики при малейшем движении приходили в колебание и издавали звон. Согласно верованиям того времени бубенчики и другие шумящие предметы считались оберегами, охранявшими людей от злых духов, прогонявшими от них нечистую силу. Кроме того, звон бубенчиков прекрасно сигнализирует матери, где находится ее ребенок.

Повзрослевших детей одевали несколько иначе, чем малышей. Прекрасно иллюстрируют процесс усложнение с возрастом детского костюма икона «Вход в Иерусалим» (Новгород, конец XV в.). На иконе маленькие дети изображены либо в одних белых рубашках и босиком, либо в двух рубашках (белой и цветной) и в маленьких башмаках. Дети постарше одеты в точности как стоящие рядом взрослые — в длинные нарядные одежды и накидки.

На Русском севере, где до середины XX в. этнографы находили и архаичную русскую одежду и сохранившиеся древние обычаи и традиции, еще в начале прошлого века одевали на детей одежду, определяющую их пол, только в шесть-семь лет. Это вполне согласуется с записями Одама Олеария. Момент переодевания малышей в костюмы мальчиков и девочек был свидетельством их более взрослого состояния, нового статуса — ярицы и недоросля. Девочку-ярицу брали с собой на жатву, доверяли домашнюю работу, учили рукоделию. Девочки могли присутствовать на посиделках, интересоваться делами парней и девушек, слушать их песни, смотреть на их пляски. Мальчика-недоросля отец брал его с собой на пахоту, в лес за дровами, учил ремеслу.

Переодевание малышей в одежду девочек и мальчиков проходило торжественно. Мать произносила долгожданное «уж и в разум вошел», и собирала гостей — ближайших родственников. Девочке заплетали при всех косичку, которую специально отращивали к этому дню, а мальчика стригли, как парня: под горшок, но оставляя открытыми уши. Девочку при этом сажали на донце прялки, чтобы она была хорошей пряхой, а мальчика — на топор, чтобы он овладел хорошим ремеслом. Переодетым в новую одежду детям разрешали вместе со взрослыми быть за обеденным столом. Одежда недоросля и ярицы повторяла одежду взрослых парней и девушек по покрою и набору основных вещей.

Подробно описан этнографами костюм русского села Черевково, расположенного на Северной Двине. Костюм девочки состоял из рубахи, сарафана, пояска. Головным убором служил платок, или просто лента, повязанная вокруг головы.

Средневековая рубашка для девочки, вероятно, по покрою полностью копировала взрослую рубаху. Интересно, что покрой сарафана Русского Севера для девочки-подростка подтверждается археологической находкой. В Суздале при раскопках строения XIIв. был обнаружен большой кусок ткани, сшитый из трех полотнищ. Вот как описывает находку археолог Сабурова М.Л.: «Максимальная длина сохранившихся частей — 22 см. Судя по расстоянию швов между полотнищами, ширина их не более 8 см. Сшиты полотнища запошивочным швом (бельевым), характерным для кроеной одежды… Больший кусок описываемой ткани подогнут на 2 см, затем собран в мелкую сборку и прошит в месте сгиба несколькими параллельными швами в технике „назад иглой“…Таким образом прошивались сборки на рубахах, сарафанах и поневах в русском традиционном костюме вплоть до XXв., что говорит о непрерываемой традициишитья.

Собранная в мелкую сборку ткань была обшита лентой из той же ткани шириной около 4 см. Лента была сложена и перекрывала край одежды с двух сторон. Она была подвернута и пришита как снизу, так и частично по середине… На нашем образце одежды как лента, так и сборки не доходят до его края, что позволяет предположить наличие в этом месте проймы, а сам фрагмент отнести к верхней подбрительной части одежды типа сарафана…

Наш фрагмент ближе всего к сарафанам «прямым» или «круглым». Основным признаком их являются прямые полотнища, собранные в сборку у верхнего края, обшитого лентой, и удерживаемые на корпусе с помощью брителей (лент). Они являются родом юбки на лямках. Судя по широкой распространенности одежды на наплечных лямках у северных соседей славян уже с IXв., считаю возможным их бытование и в славянской среде в домонгольское время»17.

Судя по небольшой ширине полотнищ, из которых был сшит сарафан (8 см), это был детская одежда. Этнографический покрой сарафана полностью соответствует археологической находке.

Костюм мальчика-недоросля на Русском Севере, по записям этнографов, включал в себя рубаху, носившуюся на выпуск с поясом, и штаны. Головные уборы летом мальчики не носили. Летом, весной и осенью дети ходили босиком и лишь при наступлении холодов надевали лапти с онучами.

Изображение детей старше семи лет находим на новгородской иконае XV в. «Три отрока в печи огненной». На ней изображены мальчики в цветных рубахах и штанах. Рубашки заправлены в штаны, а штанины внизу притянуты к ногам обмотками-онучами.

«Три отрока в печи огненной», Новгород, XVв.

Осенняя и зимняя одежда детей традиционно копировала одежду взрослых: тулупчик или шубка, одинаковые по покрою как для мальчиков, так и для девочек. Зимой крестьянские девочки надевали на голову толстый шерстяной платок, а мальчики меховую или валяную шапку. Судя по средневековым археологическим и изобразительным источникам, в XIV-XVI вв. дети носили то же самое. Ориентируясь на многочисленные находки вязаных и войлочных деталей одежд, можно предположить, что детский костюм в холодное время года включал в себя вязаные иглой вещи. Из шерстяных ниток вязали варежки, носки, чулочки, возможно, шапочки.

В крестьянских семьях каждому ребенку своего комплекта верхней одежды не полагалось. В доме на всех детей был один зипун и одна шубейка. Их надевали по мере надобности все дети, как маленькие, так и постарше. Но можно предположить, что состоятельные горожане XIV-XVI вв. могли себе позволить сшить для своих детей верхнюю одежду по размеру.

В заключении хочется отметить, что детский костюм в исследуемый период, как и взрослый, был «говорящим». Глядя на одежду ребенка, можно было определить его возраст и статус его родителей в обществе. Сыну князя полагалась хоть и маленькая, но княжеская шапка, ребенок из боярской семьи не мог ходить на людях босиком, его обували в нарядные сапожки. Но даже сын князя не имел права носить наборный кожаный пояс — символ воина. Девочки даже из самых богатых семей до вступления в брачный возраст не могли носить женских оберегов и богатых украшений, иначе предметы эти потеряли бы смысл, поскольку испокон веков служили не только для красоты, но и для охраны женщины, в первую очередь, в репродуктивном возрасте. Кроме того, многие женские украшения, такие, как к примеру, луницы и подвески-уточки, были символами плодородия, то есть, опять же имели смысл только для девушки на выданье и молодой женщины.

Понимание смысла всех элементов средневекового костюма необходимо для его удачной реконструкции, и детский костюм в этом смысле не исключение. Автор будет очень рад, если работа по поиску и трактовке источников для детского средневекового русского костюма будет продолжена.

Источники и литература:

Видонова Е. С. Детская одежда начала XVI в. // Краткие сообщения Института истории материальной культуры. Вып. XXXVI. — М.-Л., 1951. С. 68-75.

Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. II. Репринт издания 1913 и 1916 гг. — М., 2000.

Даль В.И. О повериях, суевериях и предрассудках русского народа. — СПб., 1994.

Ёлкина И.И., Станюкович А. К. Мужские рубахи из Новоспасской усыпальницы бояр Романовых // Вестник Костромской археологической экспедиции. Вып. 2. — Кострома, 2006. С. 165-166.

Мальм В. А., Фехнер М. В. Привески — бубенчики // Очерки по истории русской деревни X–XIII вв. // Труды ГИМ, 43. — М., 1967.

Олеарий А. Описание путешествия в Московию // Россия XV-XVIIвв. глазами иностранцев. — Л., 1986.

Панова Т., Синицына С. Вознесенский некрополь Кремля // Наука и жизнь. № 1, 2007.

Рабинович М. Г. Одежда русских XIII-XVIIвв. // Древняя одежда народов Восточной Европы. — М., 1986.

Сабурова М. Л. Ткани XII-начала XIII в. из Суздаля.

Седова М. В. Ювелирные изделия Древнего Новгорода (Х-XV вв.). — М., 1981.

Твой русский костюм. — Теза, 1997.

Шутова Н. И. Удмурты XVI — первая половина XIX вв. Ижевск, 1992.

Публикация: Кузьмина О. В. Детский костюм русского средневекового города // Археология и история Пскова и Псковской земли. Семинар имени академика В. В. Седова. Заседание 57. Псков, 2011. С. 110-116.

Новоселье - дело не простое

В жизни русского человека переезд на новый дом представлялся настолько важным и ответственным событием, что обставлялся множеством примет и особых действий, строгое соблюдение которых было обязательным, во избежании различных неприятностей. Значение дома подчеркивается в пословицах: «Каково на дому, таково и самому», «Что город — то норов, что дом — то обычай», «Держись друга старого, а дома нового».

Последняя пословица непосредственно связана с легендами о так называемых «нехороших» домах, в которых, якобы, было «нечисто». Дурной славой пользовались дома самоубийц и неосвещенные жилища. Жить в таком доме считалось возможным только после освящения, но предпочтительнее было строить дом на новом месте.

Место выбирали тщательно, после долгих проверок. Нельзя было начинать строительство там, где ранее проходила дорога — по ней могли уйти из дому достаток, здоровье и сама жизнь. Не строили на месте прежней бани, так как банник — злой дух — мог проникнуть в новую избу и начать обижать хозяев. Не выбирали для строительства и спорный участок, дабы спорами и ссорами не портить атмосферу в доме. Старались выбрать то место, где отдыхало стадо скота, их инстинкту люди доверяли с древнейших времен.

После выбора места гадали, удачен ли выбор: на месте предполагаемого строительства на три дня кидали дубовую кору в нескольких местах, а иногда и сплошь; на четвертый день кору поднимали и смотрели, что под ней. Червяки и черные жуки показывали, что это доброе место, а муравьи и пауки — что здесь строить не стоит.

Применяли и другое гадание: из-за пазухи на землю опускали три хлеба и катали их. Если все три ложились верхней коркой кверху — строить можно не боясь, а если вниз, то лучше это место покинуть. Только при совпадении удачных примет начинали строительство дома, причем глава семьи предварительно обходил выбранный участок, замыкая круг, оберегая место от нечисти.

Весной дом не строили, дабы не беспокоить беременную землю; строили осенью, когда был собран урожай, с таким расчетом, чтобы к зиме семья вошла в новую избу. К деревьям для строительства относились с большим почтением, прежде чем срубить дерево ему объясняли, что не дурной человек, не скуки ради замахнулся на него топором. Рядом с деревом клали угощение, чтобы древесная душа выбежала из ствола полакомиться и не испытала лишних страданий. Для сруба использовали деревья хвойных пород, рубили их загодя зимой, когда в стволах не происходило сокодвижение и сохранялась смола, дабы бревна не гнили.

Разумеется, хозяин не один строил новый дом, ему помогали родичи, соседи, односельчане. Такой вид помощи назывался «вздымки», на них обыкновенно приглашала хозяйка, говаривая: «Пожалуйте к нам кушать хлеба-соли! Винца и пивца для гостей будет довольно, только сделайте милость, не оставьте просьбы нашей: помогите нам сравняться с прочими в работе нашей».

При дружной помощи односельчан строительство шло со сказочной быстротой. И вот наступал самый ответственный завершающий момент строительства — подъем матицы — главной балки, на которой держится потолок. О мотице в народе ходило множество примет: придя в гости без приглашения, никто не осмеливался переходить за матицу, а вот сваты были обязаны сесть под матицу, чтобы в семье молодых всегда был лад. О матице складывали загадки: «Семьдесят семь семенов, одна мать Матрена» (потолочины и матица) или «Сто гостей, сто постелей, одному гостю нет постели» (бревна и матица).

При строительстве матицу поднимали с привязанными к ней хлебом и пирогом, завернутыми в вывернутую наизнанку шубу. Когда матицу втягивали наверх, хозяин дома и его брат (или другой ближайший родственник) одновременно разрубали веревки, чтобы хлеб, пирог и шуба упали на пол. Если хлеб падал верхней коркой вверх, то считалось, что в семье будут рождаться только мальчики, а если нижней — девочки. Под углы дома клали деньги — для богатства, шерсть — для тепла, ладан — для святости.

Самым благоприятным днем для переезда считали 14 сентября — день Семена Столпника, существовало присловье: «Семенов день — счастливое новоселье». Учитывалось и время: в городе Спасске переезжали ровно в полдень по солнцу, а в деревне Кажлотка старались переехать как можно раньше, перед восходом солнца.

До нашего времени бытует поверье, что новый дом непременно «возьмет» жертву из числа своих жильцов: вскоре умрет один из членов семьи. Поэтому первым в дом пускают кота или собаку.

Из людей первым в новую избу входил старший мужчина в семье, но входил не просто, а соблюдая особый обряд: в раскрытую дверь внутрь дома бросали оборы, смотанные клубком, или пояс. Держась за оборы или пояс, переступал порог дедушка, а затем за те же оборы или пояс «втягивал» прочих домочадцев по старшинству.

В новый дом приглашали священника для освещения, вносили икону и растворенную квашню с тестом, затем растапливали печь (очаг). Если очаг загорался, значит обжито. А в некоторых местах существовал еще обряд доваривания каши: хозяйка в последний раз топила старую печь, ставила горшок каши и варила до полуготовности, а затем снимала горшок и несла в новую избу, чтобы уже там доварить окончательно. Так причудливо переплеталось в обрядах христианство и язычество.

Сразу в доме не ночевали, на первую ночь в доме закрывали кота с кошкой, на вторую — курицу с петухом, на третью — поросенка, на четвертую — овцу, на пятую — корову, на шестую — лошадь, и только на седьмую ночь в доме решался остаться человек, но только в том случае, если все животные оставались живы и здоровы.

Особое внимание при переезде уделяли домовому. На новоселье специально для него ставился горшок каши и со всевозможным уважением говорил сам хозяин дома: «Дедушка домовой, выходи домой, иди к нам жить!». На хуторах в Спасске, когда уезжали из старого дома, брали икону, огонь в горшочке, квашню, а хозяин на веревочке тянул за собой по улице лапоть со словами: «Батюшка домовой, вот тебе сани, поезжай с нами!». Считалось, что в этом лапте выезжает из дома домовой.

Испокон веков чтили русские люди доброго духа дома — домового, хранителя в ночи хлебного духа в печи. Его еще звали, хозяин, дедушка, суседушка, большак, хатник, дымовой, клетник, попечник, господарик и т. д.От того, как относился домовой к людям, живущим в доме, зависело их благополучие, достаток, здоровье и даже жизнь. В народе говорили: «Кого домовой полюбит, тому верно служить будет». Домовой поглядывал: «Справно ли хозяйка дом обихаживает, мужу подлаживает, деток поднимает, обряды старины соблюдает?» По старинным поверьям кричать в доме — не только рот драть, но и всякое худо в дом привечать. Браняться коли хозяин с хозяйкой — их брань больно бьет по домашнему ладу. Черные страхи тут как тут: из души ребенка чистоту пьют, горестью клонят стариков к земле. Убывает в дому здоровье, нечистая сила вьет гнездо под матицей, выживает домового их своего угла. Батюшка домовой собирает свой старый скарб: тулуп, лапти — и уходит. Спохватываются хозяева и молят:

Батюшка домовой,

Хранитель и ревнитель моего рода,

Возвернись со широких дорог,

Со чужих окраин,

К отчему порогу,

Ко своему углу.

Хозяйки старались всячески задобрить домового. В день Ефрема Сирина — 10 февраля — оставляли ему на ночь на загнетке кашу в горшочке, да обязательно подгребали уголья, чтобы каша не остыла и не опала на дно. Считалось, что ровно в полночь он выходил и ужинал. Любил домовой кашу пшенную с молочной пенкой и ячменную, утворенную на меду. И овсяную кашу с коровьим маслом тоже, сказывают, не обходил.

А если хозяйка чем-то не угодит домовому, он ходит по дому сердито. То ведро с водой опрокинет, а то набедокурит: напустит в ведро всякого сору, разворошит дрова у печи, кошку на стол загонит. А то вдруг кошка на печи станет мяукать не своим голосом.

И хозяйка угомонит его, сядет на скамейку, скажет тихо:

Батюшка домовой,

Хозяюшка заревой,

Сядь рядком,

Поговорим ладком.

С той поры он будет смирен и услужлив, будет хозяйке помогать, за малыми ребятишками приглядывать, в доме будет мир и покой.

Очень не любил домовой нерадивых хозяек, мог за ночь так спутать им волосы, что утром такой колтун невозможно было расчесать. Зато хорошие хозяева могли рассчитывать на его помощь: домовой холил скотину, изгонял из дому нечистую силу, помогал женщинам по хозяйству.

Когда хозяин приводил купленную скотину в хлев, непременно говорил, обращаясь к домовому: «Дедушка, отоманушко, полюби моего чернющка (или пестрюшка — смотря по шерсти), пой, корми сыто, гладь гладко, сам не шути, и женой не спущай, и детей укликай».

Считалось, что не всякая масть лошадей по нраву домовому. Если кони ему не нравились, он мог запугать-замучить их до смерти. И напротив, если лошади были ему по нраву, они всегда были ухоженные, спокойные. По ночам домовой засыпал им корм, расчесывал и заплетал гривы.

К домовому обращались за помощью в сложных житейских делах. Например, если девушка хотела выйти замуж, но любимый охладел к ней, то она кланялась домовому, приносила ему угощение и просила помочь. Говорят, домовой непременно помогал девицам.

Домовой жил не один, а с женой — Кикиморой. Обычно домового представляли как лохматого маленького мужичка со сморщенным личиком без бровей, а его жену, как маленькую старушку с острым, как у мыши лицом. Жили они за печкой или в подполе. По другому поверью женское соответствие этого образа — домаха, домовичиха, большуха.Семья домового организована аналогично семье, проживающей в доме. У домахи такие же наклонности и занятия, какие у домовитой хозяйки-крестьянки.

Домового не только уважали, но и побаивались. Случалось, что домовой, затаив обиду на хозяина, мог ночью душить человека до смерти. 12 апреля, на Иоанна Лествичника, остерегались ходить по двору, — домовой в этот день бесится, то ли шкуру меняет, то ли чумой болеет, как собака, то ли свадьбу с ведьмой справляет, — о том в народе по-разному говорят.

Расшалившегося домового можно было выжить из дома при помощи зеркал, уж очень он их не любит. А еще не переносит доманя крепкой русской ругани, бежит от нее как черт от ладана. Не стоит забывать, что домовой, хотя и незлое создание (в большинстве случаев), но все же нечистая сила. В народе говорят: «Домовой от черта отстал, а к людям не пристал».

Дружил домовой с кошками, поэтому от правильно выбранного кота, от его окраса зависело поведение домового. Кот мог успокоить расшалившегося духа, выгнать из дома всякую нечисть. Но если кот был «не к дому», домовой выживал его прочь.

Когда ломали старую избу, брали икону, хлеб и вызывали домового: «Батюшка домовой, выходи домой» Считали, что если его не вызвать, он останется на развалинах и будет пугать по ночам своим криком.

Особый ритуал приглашения домового в случае продажи дома объясняется тем, что домовой без приглашения не покидает вполне старого дома, и потому ему приходится вступать в спор с вновь пришедшим домовым. Неприглашенный домовой жалобно плачет и нередко мстит как прежнему, уже выехавшему, так и новому хозяину дома.

Почитали и другого друга дома — Долю. Чтобы взять его с собой тщательно выметали старый дом, брали горсточку мусора и бросали его в красный угол нового дома. Верили, что если этого не сделать, то поселиться в доме злая недоля и дела в хозяйстве не заладятся.

После соблюдения всех охранительных обрядов приглашали гостей на новоселье и угощали от души. Свято соблюдался обычай выходить к гостям с хлебом-солью — символами общего благополучия. Верили, что хлеб-соль в новом доме изгоняли злых духов.

На праздничный стол ставили блюда «со смыслом»: пирог, предвещающий добрые отношения с соседями, кушания из куры, чтобы денег было «куры не клюют».

Подарки гости вручали перед уходом из дома, а на другой день рано утром хозяйка приглашала в гости почетного человека и богато его угощала. Считалось, что в доме будет благополучие и достаток, если в дом первым войдет мужчина, а если женщина — не жди добра.