Искандер Аязович Гилязов

Российские солдаты-мусульмане в германском плену в годы Первой мировой войны (1914–1920)

Глава 1. Истоки, предпосылки и участники

Искандер Аязович Гилязов, Лейла Раисовна Гатауллина

Введение

В 2014 г. исполнилось 100 лет со дня начала Первой мировой войны. В настоящее время это событие, казалось бы, находится в «тени» более разрушительной и катастрофичной по своим последствиям Второй мировой войны, которая в нашей стране воспринимается людьми в большей степени как личная трагедия — среди нас ещё немало ветеранов, тружеников тыла, во многих семьях живы воспоминания о военных годах. Исследование истории Великой Отечественной войны привлекает историков и остаётся темой сложной и в то же время очень ответственной, потому что осмысление её событий напрямую касается судеб миллионов людей.

С Первой мировой войной всё, казалось бы, обстоит «проще» — ветеранов тех событий вообще уже нет в живых, её последствия оцениваются людьми не так болезненно, каких-либо эмоциональных воспоминаний в обществе также уже не осталось — 1914 г. оказался далеко в прошлом… И в то же время абсолютно бесспорно то, что эта война оставила свой глубокий трагический след в истории человечества, и не вызывает сомнений то, что её результаты в значительной мере повлияли на ход всей мировой истории. Достаточно упомянуть то, что одним из событий, которое напрямую связано с ходом и последствиями Первой мировой войны, стал Октябрьский переворот 1917 г. в России, фактически расколовший всю политическую картину мира.

Первая мировая война не имела себе равных во всей предшествующей истории человечества, её масштабы несопоставимы с военными конфликтами, вообще происходившими когда-либо до начала ХХ в. Причины войны были исключительно разноплановыми и многосторонними, в ней переплелись экономические, политические, этноконфессиональные интересы десятков стран, в ней были использованы новые, до сих пор невиданные средства и по-настоящему варварские, антигуманные методы ведения войны — технический прогресс во многом «вышел боком» для человечества, на полях сражений умирали миллионы людей, были разрушены сотни городов, погибли бесценные памятники культуры.

Первая мировая война, конечно же, явилась результатом межгосударственных и межэтнических социальных противоречий, военным конфликтом между ведущими с экономической и политической точки зрения государствами мира, она вывела на арену мировой истории многочисленные народы, давно или никогда не являвшиеся активными участниками международной политики.

В ходе войны общественно-политическое движение многих народов получило определённый толчок, что повлекло за собой ещё большее обострение межнациональных отношений и привело к углублению международного кризиса, который буквально через два десятилетия фактически сделал неизбежной Вторую мировую войну.

Некоторые сюжеты в истории Первой мировой войны, конечно, привлекали внимание исследователей из разных стран. Имеется немалый круг литературы, в которой подвергнуты анализу и оценке проблемы происхождения, результаты и уроки войны, её влияние на экономику и общественно-политическую жизнь участвовавших в ней стран, роль в ней каждого участника, характер военных операций и военного искусства и пр. Может даже показаться, что изучены все важные источники, многие темы и проблемы.

Однако в истории столь масштабного и многостороннего явления как Первая мировая война, охватившего 38 государств, где проживало три четверти населения земного шара, наверняка, не может не оставаться неизученных или малоизученных сюжетов, дискуссионных моментов, по которым каждый исследователь может изложить своё мнение, дать свою оценку. В силу того, что в ХХ в. отечественная историческая наука длительное время была сильно политизирована, многие проблемы в истории войны получили в ней упрощённую или искажённую трактовку, или же оставались вовсе «запретными».

Одной из таких проблем, которая российскому читателю и по сей день практически неизвестна, является деятельность германского военно-политического руководства в годы Первой мировой войны по привлечению мусульманских народов к борьбе против стран Антанты.

Германская империя ставила перед собой высокие политические цели, она «опоздала» к колониальному разделу мира и рассчитывала на успех в борьбе за колонии. Этот расчёт, понятно, и вёл её к столкновению с крупными колониальными державами — Англией, Францией и Россией.

В ходе войны Германия намеревалась с максимальной выгодой для себя использовать национально-конфессиональные и социальные противоречия в колониально зависимых странах и областях стран Антанты: Азии, Африки, Кавказа, Восточной Европы и Индии. Для достижения этой цели был разработан целый план «революционизации» мусульманского населения названных территорий с помощью панисламистской пропаганды.

Концепция «революционизации» основывалась на теории «священной войны» — «джихада», посредством которого предполагалось поднять мусульманский мир против иностранного господства. Возникновение этой идеи было связано с широко распространёнными убеждениями об исламе, движении панисламизма как агрессивном течении и связанного с этим восприятия ислама в качестве воинственной религии. Главную роль при «революционизации» мусульман должна была выполнять Османская империя, монарх которой носил титул халифа, т. е. верховного духовного авторитета мусульман мира. Втягивая Османскую империю в войну, Германия надеялась использовать авторитет султана для воздействия на мусульманские массы в интересах собственной политики: призыв султана к «джихаду» всех мусульман против христианских завоевателей и колонизаторов в понимании германских стратегов должен был создать внутренние затруднения для держав Антанты, которые насчитывали у себя миллионы подданных-мусульман. Османскому правительству идея «джихада» открывала хорошие перспективы для расширения собственной власти и представлялась в качестве оружия, которое позволит сплотить сильно ослабленную империю и восстановить её былую мощь.

Турция вступила в войну на стороне австро-германского блока в ноябре 1914 г. с объявлением «священной войны» против Англии, Франции и России. Немецкие пропагандистские организации, действовавшие как в Германии и Турции, так и в областях устремления германской экспансии — на Кавказе, в Азии, Африке, Восточной Европе и Индии — прилагали немалые усилия для формирования общемусульманского движения всемирного масштаба под эгидой легендарной фигуры в исламском мире — османского султана. Покровительство мусульманской «священной войне» со стороны христианской державы — Германии, объяснялось тем, что немецкий кайзер с большим уважением относится к исламу, испытывает бескорыстные дружеские чувства к мусульманам и хочет освободить их от гнёта христианских завоевателей. Призыв султана к «священной войне» был обращён в том числе и к мусульманам России и предписал им подняться на борьбу против российской власти, которая, как отмечалось в фетве султана[1], вместе с Англией и Францией прилагала все усилия к тому, чтобы «погасить высокий свет Ислама». Эта политическая акция заметно обострила ситуацию в России, поставив российских мусульман перед сложнейшим выбором и усилив антимусульманские настроения в российской верхушке. Ориентированность российских мусульман на Турцию как на исторический центр мусульманского мира было естественным явлением, но даже это не стало решающим фактором в выборе мусульман, которым, как

Особую значимость для агитаторов «джихада» представляли мусульмане, оказавшиеся в плену на территории Германии и Австро-Венгрии. Их количество росло неожиданно быстрыми темпами и внушало большие надежды на успех «священной войны». В Германии были образованы по крайней мере два специальных лагеря для мусульман, которые должны были служить местом концентрации фанатичных и глубоко верующих военнопленных, собранных из всех лагерей Германии. Они были размещены в окрестностях Берлина (Вайнбергский лагерь и Лагерь Полумесяца между городами Цоссен и Вюнсдорф), где были созданы благоприятные условия для более эффективного восприятия агитации военнопленными. В одном из таких лагерей на Виноградной горе (Вайнбергский лагерь) были сконцентрированы российские мусульмане. Воздействовав на них всевозможными агитационными средствами, немецкие власти планировали создать добровольческие военные формирования с целью их последующего присоединения к турецкой армии. Рассматривался и другой вариант использования добровольцев: отправить их на фронт для ведения агитации по привлечению к «джихаду» соотечественников, воевавших на стороне Антанты.

В данном исследовании понятие «российские мусульмане» употребляется в узком смысле и обозначает прежде всего мусульманские народы Волго-Уральского региона, в первую очередь татар — поволжско-приуральские татары представляли собой абсолютное большинство российских мусульманских военнопленных в Германии. Кроме татар, в особых лагерях находилось также некоторое количество башкир, азербайджанцев, казахов и крымских татар. В официальных документах и переписке между немецкими инстанциями, участвовавшими в агитационной деятельности, термины «татары» и «русские мусульмане» использовались в качестве синонимов. Вайнбергский лагерь, где были размещены мусульмане из российской армии, назывался одновременно и «татарским лагерем».

Мы не ставили задачей рассмотрение абсолютно всех сюжетов, связанных с пребыванием мусульманских солдат российской армии в германском плену. Мусульмане в период войны находились не менее чем в 100 лагерях на территории Германской империи, и в целом по отношению к ним действовали те же законы и правила, что и по отношению, например, к русским военнопленным — судьба более чем 1,5 млн российских военнопленных всесторонне и скрупулёзно исследована в монографии О. Нагорной[2]. В настоящей же книге в качестве объекта исследования избраны лишь мусульманские военнопленные, которые находились в двух «специальных», пропагандистских лагерях. По отношению к ним германское военное и политическое руководство проводило особую, специфическую политику, они стали своеобразными «подопытными» для проведения масштабного политико-идеологического эксперимента. Именно это своеобразие и предопределило выбор нами главных сюжетов для исследования, тем более что в немецких архивохранилищах сохранилось немалое количество документов именно о пропагандистских лагерях.

Использование мифологических представлений или религиозных учений для достижения определённых политических целей является одним из самых древних способов политической борьбы (власть фараонов в Египте, арабские завоевания, крестовые походы и т. д.). Сегодняшняя деятельность определённых движений, стремящихся реанимировать идеи панисламизма и «джихада», говорят о том, что такой способ борьбы не теряет своей актуальности и в XXI в. Несмотря на то что, по выражению швейцарского учёного А. Каппелера, многие исламские движения являются по сути «реакцией мусульман на прошлое или настоящее, колониальное или империалистическое господство европейских держав и США»[3], они в числе других способоствовали формированию антиисламских стереотипов в немусульманском мире и породили такое явление как «исламофобия». Такие реалии современности порождают необходимость отказа от упрощённых трактовок событий, преодоления отрицательных стереотипов и обращения к прошлому в поисках истоков проблем, волнующих нас сегодня. Возникает необходимость анализа тех переломных моментов, когда в истории уже происходили подобные явления, и выяснить закономерности, согласно которым Россия существовала и продолжает существовать как многонациональное и поликонфессиональное государство.

В условиях сегодняшней конфронтации между исламистскими движениями и некоторой частью современного мира, которая вносит негатив в самосознание большинства мусульман в самых разных уголках планеты, изучение неудачного опыта кайзеровской Германии по привлечению мусульманских военнопленных к «джихаду» в годы Первой мировой войны приобретает большое научное и политическое значение.

Тема настоящей книги на первый взгляд может показаться несколько узкой и слишком специфичной, но в то же время от неё можно провести связующие нити ко многим важнейшим сюжетам, имеющим для исследования глобальный характер. Думается, что здесь можно обратить внимание на следующие важные моменты.

Опыт Германии в годы Первой мировой войны по привлечению на свою сторону мусульманских военнопленных стал фактически первым в мировой истории шагом в деле масштабного использовании религиозного фактора в военных и политических целях, причём государством, для которого используемая религия была в каком-то смысле чуждой, нетрадиционной. Это, бесспорно, такой исторический опыт, актуальность осознания которого, безусловно, очень высока и сегодня. Привлекая мусульман на свою сторону, Германия пыталась решить сразу две задачи: 1) использовать идеологический потенциал ислама и расколоть вражеский лагерь именно на идеологической основе, учитывая, что многие из мусульманских народов того времени находились под колониальным господством нескольких государств, прежде всего, Англии, Франции и России; 2) «перетянуть» тысячи мусульман, оказавшихся в германском плену на свою сторону и использовать их уже в качестве военной силы, в качестве своего рода катализатора восстаний колониальных народов, их «революционизации».

Решение этих задач, вольно или невольно привело к необходимости научного понимания учения ислама, выяснения, насколько эффективен может быть исламский фактор в условиях военного и политического противостояния с другими государствами, т. е. это дало толчок исследованию исламского фактора, мусульманской идеологии и связанного с этим изучению национального вопроса. Впоследствии, в 20-30-е гг., когда политическая ситуация в мире изменилась кардинально, это и предопределило тот факт, что именно немецкая историческая и политическая наука практически впервые в мире обратилась к исследованию проблем идеологической борьбы и роли межнациональных отношений, прежде всего, в СССР, таким образом, именно в Германии в результате было положено начало так называемой «советологии»[4]. Следует также учитывать, что присутствие на территории Германии и Австро-Венгрии тысяч представителей «экзотических» народов Востока дало толчок сугубо научным исследованиям немецких учёных, что также немаловажно — в таких масштабах подобные изыскания были проведены впервые. Историки, антропологи, этнографы, музыковеды, фольклористы, правоведы получили во многом уникальную возможность, не покидая территории своей страны, изучать разные стороны жизни народов, которыми до сих пор мировая наука интересовалась эпизодически. Так получилось, что трагическая судьба солдат из армий стран Антанты, оказавшихся в плену, побудила к развитию целых направлений научных исследований. Думается, и этот момент необходимо учитывать, когда мы рассуждаем об актуальности темы данной научной работы.

Авторы выражают

Хотим добрым словом вспомнить профессора Герхарда Хёппа (Берлин), замечательного историка и человека, наше плодотворное сотрудничество с ним, к сожалению, прервала его безвременная кончина.

Наша особая благодарность за всестороннюю помощь сотрудникам немецких архивов, библиотек и научных учреждений: Государственной библиотеки Прусского культурного наследия (Staatsbibliothek zu Berlin Preußischer Kulturbesitz, Берлин) — в особенности, сотрудникам Восточного отдела и его руководителю Кристофу Рауху, Федерального архива (Bundesarchiv, Берлин), Политического архива Министерства иностранных дел Германии (Politisches Archiv des Auswärtigen Amtes, Берлин), Секретного архива Прусского культурного наследия (Geheimes Staatsarchiv Preußischer Kulturbesitz, Берлин), Бранденбургского земельного архива (Brandenburgisches Landeshauptarchiv, Потсдам), Центра «Современный Восток» (Zentrum Moderner Orient, Берлин), Звукового архива Университета им. Гумбольдта (Lautarchiv der Humboldt-Universität zu Berlin, Берлин).

Что же привело к тому, что Германия в годы Первой мировой войны обратила столь серьёзное внимание на мусульманских военнопленных, оказавшихся в её руках? Корни этого явления оказываются очень глубокими, они по-настоящему восходят к событиям кон. XIX — нач. XX в. и, на первый взгляд, прямого отношения к военнопленным периода Первой мировой войны не имеют. Для общего, более правильного и всестороннего осмысления поставленной проблемы следует более зримо представить условия, в которых разворачивались конкретные исторические события.

Прежде всего необходимо рассмотреть отношение Германии к исламу в нач. ХХ в. и представить её взаимоотношения с Османской империей, с одной стороны, являвшейся стратегическим союзником Германии, а с другой — номинально самой главной страной мусульманского мира, поскольку турецкий султан носил титул халифа — духовного владыки всех мусульман мира.

Германия и Османская империя в кон. XIX — нач. XX в

В конце XIX в. на внешнеполитической арене Европы заявил о себе ещё один серьёзный актёр — Германская империя, возникшая в процессе объединения немецких земель. Германия считала себя «обделённой» в процессе раздела мира между могущественными колониальными державами. Известный немецкий социолог и философ Хельмут Плесснер даже образно назвал немцев «опоздавшей нацией»[5]. Поэтому Германия всеми способами стремилась изменить ситуацию и отхватить свой «кусок пирога». Правда, в 1871 г. Отто фон Бисмарк заявил, что колонии ему не нужны. «Мы вовсе не нуждаемся в них, — утверждал он, — они лишь хороши для того, чтобы снабжать чиновников постами»[6]. Однако это не помешало преемникам «железного канцлера» активно включиться в колониальный передел мира.

Понятно, что остальные крупные государства, которые уже считали мир поделённым, не особенно приветствовали это стремление — вмешательство Германии в пределы колониального мира, в котором, казалось бы, всё уже было довольно ясно и даже стабильно, понятно, вело к значительному осложнению международных отношений. Германию подобное развитие дел волновало не слишком сильно, её больше заботили собственные амбиции и их удовлетворение, так что к кон. XIX в. экспансионистская деятельность Германии в различных уголках мира явственно активизируется.

Османская империя — одно из немногих крупных государств Востока, проводившее независимую политику. К тому же она, не разделённая великими державами на сферы влияния, естественно, привлекала внимание германских политиков и дипломатов в качестве партнёра для развития экономических, политических и военных связей. Принималось в расчёт и геополитическое положение Османской империи: её территория могла бы являться буферной зоной или стратегическим плацдармом, с одной стороны, по отношению к России, а с другой — колониальным владениям Англии в Персии и Египте. Кроме того, Османская империя была богата полезными ископаемыми и являлась перспективным рынком сбыта для товаров немецких производителей.

Тем не менее отношения Германии с Османской империей в довоенное время были весьма переменчивыми. Эпоха Бисмарка может оцениваться как фаза демонстративного отсутствия колониальных интересов Германии в Османской империи, в то время как в этом регионе доминировали остальные европейские великие державы, прежде всего, Англия и Франция. Этот период рассматривается исследователями как время осторожной, скрытой колониальной политики, экспансии на основе «мирных» (экономических) методов, сбора информации и накопления силы для более решительных действий на Востоке. Любое экономическое мероприятие германского капитала за пределами страны оказывалось, в конечном счёте, связанным с далеко идущими стратегическими замыслами[7]. В политических расчётах Бисмарка Османская империя играла роль возможного союзника в случае военного столкновения с ведущими державами Европы, и восточная политика в этот период ограничивалась поддержкой султанской власти, рассчитывая на получение статус-кво не только в политическом центре Османской империи, но и в его африканских и арабских владениях[8]. С намерением проведения военной реорганизации возможного союзника рейхсканцлером была отправлена немецкая военная миссия на Босфор.

При Вильгельме II внешнеполитический курс Германской империи был направлен на активное сближение с Османской империей. С приобретением концессии на постройку Анатолийской железной дороги в 1888 г. и заключением немецко-турецкого торгового договора в 1890 г. Турция оказалась в центре империалистических интересов Германии[9]и рассматривалась как «восходящий полумесяц»[10], позволяющий надеяться на многообещающий союз Германской империи с исламом. Германия была заинтересована в том, чтобы ослабить своих возможных противников путём обострения взаимных противоречий между ними и «революционизировать» их восточные колонии с помощью панисламистской пропаганды, взаимодействуя при этом, прежде всего, с Османской империей, взявшей на себя роль халифата — общемусульманского духовного центра и номинального господства над всем мусульманским миром. Во время поездок Вильгельма II в Стамбул в 1889 и 1898 гг., а затем в Сирию и Палестину (1898 г.) были заложены основы продвижения Германии на мусульманский Восток и установления там германского господства.

Слова, произнесённые Вильгельмом II во время посещения Дамаска в 1898 г., превратились в легенду о том, якобы немецкий кайзер дружественно относится к исламу и мусульманам, что Германия никогда не враждовала с мусульманами и является единственным их другом среди европейских государств, большей частью враждебных исламу. Во время этого визита кайзер посетил могилу Салах-ад-дина (египетский султан в 1175–1193 гг., возглавлявший борьбу мусульман против крестоносцев), в честь него был организован торжественный обед. Один из шейхов обратился к Вильгельму II с уверениями в том, что, посещая священное для мусульман место, он приобретает благодарность не только

Опасаясь политической реакции на это «признание» со стороны Англии и Франции, кайзер пытался предотвратить публикацию полного текста своего тоста, но оказалось, что германский посол в Стамбуле маршал фон Биберштайн опередил его[12]. Позже эта речь кайзера активно использовалась пропагандой в качестве доказательства дружелюбного отношения немцев к мусульманам[13].

Легенда перерастала в слухи, или же, наоборот, слухи подкрепляли легенду: усилиями немецких агентов во многих мечетях и на базарах в восточных странах распространялись «достоверные сведения» о том, что император Вильгельм тайно принял ислам, что он инкогнито совершил паломничество в Мекку и теперь его следует называть Хаджи Вильгельм Мухаммад. Некоторым мусульманским теологам «удалось» найти в Коране зашифрованные намёки на то, что император Вильгельм избран Аллахом для того, чтобы освободить правоверных от владычества неверных[14]. Имели место даже слухи о том, что всё население Германии последовало примеру своего кайзера и в массовом порядке переходит в ислам.[15]

Высокое уважение султану и всему исламскому миру «другом на все времена» Вильгельмом было официально высказано, но на деле никаких шагов к сближению с Османской империей на рубеже XIX–XX вв. Германия не делала. Напротив, Берлин всячески отказывался от какой-либо существенной политической поддержки Турции. К примеру, Германия осталась в стороне в 1908 г., когда Австро-Венгрия аннексировала Боснию и Герцеговину, и вовсе не спешила оказать влияние на своего союзника в интересах турок. Примерно такая же ситуация возникла в 1911 г., когда Италия захватила территорию Ливии. Германия вновь дистанцировалась от событий, как будто ожидая ослабления Турции в этом конфликте[16].

Можно полагать, что в нач. ХХ в. Германия сама ожидала серьёзных политических инициатив со стороны Османской империи и мусульманского мира в целом. Политики, учёные, военные при этом довольно внимательно отнеслись к возможному потенциалу идеологии панисламизма.

Панисламизм оформился в кон. XIX в., в период колониального порабощения стран Востока европейцами как антиколониальное движение, призывающее к сопротивлению против иностранного господства[17]. Его основоположником считается афганский теолог Джамаладдин аль-Афгани, который выдвинул идею «религиозно-политического союза мусульманских народов»[18]. Этот союз должен был носить чисто религиозный характер. Однако позже он приобрёл политическое значение и стал интерпретироваться как религиозно-политическое движение, в основе которого лежит представление о единстве мусульман всего мира и идея о необходимости создания единого мусульманского государства[19].

В таком звучании панисламизм стал особенно выгоден османскому султану Абдул-Хамиду II в качестве защитной идеологии и идеологии господства, утверждавшей титул главы Османской империи как халифа — номинального главы всех мусульман мира[20]. В свою очередь кайзер Вильгельм II был прежде всего заинтересован в поддержке антиколониального направления в идеологии панисламизма, поэтому он и оказывал поддержку деятельности султана Абдул-Хамида в целях ослабления позиций Англии, Франции и России в их населённых мусульманами колониях. То есть ислам виделся руководству Германии как идеологическая подоплёка в военных, политических и дипломатических отношениях с Османской империей. Общие представления об исламе, его учении, его перспективах в Германии кон. XIX — нач. XX в. были весьма примитивными, если не сказать больше: в сознании многих это была исключительно воинственная религия, для которой были характерны «фанатизм, стремление к завоеваниям и военной добыче»[21].

Использование авторитета османского султана для воздействия на мусульманские массы становилось одним из приоритетных направлений немецкой восточной политики, но германским стратегам явно не хватало знаний о мусульманском Востоке. До Первой мировой войны связи Германии с мусульманами в области военно-политического сотрудничества носили эпизодичный характер, и знакомство немцев с исламским миром было довольно поверхностным. Немецкое востоковедение развивалось больше как филологическая наука, а к концу XIX в. оно уже не могло отвечать интересам политики, направленной на распространение влияния германского капитала на обширные районы Европы, Азии и Африки. Это стимулировало более углублённое исследование стран мусульманского Востока, и способствовало становлению немецкого исламоведения, направленного на изучение исламского мира в культурно-историческом аспекте. Ещё в 1887 г. в Берлинском семинаре восточных языков началась подготовка переводчиков для Министерства иностранных дел. В 1908 г. был создан семинар истории и культуры Ближнего Востока, через 2 года при семинаре началось издание журнала «Der Islam» («Ислам»)[22]. В 1912 г. Общество исламоведения в Берлине начало издавать журнал «Die Welt des Islams» («Мир ислама»). Основоположником современного немецкого исламоведения стал К.-Х. Беккер, который в 1908 г. начал преподавать культуру восточных народов в Гамбурге[23]. При содействии кайзера Вильгельма II, в 1912 г. в Берлине была создана Комиссия по Востоку («Orientalische Komission»), которая позже превратилась в Институт ориенталистики и африканистики Берлинской академии наук[24]. Перед всеми этими научными учреждениями в первую очередь была поставлена задача подготовки кадров, которые будут служить интересам Германии на Востоке. Одну из важных ролей при этом должны были выполнять лица, владеющие языковыми и прочими необходимыми базовыми знаниями об исламе и мусульманских народах, наблюдая и изучая ситуацию непосредственно на местах и информируя Министерство иностранных дел Германии о событиях и движениях среди мусульман. Среди таковых особую активность проявил немецкий дипломат Макс фон Оппенхайм, о котором речь пойдёт чуть позже.

Между тем после революции в 1908 г. в Турции поменялась власть, а новое правительство больше ориентировалось в политическом и экономическом отношении на Антанту, считая имперский режим Германии деспотическим. Присоединение России в 1907 г. к Антанте (Англия, Франция, Россия) при наличии уже существовавшего с 1882 г. Тройственного союза (Германия, Австро-Венгрия, Италия) ещё более накалило международную обстановку, и в этой ситуации, опасаясь потерять влияние на Босфоре, Германия начала искать пути сближения с младотурками[25].

События итальяно-турецкой войны 1911–1912 гг. явственно затмили авторитет Германии перед младотурецким правительством как надёжного союзника в назревающем европейском конфликте. Это привело к заметному охлаждению взаимоотношений. Германия, с одной стороны, не могла открыто защищать интересы Османской империи перед своим союзником Италией, с другой стороны, должна была поддержать собственные интересы в Турции и не хотела терять своего авторитета в общественном мнении. Она пыталась выйти из положения участием в акциях гуманитарной помощи египетского Красного Полумесяца[26]. Участие в гуманитарной помощи не давало оснований для критики со стороны Англии, внимательно наблюдавшей за действиями Германии на Востоке. Для немецкой стороны важно было также и то, что она получила возможность продемонстрировать дружбу кайзера с исламским миром.

Однако следует отметить, что вплоть до июля 1914 г. в правящих кругах Германии не было единого мнения относительно союза с Турцией. Руководитель Генерального штаба Хельмут фон Мольтке, например, считал, что Османская империя «в обозримом будущем» не способна стать союзницей Германии. «Турция в военном отношении — это нуль!» — заявлял он безапелляционно в марте 1914 г.[30]

Такого же мнения придерживались глава Немецкой военной миссии в Османской империи Лиман фон Сандерс и германский посол в Стамбуле Ханс фон Вангенхайм. Они считали, что турецкая внешняя политика очень переменчива и не имеет чётких ориентиров. Фон Вангенхайм ещё 18 июля 1914 г. отмечал: «Вне всякого сомнения, Турция сегодня не готова к союзническим отношениям. Для своих союзников она только создаст дополнительные трудности, и не сможет дать при этом ни малейшего преимущества. Политика Тройственного союза должна быть построена таким образом, что если Турция по истечении лет действительно станет фактором власти, не упустить из рук нити управления»[31]. Вангенхайм так оценивал военный потенциал Османской империи: «Если ранее мы говорили о Турции как о больном человеке, то теперь уже следует говорить о человеке умирающем. У неё нет никаких жизненных сил, и она находится в состоянии агонии. Наша военная миссия подобна врачебному консилиуму, собравшемуся у смертного одра неизлечимо больного»[32]. Так выражался компетентный и авторитетный германский дипломат за две недели (!) до заключения военного соглашения между Османской империей и Германией!

Немецкие военные стратеги ориентировались на план Шлиффена, который был направлен главным образом на европейский театр военных действий. Но тем не менее кайзер выражал убеждённость в том, при таких натянутых отношениях, когда Германия противостоит образующимся против неё большим коалициям, её «последним козырем является ислам и мусульманский мир»[33].

Несмотря на все сомнения и колебания, Германия всё-таки пошла на заключение секретного соглашения о союзе с Османской империей 2 августа 1914 г. Основную роль при этом, с одной стороны, сыграли общие экономические и политические интересы, а с другой — симпатия отдельных младотурецких лидеров, прежде всего Энвера-паши по отношению к Германии[34]. Известно, что в период с 10 по 27 июля Энвер-паша интенсивно обсуждал со многими высокопоставленными турецкими чиновниками возможность заключения военного соглашения с Германией. Cудя по сохранившимся документам, именно в этот период он согласовал с германским МИД объявление Турцией «джихада» в качестве ответа на якобы поддержку её Германией в период Балканских войн, а 32 немецких эмиссара отправились в Басру для того, чтобы развернуть по всей Османской империи «разъяснительную работу»[35].

Важно отметить и следующий факт: официальные документы германского МИД подтверждают, что вступление Турции в войну должно было быть направлено не против Британской империи и не с целью овладения Египтом — это всё оказывалось на втором плане. Турция виделась, в первую очередь, в роли противника России. 20 августа 1914 г. посол Вангенхайм получил телеграмму из МИД следующего содержания: «Главным приоритетом для кайзеровской Германии должно быть вступление Турции в войну против России. Только в дополнение к этому можно ускорить подготовку кампании в Египте». Примерно такое же указание дал статс-секретарь (министр иностранных дел) Готтлиб фон Ягов своим подчинённым 9 сентября 1914 г.: «Сейчас всё сводится к тому, чтобы Турция как можно скорее начала акцию против России. О египетской экспедиции можно будет подумать только после этого»[36].

Таким образом, можно наблюдать, что заключение военного соглашения между Германией и Османской империей 2 августа 1914 г. произошло в довольно-таки странных условиях, когда обе стороны вроде бы ясно осознавали реальное положение дел, но в то же время как будто авантюрно ввязались в масштабный военный конфликт, не до конца проанализировав все его возможные последствия. Иначе как можно оценивать такое стремление Германии максимально быстро подключить Турцию к войне, если её военные возможности оценивались, мягко говоря, скептически?

Макс фон Оппенхайм и «революционизация» мусульманского мира

Основные положения концепции «революционизации» были изложены в меморандуме «Революционизация исламских областей наших врагов», представлявшем собой, по сути, проект организации немецкой пропаганды в исламском мире. Автором проекта являлся вышеупомянутый М. фон Оппенхайм.

Для лучшего представления данной личности упомянем некоторые факты его биографии.

М. фон Оппенхайм родился 15 июля 1860 г. в Кёльне, в семье успешного финансиста — банкира Альберта Оппенхайма. Обучался юриспруденции в Страсбурге и Берлине. С нач. 1880-х гг. проявилась его страсть к путешествиям, которая была присуща ему потом всю жизнь. Во время таких поездок он вполне сложился как сторонник расширения колониальных владений Германии. Более всего его привлекали восточные страны: Турция, Африка, Ближний Восток, где он не раз принимал участие в масштабных археологических раскопках. Хотя М. фон Оппенхайм и не был подготовленным и дипломированным востоковедом, тем не менее он имел широкий круг знакомств среди политиков, дипломатов и учёных восточных стран. Несмотря на то что он придерживался католичества, фон Оппенхайма сначала не допускали к дипломатической службе из-за еврейского происхождения по отцовской линии, но благодаря необходимым знаниям, активности и природной настойчивости, он стал одним из главных «архитекторов» грандиозной немецкой пропагандистской кампании, охватившей целые континенты.

Лишь в 1896 г. он был официально принят на дипломатическую службу, став атташе в германском консульстве в Каире. Правда, в 1910 г. фон Оппенхайм по собственному желанию покинул дипломатическое ведомство, получил почётный титул министра-резидента (один из дипломатических рангов того времени) и сосредоточился на археологических раскопках на Ближнем Востоке. Однако в 1913 г. он вернулся в Берлин, и в 1914 г. вновь был принят на службу в Министерство иностранных дел, где и стал автором теории «революционизации» восточных народов. На тот момент «он был единственным знатоком Востока, который имел служебный опыт и через многочисленные сообщения показал свои навыки»[37].

Очень короткое время он возглавлял Службу информации по Востоку (СИпВ), которую сам же и создал, правда, уже в 1915 г. был отправлен в германское посольство в Османской империи и активно способствовал продвижению немецких интересов на Востоке. С 1920-х гг. Макс фон Оппенхайм

Надо отметить, что во время своих долгих путешествий в страны Востока у М. фон Оппенхайма сложилось стойкое убеждение в том, что панисламизм как объединяющая идеология обладает серьёзным потенциалом, турецкий султан как номинальный глава всех мусульман имеет огромное влияние на них, а Германия пользуется большим авторитетом в исламском мире. К таким наблюдениям он пришёл в результате изучения мусульманской прессы (это было одним из главных направлений его деятельности в генеральном консульстве в Каире), а также в результате многочисленных встреч и бесед с различными представителями мусульманского мира.

Меморандум «Революционизация исламских областей наших врагов» стал результатом его деятельности в Каире, позже во время его службы в политическом отделе МИД Германии, когда он имел доступ к информации, поступающей в министерство, и сумел вовремя воспользоваться этой возможностью. Этот подробный документ был представлен М. фон Оппенхаймом в октябре 1914 г. в МИД и далее передан в Высшую штаб-квартиру для представления кайзеру[39].

Концепция «революционизации» основывалась на теории «джихада», т. е. борьбы в защиту и за распространение ислама, посредством которого, считал фон Оппенхайм, можно поднять мусульманский мир против иностранного господства. Вероятно, не лишним будет упомянуть здесь и тот факт, что идею «джихада» в интересах Германии и связанной с ним «революционизации» мусульманского мира Макс фон Оппенхайм вынашивал довольно длительное время. Ещё в 1898 г., когда он находился на дипломатической службе в Каире, дипломат составил довольно пространную информационную записку, направленную затем в МИД, под названием «Панисламистское движение». Именно с этого документа, насыщенного фантазиями и домыслами, по мнению некоторых историков, и берёт начало германская политика «революционизации» мусульман[40]. Позволим себе привести довольно пространную цитату, которая ярко показывает, чего же ждали немецкие дипломаты, политики и военные от «священной войны». Вот что дипломат писал о «джихаде»: «Джихад, священная война против неверных, на протяжении времени изменил свою сущность, в настоящее время ему приписывают вместо чисто агрессивного, что было характерно для него раньше, более оборонительный характер. И сегодня трудно рассчитать его последствия, если раздастся призыв, следуя которому мусульманские народы надлежащим образом будут готовиться. Даже не объявляя джихада, константинопольский султан в последней войне с Россией получал из всех мусульманских стран денежные пожертвования и добровольцев. {…} Мусульманский мир уже очень давно перестал быть единым государством, но панисламистская идея всегда сохранялась и сохранится в дальнейшем. С давних времён из Константинополя начиналось своего рода панисламистское движение. Чрезвычайно умело и с большой энергией сегодняшний султан взял его в свои руки. Более чем когда-либо султан воспринимается сейчас всем мусульманским миром как самый могущественный мусульманский правитель, как господин и защитник святых городов. Если же он выступит в качестве непосредственного противника какой-либо державы и покажется не слишком опасным, то в борьбе против державы, у которой имеется немало мусульманских подданных, он мог бы быть для нас ценным союзником. Примечательно, насколько большим почтением среди мусульманских народов пользуется в настоящее время Германия, которая показала себя как друг султана ещё тогда, когда он был в бедственном положении»[41].

Главную роль при «революционизации» мусульман должна была выполнять Османская империя. Предполагалось, что объявление султаном «джихада» создаст внутренние трудности для держав Антанты, мусульманское население которых насчитывало миллионы.

Главным условием в организации влияния на мусульман фон Оппенхайм считал воздействие на Османскую империю: «Главной предпосылкой революционизации исламских областей наших врагов является интенсивное взаимодействие с турками под знаменем султана-халифа, а именно создание организации с ясными целями» — именно такими словами начинается текст этого пространного документа.

М. фон Оппенхайм сразу выделил основные направления по реализации данной «акции»:

«1. Пропаганда: Преодоление всех недостоверных сообщений, распространяемых нашими врагами о ходе войны, правильное разъяснение военного положения, а также прямые призывы к восстаниям против наших врагов и поддержка таковых.

2. Военное наступление Турции, без которого „всерьёз невозможно было бы думать о „революционизации“ отдельных стран, будь то Египет или мусульманские области России“».

Автор меморандума указывал, что Турция одна не справится со столь грандиозной задачей, поэтому Германия должна оказывать Османской империи всестороннюю помощь — «людьми, деньгами и материалами». Полумеры же окажутся бессмысленными.

Главной целью такой деятельности М. фон Оппенхайм считал, конечно, ослабление Англии как крупнейшей колониальной державы. Для него понятно, важнейшими (по его словам «даже решающими») объектами пропагандистской деятельности должны были стать Египет и Индия. Следующим шагом должна была стать «успешная война Турции против России на Кавказе». На третье по значимости место была поставлена «революционизация» французских колониальных областей в Тунисе, Алжире и Марокко.

В подготовке военной акции, по мнению М. фон Оппенхайма, важнейшую функцию играет «пропаганда, разъясняющая истинное военное положение и одновременно нацеленная против чужого господства и проводимая среди всех мусульман вражеских стран, и которая будет тем действеннее, чем она будет систематичнее и целенаправленнее». Она должна быть «осенена нимбом султана и проводиться от его имени». Согласно фон Оппенхайму, призыв султана к «священной войне» и освобождению от чужеземного господства должен состояться сразу после вступления Турции в войну. Однако он предупреждал, что этот призыв не должен быть направлен против «кяфиров» (неверных) в целом, а именно против соответствующих «властителей». «Вступление же Турции в войну на Чёрном море или где-либо ещё, — по мнению автора документа, — станет лучшим инструментом пропаганды».

Пропагандой в Турции, которую следовало сосредоточить в Константинополе, должна была «руководить и направлять немецкая сторона, но таким способом, чтобы сами турки верили, что Германия лишь является дружеским советником и что они сами всем руководят как и прежде».

Далее М. фон Оппенхайм предлагал конкретные шаги по организации данной агитации в Турции: отправка подготовленных и надёжных людей («разбирающихся в панисламистской акции и вопросах пропаганды»), создание соответствующих центров при германских дипломатических представительствах и пр. Одним из практических предложений дипломата стало придание более широких полномочий подразделению, которым он непосредственно руководил в МИД и которое впоследствии и переросло в действительно серьёзное пропагандистское учреждение — бюро переводов, которое «при поддержке немецких профессоров, туземных лекторов, лекторов имперской типографии» занималось распространением «правдоподобных военных новостей, призывов и пр., приспособленных к психологии восточных народов». Оно в итоге и превратилось в Службу информации по Востоку.

Текст меморандума подтверждает — М. фон Оппенхайм довольно неплохо разбирался в общей политической и военной ситуации в восточных странах, прежде всего, в которых он когда-либо побывал. В силу этого в своём документе он пространно рассуждает об особенностях политики в отношении этих государств. И в то

По мнению германского дипломата, российские мусульмане представляли собой достаточно мощную силу: по его сведениям в Российской империи проживало 19 млн мусульман, т. е. 11 % всего населения державы. Согласно проекту фон Оппенхайма, «кампания на Кавказе» против России должна была иметь особо важную значимость. Он считал, что именно на этой территории должна проводиться энергичная пропаганда «революционизации». По его мнению, серьёзно заняться пропагандой в кавказских странах можно было только после ликвидации русского флота, но и тогда следовало действовать только там, где турецкие части будут приниматься местным населением в качестве освободителей. На Кавказе в первую очередь предполагалось воздействовать именно на мусульман и всеми средствами поддерживать их повстанческие движения, так как «несмотря на свою малочисленность, в особенности в отдельных районах, именно мусульмане составляли наиболее боеспособную, смелую и сильную часть населения Кавказа, которая даже в мирное время создавала большие проблемы для Москвы». Для поддержки мусульман на Кавказе фон Оппенхайм предлагал использовать и бывших кавказских беженцев, т. н. «мухаджиров», которые были вынуждены покинуть родину и переселиться на территорию Турции из-за войны с русскими. Для начала он предлагал установить количество боеспособных «мухаджиров» в Турции, после чего проводить среди них агитационную работу и формировать военные объединения для последующего отправления на Кавказский фронт. Он подчёркивал, что в Османской империи проживает немало авторитетных мусульман-эмигрантов, которые могли бы быть полезны в организации пропаганды, среди них он особо выделил издателей газет и журналов. Любопытно также отметить, что фон Оппенхайм предлагал найти поддержку и среди собственно российских подданных — конкретно по имени в меморандуме упоминается Зейналабидин Тагиев, крупнейший азербайджанский предприниматель-миллионер и меценат («пылкий противник русских, который с недавнего времени стремится организовать сотрудничество российских мусульман с Константинополем»). Якобы З. Тагиев, побывавший после начала войны в Берлине, обещал по возвращении на родину «в тишине поработать над революционизацией страны». Надо полагать, что в данном случае М. фон Оппенхайм во многом выдавал желаемое за действительное — З. Тагиеву к началу Первой мировой войны было уже более 90 лет, он был истинным прагматиком, не склонным к политическим авантюрам. Об этом говорит и тот факт, что впоследствии в годы войны его личность в качестве пропагандиста и «революционера» на стороне Германии более не встречается в известных нам архивных документах[42].

Относительно других мусульман Российской империи фон Оппенхайм отмечал, что «население Бухары, Самарканда и др. преимущественно спокойное», и что на призыв к «джихаду», возможно, откликнутся только мусульмане Ферганы. Поднять европейских мусульман, считал он, пока вряд ли удастся, несмотря даже на то, что они были «в большей части очень развиты духовно и являются приверженцами султана-халифа». Вот, как говорится, и все знания фон Оппенхайма о мусульманах России. Из таких «знаний» вытекали и практические шаги в отношении этой части населения империи: «Начатую в Константинополе деятельность необходимо энергично продолжать. Нужно также попытаться использовать прессу и прежде всего духовные школы в мусульманских центрах Европейской России, особенно в Казани, Оренбурге и Уфе».

В меморандуме мы встречаем, возможно, одно из первых упоминаний о тюркских военнопленных, которых и следовало бы сконцентрировать в отдельном или нескольких лагерях. Эти упоминания в какой-то степени можно считать уже продуманной программой по привлечению на германскую сторону военнопленных-мусульман: «В настоящий момент уже более 900 мусульманских военнопленных находятся во многих лагерях, прежде всего в Цоссене, Альтенграбове и Зенне под Падерборном». М. фон Оппенхайм указывал, что с ними в этих специальных лагерях следует хорошо обращаться, «построить для них небольшую мечеть, что легко и дёшево можно сделать из досок, далее им должна быть дана возможность свершения религиозных омовений. Для них необходимо заказать (именно так! —И. Г., Л. Г.) мусульманского проповедника. {…} Если военнопленные получают в пищу мясо, то они должны забивать животных по своим обычаям». По мнению германского дипломата, большое внимание следует обратить на кадры переводчиков, которые бы помогали в общении с военнопленными, так как через переводчиков можно оказывать на них серьёзное влияние.

Военнопленных планировалось разделить «по месту рождения, племени, сообществам», предлагалось выяснить, умеют ли они читать и писать, а затем составить соответствующие списки. «Довольно скоро выяснится, насколько полезным для нас может оказаться тот или иной человек». Военнопленным необходимо было предоставить возможность отправки писем домой — эти письма фактически можно было бы рассматривать как определённый инструмент пропаганды.

Всё сказанное было возможно, «естественно, лишь в тишине, в новом лагере», т. е. фон Оппенхайм сделал недвусмысленное предложение собрать мусульманских военнопленных в одном специальном месте.

Интересно, что всё вышесказанное М. фон Оппенхайм планировал осуществить в отношении военнопленных из армий Англии и Франции. Его первоначальные оценки возможного привлечения на сторону Германии российских подданных были достаточно осторожными, по-видимому, всё-таки сказывалось недостаточно глубокое знание реалий в России: «С российскими мусульманскими солдатами, предположительно, можно сделать не слишком многое. К военной службе их не стоит привлекать в чрезмерно большом количестве, не считая некоторых исключительных случаев, и они не должны быть объединены в своих отдельных подразделениях. Однако и это может быть изучено, особенно для случая, если вдруг в наших руках их окажется очень много».

Общее заключение меморандума выдержано в очень оптимистичных для Германии тонах с особым упором на то, что «ислам является для нас самым действенным оружием в борьбе против Англии» и что кайзер пользуется во всех частях мусульманского мира «выдающимся авторитетом и всеобщим, глубочайшим и идущим от самого сердца почтением».

Однако из меморандума ясно, что для предоставления мусульманам самостоятельности, что должно было, в общем, стать основным пунктом пропаганды, не существовало никаких конкретных планов. Немецкие стратеги не собирались утруждать себя решением проблем мусульманских народов. Правда, фон Оппенхайм в своём проекте отмечал, что уже сейчас немецкие власти должны планировать свои действия по отношению к мусульманам в будущем, т. е. думать о создании союза исламских государств. В то же время он заметил: «В настоящее время мы в первую очередь должны думать о собственной самообороне, использовать ислам в собственных интересах и по возможности укреплять его. Я не думаю, что мы должны опасаться того,

Итак, меморандум М. фон Оппенхайма — исключительно важный документ, который позволяет чётко выяснить, чего ожидала Германия от сотрудничества с исламом и исламским миром в годы войны, как и какими методами она планировала осуществлять это сотрудничество. Документ, безусловно, очень многословен, полон повторов, нелепиц и необоснованных ожиданий, однако анализ его полезен, прежде всего, для того, чтобы понять конкретные мероприятия Германии в отношении мусульманского мира в целом и в отношении мусульманских военнопленных в частности[43]. У меморандума достаточно много слабых сторон, так как многие из предложений автора сводились к элементарным декларациям, он практически не обратил внимания на сложности, которые могли бы возникнуть в плане реализации плана «революционизации» и тем более никак не мог указать пути преодоления этих трудностей. Самой же большой ошибкой М. фон Оппенхайма следует назвать всё-таки его убеждение в том, что мусульманский мир, несмотря на его разнообразие и пестроту, в целом управляем и достаточно, в общем, небольшого толчка, чтобы направить его мощь против «неверных».

Деятельность фон Оппенхайма в начале кампании «джихада» позволила некоторым исследователям оценить его роль как основателя концепции «революционизации» и даже назвать его «отцом джихада»[44]. Однако происхождение идеи «революционизации» исламского мира нельзя приписать только одной личности, и потому С. Оберхаус замечал, что «у джихада не было одного „отца“, у него их было несколько, среди которых Макс фон Оппенхайм был важнейшим акушером»[45]. Фон Оппенхайм не являлся собственно автором генерального плана «революционизации», он только систематизировал уже имеющуюся информацию, дополняя её своими идеями, и документировал уже начавшиеся процессы.

По выражению немецкого историка Марен Брагулла, фон Оппенхайм своим меморандумом «составил стратегию дестабилизации, задуманную как освободительную войну мусульманских народов против западного колониального господства»[46]. Немецкий исламовед Х.-Л. Мюллер, оценивая роль фон Оппенхайма в организации кампании «джихада», допускает, что последний был первым сторонником союза Германии с Турцией и панисламистского движения. Однако его проект, отмечает учёный, является лишь комментарием ко всем предложениям и информации, поступившим в Министерство иностранных дел из Османской империи[47]. C. Оберхаус, объясняя причину значимого положения и доверия к фон Оппенхайму со стороны германского МИД в кон. 1914 — нач. 1915 г., которому трижды отказывали в принятии на дипломатическую службу, указывал, что он оказался в нужное время в нужном месте. Когда в военных кругах признали неудачу плана Шлиффена и констатировали безвыходность ситуации, план фон Оппенхайма не имел альтернативы и был вне конкуренции. Именно это способствовало росту его значения перед руководством[48]. Это было высшей точкой его влиятельности в восточной политике Германии: уже в марте 1915 г. он покинул Берлин и отправился в Стамбул для организации представительства Службы информации по Востоку. Здесь он продолжал свою деятельность уже в качестве «вспомогательного работника» по пропаганде. Пожалуй, такое скорое отстранение от, казалось бы, обещавшего удачу военно-политического и пропагандистского проекта его основного вдохновителя и автора является доказательством того, что события повернулись не совсем в желанную сторону, и в «революционизацию» следовало внести коррективы.

Вообще же в исторической литературе оценка М. фон Оппенхайма и его роли в истории Первой мировой войны, в первую очередь в восточном направлении германской дипломатии и политики, можно сказать, полярны. Для одних он является фактически основным проводником немецкой военной политики по отношению к колониальным народам, её олицетворением и главной фигурой[49]. Анализируя текст меморандума М. фон Оппенхайма, историк Штефан Кройцер обнаруживает в подходе немецкого дипломата «на удивление свободные размышления», что, на его взгляд, даёт возможность дифференцированной оценки. «В своём сочинении Макс фон Оппенхайм неожиданно свободно выступает за суверенитет Востока от чуждой европейской опеки. Восстания на Востоке должны были не только ослабить противников Германии, а в первую очередь привести весь мир Востока к независимости. А панисламистское восстание в воинственном одеянии „священной войны“ должно было раз и навсегда покончить с империалистическим господством Антанты от Магриба до Гиндукуша», — так своеобразно оценивает значение проекта «революционизации» Ш. Кройцер[50].

Для других же историков роль М. фон Оппенхайма в восточной дипломатии Германии до и в период Первой мировой войны была не слишком значительна[51].

Некоторые же современные исследователи, характеризуя отношение Германии к исламу и имея в виду план М. фон Оппенхайма, в своих рассуждениях уходят от периода Первой мировой войны и находят связи с современностью. Так, политолог Маттиас Кюнцель безапелляционно утверждает, что, поскольку Германия ещё тогда «заигрывала» с мусульманским миром, и пусть не прямо, но способствовала «первичному воспламенению» современного исламского экстремизма, то она несёт ответственность за политизацию ислама в настоящее время[52]. А. Дж. Тэйлор пошёл ещё дальше, утверждая, что Германская империя в своём стремлении к мировому господству пошла на фанатизацию ислама против христианских наций и потому правомерно определять немецкую историю как «экстремальную историю»[53].

На наш взгляд, одного цвета в оценке, бесспорно, неоднозначной фигуры М. фон Оппенхайма явно не хватает, поэтому нам в данном случае ближе более взвешенная и аккуратная позиция Ш. Кройцера и С. Оберхауса. Ш. Кройцер в своём исследовании, например, очень чётко обозначил свой подход: его цель — не прославление и не осуждение «необычной военной стратегии», а попытка её объективной характеристики[54]. С. Оберхаус взвешенно характеризует идею «революционизации», видит в ней сильные и слабые стороны и показывает, что не один фон Оппенхайм начал и вёл политическую игру в годы Первой мировой войны[55]. Достаточно вспомнить и учитывать, что само понятие «джихад» в смысле призыва Османской империи к «священной войне против неверных» в лексиконе германских военных и дипломатов активно использовалось в июле — августе 1914 г., а меморандум М. фон Оппенхайма был представлен в окончательном виде в МИД только в октябре 1914 г. И всё же, без каких-либо сомнений, можно считать, что М. фон Оппенхайм был, если не «отцом идеи „джихада“, то одним из инициаторов и основных фигур в организации пропаганды „священной войны“[56]. Дав первый толчок масштабной пропагандистской кампании, он, однако, не отвечал за её последствия.

Согласимся с мнением Херберта Мюллера, который отмечал: „Заслуга“ Оппенхайма состоит в попытке собрать воедино все запутанные, неясные, нескоординированные, а частью и фантастические проекты, которые стекались в Министерство иностранных дел и политическую секцию Генштаба, проверить, насколько они реальны, и собрать их в рамках одного учреждения. И в этом смысле он действительно являлся центральной фигурой германской военной политики на Востоке»

«Революционизация» в том виде, в котором хотел бы её видеть М. фон Оппенхайм не получилась — слишком пёстрым и разнообразным был мир ислама. Неосуществимость идеи в принципе была заметна практически сразу, хотя Германия и предприняла серьёзные усилия для того, чтобы привлечь мусульман на свою сторону и включить их в борьбу против стран Антанты. Ситуация вносила свои коррективы: те планы, которые существовали в начале войны, «находились в последовательной связи с проводимой восточной политикой, но в то же время их нельзя рассматривать как прямое продолжение прежних концепций. Напротив, они являются следствием принятого общественностью клише внешней политики, уже потерпевшего к тому времени очевидный крах. Успеха стратегия революционизации в тех условиях достичь не могла»[58].

«Джихад» и Османская империя

Важнейшей предпосылкой сотрудничества между Германией и Османской империей во время Первой мировой войны было совпадение их военных целей. Поиск надёжной опоры младотурками в условиях образования в Европе противоборствующих коалиций был связан с их экспансионистскими устремлениями. В предыдущей части исследования уже было отмечено, что, несмотря на прежние интенсивные взаимоотношения между двумя государствами, немецко-турецкий союз в Первой мировой войне был не совсем логичным, а скорее спонтанным решением. В турецком правительстве вплоть до 1914 г. не было единства мнений по поводу выбора союзного блока, хотя идея войны уже овладела им[59]. Выше были упомянуты также события, ставшие основанием для нерешительности турецких властей в выборе внешнеполитических ориентиров в период образования в Европе противоборствующих коалиций.

В конце августа 1914 г., когда Турция фактически ещё занимала позицию «воинствующего нейтралитета», явно выжидая, как же будут развиваться военные события, кайзер Вильгельм требовал буквально следующего от немецких дипломатов: «Турция должна начинать. Его величество султан должен призвать мусульман в Азии, Индии, Египте, Африке к священной войне»[60].

В условиях, когда использование авторитета османского султана для воздействия на мусульманские массы становилось одним из приоритетных направлений немецкой восточной политики, Османская империя представляла собой огромную страну, включавшую в себя европейские и азиатские территории, населённые разными народами, среди некоторых из них распространились идеи сепаратизма. Султан Мехмет Решад V реальной власти в империи не имел. Он был фактически марионеткой в руках трёх министров, которые играли решающую роль в правительстве, и немецкая политика стремилась с максимальной для себя выгодой использовать их амбиции[61]. Правящий триумвират составляли военный министр Энвер-паша, министр внутренних дел Талаат-паша и морской министр Джемаль-паша — лидеры партии «Ittihat ve terakki» («Единение и прогресс»), находившиеся у власти после победы младотурецкой революции 1908 г. Младотурки, которым противостояли феодальные структуры, а также высший бюрократический аппарат, не оправдав надежды национальных и социальных ожиданий масс, могли рассчитывать только на армию и искать поддержку иностранных держав[62]. Сомнения младотурок по поводу Германии были вполне оправданны: несмотря на интенсивное муссирование высказывания Вильгельма II о его дружеских чувствах к султану и 300 млн мусульман, немцы не прилагали реальных усилий для защиты турецких интересов. В правящем триумвирате лишь Энвер-паша видел в Германии реальную внешнеполитическую опору, выступая при этом против союза с Антантой и остальных членов правящего триумвирата[63]. Внешнеполитические интересы младотурок были обрамлены двумя конкурирующими идеологиями: панисламизмом и тюркизмом (пантюркизмом).

Младотурецкие правители сначала были решительными сторонниками «османизации» населения империи[64]. Но когда стало очевидно, что планы по «османизации» многонациональной империи не будут иметь никакого успеха[65], политика младотурок всё более склонялась к «исламизации», которая могла иметь положительный результат. В панисламизме, ставшем официальной идеологией и обоснованием политического курса османского правительства ещё в эпоху правления султана Абдул-Хамида II[66], младотурки видели панацею, которая позволит им укрепить и сплотить Османскую империю, а также поднять её «престиж» среди мусульманского населения других государств в качестве исламского халифата. Эти идеи нашли своё отражение ещё в 1908 г. на страницах турецких журналов. Журналы издавались на османском тюркском языке, что, естественно, заметно сузило круг читателей в арабских странах, в Индии и Персии, журналы были более популярны среди тюркских народов России[67]. Идеи панисламизма приобрели ещё большее значение в османской политике в результате Балканских войн 1912 и 1913 гг., в связи с необходимостью сплотить сильно ослабленную империю и вернуть потерянные территории.

Активное участие в пропаганде этих идей принимали представители российских тюрко-мусульманских эмигрантов, прибывших в Турцию в поисках поддержки и возможностей для более свободной политической деятельности, в то время как в России в период реакции резко ограничивались демократические права и свободы, завоёванные в годы революции 1905–1907 гг. Габдеррашид Ибрагим, например, основал и стал главным редактором татарского эмигрантского журнала «Islam dünyasɪ» («Мир ислама»), который начал издаваться в 1913 г.[68]В 1914 г. вышел первый номер журнала «Islam Mecmuasɪ» («Исламский журнал»), поддерживавшего тесные контакты с российской татарской прессой. Его главным редактором являлся профессор Стамбульского университета, выходец из Казани Халим Сабит (Абдулхалим Сабитов)[69].

Вместе с тем в Османской империи ещё с XIX в. складывались предпосылки для формирования и распространения тюркизма. Страна искала пути и способы духовного объединения всего населения государства, воспитания в них сознания и чувства общего гражданства, спасения распадающейся империи. Идеи тюркского братства и мечты о культурной модернизации, европеизации тюркского мира выражали многие писатели, учёные, журналисты, например, Али Суави, Неджиб Асим, Ибрагим Шинаси, Зия Гёкалп, Умар Сейфеддин, Мехмет Эмин Юрдакюль, Текин Альп и др.[70]Причём сначала тюркизм ограничивал поле действия этой идеологии территорией Османской империи и по-настоящему интерес к тюркскому миру за пределами в Турции начинает расти лишь в нач. ХХ в.[71]Следует особо отметить немаловажное значение в формировании тюркизма в Османской империи влияния тюркских народов России, представители национальной интеллигенции которых, не по своей воле эмигрировавшие в Турцию на протяжении десятилетия, предшествующего Первой мировой войне, проявили большую активность в распространении в стране идей тюркизма. Наиболее известные из них, такие как Исмаил Гаспринский[72], Юсуф Акчура[73], Ахмед Агаоглы[74]вступили в партию младотурок и других национальных организаций и кружков[75].

Активно развивал идею тюркизма журнал «Türk yurdu» («Тюркский дом»), который издавался в Стамбуле Юсуфом Акчурой с 1911 г. и издания, выходившие в качестве приложения к «Türk yurdu» — «Halka doǧru» («К народу»), «Türk süzü» («Тюркское слово»)[76]. Как пишет турецкий историк Кемаль Карпат, под влиянием Балканских войн и общей обстановки напряжённости на Балканах и на Ближнем Востоке значительная часть османской бюрократии и некоторые представители общественно-политической мысли стали отождествлять старый османизм и «новый» тюркизм; османская государственность в 1913–1914 гг. стала идентифицироваться с господством турецкой нации[77].

Начало Первой мировой войны и союз с австро-германским блоком открыли перед амбициозным турецким правительством, казалось бы, хорошие перспективы для расширения османской власти. Идеи панисламизма, тюркизма или даже туранизма получили непосредственно практическое значение для турецкой политики. Защита идеи исламского единства предоставляла возможность обращаться ко всем мусульманам, выступая от имени халифата, поддержка пантюркистских или туранистских идей содействовала развитию отношений с другими тюркскими народами за границами Турции, прежде всего, с российскими тюрками. В то же время младотурки не могли полностью отказаться и от османизма — попыток унификации различий между национальными группами населения Османской империи[80].

Интересам Германии больше соответствовала «азиатизация» внешней политики Турции, и она стремилась отвлечь младотурок от балканских проблем, привлекая их внимание, прежде всего, к сопредельным территориям в Закавказье, а кроме них — к подвластным Стамбулу курдским и армянским землям, находящимся в состоянии перманентного антитурецкого движения[81]. Активизация сторонников тюркизма в Османской империи в нач. ХХ в. и довольно широкая популярность в общественных кругах страны их идеи объединения под крылом Турции всех тюркских народов была, бесспорно, напрямую связана с осуществлявшейся ею внешней политикой — младотурки видели в этой идее исторический шанс для спасения и укрепления государства. Однако союз с Германией и кампания «джихада» вынудили турецкое правительство формально «преобразовать» вызовы, обращённые, прежде всего, к населению тюркских регионов, стремясь сочетать пантюркистские взгляды с панисламизмом.

Хотя идеи пантюркизма получили распространение в Османской империи, но далеко не всеми гражданами они поддерживались. Пресса, переписка дипломатов и сотрудников военного атташата России в Стамбуле сообщали о политических репрессиях открытых противников младотурков, о выступлениях неподцензурной печати против внутренней и внешней политики их лидеров[82]. Атташе России в Стамбуле генерал-майор М. Леонтьев, например, сообщал в 1914 г. о расправах с несогласными с генеральной линией партии «Единение и прогресс», направленной на усиление армии в политической жизни страны и воссоединение «балканских османских» земель[83]. Голос оппозиции младотурками не воспринимался, они готовились решать проблемы вооружённым путём. Когда началась Первая мировая война, турецкое правительство объявило о своём нейтралитете, хотя в первые дни военных действий заключило секретное соглашение о военном союзе с Германией[84]. 10 августа немецким крейсерам «Гёбен» и «Бреслау» разрешили войти в Дарданеллы (эти крейсеры были вскоре переданы Турции и стали именоваться «Султан Селим» и «Медилли»), а 25 октября, по указанию Энвера-паши, и в Чёрное море. Вместе с турецкими кораблями они вскоре подвергли бомбардировке порты Одессы и Севастополя. Так Османская империя официально вступила в Первую мировую войну[85].

11 ноября 1914 г. султан Мехмет Решад V обратился с воззванием к «моей армии и моему флоту», призвав их защитить страну от неожиданного нападения врага, обвинив в вероломстве в первую очередь Россию, которую затем поддержали её союзники — Англия и Франция. Согласно воззванию, только «из-за этих преступлений, последовавших одно за другим и позволяющих явственно увидеть враждебность ненавистных преступников, мы были вынуждены прервать мир, к которому мы издавна стремились и призвать к оружию, чтобы защитить наши легитимные интересы в полном согласии с Германией и Австро-Венгрией». Султан подчеркнул в обращении, что «с помощью величайшего джихада, в авангарде которого мы выступаем, мы поставим конец всем нападениям и вмешательствам, задевающим честь нашего халифата и права нашего султаната, и они никогда более не повторятся!». В призыве говорилось: «Нападайте на врага как львы, потому что существование и жизнь нашей державы, как и существование 300 млн мусульман, которых на основании правовых норм мы призвали к величайшему джихаду, зависит от вашей победы». В тексте обращения ни разу не употребляется выражение «неверные», и султан не призывает к борьбе против христиан. И в заключении довольно-таки объёмного воззвания подчёркивается, что Османская империя, ведущая справедливую борьбу против врагов ислама, опирается на всемерную поддержку своих союзников — Германии и Австро-Венгрии: «Я уверен, что мы закончим этот джихад как авторитетная и мощная держава, исправившая ошибки предшественников. И не забывайте, что, взяв в руки оружие в настоящей войне, вы являетесь товарищами двух армий, с которыми мы боремся вместе и которые являются самыми мужественными, самыми лучшими и самыми сильными армиями в мире»[86].

«Джихад» в общем понимании означает борьбу в защиту и за распространение ислама, хотя дословно это понятие переводится как «напряжённое стремление к достижению цели», причём не имеет никакого милитаристского, тем более агрессивного смысла. И всё же в своём «классическом» значении это понятие употребляется как «борьба против неверных» вне мусульманского мира в так называемых «областях военных действий» («дар аль-харб») или как «борьба против отступников». Разрешёнными считаются при ведении «джихада» как наступательные войны, которые должны способствовать распространению ислама, а также чисто оборонительные войны с целью сохранения «исламского мира, исламских областей» («дар аль-ислам»). Собственно говоря, мусульмане не должны вести иных войн кроме «джихада», а вооружённое противостояние внутри мусульманского сообщества вообще не соответствует канонам религии. Если же вести речь о «священной войне против неверных» как об одном из основных предписаний ислама, то следует учитывать, что в данном случае речь может идти не об индивидуальной («фарз ‘айн»), а коллективной («фарз кифайа») обязанности, которая

к тому же должна быть воспринята достаточно большим числом мусульман[87].

Итак, османский султан-халиф призвал всех мусульман к «джихаду» в защиту халифата от христианского наступления. При этом следовало подчеркнуть особый характер этого «джихада», направленного не против всех неверных, а только против группы держав, а именно — Англии, Франции и России. Почти сразу после вступления Турции в войну, к концу октября 1914 г., т. е. ещё до объявления султаном «священной войны», религиозный деятель из ближайшего окружения Энвера-паши шейх Салих Шариф ат-Туниси написал меморандум «Haqiqat Al-Dschihad» («Правда о джихаде») в качестве обоснования предстоящего объявления «джихада»[88]. Немецкое общество исламоведения опубликовало этот меморандум в феврале 1915 г. в виде брошюры в переводе на немецкий язык с предисловием М. Хартманна[89]. Ат-Туниси разъяснял учение о «джихаде» как антиколониальное. Врагами ислама являются не все немусульмане, указывал он, а только те, кто борется против ислама.

При провозглашении «джихада» население должно было видеть, что германский кайзер, неоднократно заявлявший о том, что он является сторонником целостности Османской империи и защитником ислама, не

14 ноября 1914 г. в Стамбуле был инсценирован небольшой «спектакль» с участием переводчика при германском посольстве в Стамбуле К.-Э. Шабингера и 14 темнокожих военнопленных, специально привезённых в Турцию к провозглашению «священной войны». Судя по воспоминаниям самого Шабингера, мусульманские участники мероприятия были подобраны с поистине немецкой педантичностью[90]. В конце октября 1914 г. его пригласили в МИД и поставили перед ним задачу: отправиться в лагерь военнопленных Зенне под Падерборном и лично привезти представителей колониальных армий Антанты в Стамбул для участия в объявлении «джихада». Список 14 военнопленных был передан ему в министерстве, правда не совсем ясно, по какому принципу производился отбор. Можно только предполагать, что в таких условиях на первый план выходила экзотическая внешность военнопленных, либо учитывалось то, что германский дипломат лишь недавно возвратился из Марокко, поэтому в основном в список попали выходцы из этой страны и соседних североафриканских государств. 30 октября Шабингер, находясь в лагере Зенне, встретился с военнопленными. 1 ноября после бесед с ними он представил свои суждения о предстоящем мероприятии канцлеру фон Беттман-Хольвегу. Одно лишь это показывает, насколько большое значение придавала германская сторона объявлению «священной войны» и показной легитимизации. Итого Шабингер взял с собой 7 тунисцев, 5 марокканцев и 2 алжирцев: любопытно, что перед самым отправлением этой «пёстрой» компании представитель МИД Отто фон Везендонк, как вспоминал Шабингер, посоветовал ему не слишком афишировать миссию, а выдавать своих попутчиков за труппу бродячего цирка, высланного из Германии. Случайно оказавшийся в поезде лейтенант Э. Штерн по просьбе Шабингера превратился в «директора цирка»[91].

«Джихад» в смысле войны правоверных в союзе с неверными против неверных не мог считаться легитимным даже после объявления его самим султаном. Поэтому была составлена фетва — решение высшего духовного лица о соответствии этого действия Корану и шариату. По воспоминаниям очевидцев, шейх-уль-ислам[92]прочёл фетву из 5 частей в мечети «Фатиха» в Стамбуле[93].

Каждая из частей фетвы начиналась вопросом, на который давался конкретный ответ. Примечательно, что в фетве в отношении султана использовалось не слово «халиф», а выражение «падишах ислама». Это косвенно подтверждает факт, что не все мусульмане даже в самой Османской империи признавали султана в качестве духовного лидера всех мусульман мира — халифа (слово «халиф» или «калиф», строго говоря, означает «последователь» пророка). В воззвании мусульмане всего мира призывались к «священной войне» — «джихаду», против тех государств, которые напали на исламские страны. Конкретно в качестве врагов ислама были названы: Англия, Франция, Россия, Сербия, Черногория и «их союзники». Германия и Австро-Венгрия, напротив, были отмечены в качестве держав, которые «поддерживают благородное мусульманское правление». Следует обратить внимание и на то, что в фетве не была объявлена война против всех христиан, и в тексте вообще не встречается слово «неверные» (так же как и в воззвании султана от 11 ноября). Это совершенно понятно, иначе было бы трудно в доходчивой форме объяснять мусульманскому населению, за какие «заслуги» одни страны признаются «врагами», а другие — «союзниками», поскольку хорошо известно, что по большому счёту все перечисленные государства в военно-политическом противостоянии друг другу придерживались только своих корыстных, колониальных интересов.

«Священная война» была провозглашена обязанностью всех без исключения мусульман, и правоверные, находящиеся под господством Англии, Франции и России, согласно фетве, ни в коем случае не должны были поддерживать военные действия своих стран против Германии и Австро-Венгрии.

После зачтения фетвы султан Мехмет Решад V и военный министр Энвер-паша обратились к народу с призывом к «джихаду». Затем по городу к Военному министерству, далее к германскому посольству двинулась процессия[94]. На балконе здания посольства находились посол Германской империи фон Вангенхайм и переводчик Шабингер с привезёнными из Берлина чернокожими пленными[95]. После того как фон Вангенхайм произнёс речь, выступил один из пленных, заранее подготовленный к этому событию[96]. Как вспоминал Шабингер, он суфлировал остальным пленным, стоявшим перед ним, и те вместе громко повторяли за ним: «Да здравствует султан-халиф!»[97].

Посол Х. фон Вангенхайм в восторженных тонах описывал эту акцию в своей телеграмме, направленной в МИД: «Я принял участников шествия, стоя на балконе, с которого до этого выступили известный руководитель комитета доктор Назым, а затем от моего имени доктор Вебер. Неслыханный энтузиазм! Нескончаемые здравицы в адрес его величества кайзера и Германии! Наконец выступил один из французских военнопленных в униформе, что вновь вызвало ликование {…} Народ, без сомнения, был фанатизирован и вышел из своего флегматичного состояния»[98].

Данной инсценировкой началась германо-турецкая акция «джихада», далеко не религиозные цели которой были обрамлены религией. Это мероприятие, конечно, было исключительно важно для её организаторов[99], однако вряд ли она может являться свидетельством всеобщей и единодушной поддержки «джихада» населением Османской империи и мусульманами остальных стран. Тем более некоторые наблюдатели отмечали, что демонстрация была организована полицией, а её участникам платили деньги[100]. Интеллигенция и купечество Османской империи были маловосприимчивы к идее «джихада», призыв к «священной войне» нашёл одобрение только у необразованной части населения Турции и реакционных учёных[101].

23 ноября 1914 г. фетва турецкого шейх-уль-ислама была опубликована[102], впоследствии она издавалась и в переводе на татарском и русском языках для российских мусульман; в январе 1915 г. была издана фетва для шиитов, так как призыв султана был обращён только к суннитам[103].

Согласно плану фон Оппенхайма, после объявления «джихада», мусульмане в колониях и на захваченных территориях должны были начать «священную войну» путём восстаний и другими способами сопротивления против французских, английских и русских угнетателей, и, отказавшись от борьбы против своих собратьев по религии, перейти на сторону центральных держав. Однако дипломат оставил без внимания то, что даже в самой Османской империи — многонациональном государстве, власть султана признавалась не всеми. В большинстве своём ни армяне, ни арабское население не признавали государственный суверенитет султана[104]. Наоборот, именно арабские провинции Османской империи стремились к независимости, о чём свидетельствует арабское восстание 1916 г. Султан не признавался халифом и в Марокко[105]. Во французских и английских колониях в Африке и Индии призыв османского султана к «джихаду» также не привёл к желаемым результатам[106]. Мусульмане стран Антанты не поддержали «джихад», а в Италии и Болгарии фетва вызвала волнения среди мусульманского населения, которое испытывало колониальный гнёт итальянских и болгарских властей и, согласно фетве, должны были бороться за освобождение от угнетателей[107].

Таким образом, можно считать, что объявление «священной

Джихад «made in Germany»: реакция современников

Агитация, развернувшаяся с большим размахом, не могла остаться не замеченной учёным миром в самой Германии и Европе. В первые годы войны появилось множество публикаций и книг немецких авторов (Готтфрид Галли[110], Губерт Гримме[111], Йозеф Колер[112], Ричард Шефер[113]и Рудольф Тчуди[114]), которые в общем и целом служили целям официальной пропаганды и представляли собой более или менее квалифицированные суждения авторов, в общем рассуждавших об учении ислама и «священной войне». Какой-либо серьёзной и обоснованной критики исламской политики Германии мы в этих публикациях не встречаем. Действовавшая в стране цензура, видимо, не допускала выхода резкой критики на публику. Хотя некоторые из авторов всё-таки пускали критические стрелы в адрес официально проводимой политики. Немецкий востоковед Георг Кампфмайер, например, обвинял организаторов «джихада» в поспешности, критиковал необдуманность их решений, имевших, по его мнению, довольно поверхностные представления об исламских государствах. Кампфмайер не высказывался собственно против «джихада», но его суждения не допускают сомнения в том, что он считал напрасным приложение каких-либо усилий для «джихада», по меньшей мере в Северной Африке[115].

Выражение «The Holy War „Made in Germany“» («Джихад, „сделанный в Германии“») в 1915 г. породило на страницах журналов острую дискуссию вокруг немецкой стратегии провоцирования антиколониальных восстаний в странах Антанты. Оно берёт своё начало с январской публикации голландского востоковеда профессора Лейденского университета Кристиана Снук-Хургронье[116]. Учёный подверг острой критике германскую кампанию «джихада», обвиняя немецких стратегов в эгоизме, злоупотреблении чувствами мусульман и с иронией заметил, что даже некоторые учёные-исламоведы начали служить политике. Своего немецкого коллегу К. Г-Х. Беккера, привлечённого к сотрудничеству по пропаганде «джихада», а также другого немецкого востоковеда М. Хартманна он упрекнул в измене своим научным убеждениям. Ответ Беккера, который отстаивал правомерность немецкой исламской политики[117], не заставил долго ждать. Так началось обсуждение между двумя учёными теоретических и практических аспектов немецко-турецкого «джихада», вышедшее далеко за рамки науки. Известно, что разногласия по этому вопросу были не только среди учёных. Некоторые немецкие военные также не поддерживали стратегию провоцирования мусульманских восстаний. Скажем, ещё летом 1914 г. большинство офицеров отнеслось к этой идее скептически, считая её неосуществимой и утопической[118].

В чём же суть состоявшейся острой дискусии?[119]

Непосредственным толчком для написания голландским исламоведом своей статьи стало провозглашение османским султаном священной войны — «джихада». Рассмотрев общие положения мусульманского учения о «священной войне» с учётом изменения мировоззрения мусульман в новейшее время, К. Снук-Хургронье отмечал, что турецкий султан преследует тем самым одну цель — «завоевание мира мусульманским войском», что, по его мнению, практически неосуществимо. В то же время он опасался, что сама по себе идея может вызвать «смятение и беспокойство» в «непонимающих массах». К. Снук-Хургронье пытался доказать, что идеи панисламизма часто противостояли нормальному развитию и добрым взаимоотношениям между европейскими и мусульманскими государствами. Он с сарказмом утверждал, что с началом мировой войны «младотюрки были вынуждены извлечь из антикварного музея и эксгумировать фетиш халифата»[120]. Эпоха исламского религиозного единства давно прошла, убеждал учёный, панисламизм, халифат и «джихад» уже не имеют никакой основы[121]. Европа, считал он, проявляет своё неправильное понимание ислама, приравнивая халифат к папству, так как турецкий султан узурпировал титул халифа, и Турция, которая находится в зависимости от немусульманских держав, владеет лишь более 5 процентами всех мусульман, признающих балканского халифа. Отстаивая свою точку зрения, К. Снук-Хургронье называет провозглашение «священной войны» возвратом в Средние века. По его мнению, современные государства, в которых проживает мусульманское население (или в качестве союзников и протеже), должны решать задачу их воспитания, чтобы они достигли высот цивилизации в той же степени, что и эти государства, а не вести их вновь к средневековому образу жизни.

Особенно досталось от голландского исламоведа его немецким коллегам, которые, на его взгляд, проявляли политический эгоизм и поставили свои знания на службу политике. Он обрушился на них с обвинениями в том, что те стали игнорировать свои концепции, представленные ранее в их собственных научных трудах. В первую очередь критике подверглись Хуго Гроте[122], Карл-Хайнрих Беккер[123]и Мартин Хартманн[124]. Причём в довоенных публикациях эти довольно известные учёные резко критически высказывались в отношении ислама, считая опасным для европейских стран возбуждение мусульманского религиозного фанатизма. Так, М. Хартманн в 1911 г. утверждал: «Ислам — это религия ненависти и войны. И он не может являться господствующим принципом нации цивилизованного мира»[125].

Цитируя высказывания об исламе и панисламизме М. Хартманна и К.-Х. Беккера, К. Снук-Хургронье заявлял, что те вдруг пришли к мнению, что симпатия немцев к Турции и исламу имеет далёкую историю. Дружба Германии с Турцией не такая уж и давняя, подчёркивал он настойчиво, и в доказательство этого указывал на недавнее прошлое: когда, к примеру, Австро-Венгрия аннексировала в 1908 г. Боснию и Герцеговину, немцы не поспешили вмешаться и оказать помощь турецкому правительству.

«С иронией и злостью, с использованием искусных цитат и личных подозрений здесь высмеивается немецкая исламская политика, — писал Карл-Хайнрих Беккер в ответной статье Снук-Хургронье, — {…} автор пытается возбудить недовольство нашими намерениями по отношению к Турции»[126]. «Немецкие исламоведы, — отмечал Беккер, — признают Снук-Хургронье основателем дисциплины. Однако эта статья, где он утверждает, что призыв к „джихаду“ не принесёт успеха, показывает, что даже великие учёные нейтральных стран поддались политическому фанатизму, будь то фанатизм пацифиста или же преобразователя мира». Немецкий

Если Снук-Хургронье видел в «джихаде» прежде всего «немецкую исламскую политику» и критиковал её, то Беккер полагал, что Берлин проводит вполне достойную политику по отношению к исламу. Он описал её как политику, свободную от попыток вмешиваться во внутренние дела Турции. Не скрывая своей цели оправдания исламской политики Германии, он поставил вопрос так: должна ли Турция, которая сейчас как никогда близка к своей мечте стать великой исламской державой, отказаться от важнейшего оружия для осуществления этой мечты — добиться того, чтобы мусульманские граждане стран-противников признали её оплотом ислама? По его мнению, «сознательная исламская политика» Германии состояла в том, чтобы путём развития дружеских отношений с Турцией признать международную значимость ислама и считаться другом мусульман. Начало мировой войны дало немцам возможность использовать эти преимущества, и Германия должна была поддержать Турцию. Она призвала к борьбе за освобождение персов, египтян, алжирцев и др., а эта борьба на Востоке может произойти только в форме «джихада». Беккер предполагал, что во время войны европейские культурные ценности якобы будут уничтожены, вновь придёт «восточное варварство», и придётся расплачиваться кровавыми жертвами. Ввиду этого Берлин должен был удерживать Турцию от активной пропаганды «джихада», ставшего реальностью уже после включения её в войну. Он указывал, что «джихад» как средство борьбы Турции признан и одобрен Германией, но «джихад» «не сделан в Германии» и подчёркивал, что турецкая фетва о «джихаде» соответствует общественному настроению и политическое вмешательство ислама в мировую войну было неминуемо. Нападки Снук-Хургронье Беккер обосновал тем, что того беспокоит возможная реакция на призыв к «джихаду» мусульманских подданных в колониях самой Голландии. Он согласился с суждениями Cнук-Хургронье о том, что мусульмане, находящиеся под господством Голландии, вряд ли будут контактировать с Османской империей, так как султан для них только легендарная фигура.

Позицию Беккера принял и его коллега — известный немецкий исламовед М. Хартманн, к этому времени уже успевший написать Снук-Хургронье 12 января 1915 г. о том, что «с большим удовольствием прочитал» его статью и выразил свою радость по поводу того, «с какой остротой он поднимает этот вопрос». После получения письма от своего коллеги Беккера, «очень огорчённого» статьёй голландского учёного, Хартманн поменял своё отношение к позиции Снук-Хургронье и написал ему 16 января следующее: «Более тщательное чтение вашей статьи вызвало во мне несколько другие чувства, чем большое удовольствие». При этом он указал, что учёный тоже человек, и при наивысшей опасности вынужден хвататься за любое средство спасения[127]. Эта ситуация ясно даёт понять, что учёные-востоковеды, многие из которых, кстати, были привлечены к агитационной деятельности, вынуждены были демонстрировать свою лояльность к властям, затеявшим политическую акцию, не поддающуюся оправданию с научной точки зрения.

В мае 1915 г. Снук-Хургронье в свою очередь опубликовал ответ Беккеру на немецком языке, где отверг его некоторые утверждения и заявлял, что тот ради политических интересов пожертвовал своей совестью перед наукой[128]. Снук-Хургронье предостерегал, что призыв к «джихаду» несёт в себе некоторую опасность и всячески пытался доказать, что идеи халифата и «джихада» совершенно чужды турецкой аристократии, интеллигенции и купечеству, и эти слои общества маловосприимчивы к «одному из новых творений младотурок» и что, так как призыв султана имел отклик только среди необразованной части населения и реакционных учёных, следует ожидать только незначительных локальных волнений, инициированных фанатичными группировками[129]. Но он всё же допускал, что «при проведении продолжительной и беспрепятственной пропаганды, в мусульманских странах с немусульманским правительством можно было бы вызвать противоречия между населением и властями», что могло отразиться также и в отношении к властям мусульманского населения Голландской Индии[130].

В том же номере журнала, где была опубликована статья Снук-Хургронье, вышел и ответ Беккера, завершающий этот диспут, где автор констатировал разногласия политических позиций двух сторон. Беккер заявил, что его голландский коллега имеет нечистые мотивы, действует в защиту колониальных интересов собственной страны и назвал его «научным руководителем» голландской исламской политики[131].

Как отметил немецкий историк В. Шванитц, оба учёных фактически отражали европейскую двойную игру по отношению к мусульманам: немецкий востоковед Беккер, поставивший свои знания на службу политике, пытался оправдать невиданную провокацию кажущимися «исламскими» аргументами; голландский учёный Снук-Хургронье тоже выступал с позиции колониального политика, защищая военную и колониальную стратегию своего государства[132]. Учёные занимались, таким образом, «прикладным востоковедением», жертвуя своей научной самостоятельностью. Таким образом, спор вокруг «джихада» вместо научного обсуждения превратился в политический диспут.

Думается, что совершенно прав современный немецкий историк Петер Хайне, когда отмечает, что в споре голландского и немецких исламоведов очень чётко проявилось, насколько различно может быть в востоковедении отношение к мусульманскому миру. По его мнению, позиция К. Снук-Хургронье — это позиция «патерналистского воспитателя, который обходится со своим протеже строго, но справедливо», представления же К.-Х. Беккера о сотрудничестве европейских стран с мусульманскими сводятся к тому, что обе стороны стараются извлечь из этих отношений лишь экономическую пользу.

Столь гневную реакцию Беккера на фразу «Священная война, сделанная в Германии», П. Хайне объяснил тем, что голландский учёный представил общественности действительно «слабое место» немецкой исламской политики[133]. Речь идёт о том, что объявление «джихада» было принято далеко не всеми слоями немецкой общественности. Особенно опасались миссионерские круги: могли возникнуть проблемы с мусульманским населением в немецких колониях[134]. Недовольство проявлялось и среди представителей германской внешней торговли, предвидевших материальный ущерб, который может быть нанесён в результате этой политической игры[135]. Потому было очень важно объяснить немецкой общественности, какие же цели ставит Германия, поддерживая «джихад», объявленный султаном. При этом наряду с более или менее серьёзными научными и агитационными публикациями имели место и совершенно курьёзные случаи, которые как раз восходили к имевшимся в обществе опасениям. П. Хайне описывает настоящую авантюру некоего доктора Макса Ролоффа, который получил от Службы информации по Востоку 200 000 марок на то, чтобы совершить паломничество в Мекку и при этом всячески объяснять и пропагандировать немецкое «положительное» отношение к исламу. Однако в Мекку он не поехал, а, получив деньги,

Публикации голландского учёного привели не только к «взволнованной» реакции его немецких коллег, но также к тому, что немецкие официальные учреждения в какой-то степени занялись конкретной контрпропагандой. Одним из примеров этого явился перевод на немецкий язык уже упоминавшейся выше брошюры «Правда о духовной войне» шейха Салиха Шарифа ат-Туниси, известного исламского теолога и правоведа[137]. В брошюре, в которой, по словам П. Хайне, содержится попытка «придания публикации научной серьёзности»[138], более или менее детально объясняется призыв султана к «джихаду». Для германской пропаганды особенно важны были два положения этой брошюры: 1. «Частичный джихад» правоверных на стороне неверных против иных неверных вполне правомерен — иначе говоря, мусульмане могут вести «священную войну» в качестве союзника христианской Германии против христианских же Англии, Франции и России. 2. Как «оборонительный», так и «наступательный джихад» в качестве личного долга станет основой мира между исламом и Европой, когда родина мусульман будет освобождена или же ей далее не будет угрожать какая-либо опасность[139].

Впоследствии шейх ат-Туниси много ездил по Германии и знакомил общественность с «правдой» о войне. Однако, прав Петер Хайне: «Были ли в состоянии книга „Правда о духовной войне“, которая была представлена кайзеру, различные поездки шейха и прочая активность преуменьшить „вскормленный“ веками страх перед турками — это остаётся под вопросом»[140].

Подытоживая свой анализ дискуссии между К. Снук-Хургронье и немецкими исламоведами, В. Шванитц находит весьма колоритные выражения: «Едва родившись, немецкое исламоведение в этой войне потеряло невинность {…} Аргументы Беккера против Хургронье привели в целом к следующему: внутриимперские споры освятили мусульманскую радикализацию. Но у того, кто заигрывает с верой других народов таким образом, разрушается собственная вера {…} Учёные и эксперты, от которых в силу их знаний об исламе следовало бы ожидать умеренности, отвергли призывы Хургронье к гуманизму и религиозному миру»[141].

Служба информации по Востоку — Nachrichtenstelle für den Orient

Данное учреждение, созданное по инициативе и под руководством М. фон Оппенхайма, должно было на деле осуществлять выдвинутую им идею «революционизации» мусульманского мира. Деятельность его была многосторонней, отдельные её стороны будут затрагиваться и в дальнейшем при освещении конкретных шагов Германии по организации пропаганды среди мусульманских военнопленных. Ниже будут приведены наиболее важные общие сведения, касающиеся истории этого учреждения.

Служба информации по Востоку (Nachrichtenstelle für den Orient)[142], созданная при МИД, должна была координировать совместные действия Турции и Германии по пропаганде «джихада». Первым руководителем этой службы стал М. фон Оппенхайм. В своём известном меморандуме дипломат отмечал, что эта организация будет продолжать свою деятельность даже после заключения мира, исходя не только из политических, но и экономических интересов, т. е. организация и в будущем должна была заниматься, по его мнению, «распространением новостей на Востоке».

В кооперации с МИД, политической секцией Генштаба, германским посольством в Стамбуле и консульскими представительствами в союзных и нейтральных государствах[143], Служба информации по Востоку занималась пропагандой преимущественно в странах Востока, а также и в Европе[144]. Понятно, что сама Германия, население которой к исламу относилось неоднозначно, также являлась объектом для работы СИпВ: служба по-своему пыталась распространять «правду о священной войне», расширять знания людей об исламе и «разными способами доказывать немецкому населению военные и политические преимущества сотрудничества с мусульманским миром»[145].

Основными направлениями деятельности СИпВ изначально виделись «революционизация» мусульманских подданных стран Антанты через специально подготовленных лиц, популяризация и агитация за союз с мусульманским миром среди собственно немцев, пропаганда среди мусульман, агитация среди мусульманских военнопленных. Данная деятельность осуществлялась в первую очередь через печатное слово: книги, брошюры, периодические издания; плакаты издавались СИпВ на 20 различных языках — европейских и восточных. В деятельности СИпВ на передний план выходило понятие «пропаганда»: в европейской и мировой истории, пожалуй, впервые она в таком масштабе использовалась в качестве настоящего инструмента ведения войны, чтобы оказывать влияние на общественное мнение, дискредитировать противника и привлечь на свою сторону тех, кто сохранял до этого нейтралитет[146].

В МИД высказывание М. фон Оппенхайма о создании этого учреждения было воспринято неоднозначно, но в итоге решающее влияние оказала поддержка начальника Генерального штаба Хельмута фон Мольтке и, в конце концов, самого кайзера Вильгельма[147]. Служба информации по Востоку находилась в ведении Министерства иностранных дел и Политической секции Генштаба. Основными лицами в деятельности СИпВ, кроме самого М. фон Оппенхайма, стали Отто фон Везендонк, имевший титул Legationssekretär (секретарь миссии) и фактически курировавший деятельность СИпВ в МИД, ему помогал в этой работе помощник статс-секретаря Артур Циммерманн[148]. Сотрудничество с военным руководством осуществлялось через Политическую секцию Генштаба в лице его руководителя капитана Рудольфа Надольны. Финансирование учреждения осуществлялось через Министерство иностранных дел.

По мнению М. Брагулла, СИпВ вряд ли можно было считать официальным учреждением, оно не имело ни устава, ни какого-либо утверждёного юридического положения, согласно документам СИпВ «имела полуофициальный характер и вступала в секретные отношения с учреждениями (Министерство иностранных дел и Генштаб) соответственно современному чрезвычайному положению нашей империи»[149]. Наряду с канцелярией и центральным отделом по изготовлению и сбыту печатных изданий, служба состояла из турецкого, арабского, индийского, персидского и русского отделов, литературного бюро. Редакция газет для военнопленных и редакция собственного периодического издания службы («Korrespondenzblatt der Nachrichtenstelle für den Orient») также являлись подразделениями Службы информации по Востоку. Отделы возглавлялись немецкими руководителями, и в их состав входили в основном немецкие же сотрудники, но к работе отделов привлекались и сами представители восточных народов[150]. Именно эти представители впоследствии становились во главе национальных организаций, создававшихся под эгидой СИпВ и МИД. Наряду с организациями (комитетами) — индийским, персидским, грузинским, тунисским, — впоследствии было организовано и «Общество поддержки российско-мусульманских студентов» во главе с Галимджаном Идриси[151].

В руководстве СИпВ были заняты довольно известные личности — учёные, политики, дипломаты.

24 марта 1915 г. М. фон Оппенхайм отправился на дипломатическую службу в Стамбул и оставил руководство СИпВ К.-Э. Шабингеру[152]. Если учитывать, что реальное размещение мусульманских военнопленных в «особых лагерях» началось лишь в январе 1915 г., то можно обратить внимание, что у М. фон Оппенхайма в качестве руководителя СИпВ было очень мало времени для претворения в жизнь своих целей по «революционизации» и практической работы с непосредственными адресатами этих планов — мусульманскими военнопленными.

22 февраля 1916 г. К.-Э. Шабингер был отправлен на работу в германское

Все указанные люди довольно активно позиционировали себя в Службе информации по Востоку, что подтверждают сохранившиеся документы. Более подробно об их деятельности в плане организации конкретной пропагандистской работы среди российских военнопленных-мусульман будет сказано в следующей главе.

По мере накопления опыта работы деятельность работы Службы информации по Востоку корректировалась и была сформулирована следующим образом:

1. Организация собственно пропаганды на Востоке, в нейтральных странах и самой Германской империи.

2. Поддержка личных контактов с представителями восточных народов на территории Германской империи, контроль и руководство над их политической деятельностью в соответствии с германскими интересами, приём официальных гостей из восточных государств.

3. Организация и деятельность частного архива и архива газет, подготовка справочной информации для официальных учреждений, обработка документации, касающейся отношений с восточными странами для Министерства иностранных дел.

4. Выявление сюжетов, касающихся Востока, в восточной, американской и европейской прессе, представление наиболее интересных вырезок из прессы для МИД и других официальных учреждений.

5. Издание периодических обзоров российской (кавказской и татарской), турецкой, персидской, индийской и восточно-азиатской прессы для официальных учреждений.

6. Перевод важнейших документов с русского и восточных языков для политических и военных инстанций.

7. Содействие в организации цензуры публикаций по восточной проблематике и проверки соответствующих фирм, имеющих контакты с Востоком.

8. Цензура писем на восточных языках для Генштаба, МИД и военного руководства.

9. Контроль над корреспонденцией мусульманских, грузинских и индийских военнопленных.

10. Обеспечение духовного руководства над военнопленными (материалы для чтения, лекции и т. п.).

11. Издание газет для мусульманских, индийских и грузинских военнопленных[154].

Так направления деятельности СИпВ были представлены в одном из отчётов в августе 1918 г., т. е. уже ближе к концу Первой мировой войны. Поэтому можно считать, что это были не просто перспективные планы, все они имели место в реальной практике учреждения. Практически почти все указанные направления имели отношение и к деятельности среди российских военнопленных-мусульман, и об этом также речь пойдёт уже в следующей главе.

«Священная война» и мусульмане России

К началу Первой мировой войны мусульмане являлись второй по численности после православных религиозной группой (более 11 %) населения Российской империи[155]и составляли значительное количество (до 10 % от общей численности армии) российских войск[156]. Об этническом составе мусульман в российских войсках нет конкретных данных — такой учёт при мобилизации в армию просто-напросто не проводился. С первых дней войны были мобилизованы мусульмане Внутренней России (татары, башкиры). В ходе Первой мировой войны в армию были призваны, как принято считать в историографии, от 1 до 1,5 млн военнослужащих тюркского происхождения[157]. Из представителей других мусульманских народов, не подлежащих обязательной мобилизации, были созданы отдельные добровольческие формирования: Текинский и Крымский конные полки туркменов и крымских татар, «Дикая дивизия» (Кавказская туземная конная дивизия), состоявшая из 6 полков — Чеченского, ингушского, дагестанского, кабардинского, черкесского и Татарского (азербайджанского). С первых дней участия в боевых действиях они получили громкую известность и были удостоены различных военных наград[158].

Отношение российских мусульман к Первой мировой войне — малоизученная в историографии тема. Основным составляющим в поведении российских мусульман во время войны современные исследователи рассматривают их традиционную лояльность властям и влияние двух во многом схожих (когда речь идёт именно о российских мусульманах) идей: общеисламского и общетюркского единства[159]. Известно, что моральный дух общества и армии во время войны определяется многими факторами, среди которых особое значение имеют отношение народа к собственной стране и отношение к врагу, важную роль при этом играют религиозные установки, этнокультурные традиции. Мусульмане традиционно считались лучшими воинами в российских войсках, и сложилось общее мнение о том, что они — «честные, идеальные, храбрые и выносливые», что в самых тяжёлых условиях мусульмане «творили чудеса мужества, покрывая славой русское оружие»[160]. Война с турецким государством, как известно, не была в истории России новым событием, и тюрко-мусульманским воинам уже не раз приходилось идти с оружием в руках против «братьев по религии и крови». Но тем не менее призыв турецкого султана к «джихаду», обращённый в том числе и к мусульманам Российской империи, вызвал серьёзную обеспокоенность в правящих кругах России.

Следует отметить, что после вступления Турции в войну с объявлением «джихада» против Англии, Франции и России, мусульмане действительно оказались перед сложным выбором. Чувства солидарности с турками были сильны в российском мусульманском обществе[161]. Поражение Турции в Балканских войнах 1912–1913 гг. рассматривалось российскими мусульманами как начало конца Османской империи и значительно снизило её авторитет в качестве оплота ислама, но в то же время это означало приближение гибели последнего независимого исламского государства[162].

Уже с появлением первых сведений о том, что Турция готовится нарушить нейтралитет, российская верхушка начала проявлять беспокойство и постаралась оперативно организовать контроль над настроениями мусульманского населения внутри самого государства.

К этой сфере деятельности были привлечены не только административные и жандармские силы, но и некоторые тюркологи, например, Н. И. Ашмарин, являвшийся в годы войны военным цензором. 17 сентября 1914 г. он составил специальную записку на эту тему и адресовал её председателю Военно-цензурной комиссии[163]. Этот аналитический документ отражает ту ситуацию, которая в период войны беспокоила российские власти. Причём здесь речь идёт не только о периоде войны, а делается попытка общего представления о ситуации в татарской мусульманской среде. Ашмарин отметил два, на его взгляд, важнейших периода, на которые можно было разделить рост и развитие «татарской мысли» за последние десятилетия: 1) эпоха «узко-магометанского религиозного направления»; 2) эпоха европеизации и приобщения татар к европейской культуре. Приблизительной гранью между периодами данный тюрколог видит русско-турецкую войну 1877–1878 гг., которая пробудила у российских мусульман интерес к Турции и тем приобретениям, которые Турция переняла из Европы. Отмечая роль И. Гаспринского в пропаганде общероссийского патриотизма, Ашмарин настаивает, что «его ученики пошли дальше своего учителя», что они стали шире смотреть на национальный вопрос, что в среду «интеллигентных мусульман» уже проникла идея о том, что «интересы подчинённых национальностей не всегда уживаются с интересами господствующей народности». Он предостерегает власть, что в настоящий период, когда Россия ведёт войну против Германии, эта идея может создать новых врагов России, и она вполне может отлиться в «определённые формы». Он приводит примеры таких настроений в мусульманской среде — сочувствие татар андижанскому восстанию и военным успехам японцев во время русско-японской войны, стихи, направленные против русских, газетные статьи с комплиментами в адрес немецких офицеров и др. По мнению этого цензора, татары многое делают для того, чтобы доказать свою лояльность,

С осени 1914 г. за татарским населением губернии и отдельных уездов было установлено довольно жёсткое наблюдение на предмет выяснения его настроений. В одном из приказов Казанского губернатора начальнику Казанского губернского жандармского управления прямо сказано, чтобы ему сообщались все сведения о том, как мусульманское население относится к войне с Турцией[164]. Официально считалось, что перед началом войны турецкое правительство подготовило специальное обращение-воззвание ко всем мусульманским народам воюющих стран с призывом к обязательному участию в «священной войне». По-видимому, речь идёт об известном объявлении «джихада» турецким монархом после вступления Турции в войну на стороне Германии и Австро-Венгрии. В одном из приказов казанского губернатора П. Боярского от 4 ноября 1914 г. говорится, что это воззвание якобы переведено уже на многие языки и широко распространяется среди мусульман[165]. Будто бы в документе говорится о том, что каждый верующий мусульманин должен считать себя воином, «ибо настало время сбросить иго кяфиров, изгнать притеснителей и освободить от них мусульманские земли». Кроме того, мусульмане в воззвании будто бы призываются «не подчиняться распоряжениям христианских правителей, не платить повинностей и бойкотировать христианскую торговлю». Очень важно здесь отметить, что собственно этот документ, о котором идёт речь, в Казанской губернии не был обнаружен, все приведённые сведения были, по словам губернатора, получены из дипломатических кругов. Так что этот приказ является свидетельством того, насколько опасалась российская власть своего мусульманского населения, его можно считать в определённой степени превентивной мерой, поскольку в понимании его автора «подобного рода воззвание, составленное в приподнятом тоне, подкреплённое ссылками на священный для магометан Коран, может в руках злонамеренных элементов послужить орудием к возбуждению среди магометанского населения известного брожения». Потому всем подчинённым предписывалось строго и бдительно следить за настроениями среди мусульман губернии, чтобы описанное воззвание или схожие с ним по содержанию не распространялись на территории Среднего Поволжья.

В конце ноября 1914 г. казанский полицмейстер подводил своеобразный итог наблюдениям и убеждал, что «между мусульманским населением война с Турцией никакого заметного оживления в агитационной деятельности не внесла, хотя симпатии татарского населения и на стороне Турции, но образ её действий по отношению к России мусульмане считают вероломным и высказывают мнение, что Турция, подпав под влияние немцев и евреев, сама себе подписала смертный приговор»[166]. То есть вроде бы полицмейстер успокаивал губернскую власть, но в то же время выражал сомнение: «насколько искренни мусульмане, сказать трудно».

Тогда же, 30 ноября 1914 г., ещё более высокий чин, казанский губернатор, высказывался примерно в том же тоне: «населяющие империю мусульмане различных народностей не остались чуждыми тому общему патриотическому подъёму, каким ознаменовалась происходящая ныне война». Так что «в настоящее время», по мнению губернатора, создались условия, «неблагоприятствующие дальнейшим успехам панисламистской и пантюркистской пропаганды». Одновременно с этими высказываниями губернатор приказывал усилить бдительность, так как, по его словам, «турецкие агенты вовсе не отказались от своих намерений и от возобновления своей деятельности»[167]. Вообще создаётся впечатление, что всем подобного рода документам свойственна исключительная двойственность и мнительность. С одной стороны, они замечают, что среди мусульманского населения вроде бы нет каких-либо серьёзных антироссийских или антирусских настроений, что турецкие заявления не слишком затрагивают их, с другой, однако, во всех таких документах сквозит недоверие к мусульманам; муссируется мнение о том, что они практически в любую минуту могут поддаться уговорам турецких эмиссаров и подняться на борьбу против России и русских. В них в обязательном порядке содержится мысль о «серьёзных опасениях» в том, что идеи панисламизма и пантюркизма в такой момент могут найти сочувствие в мусульманской среде. Вот и приказ казанского губернатора от 30 ноября 1914 г. содержит такие утверждения: «Русское мусульманство в массе своей настроено вполне лояльно, однако трудно поручиться, что агитация пантюркистов и панисламистов не встретит отклика у отдельных лиц и групп, что, в свою очередь, может послужить толчком к возникновению известного брожения среди мусульман вообще». Он предписывал: 1. Установить тщательное наблюдение за появлением в губернии турецких эмиссаров и принять решительные меры по прекращению их «вредной деятельности». 2. Не допустить сбора пожертвований среди мусульман в пользу Турции; 3. Немедленно сообщать обо всех случаях агитации среди мусульман в пользу Турции[168].

Любопытно, что если эмиссаров и не было, то их просто-напросто «выдумывали». Так, например, в октябре-декабре 1914 г. проводилось дознание по поводу сообщения начальника штаба Казанского военного округа генерал-майора Сухомлинова начальнику КГЖУ о том, что в Казанской губернии якобы объявились несколько кавказских мусульман, представляющих какой-то «секретный комитет» из Эриванской губернии и занимающихся агитацией татар против русских. Причём поимённо назывались даже конкретные члены этого «комитета», которые при проверке оказались «мёртвыми душами». Выяснилось в итоге, что никакого комитета в Эриванской губернии не было, а значит и не могло быть его посланцев в Казанскую губернию, а все подобного рода слухи распускают в Эриванской губернии армяне, опасавшиеся сближения азербайджанцев с Турцией[169].

Всякого рода домыслы возникали и в последующем. Так, в декабре 1915 — январе 1916 г. вдруг появился слух о том, что будто бы «делегация от турко-татарского населения России» отправилась в Венгрию с целью «возбудить вопрос о восстановлении в Казани ханства»[170]. При этом делалась ссылка на публикацию во французской газете «Le Temps» именно на эту тему. Якобы была получена телеграмма из Будапешта о том, что делегация тюрко-татарского населения, представляющая 20 млн человек, прибыла в Венгрию и вручила графу Тисса меморандум, в котором «изложена необходимость восстановления в Казани ханства с нейтрализацией территории между Волгой и Каспийским морем, чтобы охранить цивилизации этого народонаселения». После этого делегация якобы намеревалась отправиться в Берлин[171]. И даже эта абсурдная и провокационная по сути мысль подверглась проверке, и под неё фактически «подогнали» даже распространение среди татарского населения Казанской губернии портретов царицы Сююмбике. Как утверждал казанский полицмейстер в своём рапорте губернатору от 16 января 1916 г., это было сделано, «по-видимому, с целью подготовить массы к мысли о возможности воссоздания независимого Казанского ханства»[172]. В итоге начальник КГЖУ констатировал, что по его сведениям подобная делегация от мусульман Казанской губернии в Будапешт, Вену и Берлин не выезжала: «Есть основания утверждать, что вообще из России такая делегация выслана не была». Правда, он не исключал возможности, что «такая делегация могла быть составлена

В июне 1916 г. возник новый казус. В Казань поступил запрос о том, что в Иркутске возник какой-то «татарский комитет», который поставил своей целью оказание помощи Турции и всем воюющим против России государствам, чтобы «достигнуть разгрома России и образовать великое мусульманское государство»[174], а в качестве ближайшей задачи было поставлено всяческое содействие побегам военнопленных — турецких, немецких и австро-венгерских. В нём указывалось, что якобы отделения этого «комитета» существовали во многих городах России, в том числе и в Казани. Опять-таки была инициирована проверка поступившей информации и выяснилось, что никаких сведений о подобном комитете в Казани нет, хотя и были проведены обыски у некоторых татар в Казани и Цивильском уезде, которые будто бы могли содействовать побегам военнопленных. В ответе КГЖУ отмечалось также, что в Казанской губернии были случаи побегов, но нет никаких сведений о том, что содействие побегам оказывал какой-то «татарский комитет».

Наблюдения за настроениями татарского населения и выяснение их отношения к войне и военным событиям осуществлялось разными путями. Казанское жандармское управление, например, имело своих тайных агентов, которые специально работали «по панисламистам и пантюркистам» (правда, они «трудились» на жандармерию и в довоенное время). В одном из дел содержится список таких агентов и упоминаются некие «Житель» и «Теоретик», которые ежемесячно поставляли информацию в КГЖУ[175].

Негласный надзор непосредственно среди населения вели переодетые городовые и жандармы. Так, например, сразу после начала войны по приказу начальника КГЖУ городовой Галиасгар Мухамедзянов был послан в чайные «Болгар» и «Сарай» в Казани, чтобы выяснить обстановку. Он отмечал, что только в чайной «Болгар» посетители проявили интерес к чтению телеграмм из русских газет, а в чайной «Сарай» вообще никто ничего о войне не говорил[176].

Слежение за настроениями населения вели и служащие на местах жандармские офицеры. В архиве сохранилось немало подобных отчётов жандармских унтер-офицеров по Казанскому, Лаишевскому, Свияжскому, Тетюшскому, Чистопольскому, Цивильскому уездам Казанской губернии за 1914–1916 гг.[177]Несколько противоречивы оценки жандармерии, данные настроениям татарского населения в первые месяцы войны, особенно после вступления в войну Турции. Одни сообщали, например, что «нападение на Россию со стороны Турции население встретило спокойно {…} подстрекателей и шпионов в пользу Турции не замечается. Мусульманское население высказывает недовольство, что Турция объявила войну России и {…} высказывается полным доверием к правительству». Некоторые муллы будто бы выражали сожаление, что Турция была введена в заблуждение Германией, что она сама никогда не начала бы войну, так как «она бессильна и теперь её совсем разобьют». В некоторых же волостях якобы татары говорили, что «им теперь совестно за Турцию, что она пошла воевать вместе с Германией» и что она «побоялась Германии». И в то же время утверждается, что «магометане душевно сочувствуют Турции, но наружно стараются не высказывать своего сочувствия».

Впоследствии, как правило, такие отчёты отмечали, что мусульманское население уездов в основном спокойно восприняло объявление войны Турцией. Например, типична констатация: «Магометанское население {…} тихо и спокойно. Каких-либо личностей с целью распространения вредных слухов среди населения, могущих подорвать доверие к местным властям и правительству среди магометан не замечается. Деятельность по сбору пожертвований для беженцев население принимает одинаково, как и русское население».

Весьма красноречивыми по содержанию являются подробные отчёты о настроениях населения Казанской губернии начальника КГЖУ полковника Калинина за 1915–1916 гг.[178]В них, бесспорно, обобщены сведения, постоянно поступавшие к жандармскому начальству на протяжении всей войны. Отношение автора отчётов к татарам представляется достаточно подозрительным и настороженным. Даже отмечая проявления патриотических настроений среди мусульман (повсюду татары говорят о своих единоверцах, которые служат в российской армии; среди них проводится сбор пожертвований в пользу раненых и беженцев), он настойчиво старается внести в свои наблюдения элемент недоверия. В данном случае, например, он упоминает, что «с одной стороны, замечается желание, чтобы пожертвования мусульман шли на нужды мусульман же, а с другой — стремление использовать такое похвальное поведение и добиться от правительства тех или иных льгот, исполнения чисто националистических чаяний». Калинин отмечает, что среди татарского населения распространяются всякого рода слухи и легенды, которые якобы описаны в священных книгах мусульман, о том, что в 1915 г. должен появиться Даджал и что всем татарам пора присоединиться к своим кавказским братьям, которые будто бы присягнули на верность турецкому султану. Приводя многие такого рода факты, порождающие недоверие к татарам, но многие из которых, по его же словам, являются непроверенными, Калинин в итоге вынужден констатировать: «Агитации против войны или правительства в среде татар до настоящего времени не замечалось, как не замечалось и каких-либо попыток противодействовать начинаниям его». То есть он всегда вроде бы подчёркивает, что татары внешне соблюдают спокойствие и поддерживают официальные власти, но всё же «втайне сочувствуют немцам, которые являются союзниками турок». Или же: «Симпатии их на стороне наших врагов, успехи которых доставляют им более радости, чем военные успехи наших доблестных войск»[179]. Причём наблюдения этого автора отчёта выходят далеко за рамки выявления настроений татарского населения. По его мнению, татары вообще хотят использовать военную ситуацию «в своих узконациональных целях», требуя равноправия с русскими и выдвигая на первый план вопрос о собственных школах с преподаванием на родном языке. Калинина беспокоила и тенденция к усилению культурного и политического влияния татар на другие мусульманские народы Российской империи: «они принимают очень близко к сердцу интересы киргизов (т. е. казахов. —И. Г., Л. Г.). При этом они искренне сочувствуют им и всецело стоят на их стороне. {…} Киргизы им особенно близки, так как стремление татар привить киргизам свою культуру неукоснительно проводится в жизнь в течение последних лет»[180].

В мае 1916 г. тот же Калинин отмечал, что «татары начинают заметно выходить на путь национальной политики и уже громко заявляют о своих национальных стремлениях. Я бы по этому поводу употребил выражение „осмелели“. То, о чём они говорили раньше только между собой, о чём позволяли себе мечтать, теперь они стараются провести в жизнь и свободно обсуждают в своей печати». Однако он считал, что всё сказанное относится больше к представителям татарской интеллигенции, а «народные массы пока мало отзывчивы на такие выступления, для них ислам — всё и прежде всего». Тут же высказывалось опасение, что татарская интеллигенция ясно учитывает этот момент и «свой национализм неразрывно связывает с исламом»[181].

Давние связи в сфере культуры, образования, существовавшие между Турцией и российскими мусульманами, способствовали проявлению антивоенных настроений, главным образом, среди интеллигенции. В

Как позднее отмечал в воззвании к Мирной конференции президент Национального Совета мусульман Европейской части России и Сибири Садри Максуди, религиозные чувства и преданность халифу были достаточно сильны среди российских мусульман. С. Максуди отмечал, что мусульманская фракция Государственной Думы пыталась сделать всё возможное, чтобы изменить негативное отношение мусульман к войне с Османской империей. Пропаганда, проведённая в основном мусульманскими обществами и татарской прессой, значительно способствовала сохранению спокойствия и дисциплины среди мусульманских солдат. Мусульмане ожидали от победы больше национальных свобод в России и снисходительного отношения и справедливого обращения с Турцией. Известный татарский писатель и деятель татарского национально-освободительного движения Г. Исхаки также указывал, что поначалу татарское общество было настроено «пораженчески», и горожане, в особенности представители интеллигенции, всеми средствами старались уклониться от мобилизации. Хотя война унесла много жизней и нанесла стране огромный экономический ущерб, татары «терпели в надежде на лучшее будущее, ибо все войны в России, даже в случае победы её оружия, заканчивались реформой, а поражение же должно было закончиться революцией, как и после русско-японской войны, от которой они также ждали разрешения своих национальных проблем»[183].

Несмотря на случаи уклонения от мобилизации и единичных случаев агитации покинуть российскую армию[184], открытых выступлений против войны в Российской империи не наблюдалось. Среди татар были даже случаи отправления на войну добровольцами, о чём сообщала казанская газета «Кояш»[185]. Будучи гражданами России, мусульмане обязаны были защищать «честь и величие великой России», сколько непонятной ни казалась для них цель такой масштабной и кровопролитной кампании. Оренбургский муфтий Мухаммадьяр Султанов 14 октября 1914 г. обратился к российским мусульманам со словами: «Мы, мусульмане, заодно со всем российским народом в эти тяжёлые времена должны подать помощь нашему государству к отражению врагов {…} И во времена прежних войн, защищая отечество, русские мусульмане показывали великие самопожертвования, и во времена настоящих, проходящих перед нами событий они, Бог даст, выкажут с избытком ещё раз свой патриотизм»[186].

Мусульманские депутаты в российском парламенте заняли верноподданническую позицию и придерживались её на страницах местной и центральной прессы, подчёркивая свою верность гражданскому долгу и преданность России[187].

После объявления османским султаном 11 ноября 1914 г. «джихада» против России, Англии и Франции, оренбургский муфтий М. Султанов выступил с новым обращением к мусульманскому духовенству, где заявил, что Турция сделала этот шаг под влиянием Германии, что объявление войны, несомненно, не вызвано ни стремлением турок защитить свои интересы, ни религией ислама. Он ещё раз подчёркивал, что «Россия является нашим дорогим отечеством, в котором мы живём уже много веков и с которым мы сблизились исторически» и «пользуемся всеми её благами»; «целость нашего отечества и его мощь является источником нашего благополучия и спокойствия» и «мы, российские мусульмане, обязаны защищать своё отечество от врага». Муфтий призвал мусульман не обращать внимания на провокации: «Цель моего обращения заключается в том, чтобы вы и ваши прихожане не поддавались воле недоброжелателей, которые распространяют ошибочные мнения и недобрые слухи относительно последних событий и не оказались их жертвами»[188]. С призывом защитить Россию, являющуюся «священной родиной для всех населяющих её народов», обратился и таврический муфтий А. М. Карашайский[189]. Даже в Туркестане, откуда мусульмане не призывались в российскую армию, известный местный теолог М. Бехбуди в своём журнале «Ойна» в начале 1915 г. писал, что участие России в союзе стран, противостоящих другим христианским государствам, к которым присоединилась Турция, нет ничего оскорбляющего и унижающего ислам и призвал туркестанское население сохранить спокойствие, сдержанность и лояльность по отношению к царю и стране. Глава исмаилитов Ага-хан, в сферу влияния которого входили памирские исмаилиты, обратился к единоверцам с воззванием, в котором призывал их выступить против Германии и Турции на стороне Антанты[190].

Следует отметить, что заявления о верноподданничестве мусульман на страницах газет не являлись лишь пустым звуком. В начале войны мусульмане активно участвовали в благотворительной деятельности: с появлением раненых и беженцев в Казани и других крупных городах с многочисленным мусульманским населением стали возникать различные общественные и частные мусульманские благотворительные организации[191]. Их деятельность подробно освещалась на страницах прессы, что было вызвано, видимо, стремлением привлечь как можно больше состоятельных лиц к благотворительности и создать впечатление массовости этой деятельности; доказать, что мусульмане объединились и действуют сообща с русскими в общих государственных интересах. Однако вскоре наметился спад активности благотворительного движения мусульман. В качестве одной из причин наблюдателями отмечалось то обстоятельство, что обращение руководителей Мусульманского комитета по оказанию помощи раненым солдатам и их семьям с ходатайством об учреждении особого отличительного знака в виде красного полумесяца наподобие красной звезды для христианских благотворителей не получило поддержки в правительстве. Отказ в такой малости, принуждение мусульманских деятелей носить знак с чужой им христианской символикой порождали недовольство в мусульманской среде[192].

Несмотря на то, что в целом мусульманское население сохраняло спокойствие, открыто не выражало своего недовольства, в Российской империи возрастали антитурецкие и антиисламские настроения. Антимусульманская кампания проявилась и на страницах центральной и местной русской прессы. Ещё в августе 1914 г. в местных русскоязычных газетах появилось приглашение мусульман собраться для составления протеста против вооружения Турции[193]. С резкой обоснованной критикой таких публикаций выступил депутат Государственной думы Саидгирей Алкин: «Почему господа скептики не обращались с торжественными требованиями к российским подданным немцам? Почему не требовали, чтобы те выразили протест единоверному кайзеру? Почему же яд подозрительности и горечь недоверия адресуется лишь нам, хотя мы до настоящего времени ни в малейшей мере такой обиды не заслужили? Если бы даже был вынесен такой протест, кому он будет адресован, Турции, что ли? Дойдёт ли он по назначению и какая ему там будет цена?»[194]«Вмешиваться в чисто политические дела Турции и выражать против этого какие-либо протесты мы не имеем права. Мы, мусульмане, должны заботиться об усилении дружбы и согласия между Турцией и Россией не политиканством, а посредничеством между ними в делах торговли и промышленности. Вот что от нас зависит», — писала газета «Вакыт» и призывала Духовное управление принять меры в отношении самовольного петроградского

Усиление антиисламских настроений отрицательно сказалось и на настроении мусульманского населения. Например, в одном из донесений КГЖУ сообщалось, что «они как бы замкнулись в себя, опасаясь, что малейшая со стороны отдельных личностей неосторожность может вызвать нежелательные для них последствия»[196]. Ещё одним поводом для усиления антивоенных настроений стало отклонение (за — 190, против — 162 депутата) на парламентском заседании 20 июля 1915 г. заявления председателя мусульманской фракции К. Тевкелева с требованием гражданского и национального равноправия для входящих в состав России народностей[197]. Таким образом, надежды на получение равноправия не оправдались, несмотря на то что «мусульманские солдаты в трудные минуты на поле сражения выставляют больше самоотверженности, чем русские»[198]. «Все эти антимусульманские акции противодействуют объединению всех народов России перед врагом. Мы, татары, никак не виноваты в том, что турки вступили в войну против России и не имеем права вмешиваться в дела чужого государства», — писала газета «Тормыш»[199]. В «Донесении в Департамент полиции о настроениях инородцев в связи с Первой мировой войной за период с 1 июля по 1 октября 1915 г.» начальник КГЖУ К. Калинин сообщал, что среди татарского населения появилась легенда о том, что настоящая война — это та последняя война, о которой упоминается в религиозных книгах и в результате которой ислам восторжествует. Он полагал, что «всё это, конечно, не может не произвести на татарских мусульман некоторого впечатления, порождая разные разговоры»[200]. Особенно усилились пораженческие настроения мусульман, как и среди всего населения Поволжья, после поражений русской армии весной 1915 г.[201]В регионе наблюдались случаи устной агитации «пораженческих теорий» и даже попыток распространить воззвания, призывающих мусульман «пробудиться ото сна, пока есть время и случай»[202].

Таким образом, мусульмане Российской империи, как, впрочем, и остальная часть мусульманского мира, не оправдали ожиданий германских стратегов, которые надеялись на волнения, вызванные призывами к «джихаду».

Тем не менее война способствовала повышению интереса Европы к мусульманам Российской империи, где, по словам П. Столыпина, и в мирное время «мусульманский вопрос не мог не считаться грозным»[203]. В поисках «панисламизма и пантюркизма», считавшихся силами, создающими угрозу целостности империи, в стране была развёрнута антимусульманская кампания, вынуждая мусульман ещё более замыкаться в себе, отказаться от диалога с властями. «Панисламизм» и «тюркизм» скорее были вымышленной угрозой, чем реальным явлением. Эти идеи, если и были распространены, то лишь среди определённой части религиозной, интеллектуальной и деловой элиты российских мусульман и не затронули широкие слои общества. Более того, интерпретация панисламизма татарскими теологами отличалась значительным своеобразием. Так, руководитель казанского медресе «Мухаммадия» Г. Баруди рассматривал панисламизм как движение за духовное, а не политическое, тем более территориальное объединение мусульман[204]. И. Гаспринский подчёркивал, что «таинственно-грозное движение», охватившее якобы мусульманский мир, не представляет никакой опасности, и «{…}объединение мусульманских народов, которые кроме Корана не имеют ничего общего, может быть лишь несбыточной мечтой»[205]. Выступая на V съезде Государственной думы III созыва 13 марта 1912 г., депутат С. Максуди категорически отрицал существование панисламистского движения среди поволжских мусульман. «{…} у правительства издавна существует тенденция подавить среди нас всякие проявления стремления к культуре, — отмечал он, — теперь это становится ещё более ощутимо, так как меры по подавлению стремлений российских мусульман к прогрессу оправдываются борьбой против панисламизма». «Узнав из правых газет и правительственных источников о панисламизме, мы обратились к нашим знакомым муллам, учителям и даже коммерсантам с вопросом, есть ли в народе какое-нибудь движение, которое можно было бы назвать панисламизмом, — заявлял С. Максуди. — И все они выражали только недоумение…». «{…} допустимо ли, — отмечал он, — чтобы 4–5 млн поволжских мусульман, вкраплённых среди ста миллионов русского народа, покорённых в XVI столетии, живущих в течение четырёх веков мирно, спокойно, лояльно в России, вдруг задались целью объединить Африку и Азию на почве культуры, мечтая о воссоздании своего государства?»[206]

Татарский тюркизм также существенно отличался от тюркизма османского, отражая специфические региональные и культурно-политические запросы поволжских татар[207]. По словам Ф. Султанова, идеи панисламизма и тюркизма сыграли фатальную роль в истории национального движения татарского народа, поскольку в годы Первой мировой войны эти взгляды вылились в протурецкую политику, и борьба властей против них обернулась ударами против всей национальной идеологии татарского народа[208].

Глава 2. Лагерь и его обитатели

В первой главе мы представили, можно сказать, «декорации», в которых происходило основное действие — пропагандистская обработка десятков тысяч мусульман, оказавшихся в плену на территории Германии, а также её союзницы — Австро-Венгрии, и собранных именно для этой цели в отдельных лагерях.

Обратим внимание, что вообще пропаганда, прежде всего, усилиями Службы информации по Востоку, имела самые разные направления: предполагалось, например, распространять пропагандистские воззвания к солдатам вражеских армий Антанты с помощью самолётов, воздушных шаров или даже специальных пушек. Об этом в апреле 1916 г. сообщал руководитель СИпВ К.-Э. Шабингер. По его мнению, это могло бы способствовать «расшатыванию дисциплины и их верности знамени» и переходу мусульманских солдат из армий Антанты на сторону Германии[209]. Однако, если речь идёт о российских мусульманах, то, как известно, в российской армии в период Первой мировой войны не было чисто мусульманских военных соединений, непосредственно отправленных на фронт. Исключением можно считать упомянутую выше Кавказскую туземную конную дивизию в составе 2-го кавалерийского корпуса, состоявшую из представителей народов Кавказа и через которую в годы войны прошло около 7 тыс. человек[210]. Выше также отмечалось, что в составе российской армии в годы Первой мировой войны предположительно находилось на службе от 1 до 1,5 млн мусульманских солдат, так что такие формирования как Кавказская дивизия представляли скорее нечто экзотическое, чем являлись правилом: солдаты-мусульмане в подавляющем большинстве находились в действующей армии в составе единых боевых соединений с военнослужащими других исповеданий.

В условиях Первой мировой войны ведение листовочной пропаганды со стороны Германии в отношении солдат-мусульман непосредственно на фронте, как это представлял К.-Э. Шабингер, было технически очень сложно, даже почти невозможно. Хотя именно в это время Германия по-настоящему открыла для себя листовочную пропаганду в качестве одного из эффективных средств влияния на солдат противника[211], в отношении мусульманских солдат российской армии её результаты были более чем скромными. На основании имеющихся в нашем распоряжении источников, мы не можем говорить о конкретных, тем более массовых случаях перехода солдат-мусульман на сторону

Таким образом, обращаем внимание на главную особенность созданных в годы Первой мировой войны лагерей мусульманских военнопленных — здесь собирались солдаты, которые оказались в плену в силу сложившихся военных условий вынужденно, а не те, кто поверил посулам германской пропаганды и перешёл на сторону Германии в силу каких-либо идеологических или политических убеждений.

Приведём и имеющиеся в нашем распоряжении цифры относительно общей численности российских военнопленных в Германии.

В одной из публикаций, увидевшей свет практически сразу же по окончании Первой мировой войны, Вильгельм Дёген приводил следующие цифры — в германском плену находилось 1 420 479 российских солдат и 14 050 офицеров[212]. В эмигрантской литературе можно встретить и более «серьёзные» показатели: по мнению Н. Н. Головина, общее число русских пленных на 1 ноября 1917 г. составляло 2 миллиона 417 тыс. человек[213].

В целом, доверяя информации В. Дёгена и привлекая довоенную российскую статистику о конфессиональной структуре российской армии, О. С. Нагорная из этих цифр выводит примерную численность представителей различных конфессий среди военнопленных: по её мнению, около 80 % из них составляли православные, 9 % — католики и протестанты, 6 % — мусульмане[214]. Если взять эти примерные цифры за основу, то можно предполагать, что в немецком плену в годы войны находилось около 80–85 тыс. солдат и офицеров-мусульман.

Известно о существовании лагерей мусульманских военнопленных на австро-венгерской территории — около городов Эгер и Эстергом, где кроме российских мусульман были размещены и грузинские военнопленные[215]. Собственно на территории Германии были образованы, по крайней мере, два так называемых «особых» лагеря недалеко от Берлина: Вайнбергский лагерь и Лагерь Полумесяца. Нередко в публицистике и исследовательской литературе их именуют одним обобщающим названием «Вюнсдорфский лагерь» (оба лагеря находились на территории между городами Вюнсдорф и Цоссен).

В лагерях следовало создать все условия, чтобы «мусульмане чувствовали себя не пленными, а дорогими гостями». «Германский кайзер относится к мусульманам с особой симпатией и хочет освободить их от христианского гнёта» — именно так объясняли самим мусульманам их привилегированное положение в плену[216].

Целью отдельного размещения мусульманских военнопленных под Берлином было создание благоприятных условий для ведения среди них активной пропаганды. Первоначально в документах лагеря упоминались как «особые лагеря» (Sonderlager)[217], позже, с началом активной пропагандистской кампании в октябре 1915 г., они стали называться «пропагандистскими» (Propagandalager)[218].

Основными источниками, дающими информацию об условиях содержания военнопленных, являются отчёты комендантов лагерей, которые составлялись каждые две недели, и переписка между комендатурами и инстанциями, участвовавшими в ведении пропаганды. Многие важные моменты в жизни мусульманских лагерей, например, празднования самых значительных мусульманских праздников Рамазан-байрама и Курбан-байрама, встречи военнопленных с почётными посетителями лагерей, а также некоторые эпизоды из повседневной жизни военнопленных, мероприятия художественной самодеятельности и т. д. нашли отражение на страницах газеты «Эль-Джихад», издававшейся в целях пропаганды. Об этом подробнее речь пойдёт в следующей главе.

Жизнь военнопленных в «особых» лагерях в Цоссене и Вюнсдорфе довольно подробно представлена в монографии Герхарда Хёппа, которая уже не раз цитировалась выше. В книге описаны также попытки немецких инстанций создать для заключённых атмосферу, в которой они могли исполнять все свои религиозные обычаи и, таким образом, стать более восприимчивыми к немецкому влиянию.

Визуальную характеристику мусульманских лагерей дают фотоматериалы, изготовленные в качестве средств пропаганды, многие из которых прокомментированы и опубликованы немецкой исследовательницей Маргот Каляйс[219]. Автором большинства фотоснимков, опубликованных в её книге, является Отто Штиль, который с 1915 г. был членом комендатуры Вайнбергского лагеря. На его снимках представлены кадры из повседневной жизни военнопленных и эпизоды торжественных мероприятий, внешний вид лагерей и мечети[220]. Сохранились также портреты представителей разных мусульманских народов, изготовленные с целью изучения этнографических и антропологических сюжетов.

Представим вначале, каким же образом возникла и реализовывалась на практике идея обособления мусульманских военнопленных.

Создание «особых» лагерей для военнопленных мусульман

Авторство самой идеи создания подобных лагерей на территории Германии восстановить довольно трудно, точно так же сложно установить, когда вообще впервые она была озвучена.

В конце августа 1914 г. немецкий посол в Турции Ханс фон Вангенхайм и консул Филипп Фаcсель обратились в Министерство иностранных дел Германии с предложением особо внимательно обращаться с мусульманами, оказавшимися в германском плену, учитывая религиозные предписания при их продовольственном снабжении, и давать им возможность исполнять религиозные обязанности[221]. В телеграмме от 30 августа 1914 г. тот же Х. фон Вангенхайм предложил организовать акцию сопровождения некоторых пленных («принимаемых во внимание элементов» — так вычурно выразился посол) на родину в доказательство того, что немцы не считают мусульман своими врагами[222]. Этот замысел, обещавший по представлениям его инициаторов хороший пропагандистский эффект, а также получивший одобрение со стороны Энвера-паши, был принят во внимание в германском Министерстве иностранных дел и вскоре был приведён в действие. Избранных 14 военнопленных (5 марокканцев, 7 тунисцев и 2 алжирца) в конце октября вместе с немецким журналистом Эдгаром Штерн-Рубартом и переводчиком — преподавателем Семинара восточных языков в Берлине Мухаммадом Абдул-Араби привезли в Стамбул в сопровождении К.-Э. Шабингера, где они участвовали в уже упомянутом спектакле объявления «джихада». Так как эта акция не имела практически никакого эффекта, стало ясно, что планы по отправке мусульманских пленных для ведения агитации среди соплеменников на фронте[223]не будут осуществлены.

Ещё одним известным сторонником особого обращения с мусульманскими военнопленными стал сирийский депутат в парламенте Османской империи Шекиб Арслан, который примерно тогда же и призвал германскую сторону к такому особому обращению (конкретная дата заявления неизвестна): «определённое число мусульманских военнопленных турок[224]и зуавов[225]отправить сюда с заявлением, что его величество кайзер как друг мусульман в честь султана дарит им свободу». По мнению Ш. Арслана, такой шаг «с быстротой молнии» распространился бы по всему мусульманскому миру и дал бы больший эффект, чем все использованные до сих пор средства пропаганды[226].

В германских ведомствах было решено, что сначала следует обратить внимание на «перевоспитание» пленных мусульман путём особого обращения и оказания на них психологического воздействия соответствующими мерами. То есть мы видим, что сразу же после начала войны представители германской стороны больше говорят об «особом отношении» к «друзьям»-мусульманам, участии их в пропагандистских акциях и о результативности таких акций. Собственно идея создания лагерей оформилась всё-таки чуть позже.

Идею особого размещения пленных мусульман подхватил М. фон Оппенхайм и разработал программу её реализации, основываясь при этом,

Ещё 14 сентября 1914 г. фон Оппенхайм внёс в МИД предложение «особо отнестись» к алжирским, тунисским, сенегальским и другим африканским военнопленным из французской армии (которых он как раз именовал «turkos»), а также к российско-мусульманским военнопленным. Необходимо было, по мнению дипломата, вначале выяснить, сколько их всего, и где они находятся в Германии. Затем их следовало отделить от остальных и разместить «как можно ближе в окрестностях Берлина и наблюдать за ними через избранных „доверенных людей“ из немцев или представителей самих этих народов, затем — либо освободить их от плена для оказания влияния на борющихся во Франции соотечественников, либо использовать в турецких частях в Египте против англичан»[228]. Вероятно, эту дату, 14 сентября 1914 г., и можно считать наиболее ранней, когда впервые речь идёт об обособленном размещении военнопленных мусульман на территории Германии.

Для М. фон Оппенхайма было исключительно важно, чтобы все мусульманские военнопленные в случае размещения в отдельном лагере были абсолютно изолированы от влияния внешнего мира, чтобы извне никто не мог воздействовать на них идеологически. И все «плохие элементы» среди них должны были быть немедленно выявлены и удалены из лагеря. В первой главе, при характеристике меморандума фон Оппенхайма, были уже приведены его соображения относительно обустройства лагеря мусульманских военнопленных — об их материальном обеспечении, духовном руководстве и т. п. Поэтому можно уверенно предполагать, что эти взгляды сложились практически сразу после начала Первой мировой войны, а в документе от 14 сентября большинство уже упомянутых нами предложений были фактически повторены.

М. фон Оппенхайм рекомендовал также учредить специальные военные ведомства, отвечающие за планируемую работу с военнопленными — впоследствии постепенно были созданы Департамент размещения военнопленных при Военном министерстве, который возглавил полковник (позднее генерал-майор) Фридрих и политический отдел Генерального штаба армии, руководителем которого стал капитан Рудольф Надольны[229].

Любопытно, что международные соглашения, касающиеся прав военнопленных (например, гаагская конвенция о законах и обычаях войны 1899 и 1907 гг.) вообще не предусматривали отдельного размещения военнопленных по национальному и религиозному признакам[230]. Каких-либо аналогичных примеров военная история до Первой мировой войны также не знает. И, собственно, германские военные, политические и дипломатические круги такого плана перед началом войны не имели — каких-либо документов, свидетельствующих об обратном, нам обнаружить не удалось. Включая самого кайзера Вильгельма, они, как было уже отмечено выше, воспринимая идею «джихада», союзнических отношений с Османской империей, надеялись на пропагандистский эффект этой акции, однако поначалу размещать военнопленных мусульман на территории самой Германии никто не собирался. Так что создание в годы Первой мировой войны отдельных лагерей для размещения мусульманских военнопленных — это «изобретение», первый опыт подобного рода, проводившийся германской стороной с кон. 1914 — нач. 1915 г. Это, пожалуй, и первый в мировой истории эксперимент, когда немусульманское государство пыталось использовать ислам в качестве идеологической основы и мусульман в качестве исполнителей для достижения своих военных и политических целей. Трудно утверждать, что это было вынужденной мерой, что мусульман стали привлекать в связи с крупными людскими потерями со стороны Германии в ходе войны в качестве «пушечного мяса» — война ещё только начиналась, её исход был совершенно неясен, и все враждующие государства, естественно, надеялись на благополучное её завершение. Точно так же трудно утверждать, что это было абсолютно спонтанным решением — будто бы неожиданно в руках Германии оказалось немалое количество военнопленных мусульман, и с ними надо было что-то делать. Поэтому и саму идею создания особых лагерей, и её реализацию в годы Первой мировой войны можно считать в определённой степени логичным продолжением вполне уже сложившейся в умах германских военных и политиков идеи «священной войны» — если уж сам кайзер позиционировал себя как «друга» 300 миллионов мусульман, то вполне естественно, что он по-особому должен относиться к своим «друзьям», которые в силу обстоятельств оказались в его руках в качестве военнопленных.

2 октября 1914 г. фон Оппенхайм представил в МИД подробный план «использования военнопленных мусульман». Собственно, здесь во многом повторены предложения, которые содержались в предыдущем документе от 14 сентября: размещение в специальном лагере, возведение мечети, назначение имама, поддержка в совершении мусульманских религиозных ритуалов и т. п.[231]В его программе под названием «Революционизация исламских областей наших врагов», о которой речь шла в первой главе, также рассматривался вопрос об обращении с военнопленными, в первую очередь, африканскими и индийскими.

Хотя идея создания отдельных лагерей уже прозвучала, и определённые изменения происходили, тем не менее похоже, что к началу декабря 1914 г. ещё полной ясности в этом вопросе не было. Самое главное, не было определено «подходящее» место, куда собрали бы военнопленных мусульман. Однако 2 декабря 1914 г., вероятно, впервые прозвучало практическое предложение, автором которого явился капитан Рудольф Надольны, руководитель Политического отдела Генштаба — не строить совершенно новый лагерь для указанных целей, а разместить военнопленных мусульман в уже существующем лагере в городе Цоссене[232].

Тогда же была проведена и «инвентаризация», озвучены первые сведения о численности военнопленных-мусульман: по данным Военного министерства, представленных по конкретному запросу Министерства иностранных дел, 3 декабря 1914 г. число находящихся в Германии мусульманских пленных составляло 5204 человека (в том числе 21 офицер). Из них 5 офицеров и 2220 рядовых — из российской армии, 16 офицеров и 2946 рядовых — из французских войсковых частей и 18 пакистанцев из английской армии[233].

«Подходящим местом» стал небольшой город Цоссен, располагавшийся в 40 км южнее Берлина, где вначале должны были находиться африканцы и индийцы. 31 декабря 1914 г. полковник Фридрих из Военного министерства сообщал в МИД о том, что «все военнопленные французы мусульманского вероисповедания (североафриканцы) и все англо-индийские военнопленные из всех лагерей, где нет опасности эпидемии, должны быть отправлены в центр тактических учений в Цоссене, где они будут расположены обособленно друг от друга (североафриканцы и индийцы отдельно); там им должны были предоставить возможность жить согласно их религиозным предписаниям и национальным обычаям»[234].

Запланированные мероприятия начали претворяться в жизнь, и 7 января 1915 г. капитан Р. Надольны представил свои более или менее подробные наблюдения относительно создания лагеря в Цоссене[235]. Он лично посетил лагерь и с удовлетворением отмечал, что его организация реально началась. По его сведениям пленные офицеры были достаточно «надёжно ограждены» от влияния извне, унтер-офицеры и солдаты объединены в отдельные группы. Однако пока ещё лишь небольшая часть Цоссенского лагеря была отделена для мусульман; по

Р. Надольны сообщал, что в ближайшем будущем мусульмане должны быть размещены в строящемся неподалёку от Цоссена отдельном лагере, где «они могли бы жить согласно их ритуалам» и где должна быть возведена мечеть, проект которой уже существует.

Судя по наблюдениям Р. Надольны, в лагере уже были начаты первые пропагандистские мероприятия, которые «с большим энтузиазмом» проводил тунисский проповедник Салих аш-Шариф ат-Туниси. По его словам, «речь при этом должна идти в первую очередь о том, чтобы через энергичную пропаганду, в особенности через проповедь священной войны, а также через соответствующее обхождение, превратить военнопленных в сторонников нашего дела». Тех военнопленных, на которых пропаганда не подействует, Надольны предлагал отделить от остальных до тех пор, пока не будет решён вопрос об их дальнейшем использовании. Пленные, уже воспринявшие агитацию и воодушевлённые идеями «священной войны», должны быть освобождены и немедленно подключаться к боевым действиям против Франции или же через территорию Сербии отправлены в Турцию. Правда, Надольны предупреждал, что «в нынешнем беспорядочном, даже запущенном состоянии» военнопленных, пока не будет полностью «гарантирована их надёжность», ни в коем случае нельзя отправлять на поле боя — они «должны быть основательно переориентированы».

По убеждению Надольны, мусульмане могли выступать в пользу Германии и на Западном фронте, по крайней мере, для привлечения к «джихаду» своих соплеменников, борющихся в составе вражеских войск. Для усиления восприимчивости мусульман к пропаганде, он предлагал проведение в лагерях необходимых мер: во-первых, вместо обычных надзирателей назначать лиц, говорящих на родном языке военнопленных и заинтересованных в их «перевоспитании»; во-вторых, приступить к образованию военных частей из мусульман, уже готовых бороться за общие немецко-мусульманские интересы (! —И. Г., Л. Г.); в-третьих, ввести для мусульман своего рода военно-казарменную службу, которую они осуществляли бы под контролем немецкого персонала.

Таковы были предложения, которые Р. Надольны просил незамедлительно обдумать и принять. Отметим, что большинство из них впоследствии были действительно реализованы.

Кстати говоря, 18 января 1915 г. Надольны потребовал от всех структур, занятых организацией лагеря, чтобы посещение военнопленных какими-либо посторонними лицами пресекалось со всей строгостью, поскольку такие визиты исключительно вредны для нормальной пропагандистской работы с военнопленными[236]. Кто в таких условиях считался «посторонним лицом» — остаётся непонятным — это всё-таки был лагерь военнопленных, и уже в силу этого статуса он не мог быть «проходным двором»…

Между тем продолжались собираться статистические сведения о количестве мусульман, оказавшихся в германском плену.

К 22 января 1915 г. в немецких лагерях находилось 5 офицеров и 3008 рядовых российских мусульман[237]. Если сравнивать эти данные с показателями начала декабря, приведёнными выше, получается, что численность российских солдат-мусульман в течение двух месяцев возросла незначительно. 3 февраля ответственный по делам Востока референт в Министерстве иностранных дел фон Везендонк[238]сообщил, что 10 600 мусульманских пленных (из них «7443 русских (татар), 3219 французских (североафриканских) и 102 индийских мусульманина») в ближайшее время будут отправлены в Цоссен[239].

К сожалению, сохранившиеся в архивах документы не дают возможности представить, как, собственно, был организован сам процесс «отбора» мусульманских военнопленных для пропагандистских лагерей. Если в начале войны не было никакого деления военнопленных по конфессиональному или этническому признакам, то логично предположить, что какая-то процедура немецкими военными учреждениями была разработана. Об этом косвенно свидетельствуют, например, сведения, приведённые в монографии О. С. Нагорной: «при объявлении об отборе „татар“ в Цоссен в одном из лагерей несколько сотен военнопленных объявили себя мусульманами, чтобы развлечь себя переездом, в то время как действительные основания для отправки имели только 25 человек»[240]. Опираясь на материалы Баварского главного государственного архива (Bayerisches Hauptstaatsarchiv), исследовательница приводит факт, что в феврале 1918 г. военнопленные мусульмане обращались к немецким военным властям с просьбой об отправке их в Цоссен «для общения с единоверцами».

Опираясь только на эти несколько туманные и скудные сведения, мы можем полагать, что военнопленные на территории Германии ставились в известность, что для них есть возможность перевода в пропагандистские лагеря.

18 января 1915 г. Р. Надольны составил ещё одну обстоятельную справку о положении дел с организацией лагеря для военнопленных мусульман, в которой «с разрешения начальника Генерального штаба и по договорённости с Министерством иностранных дел» он выдвинул конкретные предложения, как следует дальше работать в этом направлении[241]. Предложения эти имели главной целью так «повлиять на мусульманских, индийских и грузинских военнопленных, чтобы они покинули дело наших врагов и заявили о своей готовности бороться за нас и против этих врагов». В качестве средства такого влияния опять упоминалась идея «священной войны», хотя Р. Надольны и выражал скепсис относительно значимости этой идеи для индийцев и грузин. Основные его предложения сводились к следующему:

1. Военнопленные должны размещаться в лагере по группам по религиозному признаку и с учётом принадлежности их к каким-либо сектам, кастам и национальностям, причём «родственные группы» должны располагаться рядом друг с другом.

2. Военнопленные, которые будут сочтены «непригодными для пропаганды», из лагеря удаляются.

3. Размещённым в лагере военнопленным с учётом их образа жизни организуется «облегчение» в обеспечении едой, одеждой, исполнении религиозных обрядов, организации почтовой службы (причём отмечалось, чтобы еду они готовили сами, и им выдавалась особая, отдельная посуда).

4. Для мусульман по имеющемуся уже проекту будет возведена мечеть, расходы на строительство которой берут на себя Генеральный штаб и Министерство иностранных дел.

5. Заниматься пропагандистской работой должны специально подготовленные люди, которым будет дано право беспрепятственного общения с военнопленными. При необходимости они будут оставаться в лагере и на более долгий срок, получив место для размещения и продовольственное обеспечение.

6. Военнопленные, которые заявят о своём желании «бороться за нас», будут включены в состав формирующихся боевых соединений, где из них также будут назначаться командиры.

7. Такие военные соединения будут проходить строевую подготовку под командованием своих командиров непосредственно в лагере.

8. Надзиратели в лагерь должны по возможности назначаться из представителей тех стран, к которым принадлежат военнопленные, знающие их язык и «национальный характер», причём по словам Р. Надольны соответствующие списки «кандидатов» уже имелись в наличии.

9. Комендант лагеря раз в две недели должен составлять отчёты о положении дел и представлять их в Министерство иностранных дел и в Генеральный штаб.

К 9 февраля 1915 г. в Военном министерстве было указано, что в лагерь должны прибыть 3219 «французских», 9020 «русских» и 102 «англо-индийских» мусульманина[242].

По представлениям фон Везендонка лагерь в Цоссене должен был быть окончательно сформирован примерно к середине февраля

Обратим внимание на следующий примечательный момент. С конца осени 1914 г., когда стали собираться сведения о численности мусульманских военнопленных в соответствующей документации, как мы уже видели, приводились отчёты и о численности российских солдат в плену. Однако, как следовало из представлений М. фон Оппенхайма, высказанных в его известном меморандуме, с российскими мусульманами в плане «революционизации» можно сделать «не слишком многое», т. е. он делал ставку на работу среди французских и английских солдат-мусульман. Но своё веское слово в этом вопросе высказал Салих Шариф ат-Туниси, который в период организации лагеря не раз его посещал в качестве проповедника и пропагандиста. Несмотря на то, что он, очевидно, был ещё менее знаком с политико-религиозной обстановкой в Российской империи, чем М. фон Оппенхайм, 31 декабря 1914 г. после очередного посещения лагеря в Цоссене тунисский проповедник настойчиво высказывал мысль о необходимости отправки в этот лагерь и российских военнопленных мусульман, а также грузин[244]. Это предложение, наверняка, повисло бы в воздухе, однако его поддержал Р. Надольны. Так что можно считать, что с самого нач. 1915 г. в лагерь в Цоссене начали отправлять и представителей российских мусульман, оказавшихся в плену. И судя по вышеприведённым цифровым данным, их число здесь росло довольно быстрыми темпами.

Итак, к весне 1915 г. мусульмане из Северной и Западной Африки, воевавшие в составе французских войск, российские мусульмане, а также индийцы из британской армии[245]были перемещены из различных лагерей в два лагеря. Примерно с марта 1915 г. в документах появляются новые наименования для этих двух «специальных, пропагандистских» центров. С этого времени можно уже без сомнений считать, что два этих лагеря реально существовали в качестве таковых.

Для мусульман из французской армии, индийцев (представителей различных конфессий) из британской армии был специально выстроен Лагерь Полумесяца (Halbmondlager) ближе к городу Вюнсдорф[246]. Тот же лагерь под Цоссеном, в который с начала зимы 1914–1915 гг. направляли всех мусульманских военнопленных, получил в официальной документации название «Вайнбергский» (Weinberglager) по названию территории Вайнберг (Виноградники или Виноградная гора). В нём теперь целенаправленно сосредоточивали представителей российских мусульман, в подавляющем большинстве татары, а также башкиры и казахи[247]; отдельно от мусульман здесь же разместили грузин и армян. В небольшом количестве продолжали оставаться здесь и ранее размещённые африканцы. К 18 июля, например, в Вайнбергском лагере находилось более 2000 африканцев (тунисцы, марокканцы, алжирцы и др.)[248].

Более или менее точные и регулярные сведения о численности находившихся в обоих лагерях военнопленных сохранились с нач. 1917 г. в отчётах комендантов. От предыдущего времени имеются лишь отрывочные данные. По мнению Г. Хёппа, в нач. 1916 г. численность военнопленных обоих лагерях достигла максимальных цифр в своей истории: в Лагере Полумесяца тогда находилось около 4000 человек, в Вайнбергском лагере — более 12 000. С весны 1917 г. эти числа неуклонно сокращались — к сентябрю 1917 г. количество постоянно находившихся в Лагере Полумесяца военнопленных уменьшилось до 1000, а в Вайнбергском лагере их было даже менее 1000 человек. Всё это, как считал Г. Хёпп, объяснялось просто — из Лагеря Полумесяца многие военнопленные были переведены в лагерь на территории Румынии, а в Вайнбергском лагере из некогда находившихся здесь 12 377 человек по официальным данным 11 456 были заняты в составе различных рабочих команд вне лагеря[249]. Раз уж мы привели здесь эти цифры, несколько забегая вперёд, всё-таки отметим: это и есть, пожалуй, наиболее точный показатель эффективности предполагавшегося сотрудничества Германии с представителями мусульманских народов. Поскольку особого результата пропагандистская обработка не дала, то по крайней мере военнопленных привлекали к самым различным работам…

По сравнению с общей численностью всех мусульманских военнопленных в Германии, в Лагере Полумесяца содержалась большая часть из всех находившихся в германском плену африканцев и индийцев, в Вайнбергском лагере — немного меньше половины (если не меньше) всех пленных российских мусульман, остальные находились в других местах. По данным Семинара по восточным языкам Берлинского университета, который занимался цензурой писем военнопленных из лагерей на территории Германии, в начале 1917 г., например, таковых лагерей было всего около 100, и 23 из них письма на татарском языке поступали на проверку в Семинар. Наибольшее количество писем на татарском языке поступало из лагерей Арыс, Халле, Фридрихсфельд, Ламсдорф, Пархим, Пуххайм[250], Шпроттау, Золтау, Шнайдемюль, Ван, Тухель, Гермерсхайм[251].

Лагерь Полумесяца и Вайнбергский лагерь подчинялись Инспекции лагерей для военнопленных Гвардейского корпуса, которую возглавлял генерал-лейтенант Аммон. Непосредственно ответственным за оба лагеря был назначен полковник, позднее генерал-майор, фон Осфельд. Ему подчинялись коменданты лагерей. Комендантом Лагеря Полумесяца вначале являлся старший лейтенант, позже капитан Мэнс, затем — с мая 1915 г. — Риттмайстер, позже — майор фон Хадельн; на аналогичную должность в Вайнбергском лагере сначала был назначен фон Куттерхайм, затем — старший лейтенант Юнг, капитан фон Альт-Штеттенхайм, с сентября 1915 г. — подполковник Бёлау. С июля 1917 г. комендантом обоих лагерей считался сам фон Осфельд, его заместителями являлись: в Лагере Полумесяца — обер-лейтенант Ветцель, а в Вайнбергском лагере — майор фон Гронефельд. Все указанные лица — офицеры запаса, причём они в некоторой степени разбирались в истории и культуре мусульманских народов[252].

Лагерь охранялся военными, вход разрешался только по удостоверениям и пропускам.

Несмотря на то, что сам факт существования в Германии особых лагерей для мусульманских военнопленных и создание для них благоприятных условий обещал агитационный эффект, распространение информации об этих лагерях не одобрялось[253]. Вероятно, это было связано с разногласиями между учреждениями, участвующими в пропагандистской деятельности. Несколько позже ситуация стала меняться. Летом 1916 г. Центральная служба по международным делам выдала разрешение на изготовление фотографий и кинофильмов. Служба позволяла публиковать фотографии и тексты о жизни в особых лагерях не только в немецкой и зарубежной прессе, но и на страницах пропагандистских газет. Выпускались альбомы с фотографиями, специальные книги о жизни в лагерях и другие публикации, которые впоследствии распространялись через филиалы СИпВ в городах нейтральных государств[254].

Если в начале войны немецкая сторона, как бы продолжая линию М. фон Оппенхайма, рассчитывала на пропагандистский эффект

Согласно распоряжению Военного министерства от 5 июня 1915 г., с 15 июля в Вайнбергском лагере должны были размещаться только российские мусульмане и грузины. «Ведение систематической пропаганды среди российских мусульман, представляющих очень подходящий материал», невозможно до «удаления из лагеря всех чуждых элементов без исключения, — сообщал Р. Надольны. — Вся забота и все средства, израсходованные в течение многих месяцев, пока были напрасны»[255]. Следуя этим указаниям, администрация лагеря начала постепенное очищение лагеря от «чуждых элементов». В отчёте от 10 августа 1915 г. комендант Вайнбергского лагеря фон Альт-Штеттенхайм сообщал, что «продолжается освобождение лагеря от французов и размещение на их места грузин и российских мусульман»[256]. К этому времени, по данным коменданта, число российских мусульман в Вайнбергском лагере составляло около 10 500 человек, грузин — примерно 1617. Кроме этого, к 13 августа в лагере продолжали оставаться 1000 «французов»[257]. И наконец к 10 сентября из Вайнбергского лагеря были вывезены последние пленные из французской армии[258]. Освобождённые места постепенно пополнялись российскими мусульманами и грузинами из других германских лагерей. Под видом мусульман по чистому недоразумению сюда попадали и представители иных национальностей — 11 апреля 1915 г., например, в отчёте коменданта Вайнбергского лагеря было отмечено, что здесь каким-то образом оказались и 187 марийцев («черемисов авраамической религии»[259]— так причудливо они названы в отчёте). Причём уточнялось, что этих черемисов сами татары определяют как язычников, и они попали в Вайнбергский лагерь вполне осознанно — они назвали себя мусульманами, чтобы оказаться в одном лагере со своими татарскими соотечественниками. И опять-таки отмечалось, что они не восприимчивы к пропаганде, поэтому максимально быстро должны быть переведены в другие лагеря военнопленных[260].

По данным Военного министерства, к началу осени 1915 г. лагерь был переполнен, и размещение новых пленных на его территории стало невозможным. Немецкие чиновники полагали, что в определённой степени проблеме перенаселения лагеря должна была помочь целенаправленная транспортировка в Турцию так называемых «джихадистов», т. е. мусульман, изъявивших желание непосредственно участвовать в «священной войне». Тех же военнопленных, которые оказались «невосприимчивы» к пропаганде, предполагалось направлять в иные, не специальные лагеря. На освободившиеся места должны были прибывать новые группы военнопленных мусульман и грузин — они сразу попадали бы под агитационную «обработку» и соответственно вновь сортировались[261]. Таким образом, процесс превращался бы в настоящий конвейер. Но ожидания пропагандистов по отношению к грузинам и армянам не оправдались. По отчётам коменданта Вайнбергского лагеря в Военное министерство, в «грузинском лагере» (части Вайнбергского лагеря, отделённой для грузин и армян) распространялась «контрпропаганда, создававшая сильную угрозу немецкой пропаганде»[262]. Среди грузинских военнопленных якобы распространялись слухи о том, что по окончании войны лица, находившиеся в пропагандистских лагерях, будут подвергаться преследованиям со стороны российских властей. Эти слухи, как утверждал комендант лагеря подполковник Бёлау, негативно влияли и на настроение мусульман, серьёзно мешали эффективному ведению агитации. Поэтому 31 октября 1915 г. ответственный за оба лагеря генерал-майор фон Осфельд, основываясь на аргументах коменданта, рекомендовал вообще удалить из Вайнбергского лагеря грузин и армян, так как, по его мнению, абсолютная изоляция их от мусульман на территории одного лагеря была невозможна. На освободившиеся места предполагалось принимать только татар, чтобы «в лагере образовалась равномерная масса, которую, при содействии мулл, можно было бы привлечь к участию в священной войне»[263]. 16 ноября 1915 г. Бёлау повторил своё предложение: «для ведения эффективной пропаганды среди татар, необходимо скорейшее переселение отсюда грузин»[264]. Как сообщал Р. Надольны в Министерство иностранных дел 18 ноября 1915 г. Военным министерством действительно была начата работа по направлению грузинских военнопленных в другие лагеря[265]. В результате, 13 декабря 1915 г. было вывезено 1413 грузин в Заганский лагерь (запад нынешней Польши)[266]. Таким образом, Вайнбергский лагерь полностью покинули грузинские военнопленные, и он по своему составу стал полностью и исключительно российско-мусульманским.

Бытовые условия в «особых» лагерях

Источники, которые позволили бы полностью и всесторонне охарактеризовать жизнь военнопленных в двух пропагандистских лагерях, в большинстве своём безвозвратно утеряны. Это произошло в основном в период Второй мировой войны. Частично восполнить пробелы позволяют отчёты комендантов, а также иные рассеянные по архивохранилищам источники.

Военнопленные, размещённые в лагерях по национально-религиозному признаку, были разделены на батальоны, ставшие здесь самым крупным структурным подразделением. В Вайнбергском лагере было создано 10, в Лагере Полумесяца — 5 батальонов, каждый из которых состоял из 4 рот. Официально в батальонах должно было числиться 2000 военнопленных, но по данным Г. Хёппа, эта цифра никогда не превышала 1000 человек.[267]

Батальоны возглавляли исключительно немецкие офицеры — если в Лагере Полумесяца они в большинстве своём могли изъясняться на французском языке, то в Вайнбергском лагере при общении с военнопленными им приходилось прибегать к услугам переводчиков[268].

Военнопленных разместили в отапливаемых деревянных бараках и палатках. Как и в других лагерях, им была предоставлена одежда, своеобразная униформа военнопленных.

Понятно, что агитационные лагеря должны были лучше обеспечиваться продовольствием, чем остальные, и такое преимущество здесь было совершенно очевидно. Но в связи с общей военно-политической обстановкой продовольственное снабжение заметно ухудшилось и здесь. Это, например, подтверждается данными об обеспечении военнопленных наиболее важным продуктом — хлебом. Согласно отчёта коменданта Вайнбергского лагеря от 30 мая 1917 г., если до 1917 г. дневной рацион хлеба на одного человека составлял 300 г, то постепенно он был снижен до 230 г[269].

Были временные трудности и в снабжении лагерей картофелем в 1917 г., а также случаи плохого питания татарских военнопленных, занятых на сельскохозяйственных работах у фермеров[270].

Но всё же серьёзных проблем в продовольственном снабжении в пропагандистских лагерях не наблюдалось. Исключением можно назвать нехватку пшеничной муки осенью 1915 г.[271]

С начала 1916 г. был установлен рост числа «просительных писем» из Лагеря Полумесяца, адресованных не только учреждениям Красного Креста и благотворительным обществам, но и в

Во время двух больших религиозных праздников — Рамазан-байрама и Курбан-байрама, которые проводились каждый год, выделялись средства на покупку для раздачи мусульманам чая, сахара, сигарет, а также животных для проведения ритуала жертвоприношения[276]. Недостаток продуктов питания в Германии весной 1917 г. отразился и в продуктовом снабжении лагерей. Об этом свидетельствует и обращение к военнопленным, опубликованное в одном из июльских номеров газеты «Эль-Джихад», где утверждалось, что военнопленные в Германии находятся в лучшем положении по сравнению со всеми остальными пленными в мире и что сейчас недостаток питания испытывают не только в плену: голодает множество людей по всему миру[277].

Это коснулось также рабочих отрядов военнопленных. Об этом свидетельствует текст листовки, изданной Инспекцией лагерей 30 апреля 1917 г., для военнопленных 2-го армейского корпуса, где перечисляются продукты, запрещённые выдавать военнопленным: яйца, жир в форме масла и шпика, цельное молоко, стручковые плоды, кроме бобов, рис, макаронные изделия, печенье, консервы в банках, свинину, свежую рыбу, кофе в зёрнах. В документе отмечается дневной рацион хлеба: он «не должен превышать 230 грамм»; «для особо тяжёлых работ могут получить максимум 100 грамм добавки, если таковое предусмотрено для местных работников, работающих в той же области»[278]. В отчёте от 30 мая 1917 г. комендант Бёлау обратился в Военное министерство с просьбой разрешить распространение этой листовки среди немецких работодателей военнопленных Вайнбергского лагеря[279]. Было ли это сделано, неизвестно, но об ухудшении питания работающих у фермеров военнопленных свидетельствует и факт подготовки в апреле 1917 г. циркуляра на русском языке, адресованного татарским пленным. Причина плохого питания на тот момент объяснялась так: «немецкий народ, из дружеских чувств к татарам, предоставил бы им больше еды, но, пока Англия продолжает осаду против немецкого народа, это невозможно»[280]. О «недостаточном питании татарских военнопленных в некоторых отрядах» сообщал и имам Вайнбергского лагеря Галимджан Идриси[281], после посещения отрядов рабочих в июле 1917 г.[282]Но это было, по его мнению, временным явлением. После посещения отрядов рабочих в ноябре 1916 г., он отмечал, что «военнопленные содержатся в очень хороших условиях» и «едят лучше, чем в лагере», «отчасти поэтому никто не хочет возвращаться в лагерь»[283].

Наблюдались и случаи содержания работающих военнопленных в плохих санитарных условиях. Например, 12 июня 1917 г. врач Вайнбергского лагеря доктор Зонненфельд обратился в комендатуру лагеря с сообщением о том, что в лагерь вернулся отряд очень грязных и завшивевших военнопленных и рекомендовал потребовать от работодателя более строгого соблюдения санитарных условий[284].

Недостатки питания не могли не отражаться на состоянии здоровья военнопленных, в частности в Лагере Полумесяца. Например, упомянутое выше отсутствие пшеничной муки, которая составляла важную часть питания индийских пленных, привело к увеличению числа больных, прежде всего, туберкулёзом. В непривычных климатических условиях это стало причиной высокой смертности, особенно среди индийцев. Например, как сообщалось в одном из документов в октябре 1915 г., годовая смертность среди российских мусульман в Вайнбергском лагере составляла 0,8 % (от общего числа 11 207 пленных), арабов — 1,2 % (от общего числа 3482), а индийцев — 16,8 % (от общего числа 384)[285]. В феврале 1917 г. в Военном министерстве установили, что смертность индийских военнопленных все ещё значительно превосходит 10 %, и была запланирована эвакуация индийцев и африканцев, которые больше всех страдали от болезней. Рассматривались разные варианты решения этого вопроса: отправить их на территорию с более мягким климатом, например, в Шварцвальд (горный массив на юго-западе Германии); в Далмацию (область на островах и побережье Адриатического моря) или в Адану (город на юге Турции). Вскоре было принято решение переместить их в Румынию[286]. До 1918 г. более 3000 африканцев и индийцев находились в южных районах Румынии, в значительной части занятых войсками Центральных держав. Здесь военнопленные работали в садах и огородах[287]. Как сообщал в отчёте «О состоянии здоровья мусульманских военнопленных в Румынии» врач Юргенс, мусульманские военнопленные, занятые на сельскохозяйственных работах, достаточно хорошо питались, получали посылки и не привлекались к особо тяжёлой работе[288]. Врач отмечал уменьшение смертности: с апреля по июнь 1918 г. из 460 индийцев умерло от туберкулеза 35, с июля по сентябрь — только 10. Во всяком случае, военнопленные в Румынии находились в более благоприятных климатических условиях, чем в Германии.

Вообще медицинская помощь в обоих лагерях со стороны Санитарного управления Военного министерства была вполне хорошо организована — в них имелись лазареты, специальные помывочные и дезинфекционные бараки. В документах отмечается, что в Вайнбергском лагере работали русские врачи и санитары, и даже говорящие по-русски французы, поскольку не было достаточного количества «мусульманского санитарного персонала». Но поскольку любое действие в лагерях рассматривалось и оценивалось через призму ведения пропаганды, это считалось недостатком — через русских врачей на пленных мусульман могло оказываться «неблагоприятное» воздействие[289].

Можно полагать, военнопленные впоследствии получали возможность получать консультации и у немецких врачей, возможно, опять-таки в пропагандистских целях и во время специально организованных экскурсий. Об этом можно судить по рецепту немецкого врача-окулиста, выданному военнопленному № 17749 (имя врача и военнопленного, к сожалению, написаны неразборчиво) в мае 1918 г.[290]

Трудовая деятельность военнопленных

Несмотря на то что пленным пропагандистских лагерей отводилась

Согласно распоряжению Военного министерства от 16 марта 1916 г., не могли принуждаться к работам: «во-первых, военнопленные, восприимчивые к пропаганде; во-вторых, заявившие своё участие в священной войне; в-третьих, те, кто посещает курсы в лагере»[294]. По данным первого имама Вайнбергского лагеря Габдеррашида Ибрагима[295], в марте 1916 г. число «подходящих для пропаганды» военнопленных в Вайнбергском лагере составляло около 50 % от общего числа в 11 850 человек, следовательно, примерно 5900 человек; заявивших участвовать в «джихаде» было 1000, учащихся — 160 человек. Таким образом, если не считать офицеров, раненых и больных, число пригодных для внешних работ военнопленных Вайнбергского лагеря составляло около 3000 человек и пригодных для работы в лагере — 2350 человек[296]. Следовательно, в марте 1916 г. около 3000 военнопленных Вайнбергского лагеря согласно официальным распоряжениям были заняты на работах вне лагеря[297]. Немного позднее, в мае 1916 г., уже 5000 человек работали в сельском хозяйстве, а 2500 человек были отправлены на лесозаготовки[298]. В следующем году число военнопленных Вайнбергского лагеря, постоянно занятых трудовой деятельностью в разных областях Германии, продолжало расти: с марта 1917 г. до конца войны их было не менее 10 000 человек.

Можно полагать, что не всегда работы, организованные для военнопленных вне лагеря, воспринимались ими благосклонно — порой для германского руководства возникали непредвиденные сложности. Например, 26 февраля 1916 г. представитель лагерной комендатуры Хоффманн сообщал в МИД, что военнопленные из Цоссенского лагеря (правда, без уточнения какого именно) отказались от исполнения работ вне лагеря и по этой причине были возвращены в свои бараки[299]. Каковы были основания для отказа, также неясно. Причём по отношению к отказникам не было применено никаких санкций, это особо подчёркивалось в документе — всё-таки лагеря являлись «пропагандистскими».

Что касается трудовой деятельности военнопленных в лагере, здесь они в основном занимались хозяйственными делами. Кроме того, для них были созданы условия для занятия разными ремёслами. В обоих лагерях имелись учебно-производственные мастерские для ремесленников. В Вайнбергском лагере, например, работал цех, созданный по инициативе коменданта Юнга. Там военнопленные изготавливали деревянные шкатулки и другие изделия из дерева, которые затем выставлялись на продажу[300]. Летом 1915 г. лагерь посетил турецкий журналист Ахмед Эмин, и своими впечатлениями об увиденном он поделился в газете «Tanin» 15 июля этого же года: «Промысловая деятельность военнопленных довольно широка — они работают в пошивочной, обувной и столярной мастерской, изготавливают игрушки. Эти изделия выставляются и продаются в Берлине»[301]. Упоминавшийся выше О. Штиль, сделавший немало фотографий в лагерях военнопленных отмечал: «Этим русским племенам с потрясающей свежестью удавалось представить домашних животных, в первую очередь птиц, что делалось ими лишь по памяти»[302].

В марте 1916 г. в столярной мастерской Вайнбергского лагеря числилось 26 человек, в обувной мастерской — 64, в пошивочной — 44, корзинщиками, резчиками по дереву и др. работали 177 человек[303]. На кухне трудились 200 человек, в столовой — 10, в кинозале — 2, 10 человек были заняты техническим обслуживанием дорог, было 30 садовников, 2 стекольщика, 7 жестянщиков, 1 электротехник, 2 трубочиста, 12 работников канала, 2 крысолова, 33 человека были заняты в пожарной команде, 40 — в обслуживании картофелечистки[304]. По пятницам, воскресеньям и в праздничные дни — Рамазан-байрам и Курбан-байрам, Новый год, Гашура и день рождения пророка Мухаммада — военнопленные отдыхали[305].

Но рабочая неделя с двумя выходными днями вскоре была отменена: в марте 1916 г. комендант Вайнбергского лагеря Бёлау после согласования с «муллами» (так называли в лагере татарских агитаторов) Габдеррашидом Ибрагимом и А. Мустакимовым изменил трудовой распорядок: по пятницам мусульмане должны были работать, но им предоставлялась при этом полуторачасовая пауза для совершения пятничной молитвы[306].

В случае необходимости с отдельными немецкими предпринимателями заключались договора о привлечении на работы военнопленных. Так, в июне 1917 г. между хозяином слесарной мастерской в Цоссене Мельцертом и комендатурой Вайнбергского лагеря (с подписью О. Штиля) был заключён договор со следующим содержанием: комендатура предоставляла Мельцерту 7 военнопленных, которые будут заняты в слесарной мастерской по усмотрению хозяина. За это предприниматель обязывался поставлять в учебную слесарную мастерскую лагеря материалы и инструменты, которых не было в распоряжении комендатуры. Договор был заключён на месяц с возможностью постоянного продления[307].

Информации о трудовой деятельности военнопленных, жизни рабочих отрядов вне лагерей в имеющихся в нашем распоряжении источниках архива Министерства иностранных дел Германии содержится очень мало.

Общую картину о правилах работ представляет, например, один из документов МИД (декабрь 1917 г.), причём эти правила касались всех российских военнопленных. Все военнопленные, работающие на военное и морское руководства, должны были получать «соответствующее вознаграждение» — 50 пфеннигов за рабочий день. Интересно отметить, что это правило касалось и осуществления некоторых работ непосредственно на территории лагерей — тех, «кто занят на кухонных работах, работах с электрическими установками, в стирке и дезинфекции, в конюшнях, на сельскохозяйственных предприятиях». Не оплачивались такие работы по лагерю, которые считались «внутренней службой» — уборка, благоустройство дворов и помещений, чистка картофеля и т. п.

В документе отмечалось, что «русские военнопленные, занятые на работах у других работодателей — в промышленности, ремесле, горном деле, железных дорогах, в сельском или лесном хозяйстве — получают от них довольствие и получают за работу столько, сколько определено за такую работу свободным немецким рабочим. Минимум, который должен уплачиваться русским

Некоторые факты о работах вне лагеря приводят также отчёты комендантов лагерей, направленные в Военное министерство, и несколько отчётов о посещении рабочих отрядов на местах.

Отчитываясь о результатах своей поездки на места в ноябре 1916 г., например, мулла Вайнбергского лагеря Г. Идриси отметил, что за исключением отряда в Цихере, пленные содержались в очень хороших условиях, питание их было даже лучше, чем в лагере. Кроме того, Г. Идриси свидетельствовал о том, что немецкие крестьяне все без исключения очень довольны татарами и говорят, что они очень старательно работают и что они все храбрые и славные люди. Пленные обратились к мулле со своими просьбами о разрешении отдыха по воскресеньям, как это было принято в лагере, а также о поставке им достаточного количества татарской газеты «Эль-Джихад» (8 газет на 50 человек) и освобождении от работы от 11 до 14 часов по пятницам во время намаза[309].

Г. Идриси не раз обращался в комендатуру Вайнбергского лагеря по поводу претензий работающих военнопленных. В июле 1917 г., например, он сообщил о недовольстве 26 военнопленных мусульман, занятых на кладбище Аренсфельде-Берлин, где ежедневно проходило 15–20 похорон. Во время похорон пленные должны были звонить в колокола. Ввиду того, что это противоречит религиозным взглядам мусульман, Г. Идриси просил не привлекать их к подобной деятельности[310]. В своём обращении-письме «Почему татарские военнопленные избегают работы?» он отмечал «недостатки питания и жёсткое обращение с татарами в некоторых имениях», «почти невыносимо тяжёлую работу», вызванную отчасти недостатком рабочей силы в Германии, а также «насильственное принуждение работать по пятницам, даже без освобождения на время намаза»[311]. Назвав эти факты причинами отказа татарских пленных от работы, он предложил устранить эти недостатки, установить одинаковое рабочее время во всех деревнях и опубликовать эту статью в газете «Эль-Джихад».

Проблема отказа от работ вне лагеря или побегов, по-видимому, со временем становилась всё более актуальной — в июле 1917 г. Г. Идриси был вынужден обратиться к мусульманским «друзьям и братьям» с воззванием «Не убегайте с работы!»[312], текст которого интересен для общего представления о работах военнопленных вне лагеря и их оценки.

Г. Идриси вначале отмечает, что случаи побегов с работы в последнее время значительно участились, причём, покинув работы, военнопленные возвращаются в лагерь (!). Автор приводит и любопытную статистику, ссылаясь на некие данные Военного министерства: якобы число русских военнопленных, сбежавших с работ, на 20 % превышает число англичан и французов, а число бежавших татар при этом на 10 % больше, чем русских. Скорее всего, однако, эти цифры просто выдуманы для большей наглядности. Затем поднимается вопрос: чем же сами татарские военнопленные объясняют причины побега? Одни жалуются на плохое питание и уход, другие на охранников, а третьи вообще не могут привести никаких причин. Один из беглецов будто бы так объяснил свой поступок: «Когда я случайно проснулся в полночь, то увидел, что наружная дверь не закрыта, и, ни о чём не подумав я сбежал, хотя хозяин, еда, охранники — всё было хорошо». Другие объясняли свои действия тоской по дому, отсутствием вестей от родных, не находя себе места, они решались на побег. Подобные объяснения Г. Идриси называл «полнейшей глупостью». Он призывал впредь своих соплеменников не покидать место работы. В случаях же, когда они действительно не удовлетворены немецкими хозяевами, недовольны охранниками, то должны были писать заявления об этом в комендатуру лагеря на русском или татарском языках и передавать их, кстати говоря, через тех же охранников. Затем, согласно процедуре, для расследования обстоятельств из комендатуры направлялся бы на место офицер. Г. Идриси, однако, очень ясно предупреждал своих соплеменников: не увлекаться жалобами, не отвлекать коменданта по всяким мелочам. Он настоятельно советовал им, например, не жаловаться на то, что военнопленным не хватает еды: «Сегодня никто не может досыта есть. Не только в Германии, но и в России еды не хватает. В настоящее время во всех странах, ведущих войну, положение с продовольствием критическое». Исходя из этого, он призвал татарских военнопленных войти в положение и оказывать немцам помощь своей работой. «Не стоит забывать, — продолжал Г. Идриси, — что Германия является другом мусульманского халифа», и переходил к новым реалиям: «возникшая в России республика также создана при помощи Германии. Если бы Германия не победила Россию, то в России всё осталось бы по-прежнему, и она жила бы дальше при старом режиме. И мы бы тоже страдали от русских чиновников дальше».

Затем автор обращения уже переходил от увещеваний к предупреждениям — перечислил все наказания, которые ожидают отлынивающих от работ военнопленных: «Военнопленные, которые без причины покидают свою работу, или даже подав заявление коменданту, но не дождавшись ответа, подвергаются аресту на 21 день, в день им выдаётся лишь один кусок хлеба. По истечении срока ареста они возвращаются на рабочее место». Тех, кто попадался на побеге во второй раз наказывались уже тюремным заключением на 1–2 года. Причём Г. Идриси предостерегал: даже в случае заключения мира им придётся отсидеть весь срок до конца. Если же побег совершался в третий раз, то такого военнопленного ожидало пожизненное заключение или же смертный приговор. «Друзья! Подумайте, какой опасности вы себя подвергаете, не забывайте о своих жёнах и детях!» — такими словами завершалось обращение.

Как видим, это являлось довольно жёстким и прагматичным отношением к военнопленным, которые находились, казалось бы, на особых правах в пропагандистских лагерях.

Военнопленные Лагеря Полумесяца тоже применялись в качестве рабочей силы: уже осенью 1915 г. они помогали при сборе урожая картофеля в Цоссене и Вюнсдорфе[313], с 1917 г. работали в производстве майолики в Западной Пруссии, на предприятиях в Северном Рейне-Вестфалии, калиевых рудниках в Саксонии-Анхальте[314].

Свой заработок военнопленные получали лагерными деньгами — по-разному оформленными купюрами для каждого лагеря. Купюры Лагеря Полумесяца равные 1, 5, 10 пфеннигам и 5, 10, 20 маркам сохранились в Вюнсдорфском гарнизонном музее.

Согласно данным В. Биля, среди организаторов пропаганды существовал план создания «татарской деревни» в Германии. Кто был инициатором этой идеи, неизвестно. В. Биль пишет о том, что ещё в июле 1915 г. в Вайнбергском лагере распространился слух о намерении немцев основать «татарскую колонию» и приводит заметку фон Везендонка о поселении «200–300 татарских военнопленных на небольшие крестьянские хутора в болотистой местности района Хафельланд (между городами Науэн и Фрезак, южнее Фербеллина)»[315].

В сентябре 1916 г. Г. Идриси обращался в МИД с предложением «организовать технические курсы с целью продолжать обучение людей, уже успевших

10 февраля 1917 г. в МИД сообщалось о том, что после заключения мира татары, скорее всего, в первую очередь будут отправлены в Анатолию, но в Военном министерстве создание татарской «учебной колонии» считалось уже решённым вопросом. В. Биль отмечает, что в комендатуре Вайнбергского лагеря не поддержали эту идею, объясняя это слишком высокой арендной платой[319]. Тем не менее источники свидетельствуют о том, что весной 1917 г. был создан учебный отряд из 50 пленных Вайнбергского лагеря в соседнем хуторе Герлахсхоф на арендуемой пашне. Здесь под руководством фермеров и унтер-офицеров они изучали немецкое сельское хозяйство, особенности скотоводства, птицеводства, овощеводства, производства молока[320]. Кроме того, в имении Вурхов был образован учебный отряд из 80 человек по деревообработке, где военнопленные получали инструктаж по использованию новых устройств, обучались окупаемым способам работы и целесообразному использованию разных древесных пород[321]. Не совсем ясно, какие цели преследовались при создании этих учебных колоний. Возможно, следуя выражению Х. Козака, колонии действительно должны были стать «символом дружеского отношения Германии к исламу», что соответствовало директивам пропаганды на тот момент. Видимо, предполагалось, что в случае возвращения в Россию, «колонисты» уедут поклонниками Германии и будут способствовать продвижению немецких товаров в России, представлявшей широчайший рынок сбыта для германской промышленности. Даже в том случае, если эти татары останутся в Германии, немцы могли бы использовать их в этих же целях.

Почтовая служба в лагерях, письма и записи военнопленных

Согласно международным документам, касающимся прав военнопленных, которые в годы Первой мировой войны признавались и Германией, и Россией, одним из условий содержания солдат противника в плену было и обеспечение их почтовой службой. Ст. 16 Положения о законах и обычаях сухопутной войны, подписанного европейскими государствами в Гааге 18 октября 1907 г., гласит: «Письма, переводы, денежные суммы, равно как и почтовые посылки, адресуемые военнопленным или ими отправляемые, освобождаются от всех почтовых сборов как в странах отправления и назначения, так и в промежуточных странах. Пожертвования и вспомоществование вещами, посылаемые для военнопленных, освобождаются от всех таможенных и других сборов, равно как от провозной платы по железным дорогам, состоящим в казённом управлении».

К сожалению, в нашем распоряжении не так уж много писем солдат-мусульман, отправленных в годы Первой мировой войны из германского плена, или же других материалов, которые позволили бы в деталях представить организацию почтовой службы для мусульманских военнопленных. Письма, к сожалению, слишком личный, и слишком недолговечный источник… И в то же время сохранившиеся материалы рисуют примерно такую картину организации почтовой службы для солдат Вюнсдорфского и других лагерей военнопленных.

Все военнопленные имели право отправлять и получать письма и посылки, чем они, конечно, по мере возможностей пользовались. Понятно, что вся подобная корреспонденция строго контролировалась лагерной администрацией — тексты писем читались цензорами, а посылки вскрывались. В каждом из лагерей создавалась специальная служба военных цензоров, которые должны были решать — разрешать отправку корреспонденции или нет.

Постепенно военное руководство определилось, какие темы в письмах должны обязательно контролироваться. Это нашло отражение в специальном документе, принятом Генеральным штабом 11 августа 1916 г. При работе с почтой военнопленных переводчики-цензоры должны были обращать внимание, содержатся ли в текстах писем:

1. Военные известия — адреса конкретных лиц, отдельных соединений, данные о дислокации соединений, сообщения о передвижении войск, об аэродромах, о призыве на службу, строительстве железнодорожных путей и мостов, снабжении армии, изготовлении амуниции, о флоте, о военных потерях;

2. Информация о настроениях населения, армии, есть ли сомнения в победе, чувствуется ли усталость от войны, стремление к миру, как оцениваются цели войны, внутриполитические события, каково отношение автора к правительству, мероприятиям правительства, упоминаются ли отношения с союзниками, какое отношение выражается к Германии, каковы мысли о времени после заключения мира;

3. Сведения об экономическом положении — образ жизни отдельных людей, нужда в некоторых вещах, налоговые тяготы, изменения в доходах, цены на товары, продукты, топливо разного рода, наличие топлива, запасов, оценка урожая, отношение к работе, положение в сельском хозяйстве (земледелие, виноградарство, скотоводство, лесные работы, вред, причинённый дикими зверями, погодными условиями, вредными насекомыми), положение в промышленности (сырьё, развитие и изменение производства, поставки угля), положение в торговле, возможности экспорта и импорта, оборот денег, наличность золота, мероприятия правительства в экономической сфере;

4. Характеристика вражеской цензуры;

5. Характеристика прессы и отношение народа к ней;

6. Сообщения о бегстве военнопленных;

7. Сообщения о секретной переписке военнопленных[322].

Как видим, указания даны с поистине немецкой педантичностью — авторы документов предусмотрели практически все «щекотливые» темы, которые могли бы быть затронуты в переписке. Очевидно, что если какой-либо из указанных сюжетов имел место в тексте писем, то они вряд ли могли быть отправлены адресату.

В принципе в каждом из лагерей военнопленных имелось подразделение, ответственное за военную цензуру (Prüfungststelle, что можно перевести как «проверочный пункт»), и оно осуществляло перлюстрацию писем на месте. Но то, что письма писались на разных языках, и даже на разных шрифтах создавало дополнительные трудности. В таких случаях постепенно сложилась следующая практика — все «непонятные» письма отправлялись «проверочными пунктами» на адрес Семинара по восточным языкам (СВЯ) Берлинского университета (письма на русском языке в СВЯ не направлялись). Семинар в годы Первой мировой войны стал своего рода цензурным учреждением, хотя его сотрудники занимались только технической стороной — они осуществляли перевод писем военнопленных по соответствующим запросам из лагерей. Правда, перевод осуществлялся не полный, переводчики в принципе должны были обращать внимание только на сюжеты, которые были отмечены выше. А потом уже непосредственно лагерные службы, получив перевод из СВЯ, принимали решение об отправке или же, наоборот, задержке корреспонденции. Вот такой дополнительный путь должны были проходить и письма мусульманских военнопленных.

Поначалу наличие такой громоздкой конструкции приводило к весьма комичным ситуациям. Так, например, в запросе из лагеря Ван от 4 апреля 1915 г.

Посмотрим подробнее, как обстояло дело с письмами из плена, написанными на татарском языке. Самая большая сложность для всех сторон — и для отправителей, и для проверяющих германских служб — состояла в том, что в Германии в то время не было квалифицированных (или даже отчасти квалифицированных) кадров, которые были бы в состоянии разобраться с татарскими текстами. Письма на татарском языке, судя по материалам архива, стали приходить для перевода в Берлинский университет примерно с начала февраля 1915 г. Но что с ними делать, в Семинаре просто-напросто не знали. Все письма, которые направлялись из лагерей в СВЯ, просматривал вначале секретарь и делал пометку карандашом, кому или куда отправить для перевода то или иное письмо. Так вот, с февраля 1915 г. запросы о письмах на татарском языке содержат либо отметку со знаком вопроса (т. е. секретарь не знал, куда его направить), либо же пометку «обратно» (т. е. письмо возвращалось в лагерь без перевода). Так происходило вплоть до августа 1915 г. (!) Можно только гадать, что происходило с возвращёнными письмами — скорее всего, они никуда не направлялись, поскольку не было никакой информации об их содержании…

Всё-таки постепенно и в деле проверки корреспонденции мусульманских военнопленных было найдено решение. С начала августа 1915 г. все присланные в СВЯ письма на татарском языке, стали отправляться в СИпВ — впервые такая пометка на запросе в СВЯ была сделана 6 августа 1915 г.[325]Практически прошёл год с начала войны и более полугода как были созданы лагеря мусульманских военнопленных, а некий порядок с проверкой писем установился только сейчас… По-видимому, было взято во внимание то, что в СИпВ имелись кадры пропагандистов-переводчиков, владевшие татарским языком. Понятно, однако, что такой порядок действий лишь усложнял громоздкую схему проверки корреспонденции на татарском языке.

Так продолжалось до февраля 1916 г. — татарские письма дополнительно отправлялись в СИпВ. Однако 16 февраля 1916 г. при составлении подробной справки о работающих с письмами переводчиках директор СВЯ Захау отметил, что письма на татарском языке переводят сотрудники СИпВ, после чего выражение «Служба информации по Востоку» было зачёркнуто, вместо него поставлено имя «Бедри». «Бедри» — это Бадретдин Камалетдинович Сейфульмулюков (в немецкой документации чаще всего Бедри Кемаледдин[326]) — личность для данной книги очень значимая, поэтому скажем о нём несколько подробнее.

Родился Бедри Кемаледдин 22 мая 1896 г. в Казалинске в семье купца. Начальное образование получил в Оренбурге. По некоторым данным в 1907 г., по другим — в 1910 г. вместе с Галимджаном Идриси уехал в Стамбул, где обучался в Султанском колледже Галатасарай. Закончив учёбу в Турции, в августе 1915 г. переехал в Берлин и в октябре 1916 г. начал обучение стоматологии в Берлинском университете. Имел турецкое гражданство, хотя связей со своей родиной не порывал. Результатом учёбы стала диссертация, защищённая в 1921 г. на тему «Зубы у татар. Одентологическое и краниологическое исследование»[327]. С апреля 1918 г. до февраля 1925 г. являлся лектором татарского языка при Семинаре по восточным языкам Берлинского университета, хотя директор СВЯ Эдуард Захау отмечал в одной из своих справок, что Бедри Кемаледдин оказывал помощь Семинару с марта 1916 г. «в работе с различными татарскими письменными текстами»[328]. Под этими текстами явно имеются в виду письма военнопленных. Бедри Кемаледдин впоследствии играл большую роль в работе «Общества поддержки российско-мусульманских студентов». В 1925 г. якобы с целью отпуска он отправился в Ташкент, дальнейшая его судьба неизвестна[329].

В деле перлюстрации корреспонденции мусульманских военнопленных в СВЯ Бедри Кемаледдин вряд ли играл ведущую роль, скорее всего, его функции были вспомогательными — всё-таки он ещё сравнительно недавно переехал в Германию и вряд ли его знания немецкого языка на тот момент были полными. Эту роль стал исполнять исследователь куда более известный — на тот момент библиотекарь, впоследствии профессор Готтхольд Вайль.[330]По-видимому, именно в работе с письмами военнопленных Г. Вайль совершенствовал своё знание татарского языка, который он начал преподавать в Берлинском университете вместе с Бедри Кемаледдином. С 4 марта 1916 г. в запросах из лагерей по поводу перевода татарских писем уже отмечено, что письма передаются Готтхольду Вайлю. Фактически до конца Первой мировой войны, все письма на татарском языке, которые приходили в СВЯ, переводил именно этот человек. Кроме писем, ему приходилось давать справки о книгах, журналах, газетах, дневниках, которые администрация лагерей находила у военнопленных (в случае «положительной» оценки их содержания, они возвращались владельцам)[331]. Случались в этой работе и поистине «авральные» ситуации, например, 17 июля 1916 г. комендатура лагеря Ван отправила в СВЯ одновременно 168 писем военнопленных, из них 56 — на литовском, 44 — на татарском, 22 — на латышском языках[332].

На протяжении 1916–1917 гг. работа по переводу писем военнопленных сотрудниками Семинара по восточным языкам Берлинского университета становилась всё более интенсивной и сопряжённой со многими дополнительными трудностями. Это нашло конкретное отражение в письме, отправленном от имени директора Семинара Эдуарда Захау в Генеральный штаб 4 апреля 1917 г.[333]Автор сообщал, что количество писем из лагерей за последнее время возросло многократно. В семинаре по его сведениям осуществлялся перевод с 44 языков (!), а письма присылались сюда более чем из 100 лагерей военнопленных, в некоторые дни их бывало до 1000. Потому руководство Семинара отмечало, что «мы не можем полностью удовлетворять всем требованиям. Даже чисто механическая работа (клеить, ставить печати, считать, приводить в порядок) занимает немало времени». Опираясь на вышесказанное, директор СВЯ просил прикомандировать ещё людей из военных для помощи Семинару.

Судя по всему, написанию этого письма предшествовала немалая подготовительная работа, и были осуществлены скрупулёзные подсчёты. Приведём наиболее важные сведения из этих подготовительных материалов: в СВЯ был составлен полный список лагерей, из которых поступали письма военнопленных, всего их в списке 94 (хотя директор в своём письме и говорит о «более чем 100» лагерях). Отметим, что два «пропагандистских» лагеря под Вюнсдорфом в

Перевод осуществляли в общей сложности 25 человек, они переводили с 38 языков (они все перечислены, ответственным за татарский язык был назван доктор Г. Вайль). Любопытно, что среди этих 38 языков был вначале упомянут и чувашский (!), правда, это упоминание было вычеркнуто с пометкой «не может быть подсчитано». Общее количество присланных в Семинар писем составляло за последнюю неделю 3122. Из них большинство на литовском — 1000, латышском — 350, румынском — 350, татарском — 200, еврейском — 130, болгарском — 130 (судя по всему, приведены округлённые данные, на остальных языках писем было менее 100)[334].

Даже если предположить, что цифры не абсолютно точны и тексты писем, как правило, переводились не полностью, можно заметить, что объём работы сотрудников Семинара действительно был просто колоссальным. И всё равно нехватка подготовленных и квалифицированных кадров ощущалась, похоже, постоянно — во всяком случае, представитель Военного министерства Роде в запросе в СВЯ от 26 октября 1917 г. с горечью отмечал: «Цензура писем военнопленных очень затруднена тем, что нет подходящих кадров со знанием языков. Поэтому приходится в крайних случаях прибегать к помощи государственных учреждений и частных лиц, а это порой приводит к некоторым неприятностям»[335].

Такая высокая интенсивность работы позволила руководству Семинара впоследствии ходатайствовать о вознаграждении особо отличившихся переводчиков: например, летом-осенью 1918 г. директор СВЯ Э. Захау неоднократно обращался в Военное министерство с просьбой о премировании своих сотрудников, а также награждении некоторых из них «Крестом за заслуги в войне»[336]. Кстати говоря, имени Г. Вайля среди представленных к поощрению мы не встречаем.

Возможно, наличие большого количества писем военнопленных на разных языках и чрезвычайная загруженность сотрудников СВЯ вынуждали германское военное руководство искать новые пути и возможности для цензуры. Об этом свидетельствует директива Военного министерства от 25 января 1918 г. «О цензуре писем военнопленных на татарском и грузинском языках»[337]. В документе как раз отмечается: «Относительно цензуры входящей и исходящей почты военнопленных на татарском и грузинском языках отдельные службы поступали по-разному». Не отрицая разрешения военнопленным писать и получать письма на указанных языках, директива предусматривала, чтобы цензуру «входящих и исходящих писем военнопленных на татарском языке осуществлял лагерь военнопленных Цоссен (Вайнберг)». Остальные лагеря должны были по этому поводу связываться с вышеназванным лагерем.

Работа с текстами писем на разных языках в СВЯ продолжалась и после окончания войны, так как военнопленные продолжали оставаться в лагерях. Хотя в 1919–1920 гг. многие из них уже и были репатриированы, но правила требовали контроля над оставшимися. Последнее письмо на татарском языке поступило в Семинар для перевода 26 января 1920 г. из лагеря в Мюнзингене[338].

Выше мы уже указывали, что в документации Семинара восточных языков не упоминается цензура писем из пропагандистских лагерей. Можно только предполагать, что цензура писем здесь осуществлялась либо своими собственными силами, либо через прямую связь со СИпВ. Г. Хёпп в своей книге приводит примеры работы «проверочного пункта» Лагеря Полумесяца и возникающих при этом языковых сложностей для цензоров, которые всяческими способами пытались переложить перлюстрацию писем на восточных языках на плечи сотрудников СВЯ[339]. Однако этого добиться не удалось, помогать лагерному учреждению взялась СИпВ, но уже в декабре 1915 г. её руководитель К.-Э. Шабингер жаловался в МИД, что руководимое им учреждение вообще превратилось в «проверочный пункт» Лагеря Полумесяца и вследствие этого не имеет нормальной возможности выполнять свои прямые функции[340]. Судя по всему, однако, никаких послаблений для СИпВ эта жалоба не принесла.

Время от времени цензура «вылавливала» письма, которые никак не могли быть отправлены адресатам. Впоследствии их тексты анализировались, цитировались в официальной документации, выяснялись причины, побудившие военнопленных сообщить ту или иную нелицеприятную для немцев информацию. Так, в феврале 1916 г. было выявлено письмо одного из татарских военнопленных (он не назван по имени), написавшего своему брату Ахметгали Мухаммедьярову в Россию: «Здесь мы живём 14 000 мусульман все вместе. Из них скоро многие будут отправлены в Турцию. Сюда к нам приходят муллы и начинают уговаривать нас ехать в Турцию, и 1500 человек уже подписались под это. Я пока ещё не знаю, что я сделаю, но думаю, что тоже поеду. Муллы завлекают нас как маленьких детей, они обещают дать нам лошадей, коров, землю и жён, если мы согласимся поехать. А здесь мы должны много работать, но не получаем за это никакой оплаты, в то время как русские военнопленные получают оплату за работы. Мы построили мечеть, которая стоила 50 тысяч рублей, но за это не получили ничего. Питание здесь тоже очень плохое, нам нужны деньги. Нас очень строго охраняют. Когда мы идём на работы, то четверых татар стережёт один охранник. Хлеба мы получаем по полфунта в день, так что мы вынуждены даже есть лягушек, чтобы не умереть с голоду. Напиши мне скорее ответ и вложи его в упаковку с табаком»[341]. Как видим, в письме дана довольно мрачная картина обитания военнопленных, далёкая от той, которую пыталась представить германская пропаганда. Понятно, что такие письма никак не могли быть отправлены по адресу. Причём это письмо явно не было единичным: 17 марта 1916 г. ответственный сотрудник СИпВ Х. Козак с тревогой писал О. фон Везендонку в МИД: «В последнее время в лагере было перехвачено несколько писем похожего содержания. В них авторы пишут о плохом обхождении с ними в лагере, плохом питании и т. п. Вероятно, не слишком широкий круг авторов писем не был выявлен. Имеется, однако, опасность, что некоторые подобные письма миновали цензуру и достигли России»[342].

К сожалению, более подробных данных, как была организована перлюстрация писем военнопленных в пропагандистских лагерях в нашем распоряжении нет.

Теперь обратимся к доступным нам текстам самих писем военнопленных мусульман. К сожалению, эти источники сохранились чисто случайно, очень фрагментарно: ни в архивохранилищах, ни в библиотеках нет более или менее серьёзных собраний подобных письменных материалов. Между тем это, бесспорно, ценнейший источник по истории войны. Самое важное в нём, что он даёт возможность читателю увидеть мир плена изнутри, глазами самих военнопленных. Авторы писем всегда осознавали, что их письма будут проверяться, вероятно, поэтому они практически не передают каких-либо «запрещённых» сведений. Тем не менее они полны чувства горечи, стремления к миру, желания каким-то образом успокоить своих родных и близких хотя бы сообщением, что он, автор, хотя и находится в плену, самое важное — жив.

Пожалуй, одна из особенностей писем вообще и писем военнопленных в частности, эти источники можно назвать скоротечными, в

В коллекции Восточного отдела Государственной библиотеки Прусского культурного наследия в Берлине, скорее всего, по случайности отложились некоторые письменные материалы на татарском языке, происходящие из Вайнбергского (Вюнсдорфского) лагеря, среди них и 32 письма[344]. По стечению обстоятельств, все сохранившиеся письма составлены в промежуток времени с 29 мая до 1 июня 1919 г. К тому времени война официально уже закончилась, но военнопленные продолжали оставаться в лагере, статус военнопленных с них не был снят, они находились в ожидании репатриации. Остаётся только предполагать, почему эти письма так и остались неотправленными в Россию. Ни на одном из конвертов нет каких-либо штемпелей почтовых служб, они явно не проходили цензуру. Скорее всего, предполагалось отправить письма вместе с кем-либо из военнопленных, возвращающихся на родину, — упоминания о таких посыльных имеются в некоторых текстах.

География адресов, куда направлялись письма обширна — Казанская, Нижегородская, Самарская, Симбирская, Тамбовская, Томская, Уфимская губернии; Екатеринбург, Керчь, Петропавловск, Оренбург, Троицк. Среди авторов и рядовые военнопленные, и довольно известные личности, не являвшиеся военнопленными, но с ними тесно связанные — так, среди них мы видим и Г. Идриси, имама Вюнсдорфской мечети (его перу принадлежат два письма: одно — матери в Петропавловск, другое — в Народный комиссариат по делам национальностей в Москву), и уже знакомого нам Б. Кемаледдина (письмо матери в Петропавловск), и студента Берлинской консерватории Бари Каримова.

Письма разные по почерку и стилю, что, конечно, зависело от уровня грамотности автора — среди них, например, письма Абдулгазиза Давлеткильдеева матери в д. Тархан Шацкого уезда Тамбовской губернии или Шарифа Бикчантаева в Петропавловск, написанные очень грамотными людьми, прекрасным устойчивым почерком и хорошим литературным стилем. Но большинство писем явно составлено впопыхах, иногда карандашом, не очень ясным или устойчивым почерком, неряшливо, правда, с соблюдением всех формальных требований — письма на татарском языке в то время имели довольно строгую форму.

Вначале обязательно «высоким стилем» упоминался адресат — чаще всего это родители. Затем отмечался сам адресант — либо коротко «ваш сын», либо, в редких случаях, очень цветисто изображалась жертва плена. Затем практически бесконечно шли приветы всем родственникам, с перечислением имён и степеней родства, перечислялись буквально все — близкая, дальняя родня, соседи, односельчане, друзья, деревенские старики (мәчет картлары) и, в конце концов, «все кто знает нас и кто о нас спрашивает». И каждому из них предназначалось трафаретное предложение: «бик сагынып, бик саргаеп, чукдин-чук, күпдин-күп сәламнәр» — довольно трудно переводимое выражение: «с большой тоской, пожелтев от тоски, безмерное количество приветов». Фактически приветы занимали до 80–90 % объёма большинства писем. После приветов содержалась, как правило, стандартная фраза примерно такого содержания: «если же вы спросите о нашем житье-бытье, то мы, слава Аллаху, живы-здоровы, чего и вам всем желаем».

После этого автор переходил к основной информативной части письма, в большинстве писем она очень лаконична — автор сообщал коротко о своей жизни, что он нормально (или не очень) переносит все тяготы. Очень часто после этого авторы сообщали, что они встречали в плену того или иного знакомого, односельчанина, родственника или что-либо о них слышали.

Наконец, в заключении нередко содержалась опять-таки несколько парадоксальная фраза вроде «сүзем күп иде, яза алмадым, гаеп итмәгез» — «слов было много, но не смог всё написать, не обижайтесь» (не обязательно именно в таком виде, но примерно такого содержания). После чего выражалась надежда на скорую и очень желанную встречу и вновь пожелания здоровья и благополучия.

Вот так примерно выглядело «стандартное» письмо обычного военнопленного, адресованное на родину. Если учесть, что наибольший объём письма занимали бесконечные приветствия родным и знакомым, а таковых было немало, чисто внешне письма на татарском языке выглядели довольно объёмно. Но, думается, для переводчиков и цензоров в большинстве случаев они не представляли ничего сложного, так как не содержали запрещённой информации и не были слишком большими с чисто содержательной стороны.

Понятно, что абсолютно все письма военнопленных неправильно было бы подгонять под указанное клише. Есть среди них и такие, которые абсолютно под него не подходят, они уже написаны, можно сказать, в более модернизированном стиле. Есть письма, составленные с очень чёткой, как правило, практической целью или информацией, они содержат короткое приветствие родным, отличаются простым, ясным стилем изложения мыслей (таковы, например, письмо Б. Кемаледдина отцу в Оренбург с просьбой по возможности прислать денег для продолжения учёбы в университете, письмо Б. Каримова в Стерлитамак родителям с сообщением, что он успешно продолжает обучение в консерватории с приложением фотографии). Отметим, что такой стиль присущ больше лицам образованным и по статусу не являвшимся военнопленными.

И в установленный трафарет некоторые вносили свои яркие краски. Чего стоит только красочное описание одним из авторов своей персоны: «без ки илендин аерылган адашдырган кош кебек / ят фадишаһның кулында чит җат җирләрдә читлекдәге кош кебек бер / күрүргә мәрг булыб / кяфер дошманның кулында тоткын булыб / бер күрүб сөйләшергә зар интизар булыб йөргүче газиз углыңыз Гарифулладин һәркөнне исемә дөшерүб / бер курүб сөйләшергә / йөзләреңезне бер күрүргә хак тәгалә хәзрәтләрендин сораб бик сагыныб / бик саргаеб / бик күбдин күб меңләрчә дога сәламләремне күндерүб / хәер догаңызны өмид итүб калдум» («от нас, оторванного от родины, как заблудившаяся птица, в руках чужеземного владыки, в чужой стране, как птица в клетке, страждущего увидеть вас хотя бы раз пленника в руках у неверного врага, так желающего хотя бы раз увидеться и поговорить вашего любимого сына Гарифуллы, каждый день вспоминающего вас, мечтающего и умоляющего Бога хотя бы раз увидеть ваши лица и поговорить, с огромной тоской, пожелтев от тоски, огромное количество, тысячи приветствий и молитв и в надежде на вашу благословенную молитву» (письмо Гарифуллы Фаткуллина отцу Зиганше Фаткуллину в д. Янгилдино Чебоксарского уезда Казанской губернии).

Хотя многие авторы в силу привычки и традиции не могли отходить от установленных канонов составления писем, эти документы содержат ценную

Конец мая — начало июня 1919 г., когда были написаны все используемые нами письма — время, несравнимое, например, с 1915–1916 гг., когда война была в самом разгаре, когда ещё у германского военного и политического руководства существовали масштабные планы по пропагандистской обработке мусульман-военнопленных. Понятно, что теперь все военнопленные находились в ожидании возвращения на родину. И этот мотив чувствуется во всех письмах. Причём в нескольких из них, независимо друг от друга, сообщается важный факт — недавно небольшая группа из 8 человек была отправлена домой, а следующая, уже более многочисленная отправка должна состояться 7 июня 1919 г. (можно предполагать, что так оно и было, и в предотъездной суматохе подготовленные к отправке письма просто затерялись?)

Судя по текстам, в лагере ещё оставалось довольно большое количество мусульманских военнопленных — автор одного из писем Фахрелислам Абдуллин из д. Арсланово Белебеевского уезда Уфимской губернии сообщал цифру в 3 тыс. человек. Хотя, по его словам, о них заботились неплохо, всё равно снабжение оставляло желать лучшего, потому что положение в самой Германии было не столь благополучным.

Джамалетдин Хусаинов в письме родителям в д. Собачий Остров Курмышского уезда Симбирской губернии сообщал о 2 тыс. военнопленных, ожидающих отправки домой. Он отмечал, что здесь он встретил немало своих земляков — из д. Петряксы (4), Чембилей (2) и др.

Габдулмузиб Сабитов в письме своему брату (или дяде) Мухаммедназибу в Екатеринбург отмечал, что военнопленных начали отправлять на родину уже 16 декабря 1918 г. Но затем транспортировка была приостановлена якобы из-за каких-то козней англичан. Да и сами военнопленные обратились к имаму Г. Идриси по поводу того, если уж произошла задержка, то лучше возвращаться не в зимние холода, а именно сейчас, летом.

О начавшемся в декабре 1918 г. возвращении военнопленных на родину сообщал также Идрис Латыпов в письме родителям в д. Ярмунча Белебеевского уезда Уфимской губернии. Он отмечал, что первый эшелон был подготовлен 10 декабря, и он оказался в его составе, но заболел и более трёх месяцев провёл в лазарете. За это время было отправлено 4 эшелона, а потом по неизвестным причинам «атпрафка» остановилась. Он выражал надежду, что односельчанин Фатхулбаян, уехавший 2 января, добрался домой благополучно и сообщил все новости из плена.

Эти сведения дополнял ещё один односельчанин Мухаммедшакир, отправивший письмо домой в одном конверте с И. Латыповым. Он писал: «Когда я попал в плен, слава Аллаху, много всего поучительного увидел. Я и ещё двадцать девять человек восемь месяцев работали у одного помещика. Там у меня работа была очень хорошая, я работал машинистом. Оттуда нас 13 января перевели обратно, якобы для отправки домой, говорили, что 21 января отправляется эшелон. Нас даже распределили по вагонам. Потом сказали, что отправят с 21-го до 27-го. А 27-го сообщили, что вообще никакой отправки не будет. Будто бы англичане и французы воспротивились нашей отправке. Вот с тех пор уже пятый месяц находимся в лагере».

Джалалетдин Насыров в письме родителям в д. по речке Ломба (?) Мамсинской волости Казанского уезда философски замечал: «давно мы уже находимся в плену. И многое нам довелось увидеть. Хорошо ещё, что довелось мне это пережить в молодости — среди нас немало седых стариков. По сравнению с ними нам, молодым, гораздо легче. {…} Я три года находился на работе в одной деревне. А сейчас мы находимся в лагере и ждём отправки домой».

Завершая эту краткую характеристику писем военнопленных, хотелось бы привести один из текстов полностью. Его особенность в том, что он написан на русском языке, причём в тот же конверт отправитель вложил и письмо на татарском языке. Так что он параллельно отправил два письма примерно одного содержания, правда, татарский вариант отличается большей вычурностью и объёмом. Отправляя текст на русском языке, автор Мифтахутдин Рахматуллин из д. Ишеево Васильского уезда Нижегородской губернии как бы хочет подчеркнуть уровень своих знаний, что он не только на родном языке может письма писать составлять, но и на русском. Это своеобразное стремление выделиться, самоутвердиться. Орфографию, пунктуацию и стиль этого замечательного документа оставляем без изменений.

«Здаравствой дарагой любезный папаша от сына вашего Мифтахотдина сообщяю вам свой перевет ниской поклун и желаю вам от господа Бого доброва здаровья ещё кланеесь Братьям в брату Ибрагим ещё кланеесь в Брату Сайфльмалюк с супруге в Брату Мирсияфетдину с супруге и с детками от Брата вашего Мифтахотдина по нискому поклуну — ещё кланеесь сестре Бибинур с детками с сопруге и с семейством от Брата вашего нежашия почтинья ещё кланеесь Дочке Фатиха шлю я вам отцавский Богословинья ещё кланеесь всем родным соседам и всем знакомам по ниской поклун ещё кланеется Малик своем родителем и всем родным по нискому поклуну ещё уведомляю вас дорагой папаша что мы до сего вримни жив здаров о вашех молетвы ещё желаю от господо Бого что-бы Бог перевол скора вримяни сведанье ещё дарагой папаша уведомляю вас что слухе есть скора вримяни отправет военна-плинних в нарудену мы просим что-бы Бог перевол к торжественно к празнику Байрам быть дома Это письмо я шлю через Алееву Зариф из д. Андреевски оне уежжает вперед нас дней 10 ещё что письмо мы писали потому что сообшение нету ток как 7 июня будет нас всю извезна бульше писать у нас нечго в 1919 г в мая 29 дня. Уважаймы вас ваш сын Мифтахотдин Рахматуллин ещё Малик Хамидуллен из дервня Бозлова двое Абдрахман Жеруллен и Измоел.

Досведанья покода Слово Бого Жив Здаров. {…}

1919 г. в мая 30 дня уважаймый вас ваше сын Мифтахотдин Рахматуллен из Гирмания в лагерь военна-плиннех Суссен Бяй Берлине[345]Падрубни Адрес в Гирмание лагерь военна-пленних Суссен выносдорав[346]№ 17 279 такомото».

Материалы Берлинской библиотеки дают некоторое представление о функционировании почтовой службы в Вюнсдорфском лагере. Кроме писем, в этом собрании хранятся и записные книжки, дневники, различные записи фольклорного характера[347]. В письмах, а также в этих записях также можно обнаружить некоторые данные о корреспонденции военнопленных.

Так, упоминавшийся выше Г. Сабитов сообщал в письме, что он постоянно получал «отправляемые вами в прошлые годы посылки, письма и деньги». Дж. Насыров даёт некоторое представление о сроках получения писем пленными: «я уже более полутора лет ничего не знаю о вашем здоровье, потому что письмо, отправленное вами 15 декабря 1917 г., я получил только 10 марта 1918 г. А после того никаких новостей не было. А мои письма, кажется, все терялись. В 18-м году 8 сентября

По-видимому, ближе к концу войны письма нередко отправлялись на родину не официальным путём, а через возвращавшихся домой товарищей. Нигматулла Ахметзянов из д. Кряжли Бугульминского уезда Самарской губернии сообщал в письме, что ранее уже отправлял с возвращающимися в Россию солдатами письма и фотографии и выражал надежду, что родители эти известия получили. Это письмо с вложенной фотографией он также отправлял с земляком — муллой Асадуллиным из д. Мансурово.

А Мухаметзян Брамыков из д. Бастаново Тамбовской губернии отметил, что письмо он отправляет с группой из восьми мусульман из Сибири, и они должны будут отправить это письмо почтой по прибытии в Москву. Этих же сибиряков упоминали в своих письмах и Хусаин Абдрахманов из д. Анда Сергачского уезда Нижегородской губернии, и Абдрахман Яруллин из д. Базлово Васильсурского уезда Нижегородщины.

В записных книжках военнопленных также есть любопытные сведения о получаемой и отправляемой корреспонденции.

Так, один из военнопленных Вюнсдорфского лагеря (его имя, к сожалению, неизвестно) вёл свою статистику, составив таблицу и даже указывая шестизначные номера полученных посылок, согласно которой получалось: в декабре 1916 г. он получил из дома шесть посылок и пять рублей денег. Кроме того, 22 мая 1917 г. было получено две посылки, а 29 мая — письмо от родителей. 22 июля военнопленный получил письмо из дома, написанное 9 июня. Посылки были получены также 28 августа, 17 и 26 сентября («из деревни сухари»). С посылкой, полученной 4 октября случилась беда — она была вскрыта — из неё изъято мыло. Но 4 декабря 1917 г. — посылка с «белыми сухарями» от некоей Махубджамал, 5 же декабря — посылка (без упоминания отправителя), в которой была «восьмушка» чая (это примерно 50 гр) и полфунта сахара, а также сухари. Затем хронология автора путается, и он сообщает, что 5-го числа месяца шаабана 1917 г. он получил две посылки, и ещё две 18-го числа месяца рамазана (в одной из них было мыло).

Вот такая нехитрая арифметика, которая позволяет представить, что всё-таки почту — письма и посылки, военнопленные получали, пусть и с опозданием и некоторыми потерями. И это, бесспорно, в какой-то мере скрашивало их непростую жизнь в плену.

Автор другого блокнота, уроженец д. Ташбулатово Николаевского уезда Самарской губернии (его имя не названо) написал на русском языке, что он получил письма «от Галяметдина — 20 штук, Хусяина — 2, Мусы — 2, Кутлгуша — 4, Ибятула — 1, тестя Ишмухамета — 8, Туканая — 6». Записи относятся к 1916 г.

Теперь же обратимся к некоторым важным письменным текстам из того же собрания Берлинской библиотеки. Они довольно разнообразны по тематике, частично этот материал использован И. Бальдауф в упомянутой выше публикации. Обратимся только непосредственно к источникам, отражающим отношение авторов к войне, плену и Германии, оставив в стороне чисто фольклорные тексты. Думается, что подобные материалы будут точнее отражать общую атмосферу существования людей в лагере.

Сохранившиеся источники относятся к промежутку времени с 1916 по 1919 г. Судя по всему, некоторые из военнопленных имели свои собственные записные книжки, блокноты, в которые они заносили важную для себя информацию. Например, в собрании Берлинской библиотеки, кроме рассмотренных выше писем, сохранилось 8 блокнотов военнопленных, рукописный русско-татарский словарь, содержащий десятки слов, правда, не организованный по алфавиту, а также отдельные и довольно любопытные бумаги.

Так вот практически во всех этих блокнотах есть адреса тех, с кем довелось познакомиться или общаться их авторам во время военной службы или в плену. Адреса писались и на русском, и на татарском языках. Некоторые авторы делали заметки на память, фиксируя то, что привлекало их внимание, что они хотели бы запомнить, иногда без всякой связи друг с другом, фактически чисто интуитивно. Или кратко излагали какие-то происходившие в лагере события, причём тоже не всегда по порядку. Так, в одной из записных книжек, кроме десятков адресов содержится расшифровка азбуки Морзе, здесь же приведены самые известные породы коров, а также названия самых важных химических удобрений (причём последние две информации на русском языке). В этом же блокноте автор явно из любопытства записывал некоторые немецкие и литовские слова арабскими буквами с их переводом. Люди продолжали оставаться людьми, даже в плену — пытливыми, любознательными, интересующимися чем-то новым. Возможно, это была и защитная реакция некоторых пленных против тягот плена или просто природный характер. Во всяком случае, такого рода записи, которые не имеют никакого отношения к войне, политике, даже плену — это часть их настоящей повседневной жизни, той жизни, которую они не хотели выставлять напоказ и делали записи исключительно для себя, для своего пользования.

В блокнотах мы встречаем и чисто религиозные записи — отдельные суры из Корана, некоторые наставительные тексты, молитвы. Но даже подобного рода записи ни в коей мере не являются следствием пропагандистской обработки в лагере — это опять-таки результат их прежних знаний и традиционных идеологических убеждений — ни в одной из книжек нет упоминаний о джихаде и священной войне против неверных, то, чем забивали головы военнопленных, особенно в 1915–1916 гг. Правда, в двух блокнотах содержатся аккуратно переписанные стихи и назидательные тексты на турецком языке — Намыка Кемаля[348], Мехмеда Эмина[349], некоторых других авторов. Но это также вряд ли можно связывать с объявлением «джихада» Османской империей в ноябре 1914 г., это, очевидно, было следствием давнего интереса татарских интеллектуалов к деятельности турецких общественных деятелей и литераторов.

В большинстве записных книжек приведены тексты песен, баитов, мунаджатов — это и традиционные, общеизвестные тексты, но также, по-видимому, результат творчества самих военнопленных, по-настоящему навеянный жизнью в плену. Нельзя сказать, что с точки зрения литературной они совершенны — порой хромает ритм, неясна рифма, но тематика их достаточно любопытна. Их можно разделить на несколько видов:

1. Тексты, которые, казалось бы, никакого отношения к войне и к плену не имеют — о родном крае, о красотах природы, о любви, иногда о любви трагической.

2. Тексты, которые, с одной стороны, говорят о красоте родной земли, и о том, насколько трудно расставание с ней, сетование на то, что война оторвала людей от родного края. Среди таких были свои «хиты» — потому что, например, один из них «Туган ил» («Родина») повторяется

Несколько выдержек из «Туган ил» (блокнот военнопленного Набиуллы Зайнуллина, уроженца д. Шулдат Томской губернии):

сагынам туган-үскән илне / әллә кай төше бигрәк ямьле иде / сөямен шул илемне уйлап көямен // яшел болунлардин шаулап акган сулары да татлы / тәмле иде / бигрәк дә шул сулар тора йөрәкдә // {…} атам да анам / туганларым / дуст ишләрем / кардәшем шунда / барсында сагынуб җылыйм / йөрәк ярсуда // йәшләремне түгүб җыласам да / һичбер кеше миңа карамый әйләнүб / ят илләрдә калдым бәйләнүб // кайталмыйм туган илем / сиңа / дөнья өзгән безнең араны / беткән йул / туган-үскән илем / исән бул //

скучаю по родине / она была так прекрасна // люблю её и горю от тоски по родине // ручьи, текущие по зелёным лугам / полны были жемчужной водой / Её вкус хранится у меня в глубине души // отец и мать мои / родные / друзья и брат остались там / Плачу / соскучившись по всем / и сердце горит // льются слёзы / но увы никто не разделяет моё горе / остался один в чужой стране / не смогу туда вернуться / судьба разделила нас / нет больше дороги к тебе / прощай / моя родина //

Как видим, здесь тема красоты родной земли переплетена с чувством, что всё прекрасное осталось далеко, и оно недостижимо вновь, потому что злая судьба разлучила человека с ним.

3. Стихи о людях схожей судьбы («Мәхбүс шаһзадә» — «Принц-узник»):

ничә еллар бу бинада ялгыз ултыра башым /бер савыт су / бер телем икмәк ирде бәнем ашым // күрмәде һич ике күзем якты дөнья нурын / көне-төне еглай-еглай / бетде инде күз яшем // кайда бәнем яшь чагымда назлы үскән чакларым / йөз мең алтун торыр иде бәнем менгән атларым // алтун илә йиз иткәндер бәнем ултурган тәхетем / инде тәхет урнына калды ултурган салкын ташым //{…} аһ / насыйб булурмы икән якты дөньяны күрү / әллә шул зиндан эчендә чыгачак газиз җаным // аһ / әткәем һәм әнкәем / йөзегезне күрмәем / иншаллаһ / без сезләрне бакый йирдә күрдәем //

(Из блокнота неизвестного военнопленного)

сколько лет сижу я в заключении / вся моя пища / кусок хлеба да блюдце воды // сколько лет не видел я дневного света / плакал я день и ночь да выплакал все слёзы // где остались времена / когда я рос в заботе и ласке / когда скакал на коне / что стоил сто тысяч алтун и сидел на троне из золота да латуни // вместо трона остался лишь холодный камень // {…} будет ли мне суждено увидеть белый свет / иль покинет ли душа меня в этой тюрьме // о отец и мать / не вижу ваши лица / даст Аллах / увижу хоть в мире ином //

4. Стихи, которые говорят о трагической судьбе отправленных на войну солдат, о трагической судьбе их семей.

әй җан дустым / җылама син / хәсрәт чикмә / кайгырма / сакла күңел сихәтлеген / туган илгә кайтурга // күрәсең бит / мин егламыйм / ник ул кадәр көяргә // иң яхшы безнең ичүн / сабыр итүб түзәргә // онытма һәм кайгырма син / ихтимал / тиз кайтурбыз // ә хәзергә / газиз дустымыз / әсирмез без / фәкыйрьмез // онытма / дуст / без бәхетле үлгәннәр кардәшләрдән / котылдык / мең шөкер улсун / коточкыч атышлардан //

(Из блокнота Набиуллы Зайнуллина)

не плачь / мой друг / не горюй / не печалься / храни здравый дух к возвращению на родину // ты же видишь / я не плачу / почему бы так грустить / самое лучшее для нас сейчас / терпеть и выстоять /не забудь и не печалься / возможно / скоро мы поедем домой / а пока / дорогой мой друг / мы / бедные / в плену // не забудь / друг / мы счастливее чем наши погибшие братья // поблагодарим Аллаха за то / что спаслись от страшных перестрелок //

5. Назидательные, скорее, оптимистичные стихи, призывающие учиться, расти, не сдаваться:

әй туганлар / укыймыз исламият юлларун / бирсүн каһарман татарлар бер-берсенә кулларун // әй туганлар / җыелабыз мәктәб адлы бүлмәгә / хак тәгалә насыйб итсүн милләт ичүн үлмәгә // {…} әй туганлар / бу кяферләр итмәй безгә яхшылык / әгәр шулай укумасак / артдырурлар вәхшилек // әй туганлар / без укутыйк угыллар һәм кызларны / кыямәттә нурландырсун алар безнең йөзләрне //

(Из блокнота Набиуллы Зайнуллина)

о братья / мы читаем о путях / ведущих к исламу // пусть подадут руки друг другу наши герои-татары // о братья / мы собираемся в комнате / называется школой / пусть даст нам Аллах погибать за нацию // {…} о братья / эти кяфиры не делают нам ничего доброго / если не будем читать молитвы / жестокости будет ещё больше // о братья / давайте будем учить сыновей и дочерей своих / пусть в Судный день они озарят наши лица //

6. Тексты историко-политического характера, направленные на подъём национального самосознания, ставящие в пример некогда славные страницы татарской истории:

әй татар / мескин / бичара / кайда китде ул шаның // дөньяны дер селкетүб йөргән батыр Чыңгыз ханың // кайда синең җиңгән үзең белмәгән киң йирләрең / дөньяда мисли күрелмәгән фидаи ирләрең //көзге агач яфрагыдай дошманны саргайтканың / кайда итсәң дә һөҗүм / шунда җиңүб кайткануң // кайда китде синең ул көчең / ул байлыгың / шанларың / тик тарих битендә калды ялтыраган намларың // ник хәтергә алмыйсың / әй татар углы татар / син элекдә бай идең бит / син хәзер ярлы татар // син элекдә хаким идең / син хәзер кем / әй татар // син хәзер куркак йөрәк / син хәзер кол / әй татар // кычкырам бит / торсаңыз / уйкугыздан уйгануб / нинди эшләр үтде башдан / бер карагыз уйлануб //

о татарин / где твоя былая слава / где славный Чингисхан / перед которым дрожал весь мир // где твои завоёванные земли /

Ну и, наконец, отдельно хотелось бы процитировать стихотворение, в котором причудливо сочетается традиционный стиль татарских баитов и реалии жизни военнопленных — речь идёт не только о смерти многих мусульман в плену, но и том, что оставшиеся в живых помнят о погибших и решили поставить им памятник, и с этой целью организовали сбор пожертвований:

әҗәл шундай нәрсәдер / барчамызга киләчәк / ләкин үз түшәкләреңдә үлү артык булачак // менә безнең кардәшләр монда үлүб калалар /шушы алман җирләрендә гүргә илтүб салалар // шуларга ядкяр улсун / даш куймакчы буламыз / шуңар акча җыю ичүн / күб иҗтиһад кыламыз // рәхмәт сезгә / кардәшләр / бик зур ярдәм итдеңез / кулыңыздан килгән кадәр акча җыйуб бирдеңез // ташка язылачак сүзләр / лә иләһә иллаллаһ / һәрвакыт салават барчамызга иншаллаһ // ходай җәннәт насыйб итсүн үлгәнләр һәм безләргә / тиз көнләрдә солых булуб / кайтсак иде илләргә //

cмерть / это то / что ко всем нам придёт / но лучше умереть в своей постели // вот наши братья умирают здесь / их хоронят здесь, на германской земле // мы собираемся ставить им каменный памятник / и очень стараемся / чтобы собрать для этого деньги // спасибо вам / братья / вы нам очень помогли / Дали денег / кто сколько смог // На камне будет написано / ля иляха илляллах / Пусть Аллах пожелает всем нам хвалу // Пусть усопшим и нам будет суждено попасть в рай / Скорее бы мир / и мы бы вернулись домой //

Итак, мы, привели лишь несколько ярких примеров текстов литературного плана, происходящих из Вюнсдорфского лагеря. Остальные тексты, а их ещё немало, в общем могут быть отнесены к одной из приведённых тем[350]. Как видим, военнопленные в записях и в своём творчестве стараются не опускать голову — хотя мотив плена, оторванности от Родины и родных для них очень важен и актуален — причём в татарских фольклорных текстах гипербола, преувеличение играют заметную роль. Если уж звучит в тексте горечь утраты Родины, то она ещё дополнительно, усиленно окрашивается в беспросветные, безнадёжные цвета. И тем не менее военнопленные всё равно надеются на хорошее будущее и скорое возвращение. И в этом будущем они задумываются и о судьбе своей нации, её месте в России, о правильном воспитании своих детей — это, бесспорно, можно считать признаком осознания ими собственной ответственности и определённого, насколько это возможно в условиях плена, оптимизма.

Мусульманские военнопленные как объект изучения для немецких учёных

Плен и военнопленные — составная часть любой войны, будь то большая или малая. Отношение к военнопленным в военных конфликтах было в мировой истории самым различным — примеров этого можно привести предостаточно. Но, пожалуй, только в годы Первой мировой войны, только в Германии и только мусульманским военнопленным было оказано столь широкое и разнообразное внимание со стороны учёного мира.

Конечно, в первую очередь многих немцев привлекала «экзотическая внешность» военнопленных — особенно выходцев из Северной и Центральной Африки или Индии. Даже художники были вдохновлены возможностью запечатлеть на полотне непривычный облик чужестранцев — известный в то время немецкий художник Ханс Лоошен летом 1916 г. создал целую серию портретов африканских военнопленных. Некоторые из этих работ хранятся в настоящее время в Германском историческом музее (портреты Ониса Гем Махмуда и Амана Бен Хади).

Сохранились и литографические портреты некоторых татарских военнопленных, в настоящее время находящиеся в фондах Института Лео Бека (Leo Baeck Institute) в Нью-Йорке: это Ахмет Хисматуллин из Оренбурга, Хайрулла Нугманов (32 года, из Уфимской губернии, 12-й астраханский полк), Афзалутдин Салахутдинов (19 лет, из д. Бурундуки Казанской губернии, 4-й сибирский стрелковый полк), Гильмутдин Фигалдинов (?) (имя искажено в описании) (22 года, из Казанской губернии, 22-й пехотный полк), Хайретдин Сайфутдинов (32 года, из Уфимской губернии, 307-й сибирский пехотный полк), Мугаллим Саитгалиев (29 лет, из Уфимской губернии, 38-й пехотный полк). Все эти портреты были выполнены в 1916 г. художником Херманном Штруком (Хаим Арон бен Давид) (1876–1944). В лагерях он сотрудничал с известным антропологом, этнологом и археологом Феликсом фон Лушаном (1854–1924)[351], с которым они опубликовали в 1917 г. 100 портретов военнопленных[352].

Одним из направлений «изучения» военнопленных стала фиксация их внешности и одежды на фото— и киноплёнке.

Самой примечательной и важнейшей фигурой в организации фотосъёмок в пропагандистских лагерях был, бесспорно, О. Штиль (1860–1940). Он был дипломированным и востребованным архитектором, с 1905 г. профессором Высшей технической школы в Берлине. До начала войны О. Штиль принимал участие в реализации десятков строительных и архитектурных проектов, преимущественно в Берлине, много публиковался. Его публикации в основном были посвящены истории европейской и немецкой архитектуры. Одновременно он увлекался фотографией — большинство его публикаций сопровождалось весьма качественными фотографиями собственного изготовления.

В конце 1914 г. уже немолодой профессор изъявил желание поступить на военную службу и, получив вскоре чин обер-лейтенанта, был прикреплён к комендатуре Вайнбергского лагеря, которая как раз нуждалась в офицере со знаниями архитектуры и строительства. В середине 1916 г. он был произведён в капитаны, и с июня 1917 г. выполнял обязанности заместителя коменданта Лагеря Полумесяца. Интересно отметить, что в лагерях он контролировал столярные мастерские, о которых мы говорили выше, где именно по его проектам изготавливались указатели для городских улиц. По его же проекту был сделан памятный обелиск, установленный в память погибших в плену татарских военнопленных на кладбище в Церенсдорфе (о нём будет рассказано ниже)[353]. О. Штиль отметился в апреле 1917 г. и как руководитель последней транспортировки в Турцию так называемых «джихадистов» — военнопленных, изъявивших желание непосредственно принять

Именно в лагерях О. Штиль как представитель лагерного руководства получил прекрасную возможность для фотографирования самых разных сюжетов, связанных с жизнью военнопленных. Но более всего его интересовала портретная съёмка. В качестве «моделей» он выбирал военнопленных с самой колоритной, запоминающейся, экзотичной внешностью. В результате возникли два альбома, один из которых состоит полностью из портретных фотографий. Нескольким военнопленным «повезло» оказаться в числе попавших под объектив О. Штиля.

Это военнопленные, место рождения которых не указано: Гариф Гареев, Хайрельислам Нургалиев, Хамидулла Фарваширов (?) (имя искажено в описании), а также уроженцы: Казанской губернии — Хайретдин Мухаммадиев; Оренбургской губернии — Рамазан Байрамгалиев, Кудабай Казакбаев, Хаирбашар Рахимов, Сибгат Швипов (?); Пермской губернии — Хайрулла Ахматзарин, Абдул-Вахаб Мавлютов (солдат 56-го пехотного полка), Амин Рахимов, Абдрахман Хайретдинов; Тобольской губернии — Хисматулла Юнусов; Уфимской губернии — Хасанвали Арсланов, Фалахмет (?) Кадыров, Зайдулла Сибгатуллин, Ахмат Хакимджанов (указана деревня «Водняк», идентификация её затруднена). Кроме того, есть и фотография некоего Абдуллы из Самарканда, а также марийского военнопленного Шуматие (?) Мурад-Бей из Уфимской губернии (марийских военнопленных в Вайнбергском лагере мы упоминали выше).

Кроме военнопленных, имена и фамилии которых вполне можно идентифицировать, есть и фотографии О. Штиля. Отмечается, что это портреты татарских военнопленных, имена которых искажены до неузнаваемости, например, снимки татарских военнопленных «Джурафа Набрахатара» из Казанской губернии или «Одфурна» из Уфимской губернии[354].

Характеризуя фотографическое творчество О. Штиля, М. Каляйс совершенно справедливо замечает, что «альбомы не содержат фотографий, которые поставили бы на передний план визуальную характеристику лагеря военнопленных — они более передают впечатление о возможностях передвижения или развития военнопленных {…} о религиозной и культурной свободе»[355].

Известно, что в пропагандистских лагерях работали и кинодокументалисты. Здесь были сняты три коротких документальных фильма, скорее даже сюжета: «Празднование байрама в мусульманском лагере военнопленных (Лагерь Полумесяца и Вайнбергский лагерь) в Вюнсдорфе под Цоссеном», «Празднование байрама в мусульманском лагере военнопленных Вайнберг», «Картины из жизни мусульманских военнопленных Лагеря Полумесяца в Вюнсдорфе под Цоссеном»[356].

Одному из авторов этих строк удалось увидеть некоторые фрагменты других записей, например, об изготовлении учёными-антропологами гипсовых копий голов военнопленных, о традиционных танцах или совершении намаза представителями кавказских народов (правда, эти съёмки не имеют отношения к двум представляемым пропагандистским лагерям и даже к Германии)[357].

Когда были созданы пропагандистские лагеря, к тому же совсем близко от столицы, то для немецких учёных, в первую очередь гуманитариев, представилась замечательная возможность для изучения многих сторон жизни представителей мусульманского мира. Причём, возможность, которая не всегда имелась в мирное время: не надо было организовывать дорогостоящие и, нередко, рискованные путешествия, например, в Северную Африку, Индию или Среднее Поволжье, чтобы познакомиться с бытом, обычаями, языком, духовной культурой многих и многих малознакомых даже для учёных народов. Достаточно было получить соответствующее разрешение на посещение лагерей, совершить вполне комфортное путешествие на поезде из Берлина до Цоссена, занимавшее не более часа времени, и целенаправленно и спокойно пообщаться с самыми «экзотическими» пленными. Исследователи, понятно, не могли упустить такой возможности.

В годы войны многие немецкие учёные проводили «полевые» исследования в лагерях, результатом чего стали публикации статей и монографий. Так что трагедия плена, как это ни странно, в какой-то степени дала толчок развитию гуманитарной науки в Германии, появлению в целом не имеющих аналогов исследований в правоведении, этнографии, фольклористике, антропологии. Понятно, что большинство из этих исследований в условиях войны не могло не быть тенденциозным по содержанию, что вызывало соответствующую реакцию даже у официальных инстанций. Так, публикация известного этнолога Лео Фробениуса (1873–1938), организовавшего ещё до войны несколько больших экспедиций в Центральную Африку, «Цирк народностей наших врагов» (1916) вызвала неприятие в Министерстве иностранных дел, поскольку в ней очень негативно были представлены не только чернокожие африканцы, но и арабские народы[358]. Это в понимании чиновников не способствовало успеху пропагандистских усилий Германии в отношении мусульманского мира.

Кроме Л. Фробениуса в пропагандистских лагерях проводили сбор материалов для своих научных исследований правоведы Эрнст Убах, Эрнст Раков, антрополог Эгон фон Айкштедт[359]. Особо активно работали музыковеды и фольклористы, которые проявили большое внимание по отношению и к татарским военнопленным, о чём хотелось бы рассказать особо.

Несколько слов о непосредственных участниках «проекта».

В 1915 г. Прусская фонографическая комиссия пригласила к тому времени уже достаточно опытного и известного языковеда Вильгельма Дёгена (1877–1967) в качестве «комиссара» для работы в лагерях по сбору речи, образцов музыки и языка различных народов. С 1916 г. он руководил звуковым отделением Государственной библиотеки в Берлине, а в апреле 1920 г. стал основателем Звукового архива, существующего до настоящего времени[360]. Результатом деятельности В. Дёгена стали, во-первых, сотни записанных грампластинок с образцами речи, фольклорных текстов, песнями, музыкой 215 различных народностей, сохранившихся до сегодняшнего дня; во-вторых, два сборника под его редакцией, подготовленных при участии других учёных и посвящённые различным народам мира[361]. Один из них имеет красноречивый подзаголовок «Новая этнография», подчёркивающий действительную уникальность собранного издателями материала.

Если результаты работы В. Дёгена записывались на граммофонные пластинки (в общей сложности их 1651), то исследования в лагерях музыковеда Георга Шюнеманна (1884–1945) привели к появлению 1022 так называемых «цилиндров Эдисона» (восковые цилиндры, которые использовались на фонографе изобретателя звукозаписи Томаса Эдисона)[362].

Работа профессора-музыковеда Г. Шюнеманна[363]была организована несколько иначе, чем у В. Дёгена. Во-первых, в силу своей научной специализации он записывал исключительно образцы музыки (в основном, песни); во-вторых, он работал не только в пропагандистских лагерях под Берлином, но и в других лагерях (например, образцы татарской музыки записывались им ещё в 8 лагерях военнопленных).

Выше уже упоминался профессор Г. Вайль, который также активно работал в пропагандистских лагерях с татарскими военнопленными, совершенствуя своё знание татарского языка. Результатом этой работы стали довольно любопытные и важные публикации.

В. Дёген как представитель Фонографической комиссии должен был опираться на квалифицированных специалистов со знанием соответствующих языков. Г. Вайль к началу Первой мировой войны был уже достаточно опытным и квалифицированным тюркологом, так что его участие в работе с татарскими военнопленными было не случайным.

Сборник «Татарские тексты», изданный в Берлине в 1930 г., в который вошли тексты 43 звуковых пластинок, даёт примерное представление о том, как учёные организовали этот процесс. Сам Г. Вайль в предисловии отмечал, что «из множества текстов, записанных мной у татар-военнопленных лагеря Вюнсдорф, в этой книге опубликована только та часть, которая позже была фонографически записана на пластинках»[364].

Все записанные тексты обязательно сопровождались дополнительной документацией. Основную информацию об

Как видим, вопросник для анкет был составлен с упоминанием важнейших подробностей об исполнителях. Однако, к сожалению, в большинстве случаев В. Дёген и его помощники формально подходили к полному заполнению всех пунктов — более или менее точно приводилась справочная информация о звукозаписи. Порой не упоминалось даже имя военнопленного, не говоря уж об его персональных данных. Есть запись, в которой исполнителем выступал военнопленный «Шерифф», прочих данных о нём нет, анкета не заполнена. Если, например, песню исполнял хор, то отмечалось только «один запевала и восемь человек в хоре».

Кроме анкеты, каждая фонограмма сопровождалась письменным фонетическим текстом, текстом оригинала арабскими буквами, переводом на немецкий язык, примечаниями. Эта информативная часть заполнялась уже Г. Вайлем.

В фондах Звукового архива сохранилось на сегодняшний день 45 пластинок с записями мусульманских военнопленных[365]. Из них 43 включены в сборник «Татарские тексты». На некоторых пластинках записано по несколько песен, рассказов, десятки отдельных слов, поэтому собственно образцов литературного или песенного творчества сохранилось больше — 45.

Исполнителями песен и литературных текстов выступали в основном военнопленные Вайнбергского лагеря. Но 4 пластинки записаны в лагере Пуххайм, 3 — в лагере Мерзебург. В опубликованном сборнике «Татарские тексты» Г. Вайль хотя и привёл данные о происхождении, образовании, возрасте некоторых исполнителей, но по непонятным причинам не назвал их имён. Как бы восполняя этот пробел, назовём военнопленных, голоса которых увековечены на пластинках из Звукового архива. Имена приведём именно в транскрипции В. Дёгена, т. е. так, как они записаны в анкетах. География исполнителей, надо сказать, довольно обширна — они представляют разные регионы Российской империи — Поволжье, Приуралье, Сибирь. О некоторых из них есть более или менее подробно заполненные анкеты. Названия песен даны Г. Вайлем и приведены по сборнику «Татарские тексты».

Кашшафеддин Феридеддинов, 1889 г. р., уроженец д. Кульшарипово Бугульминского уезда Самарской губернии (ныне в Альметьевском районе Республики Татарстан): песня «Зиляйлюк» (пластинка РК 622).

Братья Шарифулла и Каримулла Утяшовы, 1888-го и 1892 г. р., уроженцы д. Каргалы Белебеевского уезда Уфимской губернии; песни: «Прощание», «Тоска по родине», «Ханская мечеть» (пластинки РК 623–624, 1243).

Нурмухаммед Хисамеддин, 1885 г. р., уроженец д. Кызылбаево (ныне в Тобольском районе Тюменской области); песни: «Одиночество на чужбине», «Призыв татар к изменениям», сольная песня без названия, татарские пословицы, рассказ о наречении имени у татар, чтение суры из Корана (пластинки РК 625–629).

Керим Мухаммедов, 1892 г. р., уроженец д. Чембилей Курмышского уезда Симбирской губернии (ныне в Краснооктябрьском районе Нижегородской области); застольная песня, песня без названия, перечисление названий дней недели и чисел по-татарски (РК 631, 633, 634).

Ибрахим Халимов, 1891 г. р., уроженец д. Конь Лаишевского уезда Казанской губернии (ныне в Пестречинском районе Республики Татарстан); отличился не исполнением песен, а декламацией текстов — рассказ о жизни Габдуллы Тукая, примеры отдельных слов, цифр, склонения по-татарски (РК 1245–1247).

Хайрелислам Бедреддин углы, 1878 г. р., уроженец д. Кунашак Шадринского уезда Пермской губернии (ныне районный центр в Челябинской области); продекламировал два текста — о незнании языков и о мыши, попавшей в молоко, а также отдельные слова и цифры (РК 1249–1250). В его анкетах и записях внимание привлекают некоторые этнолингвистические нюансы. Свою национальность он определил как «татарин», хотя родной язык витиевато назвал как «татарско-башкирский». В первой анкете отмечено, что декламация сделана «татарином на башкирском языке». Во второй к сказанному сделано уточнение — «исполнено на диалекте башкир». Если же послушать сами записи на пластинках, то фактически только рассказ о мыши (РК 1250) звучит на башкирском языке, все остальные тексты и слова продекламированы на татарском.

Шерефеддин Хиясов, 1893 г. р., уроженец д. Новые Тинчали Буинского уезда Симбирской губернии (ныне в Буинском районе Республики Татарстан). Несмотря на свою молодость, он довольно обстоятельно рассказал о татарском национальном празднике Сабантуй, историю о воре, забравшемся в яблоневый сад, об отдельных суевериях, привёл пословицы и отдельные слова (РК 1251–1252). И здесь содержание анкеты отличается своеобразием: свою национальность Ш. Хиясов определил как «мишар», хотя родным языком назвал татарский. Кстати говоря, точно так же поступил при заполнении анкеты и односельчанин Ш. Хиясова Афзаледдин Джелаледдинов (1885 г. р.), который привёл в пример 38 пословиц, рассказал истории об искусном обманщике и продавце горшков (РК 1307–1308).

Среди исполнителей названы также Юсуф Ибрагимов, 1894 г. р., уроженец д. Дюсметьево Оренбургской губернии; рассказ о жизни казахов (РК-1253-1254); Хакимджан Ахтямов, 1891 г. р., уроженец г. Семипалатинска; длинный рассказ о дружбе мужика и медведя (РК 1309); Мухаммадрахим Шахимуратов, 1885 г. р., уроженец д. Биликтуй Иркутской губернии; рассказ о погребальном обряде татар (РК 1310); Шихабеддин Гимадеддинов, 1887 г. р., уроженец д. Хан Урдасы Черноярского уезда Астраханской губернии; спел и рассказал текст песни о любви (РК 1311); Менгли Али Мухаммадьяров, 1884 г. р., уроженец д. Сулейманово Бугульминского уезда Самарской губернии; пословицы и загадки (РК 1312); Абдулсабир Хамитов, 1886 г. р. уроженец Кустаная; песня о любви (РК 1312); Исламгул Хамзин, 25 лет, уроженец д. Преображенский завод Орского уезда Оренбургской губернии (ныне с. Зилаир Республики Башкортстан); последний исполнитель из Мерзебургского лагеря определён как башкир, его родной язык как башкирский, отмечено, что он исполняет несколько башкирских песен, хотя язык исполнения является однозначно татарским (РК 1454).

Анкеты в лагере Пуххайм в отличие от Вайнбергского лагеря заполнялись на пишущей машинке, а настоящей «звездой» здесь был военнопленный Шахи Султан Валиахметов, 42 года, уроженец д. Каракучук Белебеевского

Собрания текстов, песен, музыкальных образцов, сделанные немецкими исследователями во время Первой мировой войны являются уникальным памятником той эпохи. Они показывают, что даже в трагических условиях — во время войны или плена — люди остаются людьми; одни поют песни, рассказывают весёлые или поучительные истории, а другие при этом внимательно и с интересом всматриваются в незнакомый для них до того времени мир, подчёркивая его многообразие и пестроту. Мы же сегодня можем с благодарностью вспоминать тех немецких исследователей, которые сохранили, в определённой степени систематизировали и, главное, дали нам возможность по истечении 100 лет вновь услышать живой голос периода Первой мировой войны.

Г. Вайль, который, как мы видим, внёс свой вклад в изучение татарского языка и после войны не потерял интереса к этой тематике. И, по-видимому, вовсе не случайно именно он написал статью о татарах в сборнике «Среди чужих народов», подготовленную под редакцией В. Дёгена[366]. Хотелось бы подробнее остановиться на этой публикации, которая, с одной стороны, является одной из первых обобщающих публикаций о татарах России на немецком языке вообще, с другой, явственно передаёт те представления и стереотипы, которые имели место в европейской науке и повседневности того времени.

Учёный отмечает, что этноним «татары» в Европе до сих пор употребляется в негативном смысле, татар многие представляют как «выходцев из ада», варваров и дикарей. Правда, наука такого подхода не разделяет, поэтому в своём материале Г. Вайль и стремится внести ясность в эту ситуацию с этнонимом. Он достаточно чётко определяет, что для одних авторов определение «татары» в самом широком смысле означает все тюркские племена и народы Внутренней Азии, другие определяют его как нечто отличное от «османских турок» — все тюркоязычные племена, живущие вне пределов Османской империи; третьи же понимают этот этноним в узком смысле — как определение тюркоязычных народов Поволжья, Приуралья, Сибири. Автор сразу предупреждает, что именно в этом смысле он сам употребляет этот этноним в своей статье, имея в виду татар, оказавшихся в германском плену.

Далее в статье даётся достаточно детальный исторический экскурс о происхождении татарского народа и их ранней истории. Причём чувствуется знание Г. Вайлем и литературы, и некоторых источников по древнейшей истории тюркских народов вообще. Говоря о принятии ислама тюркскими народами, он отмечает: «В то время на Средней Волге, на родине многих из наших нынешних татарских военнопленных, на страже против Севера стояло сильное мусульманско-татарское государство булгар, являя собой самый западный передовой пост мусульманской культуры, и оно образовало значительный торговый пункт, посредник между Востоком и Западом, между мусульманскими государствами и североевропейскими народами». Также высоко оценивал Г. Вайль и экономическое и политическое могущество «татарской империи» Золотой Орды, в которой перемешались самые разные тюркоязычные племена.

В статье подчёркивается, что поворотным моментом в истории татар стало завоевание Казанского, Астраханского и Сибирского ханств Московским государством, причём «покорение татарского мира имело для русских всемирно историческое значение, знаком этого стало добавление московским царём имени казанского хана в свой официальный титул».

Затем Г. Вайль переходит к характеристике антропологических типов татар, подчёркивая, что «многие посетители лагеря военнопленных удивляются и спрашивают, почему татарские военнопленные выглядят не единообразно — почему некоторые из них имеют явственные монгольские черты, а другие выглядят совсем как европейцы». И на эти вопросы автор даёт вполне квалифицированные ответы, считая что эта «загадка» имеет довольно лёгкое решение. Объяснение этого разнообразия он видит в постоянном движении, смешивании рас и языков в приграничной русско-азиатской зоне, так что практически невозможно отнесение татар к той или иной антропологической группе.

В статье даётся также достаточно подробная информация о татарах, проживающих в Российской империи, т. е. собственно об этнографических группах татар (тептярях, мишарях, польско-литовских татарах), а также о тюркоязычных народах (башкирах, крымских татарах, кавказских народах).

Вайль отмечал, что огромную роль в повседневной жизни татарского населения играет ислам и приводит сведения о положении мусульманской религии в России в XIX — нач. XX в.

В высшей степени уважительно учёный отзывается о некоторых национальных чертах татарского народа: «Татар отличает особое прилежание и целеустремлённая энергия. Самые жестокие преследования не укротили, а, наоборот, укрепили их волю {…} Их пословицы убеждают нас в том, что мы имеем дело не с ориенталами, а с целеустремлёнными европейцами. Думая о том, чтобы их труд принёс пользу, и они смогли привезти на родину новые методы, небольшая и всё же заметная группа военнопленных осталась в Германии, где их можно найти как прилежных воспитанников университетов и школ, фабрик и мастерских, и они своей верностью радуют своих собратьев в Татарстане».

Очень любопытна и характеристика ислама у татар: «Точно так же как и люди в большой степени ориентированы на Запад, так и татарский ислам имеет свои, отличные от других стран нюансы. Совершенно несправедливо, что история и прежде всего содержание, склад этого северного ислама обделён вниманием». Напомнив некоторые основные события из истории российского ислама, Г. Вайль особо подчёркивает, что «внутри русского ислама татары являются лидерами в культурной жизни и носителями идеи религиозного обновления, вместе с которым они надеются и на национальное возрождение». При этом особо отмечается роль в религиозном обновлении таких личностей как Г. Курсави, Ш. Марджани, И. Гаспринский, М. Бигиев.

По мнению немецкого учёного, язык и литература в полной мере отражают национальные идеи и цели, и в конце своей статьи обращает внимание на изменение татарского языка в нач. ХХ в., достижения татарской литературы, использование лучших образцов языка и литературы в системе образования.

Таким образом, материал Г. Вайля о татарах представляет собой ёмкий, достаточно взвешенный и обоснованный взгляд европейского учёного на татарский мир, который по многим позициям пересматривает стереотипы, бытовавшие не только среди рядовых европейских обывателей, но и влиявшие на научное знание о татарском народе. На наш взгляд, это одна из первых в европейской науке попыток представить роль и место татар в европейской истории и культуре, написанная человеком, который о татарах знал не понаслышке, общался с татарскими военнопленными на протяжении нескольких лет и явно им симпатизировал.

По-видимому, уже по ходу войны любознательность учёного, его стремление познать что-то новое привели его к идее преподавания татарского языка в Берлинском университете.

30 ноября 1917 г. директор Семинара по восточным языкам Берлинского университета Э. Захау дал указание библиотекарю доктору Вайлю начать преподавание татарского языка с начала летнего семестра 1918 г. (т. е. с 1 апреля), что

С весны 1922 г. количество часов преподавания татарского языка в Берлинском университете было сокращено с трёх до полутора часов в неделю, а через два года, 2 февраля 1924 г., Г. Вайль вообще уведомил директора СВЯ, что он более не нуждается в помощи Б. Кемаледдина. 1 апреля 1924 г. Б. Кемаледдин ушёл из университета[369]. Что интересно: по-видимому, увлечённый работой, он всё же «выразил желание работать без компенсации, оказывать помощь в преподавании татарского языка», что, понятно, «тепло приветствовалось» руководством. Однако этого «запала» ему хватило примерно на год — в феврале 1925 г. Б. Кемаледдин вышел в отпуск и уехал в Ташкент, и дальнейшая его судьба неизвестна.

Татарский язык в Берлинском университете, конечно, являлся «экзотическим» предметом. Поэтому его преподавание обычно сводилось к двум занятиям в неделю — это были занятия по грамматике и практическому чтению текстов, которые обычно проводил сам Г. Вайль (в зимнем семестре 1918–1919 гг., например, по вторникам и четвергам с 16.00 до 17.30). Студенты не особо проявляли интерес к занятиям — в зимний семестр 1920–1921 гг. уроки по татарскому языку посещали 6 человек (для сравнения можно привести цифры по другим языкам — грузинский — 8, персидский — 6, арабский — 22, китайский — 32, японский — 15, турецкий — 19, африканские языки — 3 студента)[370].

В той или иной степени татарский язык в Берлинском университете преподавали до начала 1930-х гг. (во всяком случае Г. Вайль до сентября 1931 г. имел титул и получал зарплату в качестве профессора татарского языка). 1 октября 1931 г. он перешёл на работу во Франкфуртский университет[371].

Так завершилась эта довольно-таки любопытная страничка истории, которая во многом была связана с работой профессора Г. Вайля с мусульманскими военнопленными в годы Первой мировой войны.

Вюнсдорфская мечеть — центр религиозной жизни военнопленных мусульман

Строительство мечети для военнопленных в двух пропагандистских лагерях стало зримым свидетельством «дружеского» отношения германской стороны к мусульманам.

Немецкий посол в Турции Х. фон Вангенхайм, который в конце августа 1914 г. впервые внёс в МИД Германии предложение об особом обращении с пленными мусульманами, ещё не предлагал каких-либо конкретных мер для предоставления им возможности исполнения религиозных обязанностей. За осуществление этой идеи взялся М. фон Оппенхайм, предложивший в своём меморандуме «Использование мусульманских военнопленных» от 2 октября 1914 г. построить небольшую мечеть из недорогого материала и создать условия для исполнения религиозных обязательств (омовений), а также назначить священнослужителя. На должность последнего фон Оппенхайм представил имама турецкого посольства в Берлине Шюкри-бея[372]. Сообщение фон Вангенхайма о желании «шейх-уль-ислама соорудить мечеть для мусульманских военнопленных в Германии» пришло из Стамбула в МИД Германии только 10 декабря[373].

Именно в декабре 1914 г. германская сторона развернула достаточно интенсивную подготовительную работу по строительству мечети. 14 декабря МИД просил своё посольство в Турции сообщить шейх-уль-исламу, что «концентрация мусульманских военнопленных началась» и ведутся соответствующие переговоры о возведении мечети. 19 декабря последовала информация, что в ставке согласны со строительством мечети в лагере мусульманских военнопленных, и курировать все вопросы будет руководитель Политического сектора Генерального штаба капитан Р. Надольны, который должен был договориться с Военным министерством и сообщить об этом решении в Министерство культуры и МИД[374]. Любопытно, что Р. Надольны уже тогда размышлял о будущей, послевоенной судьбе ещё не возведённой мечети: «Не будем брать в расчёт то, останется ли мечеть на прежнем месте, будет ли она использоваться в религиозных целях, во всяком случае она надолго сохранит свою ценность в качестве памятника настоящей войны»[375]. Капитан, однако, оказался плохим провидцем… Но об этом чуть ниже.

7 января 1915 г. Р. Надольны доложил в МИД, что строительство нового лагеря для мусульманских пленных (Лагерь Полумесяца) идёт, и уже разрабатывается проект будущей мечети. М. фон Оппенхайм тогда же выдвинул предложение «построить несколько отдельных мечетей для французских, российских и индийских мусульман», вообще посчитав, что «строительство общей мечети, которой будут пользоваться одновременно все французские или российские мусульмане, исключено»[376]. Но, в конце концов, решено было соорудить одну мечеть — во дворе Лагеря Полумесяца, «имея в виду её временный характер, по возможности в простой форме из древесины»[377].

Общая стоимость проекта оценивалась в итоге в 45 тыс. марок[378]. Далее последовало ходатайство в Военное министерство, которое 18 марта 1915 г. представило проект правительственного архитектора Э. Рихтера, впоследствии несколько переделанный А. Шульце. Официальное разрешение на постройку мечети было дано 3 февраля[379]. 27 марта Надольны представил в МИД проект мечети вместе с ходатайством к кайзеру, где излагал просьбу разрешить принять затраты по строительству мечети (45 тыс. марок) на счёт имперского резервного фонда[380]. 10 апреля смета о расходах и проект мечети были отправлены в имперское казначейство с ходатайством о разрешении финансирования строительства мечети из имперского резервного фонда, что должно было создать хорошие условия для ведения активной агитации среди военнопленных[381]. Однако в ответе государственного секретаря Карла Хельффериха сообщалось о том, что финансирование строительства мечети, равно как и других сооружений для цоссенских лагерей, должно осуществляться за счёт чрезвычайного фонда, находящегося в распоряжении военной администрации[382]. В результате строительство мечети финансировалось из военного бюджета.

Мечеть в Лагере Полумесяца была выстроена шарлоттенбургской фирмой «Штибиц и Кёпхен» всего за пять недель[383]. Внешний вид мечети, молельного зала сохранились на фотографиях, некоторые из которых опубликованы в книге М. Каляйс[384]. Вот как описывал их один из авторов проекта Шульце: «В середине переднего двора расположен бассейн с проточной водой. Собственно молельное здание состоит из купольного зала с внутренним диаметром около 12 метров и входом шириной в 3 метра. В основе купола — правильный шестнадцатиугольник, освещается он через окна сравнительно небольших размеров, которые расположены высоко и в базиликальном

Открытие мечети планировалось к началу мусульманского священного месяца Рамазан в 1915 г. (т. е. к 13 июля). К 6 июля Генеральным штабом и МИД был подготовлен подробный меморандум о проведении праздничных мероприятий. Было решено начать торжество за один час перед дневной молитвой, т. е. в 12 часов; предполагалось, что участвующие в торжестве мусульмане и приглашённые христиане встанут по обе стороны входа в мечеть, а «собственная община», т. е. военнопленные Лагеря Полумесяца, главным образом состоявшие из североафриканцев, — напротив входа в мечеть. На торжество освящения мечети планировалось пригласить делегацию из татарского лагеря, чтобы они могли рассказать в своём лагере о прошедшем празднике. Начало торжества представлялось примерно так: представитель немецкого правительства обращается с короткой речью к собравшимся и вручает ключ от мечети имаму-шейху Мухаммаду аль-Хидр Хусаину. В то же время имаму несут традиционную одежду мусульманского священнослужителя — джуббу, и Коран, который он должен положить в специальную нишу. Организаторы считали, что книга должна быть рукописной, и решили послать телеграмму мюнхенскому антиквару Розенталю: «Просим немедленно выслать на выбор рукописный Коран, стоимостью до 200 марок». Но впоследствии разрешено было истратить на покупку Корана, джуббы и посоха для имама всего лишь 150 марок. После выступления турецкого посла от имени халифа, предполагалось завершить торжество короткой благодарственной речью одного из военнопленных, который затем перед входом в мечеть совершит обряд жертвоприношения. Потом могло осуществляться обычное богослужение в мечети. Так как угощение христианских гостей не должно было происходить перед глазами постящихся мусульман, предусматривалось организовать его отдельно, чтобы военнопленные этого не заметили[386].

Торжественное открытие мечети состоялось, как и планировалось, 13 июля 1915 г., в первый день мусульманского месяца Рамазан[387]. По этому случаю в Лагерь Полумесяца были приглашены герцог Эрнст Гюнтер фон Шлезвиг-Хольштайн, турецкий посол в Германии Махмуд Мухтар-паша с советником посольства Менемлизаде Эдгем-беем, а также военный атташе — старший лейтенант Джемаль-бей, инспектор лагерей для военнопленных генерал фон Штрубберг, генерал Шнайдер, официальные лица из Генерального штаба, Военного министерства, МИД и других германских учреждений. Участниками торжества были и мусульманские студенты, обучавшиеся в Германии; из других лагерей прибыли делегации татарских военнопленных: «Солнечный день и пестрота разных национальных костюмов, в которые были одеты военнопленные, сливались в невиданную гармонию цветов. Посетители говорили, что вряд ли они в жизни ещё раз смогут увидеть представителей стольких разных народов и племён, собравшихся вместе {…} Тут были и марокканцы, и тунисцы, и индусы, и татары, прикомандированные сюда из других лагерей, чтобы принять участие в этом торжестве», — так описала газета «Эль-Джихад» начало церемонии освящения Вюнсдорфской мечети.

Открытие мечети стало важным событием, которое должно было доказать особое отношение Германии к исламу и мусульманам, распространить представление, что обитатели лагеря являются не пленными, а скорее гостями. С проповедью примерно такого содержания обратился к пленным Лагеря Полумесяца и гостям тунисский учёный Мухаммад аль-Хидр Хусаин, назначенный имамом мечети: «Германия питает самое искреннее чувство дружбы к мусульманскому миру, которое она выражает в том, что заботится о материальном прогрессе мусульман и об умственном усовершенствовании их, и с почтительным вниманием относится к религиозной жизни ислама. Доказательством последнего является выстроенная здесь мечеть, за которую будем благодарить Германию». Текст этой проповеди был опубликован в газете «Эль-Джихад» от 12 августа 1915 г. и распространялся в виде листовок на фронтах мировой войны[388]. Желаемую со стороны инициаторов пропаганды реакцию пленных на это событие выражала статья «К открытию мечети в Германии», опубликованная в газете «Эль-Джихад» под псевдонимом «Мусульманин»: «Без сомнения, открытие мечети является сильнейшим доказательством симпатии, питаемой германским правительством по отношению к исламу! {…} Мы обязаны вечно питать чувство благодарности к Его Величеству (германскому императору. —И. Г., Л. Г.), помня слова Пророка: „Кто не благодарит людей, того не благодарит Бог“ {…} Я поздравляю вас, собратья-мусульмане, с открытием мечети, в которой я вижу знак долговечной дружбы между исламом и Германским народом, ручающимся за новый прогресс мусульманских стран — я со своей стороны спешу в этих же строках преподнести Германскому народу свою бесконечную благодарность!»[389].

Мечеть, которая должна была символизировать дружественное отношение Германии к мусульманам и служить средством воздействия на мусульманские массы[390], стала центром религиозной жизни военнопленных. Каждую пятницу в мечети проводились богослужения и проповеди, здесь были организованы уроки по религии, проходили все большие мусульманские праздники, здесь же осуществляли погребальный обряд[391]. Мечеть была рассчитана на 400 человек, и в любое время суток она была в распоряжении военнопленных. Из-за недостатка мест, пятничные богослужения с сентября 1915 г. проводились на площади перед мечетью. Во время поста в месяц Рамазан (13 июля — 11 августа) 1915 г., когда в Вайнбергском лагере ещё не было собственного молельного дома, военнопленным мусульманам этого лагеря было разрешено пользоваться Вюнсдорфской мечетью в определённое время (три дня в неделю с 13 до 17 часов)[392]. Сотрудник СИпВ Х. Козак посчитал необходимым соружение в Вайнбергском лагере помещения для богослужения и небольшой башенки, с которой муэдзин мог бы призывать мусульман к молитве[393]. К празднику Рамазан-байрам, который состоялся 12 августа 1915 г., в Вайнбергском лагере был сооружён деревянный минарет[394]. По данным коменданта, в богослужениях в Вайнбергском лагере регулярно участвовало приблизительно треть военнопленных, т. е. 3000–4000 человек. В начале октября в лагере началось сооружение молельного зала с объединением 2 палаточных помещений[395]. Работу полностью выполняли сами военнопленные, и к Курбан-байраму, который состоялся 20 октября 1915 г., молельный зал, где одновременно могли молиться 3000 человек, был готов[396].

После реконструкции Лагеря Полумесяца, где к 1 апреля 1918 г. находилось 899 военнопленных, мечеть осталась на территории Вайнбергского лагеря, а для проведения богослужения в Лагере Полумесяца был приспособлен один барак, где каждую пятницу

Хотя Вюнсдорфская мечеть была построена только для временного использования «из недорогой древесины», она использовалась и после войны. После репатриации военнопленных, последними из которых были российские мусульмане, и официального закрытия лагеря 1 мая 1922 г. здесь оставались жить почти 90 человек — члены созданного Г. Идриси ещё в апреле 1918 г. «Общества поддержки российско-мусульманских студентов». Они проживали в двух бараках вблизи мечети, некоторые даже с семьями[399]. Часть из них работала на близлежащих промышленных предприятиях, некоторые обучались в Берлинском университете[400]. До окончательного расформирования лагеря там располагалась и техническая школа, содержавшаяся Международным комитетом «Американского объединения христианской молодёжи»[401]. Мечеть использовалась, по крайней мере, для проведения праздников до 1925 года[402]. Хотя в своё время были предложения в случае разборки мечети установить на её месте «скромный памятник в память о мусульманских военнопленных, умерших в плену». Министерство обороны, под управление которого с 1 апреля 1925 г. перешла территория вокруг Вюнсдорфского лагеря, отказало в строительстве памятника. Но тем не менее мечеть, служившая тысячам военнопленных единственной точкой опоры на чужой земле, до сегодняшнего дня напоминает о себе: улица, которая когда-то выходила к площади, где стояла первая мечеть Германии, называется Мечетной.

Кладбище в Церенсдорфе

В немецком плену погибло очень большое количество российских военнопленных — болезни, голод, несчастные случаи, сама атмосфера плена делали своё дело.

В случаях, когда военнопленные умирали в военных лазаретах (для Вайнбергского лагеря это был лазарет в Цоссене), краткая справка об этом обязательно направлялась в МИД. Так, например, 17 апреля 1915 г. лазарет военнопленных в Цоссене сообщал о смерти Ахметлатыфа Ахметзянова, солдата 13-й роты 34-го сибирского егерского полка. Указывалось, что после него остались записная книжка и кошелёк. 30 июня того же года лазарет уведомил о кончине Султана Минисламова, рядового 5-й роты 13-го пехотного полка — после него осталось денег 2 марки[403]. Именно для таких умерших мусульман из двух пропагандистских лагерей неподалёку было найдено последнее место упокоения — кладбище в Церенсдорфе.

Идея создания военного кладбища для мусульман и представителей иных нехристианских религий возникла уже осенью 1914 г. Место для нового кладбища искать не стали, а выбрали уже имеющееся. Поэтому с самого начала особенностью его стала мультиконфессиональность.

Альберт-Халид Зайлер-Хан, который интересовался историей кладбища, однозначно утверждал, что оно являлось мусульманским и приводил следующие цифры: здесь будто бы было захоронено около 2700 солдат: из них 1100 российских мусульман, 700 африканцев, 600 индийцев и др.[404]На поверку оказывается, однако, эти цифры несколько завышены — это подтверждается архивными данными, и кладбище это не являлось чисто мусульманским[405].

По подсчётам Г. Хёппа, которые сделал на основании списков похороненных военнопленных, в Церенсдорфе нашли упокоение 412 российских солдат, 262 выходца из Северной и Центральной Африки, 205 индийцев (в основном мусульмане), 86 французов, два бельгийца, один англичанин и один турок, всего 969 человек[406]. По нашим данным, согласно архивным документам, на Церенсдорфском кладбище нашли свой последний приют 362 татарских солдата российской армии[407].

Первым мусульманином, похороненным на этом кладбище 14 октября 1914 г., был Садыки из Северной Африки. Первым татарским солдатом из российской армии, погребённым в Церенсдофре, стал 20 марта 1915 г. Мударрис Мухамметгиреев. Последнее захоронение татарского солдата случилось 3 ноября 1920 г. — им был Абдулманнаб Абдрашитов[408]. Обратим внимание, что это произошло через два года после окончания Первой мировой войны.

Торжественное открытие памятника в честь погибших татарских военнопленных, сооружённого по проекту вышеупомянутого О. Штиля, состоялось 31 июля 1916 г., в день Рамазан-байрама. Надпись на памятнике, выполненная на немецком и татарском языках, гласит: «Могилы мусульман — казанских татар, которые погибли в плену во время мировой войны при императоре Вильгельме II».

В этот день мусульманские военнопленные из обоих лагерей собрались на Церенсдорфском кладбище, где имам турецкого посольства Шюкри-бей произнёс молитву, затем последовала проповедь одного тунисца на арабском языке, которую Г. Идриси перевёл на татарский. Затем Идриси сам произнёс речь, где, указывая на смерть единоверцев, высказал надежду на долгожданное освобождение ислама от тирании и надежду на великолепное будущее[409].

Средства для установки памятного камня, по-видимому, собирались в виде пожертвований, в том числе и самими военнопленными. Причём даже немецкие руководители лагеря были удивлены, что военнопленные использовали в этих целях деньги, собранные во время спектаклей, поставленных театральной труппой лагеря. Оставшиеся же деньги были израсходованы на приобретение протезов для инвалидов. «Так татары среди чужих проявили заботу друг о друге — это доказательство того, что они способны по возвращении на родину стать самостоятельной нацией и добиться успеха», — так говорилось в одном из лагерных отчётов (от 30 марта 1917 г.)[410]. О том, что пожертвования на установку камня собирались самими военнопленными, свидетельствует и текст стихотворения, уже цитированного нами выше — сбор пожертвований в нём был представлен как исключительно святое дело.

В 1916 г. на каждой из частей кладбища были установлены каменные монументы в память ушедших из жизни в плену военнослужащих из французской, а также британской армии.

Кладбище в Церенсдорфе существовало до начала Второй мировой войны и содержалось мусульманской общиной Берлина в надлежащем порядке[411]. Приведём один красноречивый пример: 22 августа 1937 г. Немецко-мусульманское общество устроило для всех желающих экскурсию на автомобилях «По следам ислама в Берлине и окрестностях». Участники экскурсии почтили память павших мусульман на кладбище в Хазенхайде, посетили затем место лагеря в Вюнсдорфе и солдатское кладбище в Церенсдорфе[412].

Герхард Хёпп приводит факты, что военнопленные Вайнбергского лагеря, особенно те, кто был занят в работах вне лагеря и умирал во время их исполнения, хоронились и на других кладбищах: татарский военнопленный Насретдинов был похоронен 19 декабря 1918 г. на кладбище общины Фальхорст в Бранденбурге между 10 октября и 15 декабря того же года; трое татар были погребены на кладбище в Лёвенбрухе под г. Людвигсфельде. Скончавшийся 16 ноября 1916 г. уроженец Пермской губернии Тухфатулла Махамматуллин был похоронен на кладбище г. Шведта[413].

После окончания Великой Отечественной войны, территория, на которой располагалось Церенсдорфское кладбище, оказалась под контролем советских войск. За ней не было никакого ухода, и она пришла в полное запустение, хотя некоторые намогильные памятники сохранились.

Лишь в 90-е гг. ХХ в., уже после объединения Германии, благодаря усилиям Г. Хёппа, об этом удивительном памятнике времён Первой мировой войны, начали вспоминать снова. Здесь были проведены реставрационные работы, поставлена новая ограда, приведены в порядок могилы и памятники на них[415]. Теперь это кладбище является настоящим мемориалом, напоминающим о попытках использования Германией в период Первой мировой войны мусульманского фактора, чтобы каким-то образом повернуть антиколониальные движения в Европе, Азии и Африке против стран Антанты, тем самым добиться благоприятного для себя исхода войны.

Реконструкция лагерей и репатриация военнопленных по окончании войны

В начале апреля 1917 г. в связи с постепенным переселением индийцев и африканцев из Вюнсдорфа в рабочих командах в Румынию — страну с более мягким климатом[416]— Лагерь Полумесяца почти опустел, и возникла идея переместить туда татар из Вайнбергского лагеря. С таким предложением сотрудник СИпВ Х. Козак обращался к представителю МИД фон Везендонку ещё 11 ноября 1916 г.[417]Число военнопленных, находившихся к этому времени в «татарском лагере» составляло около 2000 человек, остальные были заняты на сельскохозяйственных работах. Документов, свидетельствующих о решении этого вопроса в компетентных инстанциях, не сохранилось. О том, что предложение об объединении двух мусульманских лагерей было выполнено, свидетельствуют следующие факты. В отчёте коменданта Лагеря Полумесяца Варнгольца от 3 апреля 1917 г. сообщается о том, что после отправки очередного транспорта из 238 человек в Румынию, в лагере осталось 467 индийцев и 477 арабов. Здесь отмечалось, что «реконструктивные работы, необходимые для запланированного переселения в этот лагерь татар, уже начались {…} сначала все опустевшие бараки будут отбелены согласно санитарным требованиям»[418].

Вайнбергский лагерь в Цоссене (Kriegsgefangenenlager Weinberge bei Zossen или Weinberglager-Zossen) перестал существовать, в документах далее он приобретает несколько изменённое название — Вайнбергский лагерь в Вюнсдорфе (Weinberglager-Wünsdorf). К 14 июля 1917 г., когда уже все пленные были отправлены из Цоссена в Вюнсдорф, в специально отделённую зону около Лагеря Полумесяца, число военнопленных теперь уже в объединённом Вайнбергском лагере составляло 11 999 человек. Согласно телеграмме Генерального командования от 30 июля 1917 г., с 1 августа оба лагеря стали подчиняться одному коменданту — генерал-майору фон Осфельду. Заместителем коменданта по Вайнбергскому лагерю был назначен майор фон Гронефельд[419].

По мнению Г. Хёппа, репатриация военнопленных мусульман по окончании боевых действий осуществлялась по-разному. При этом российским мусульманам, как считал немецкий исследователь, «повезло» меньше — хотя 3 марта 1918 г. и был заключён Брест-Литовский мир, ставший юридическим обоснованием для репатриации российских военнопленных из Германии, возвращения их на родину это никак не ускорило. Им пришлось ожидать возвращения гораздо дольше, чем их «собратьям» из английской или французской армии, репатриация которых была начата практически сразу же после подписания Компьенского перемирия 11 ноября 1918 г.[420]Однако имеющиеся в нашем распоряжении документы подтверждают, что в реальности не всё происходило именно таким образом.

Вообще репатриация военнопленных — процесс исключительно сложный: когда заканчивается такая масштабная военная кампания, противоборствующие стороны часто испытывают серьёзнейшие организационные и материальные трудности вне зависимости от того, победители это или побеждённые, таким образом, трудно предполагать, что возвращение военнопленных на родину будет протекать предсказуемо гладко и организованно. Не было исключением и окончание Первой мировой войны. Очень красноречивую характеристику процесса репатриации даёт О. С. Нагорная: «Отсутствие двухсторонних договорённостей об условиях репатриации и железнодорожного сообщения через демаркационную линию превратило переход границы в настоящее испытание, выходящее за пределы человеческих возможностей. Персонал немецких поездов высаживал пассажиров за несколько десятков километров до первого советского пограничного пункта. Остаток пути пленные, „подавляющее количество которых были одеты в отрепья и буквально босиком“, вынуждены были в зимнюю стужу проходить пешком. Очутившись, наконец, на долгожданной родной земле, они сталкивались с полным отсутствием организации приёма и размещения и часто с равнодушием полуголодного станционного персонала»[421]. В любом случае, однако, понятно, что военнопленные, несмотря на все возможные тяготы и лишения спешили вернуться на родину.

По нашим данным, мусульманские военнопленные из Вюнсдорфа начали возвращаться домой уже в июле 1918 г., что несколько не совпадает с приведённым выше мнением Г. Хёппа[422]. Судя по документам, их отправляли вначале в так называемый «сборный» лагерь, эту функцию выполнял лагерь Шнайдемюль (ныне — город Пила на территории Польши). Перед отправкой составлялись окончательные списки военнопленных, которые затем передавались советской стороне. Затем уже репатрианты эшелонами направлялись на приграничные железнодорожные станции Молодечно, Барановичи, Вильно и др., где и производился обмен. Списки отправляемых военнопленных составлялись по определённой схеме: отмечались имя, фамилия, чин, подразделение и лагерный номер. В конце списка обязательно содержалась формула, подтверждающая передачу всех перечисленных военнопленных советской стороне, ставились подписи комиссара, ответственного с немецкой стороны, и врача советского военно-санитарного поезда, который и должен был забирать соотечественников. В Федеральном архиве в Берлине отложилось немало подобных списков, среди которых мы можем увидеть и военнопленных из бывших пропагандистских лагерей[423]. Самый ранний перечень имён, известный нам, относится к 1 июля 1918 г., в нём поимённо указано 20 человек, отправляемых из Вюнсдорфа в Шнайдемюль. Другая группа, уже 51 человек, была сформирована 10 июля 1918 г. Причём последний список имеет и пометку с упоминанием точной даты передачи военнопленных советской стороне — 12 августа их забрал российский санитарный поезд № 36. Хотя других списков военнопленных из Вюнсдорфского лагеря в нашем распоряжении нет, можно полагать, что репатриация, вероятно, хотя и не слишком быстрыми темпами, но всё же продолжалась. Во всяком случае в фондах Федерального архива хранятся сотни списков военнопленных из других лагерей именно этого периода времени, в них упоминаются представители разных национальностей, в том числе и татары.

Можно полагать, что ноябрьская революция в Германии и аннулирование Брест-Литовского мира ещё более ускорили процесс репатриации. 19 апреля 1920 г. было подписано соглашение об обмене пленными между Советской Россией и Германией. Согласно этому документу, возвращению на родину подлежали все «русские военнопленные»: «русскими военнопленными считаются все русские или все граждане бывшей Российской империи, которые в борьбе за бывшую Российскую империю или за Российскую Советскую республику или в борьбе против Российской Советской республики оказались под властью Германии»[424]. Отправкой военнопленных на Родину с немецкой стороны занималось специальное учреждение — Имперское центральное учреждение по делам

Очевидно, именно это соглашение привело к тому, что военнопленные мусульмане, так долго дожидавшиеся возвращения домой, наконец, тронулись в путь. Абсолютное большинство из них было репатриировано до июля 1921 г.[426]

Солдаты-мусульмане, которые уходили на войну защищать одну страну, возвращались уже в другое государство… Им предстоял трудный и долгий период адаптации. Но всё равно это была их родная земля, о которой они мечтали долгие годы плена…

Таким образом, подытоживая рассказ об особенностях двух пропагандистских лагерей в Германии в годы Первой мировой войны, мы можем отметить, что обитатели Вайнбергского лагеря и Лагеря Полумесяца оказались в весьма благоприятных условиях по сравнению с другими военнопленными, они реально не увидели многие тяготы плена, доставшиеся на долю их соотечественников в остальных лагерях — даже продовольственный кризис в Германии в 1917 г. не так сильно отразился на положении «особых» лагерей. Кроме неплохих бытовых условий, каждому военнопленному была предоставлена возможность обучаться, ознакомиться с новейшими достижениями немцев в области ведения хозяйства, а также приобретать собственный опыт в использовании техники. Естественно, такое особое отношение к пленным было вызвано не особыми симпатиями Германии по отношению к мусульманам — мусульмане в иных лагерях находились в таких же тяжёлых условиях, что другие российские солдаты, и объясняется это не только целью их последующего военного использования, но и далеко идущими планами имперских политиков — дальнейшего продвижения германского влияния на Восток. Хотя на поверку эти «далеко идущие планы» оказались настоящим мыльным пузырём. Об этом особенно чётко свидетельствуют организация и проведение агитации среди мусульманских военнопленных со стороны Германии. Об этом подробнее поговорим в следующей главе.

Глава 3. Пропаганда среди российских военнопленных мусульман: цели, содержание, способы

В любой войне, особенно в новейшее время, пропаганда обязательно сопровождает военные и политические действия сторон — участников конфликта. Бывает по-разному — роль пропаганды недооценивают или переоценивают, но всё равно ей уделяется внимание, на неё затрачивается определённая часть всех расходов на войну. Порой она бывает очень эффективна, действительно способствует морально-психологическому разложению противника. В иных случаях, несмотря на все усилия и затраченные средства, её эффект оказывается незначительным. Если рассматривать военные конфликты ХХ в., то в каждом из них мы можем увидеть тот или иной пример результативности пропагандистской кампании.

Исследователи отмечают, что в годы Первой мировой войны германская пропаганда внутри самой страны, по отношению к странам-противникам была намного более активной и многообразной, чем в прочих предыдущих конфликтах с участием Германии[427]. Это было связано, прежде всего, с развитием технического прогресса, и в начале ХХ в. стало возможным привлечение его достижений при организации пропагандистских мероприятий. Направления германской пропаганды в годы войны были самыми различными: с помощью листовок и плакатов, фильмов, книг, газет и журналов, открыток, почтовых марок, выставок, а также непосредственная устная пропаганда.

Учреждением, которое в Германии отвечало за пропаганду, являлось Министерство иностранных дел, при котором существовал «отдел печати». Отделы печати имелись также и в Морском министерстве, и в Министерстве внутренних дел, но они работали независимо друг от друга. В первые же месяцы войны было создано 27 практически частных организаций или ведомств, ведших пропаганду, которые почти не координировали друг с другом свою работу. При МИД в 1915 г. было создано Центральное бюро пропаганды. До 1917 г. это бюро занималось изданием агитационных книг и брошюр, но, по-видимому, вследствие слабого эффекта его работы оно было закрыто. Затем пропагандистскую работу взяло в свои руки Военное министерство.

Вообще же итоги деятельности германских пропагандистов в годы Первой мировой войны, несмотря на активность, на поверку оказались весьма и весьма скромными. «В Англии пропаганда считалась орудием первого ранга. Между тем у нас в Германии пропаганда стала занятием для безработных политиков и для всех тех рыцарей печального образа, которые искали тёплых местечек в тылу. Вот чем объясняется тот факт, что и результаты нашей военной пропаганды равнялись нулю», — так оценивал её немецкий военный деятель и разведчик В. Николаи[428].

К.-Э. Шабингер, руководитель СИпВ вообще делил германскую пропаганду по отношению к мусульманам в годы Первой мировой войны на четыре направления: на фронте, среди военнопленных, на родине солдат-мусульман и в нейтральных странах[429]. И каждое из этих направлений получило внимание со стороны германского руководства, на них выделялись немалые средства: сам Шабингер, например, называет общую сумму средств, направленную им в годы войны как руководителем СИпВ в Имперскую типографию, в которой печаталась пропагандистская продукция на восточных языках, в размере 210 тыс. марок[430]. Сумма просто колоссальная!

Понятно, что здесь приведены лишь некоторые факты, почерпнутые из обобщающей литературы. Её детальная характеристика не является нашей главной задачей. Мы учитываем, что германская пропаганда должна была вестись и велась по отношению к населению самой империи, вооружённым формированиям противника, к населению стран-противников, к нейтральным странам и т. д. Агитационная деятельность по отношению к вражеским военнопленным на территории Германии также была организована довольно масштабно. Мы в этой главе ставим куда более скромную задачу — рассмотреть основные цели, направления, содержание, способы пропаганды исключительно в отношении мусульманских военнопленных, поставив во главу угла военнопленных из двух пропагандистских лагерей.

Цели и содержание пропаганды среди мусульман в Вайнбергском лагере

Всякая пропаганда стремится оправдать свои лозунги и вызовы, сделать так, чтобы они казались естественными и необходимыми. Протагонисты немецко-турецкого «джихада» в августе 1914 г. принялись за работу с такой активностью, что немецкий исламовед К.-Х. Беккер назвал это состояние «турецкой лихорадкой»[431]. Поспешно был разработан уже упоминавшийся проект «революционизации» исламского мира и создавались необходимые структуры для организации соответствующей агитации среди мусульман. Идея отдельного размещения мусульманских военнопленных в Германии также возникла в условиях этой «лихорадки», и пропаганда, которую предполагалось проводить среди военнопленных, фактически не имела теоретической основы. Между учреждениями, участвовавшими в создании пропагандистских лагерей и организации пропаганды среди военнопленных мусульман, не существовало чётких разграничений компетенций, что особенно было заметно на начальном этапе.

В упоминавшемся плане, разработанном М. фон Оппенхаймом и ат-Туниси, рассматривалась прежде всего структурно-организационная сторона агитации среди мусульманских военнопленных. Согласно ему, организация пропаганды должна была осуществляться при следующем структурном делении: «общая

Пропаганда в лагере организовывалась СИпВ, созданной при Министерстве иностранных дел по инициативе фон Оппенхайма в сентябре 1914 г. Принципы пропаганды в «особых» лагерях были постепенно сформулированы М. фон Оппенхаймом при участии ат-Туниcи, их рассмотрели и приняли военные инстанции.

Любопытно, что во всех первоначальных документах относительно основ и направлений агитационной работы среди мусульманских военнопленных на первый план выдвигаются мусульмане из армий Англии и Франции. Знаний о российских мусульманах у германских чиновников, в первую очередь у самого М. фон Оппенхайма, явно не хватало, это мы отмечали и выше — они в этих документах либо игнорируются, либо им уделяется очень мало внимания. 2 октября 1914 г. М. фон Оппенхайм составил для руководства МИД объёмную служебную записку «Использование мусульманских военнопленных». В ней большое внимание уделено работе с уроженцами Северной Африки — Алжира и Туниса, возможностям их использования в войне на турецкой стороне. Российские мусульмане удостоились в тексте буквально двух строк: «С российскими мусульманами, предположительно, не стоит начинать слишком многого. Их не так уж и много на военной службе, и они, за редкими исключениями, воюют не в составе своих собственных соединений»[433].

После обсуждения директив пропаганды в Военном министерстве 16 января 1915 г. их поддержали официально начальник Генштаба и представители Министерства иностранных дел. На совещании были поставлены задачи, уже упомянутые выше, которые заключались в том, чтобы воздействовать на военнопленных так, чтобы они «покинули дело наших врагов», став приверженцами Германии, и были готовы воевать против неприятеля. Для реализации поставленных задач, предполагалось разместить пленных в группах по религиозному признаку, далее по сектам, кастам или национальностям; создать условия соответственно их образу жизни, дать возможность жить по религиозным предписаниям и готовить национальные блюда; проводить строевую подготовку. Для службы по надзору в лагерях следовало по возможности подобрать соотечественников военнопленных, знающих их язык и национальный характер[434]. Все перечисленные задачи были сформулированы на основе разработок М. фон Оппенхайма и ат-Туниcи.

Организационные моменты пропаганды в лагерях, казалось бы, были хорошо продуманы, и в случае беспрепятственной реализации указанных планов организаторы могли надеяться на успех. Главный недостаток состоял в содержательной части пропаганды. Во-первых, организация данной деятельности заняла достаточно много времени, не было чёткого взаимопонимания и взаимодействия между различными гражданскими и военными инстанциями. Во-вторых, в пропаганде отсутствовали ясно сформулированные представления о конечных результатах победы «джихада» для отдельных мусульманских народов. В самом деле, предложить и поддержать идею «священной войны» Германия могла, но что же она всё-таки предлагала мусульманам в качестве конечной цели этой войны? С этим, похоже, имелись большие сложности — сохранившиеся источники не дают нам возможности представить этот очень щепетильный и актуальный для мусульман момент. А искренне проливать кровь за абстрактную или невнятно поставленную цель вряд ли кому-либо хотелось.

С тревогой сообщал о проблемах определения целей пропаганды руководитель русского бюро СИпВ Х. Козак О. фон Везендонку 8 июня 1915 г. после посещения лагерей. Хотя он был удовлетворён тем, что в лагерях царит «дружеское отношение к немцам и туркам», но в то же время «комендант до сих пор не получил инструкцию о целях пропаганды, поэтому не может быть и речи о фанатизации людей». Х. Козак настоятельно просил СИпВ «ясно поставить цели, при возможности с указанием конкретного времени её достижения, чтобы пропаганда получила твёрдую основу»[435].

Порой не было взаимопонимания не только между германскими учреждениями, но и не всегда согласовывались в деле организации пропаганды среди мусульманских военнопленных позиции двух союзников — Германии и Османской империи. Данное обстоятельство существенно мешало разработке конкретных и продуманных указаний по организации агитации среди пленных.

Подготовка инструкции с чёткой формулировкой целей, задач и содержания пропаганды в компетентных учреждениях затянулась надолго. Организаторы руководствовались программой М. фон Оппенхайма, в которой содержание данной деятельности рассматривалось в довольно общих чертах. В отчёте от 10 октября 1915 г. комендант Бёлау назвал следующие направления пропаганды в Вайнбергском лагере: «1. Формирование прогерманских убеждений для достижения торгово-политических преимуществ после войны. 2. Вооружённое участие мусульман в „священной войне“ на стороне Турции. 3. Помощь стремлениям Турции стать защитницей всех мусульман»[436]. Как видим, эти предложения лишены ясности.

Только к 7 декабря 1915 г. в СИпВ была подготовлена и отправлена в МИД на проверку «Инструкция для пропагандистских лагерей».[437]В сопровождающем «Инструкцию» письме как раз была подчёркнута настоятельная и «уже очень давно назревшая» необходимость единых директив[438].

В этом документе указывались две цели пропаганды: 1. «Специальная цель» — «военное использование пленных на Востоке — а именно, мусульман в Турции; индийцев в составе индийского легиона в борьбе против англичан; грузин на Кавказе, если там произойдёт грузинское восстание». Предпосылкой для военного использования должно было стать добровольное объявление пленных о своей готовности воевать за Германию и её союзников. 2. «Пробуждение симпатий и интереса мусульман к Германии настолько, чтобы они возвращались на родину убеждёнными сторонниками Германии. Должны быть составлены списки людей, которые особенно могли бы способствовать усилению германского влияния за границей, с указанием их точных данных и мест проживания».

Какие же общие или основные положения были выбраны в качестве определяющих для немецкой пропаганды среди мусульманских военнопленных, в том числе и татар?[439]

Основным направлением пропаганды в первой половине войны было обоснование необходимости «джихада», т. е. борьбы против колониального господства стран Антанты. Для российских мусульман это означало, прежде всего, борьбу против России в составе турецкой армии. Большое внимание обращалось на возбуждение и усиление ненависти татарских военнопленных к русскому народу. Ответственные за агитацию официальные лица неоднократно признавали отсутствие вражды татар к русским как к народу, что они считали серьёзным препятствием для успеха пропаганды. В качестве доказательства правомерности «джихада» в союзе с христианской державой демонстрировалось уважение Германии к исламу. Пропагандисты часто ссылались на выступление Вильгельма II, якобы ещё в 1898 г. объявившего себя «другом мусульман на все времена», на особое содержание мусульманских военнопленных по приказу кайзера, а также

Далее следовало давать представление о преимуществах, которые получат мусульмане в случае победы Германии. Для этого активно пропагандировалась идея независимости от русского империализма. При этом не выдвигались идеи о конкретных формах осуществления этой независимости. Решение проблем отдельных мусульманских народов не входило в планы германского руководства.

Активно агитировалась идея общемусульманской солидарности (панисламизма) со стремлениями освободиться от русского господства. Именно общность интересов, верность принципам ислама должны были побудить мусульман, освободившихся от ужасов войны, вновь выйти на поле боя. Немецкие стратеги руководствовались картиной мусульманского мира, который, по их мнению, представлял из себя множество глубоко верующих и даже фанатичных людей, готовых по призыву султана-халифа встать на защиту священных идеалов.

Значительное место уделялось пропаганде экономической мощи Германии, её высокой культуры и стремления к защите интересов разных национальностей, которые противопоставлялись слабой экономике, тиранским способам управления и рабскому отношению к завоёванным народам в России.

Агитация общетюркского единства и туранистских идей инициировалась прежде всего турецкой стороной. Чем больше проявлялась неудача идеи «джихада», тем усиленнее становились попытки привлечь внимание татарских военнопленных к своим тюркским корням.

Ещё одним направлением пропаганды являлось формирование дружественного отношения военнопленных к Германии. Изучив немецкий язык, ознакомившись с культурой и новейшими достижениями немцев в области техники, они должны были возвращаться на родину убеждёнными сторонниками Германии и в будущем служить германскому продвижению на Восток. Во 2-й половине войны именно это направление составляло основное содержание пропаганды.

В целом перечисленные выше тематические группы и составляли содержание пропаганды среди мусульманских военнопленных. Какими же способами пытались «перевоспитывать» военнопленных для формирования глубоко фанатичной и бесконечно уважающей Германию мусульманской массы, и как проявлялись в агитационной деятельности различия в политических интересах немецкой и турецкой сторон?

Способы пропаганды

Вспомним, что согласно «Инструкции для пропагандистских лагерей», «специальной», т. е. главной целью агитации среди мусульманских пленных предполагалось «военное использование пленных на Востоке» на добровольной основе, т. е. пленные сами должны были объявить о своей готовности воевать за Германию и её союзников[441]. Этой директивы придерживались до весны 1916 г. Позднее вектор работы изменится — Германия уже будет задумываться о предстоящем возвращении военнопленных на родину и больше учитывать этот фактор.

Способы пропаганды инициировались СИпВ. затем, после согласования с военными учреждениями и МИД, они принимались к действию. Для достижения целей предполагались «религиозное влияние, обучение и инструктаж путём проведения бесед и докладов, посещение курсов, экскурсии в окрестности лагеря, посещение столицы и т. д., хорошее обращение, продовольствие и одежда». Привлечение военнопленных к работе вне лагеря должно было допускаться «только без нанесения вреда пропаганде»; было установлено, что «ведение пропаганды должно осуществляться под руководством и надзором коменданта лагеря и прочего военного персонала, а также специально приглашёнными пропагандистами. На коменданта возлагалась ответственность за то, чтобы цели пропаганды по возможности были достигнуты»[442].

К концу 1915 г. должности коменданта и заведующего делами пропаганды в Вайнбергском лагере исполнял подполковник Бёлау. Согласно «Инструкции…», комендант лагеря мог обращаться по вопросам пропаганды непосредственно в Политическую секцию Генштаба и обязан был каждые две недели составлять и отправлять письменный отчёт о состоянии пропаганды в Военное министерство.

Первые идеи по поводу способов пропаганды в «особых» лагерях принадлежали в основном сотруднику СИпВ шейху Салиху Шарифу ат-Туниси, затем они были дополнены и в очень подробном виде письменно сформулированы М. фон Оппенхаймом.

Итак, в документе под названием «Организация обращения с мусульманскими и индийскими военнопленными»[443]от 27 февраля 1915 г. М. фон Оппенхайм излагал содержание пропаганды в следующем порядке:

«1) былое величие исламского господства;

2) история отдельных мусульманских народностей и Индии;

3) связи между Востоком и Западом в прошлом;

4) политическая, экономическая и научная мощь Германии;

5) сегодняшние связи Германии с исламскими областями;

6) возможности экономических отношений с Германией;

7) открытие рынков сбыта;

8) возможности развития родины наших военнопленных».

М. фон Оппенхайм считал, что нахождение мусульманских солдат из стран Антанты в руках Германии это большая «удача», потому что «использование их может иметь величайшее значение для будущего с политической или экономической точек зрения». Исходя из этого, по его мнению, и пропагандистская работа должна быть построена «со взглядом в будущее».

Хотя и считалось целесообразным обязательное разделение военнопленных по религиозному, национальному или языковому признаку в лагерях и проведение пропагандистской работы с учётом этой разницы, фон Оппенхайм считал важным, чтобы «пропаганда против наших врагов проводилась с целью позднейшего объединения этих народностей и для усиления панисламистских взглядов». Относительно российских мусульман, он предлагал разделить их по национальному принципу: на группы татар, башкир и киргизов и, «возможно, черкесов, чеченцев и т. д.»

Здесь же фон Оппенхайм продолжал, ссылаясь также и на мнение ат-Туниси, что положительные результаты агитации могут быть достигнуты через беседы с наиболее уважаемыми людьми, с помощью листовок и газеты. Кроме того, важными виделись ему и разного рода лекции перед военнопленными с демонстрацией фотографий, кинофильмов. По его мнению, к докладам могли бы привлекаться и «привилегированные военнопленные». Целесообразным считалось возведение для чтения докладов в лагерях особых помещений вместимостью до 1000 человек, но отдельно для французских и российских военнопленных и индийцев (фон Оппенхайм даже описал, как могли бы выглядеть подобные помещения с подиумом, скамьями и экраном и в какую сумму обошлось бы их строительство).

Далее немецкий дипломат пространно рассуждал о необходимости строительства мечети, некоторых особенностях мусульманского богослужения, использовании религиозной литературы, получаемой из Османской империи, о будущей газете для военнопленных и её роли (она должна была обязательно доходить до них перед пятничной молитвой). Кроме того, он считал, что для большей доходчивости пропаганды важно было бы изучение немецким персоналом лагерей национальных языков военнопленных, с этой целью он предлагал подготовку и издание словарей или разговорников, в том числе и татарских.

В целом этот объёмный документ представляет собой пёструю смесь прежних идей М. фон Оппенхайма, в какой-то степени дополненных и обновлённых, исходя из актуальной ситуации с военнопленными.

Тематический диапазон агитации среди российских военнопленных мусульман в основном соответствовал общим направлениям пропаганды на Востоке.

Эти мероприятия, проводившиеся в обоих «особых» лагерях опирались на вышеперечисленные предложения и идеи М. фон Оппенхайма и ат-Туниси. В Вайнбергском лагере

Религиозные праздники

Согласно «Инструкции для пропагандистских лагерей», при ведении пропаганды особое внимание уделялось формированию у военнопленных чувств общемусульманской солидарности, ненависти и враждебности к странам Антанты и стремления к независимости. «Мы снова видим, какая искренняя дружба соединяет Германию с мусульманским халифатом и какое тёплое участие принимает немецкий народ в нашей жизни; мы должны всё это принять к сведению и обдумать. Такая любезность со стороны немецкого народа должна у нас навсегда остаться в памяти», — обращается к читателям газеты «Эль-Джихад» автор рассказа о прошедшем Рамазан-байраме в Вайнбергском лагере[445]. Проведение мусульманских религиозных праздников, во время которых создавалась благоприятная обстановка для усиления чувств общемусульманской солидарности среди военнопленных, стало традицией лагерной жизни. В архиве МИД сохранились подробные отчёты о нескольких торжественных мероприятиях, проведённых в Вайнбергском лагере. О праздниках, организованных для военнопленных мусульман, сообщала также газета «Эль-Джихад»[446].

Первый месяц Рамазана для пленных Вайнбергского лагеря начался вполне благоприятно. В первый день Рамазана — 13 июля 1915 г., в Лагере Полумесяца открыли мечеть, на торжество были приглашены и некоторые татарские пленные из Цоссена. В течение всего месяца (13 июля — 11 августа 1915 г.) лагерная жизнь была приспособлена к требованиям поста. В пятничных богослужениях обязаны были участвовать все находящиеся в лагере мусульмане, и они без малейшего принуждения выполняли эту обязанность. Их было примерно 7000 человек, что составляло две трети всех мусульманских пленных Вайнбергского лагеря; остальные пленные работали вне лагеря. Факт пятничных молитв, собиравших всех без принуждения, представлялся доказательством того, что организаторам удалось «использовать Рамазан для усиления общемусульманской солидарности среди беспрерывно прибывающих в лагерь пленных»[447]. Собственного молельного дома в Вайнбергском лагере пока не было, и Вюнсдорфская мечеть три раза в неделю во второй половине дня на определённое время предоставлялась в распоряжение российских мусульман. Для торжественного проведения окончания поста — Рамазан-байрама, кроме небольших средств, имеющихся в лагерном фонде, комендатура цоссенских лагерей предоставила 500 рейхсмарок[448].

20 августа 1915 г. комендант фон Альт-Штеттенхайм представил подробный отчёт о проведении Рамазан-байрама, который «стал впечатляющей демонстрацией мусульманских военнопленных за ислам и Турцию»[449]. К этому дню посреди лагеря был сооружён деревянный минарет, предназначенный для призыва мусульман к молитве. В празднике под открытым небом участвовали около 11 000 человек, «все почти без исключения мусульмане Вайнбергского лагеря и около 500 мусульман Лагеря Полумесяца. Для проведения торжественного богослужения по случаю праздника из Турции в лагерь прибыл шейх Хасан Фяхми, в торжестве участвовали также турецкий посол в Германии Ибрагим Хакки-паша, турецкие офицеры, представители Германского правительства и прессы, а также „люди, интересующиеся Востоком“»[450]. Торжество началось с парада: главный комендант обоих лагерей фон Осфельд вместе с гостями прошёл перед военнопленными, потом последовало богослужение, после которого Х. Фяхми произнёс проповедь, которая впоследствии была напечатана в газете «Эль-Джихад»[451]. Он призвал всех мусульман поклясться друг другу в верности халифату и султану. После торжественной части состоялся праздничный обед, военнопленным раздали чай, сахар, сигареты; были организованы танцы, спортивные игры; вечером состоялось театральное представление военнопленных[452]. «Все были чрезвычайно довольны, — сообщает газета, — и по собственной инициативе собрали 300 марок в пользу Красного Полумесяца»[453]. Средства, предоставленные Министерством иностранных дел, турецким посольством и султаном для организации праздника, не были израсходованы, и их решили использовать для организации обучения военнопленных, например, для приобретения карандашей, учебников, карт, плакатов и др.[454]

О том, как восприняли первый Рамазан-байрам в плену сами военнопленные, свидетельствуют слова военнопленного поручика Назима Рамазанова, прибывшего в Вайнбергский лагерь 23 августа 1915 г., который представил комендатуре свои наблюдения и предложения по поводу пропаганды в письменном виде 2 ноября 1915. Он пишет: «{…} военнопленные татары рассказали, что им здесь очень хорошо, что торжественно был проведён Рамазан-байрам, играл оркестр, даже присутствовали сам турецкий посол, высокопоставленные чиновники и много немецких офицеров; в России они никогда не видели такого красивого и торжественного праздника и до сих пор даже не могли себе представить, что так можно праздновать Рамазан-байрам»[455]. Итак, первые впечатления военнопленных оправдали ожидания инициаторов пропаганды.

20 октября 1915 г. был проведён следующий большой мусульманский праздник — Курбан-байрам, на празднование которого, как сообщалось, султан выделил 1500 марок. К празднику татарские военнопленные соорудили молельный зал. Он состоял из соединённых между собой двух больших палаток и имел площадь 1000 м2, где одновременно могли молиться около 3000 человек. На торжественном богослужении присутствовали турецкий посол Ибрагим Хакки-паша, а также Рифаат-бей, бывший турецкий посол в Париже, советник посольства Эдхем-бей и военный атташе Джемиль-бей. После богослужения был исполнен обряд жертвоприношения, раздавались гостинцы — чай, сахар, табак[456]. Средства на поставку в лагерь жертвенных животных также были выделены турецким султаном[457]. Впоследствии проведение Рамазан-байрама и Курбан-байрама в Вайнбергском лагере стало традицией.

В одном из сборников «Из немецких лагерей военнопленных», изданным «Комиссией по оказанию помощи иностранцам в поиске без вести пропавших солдат» в 1916 г. и который явно был подготовлен не без пропагандистского «умысла», приводится отрывок из письма неназванного мусульманского военнопленного, отправленного в редакцию газеты «Русские известия». В письме описывается празднование Курбан-байрама в Вайнбергском лагере 1915 г.[458]В нём содержится яркое и красочное описание деталей, которые трудно представить в официальных немецких документах. Приведём несколько интересных цитат из него, хотя, получается, письмо до публикации было переведено несколько раз — с татарского на русский, а потом с русского на немецкий, теперь мы приводим вариант перевода с немецкого на русский.

В тексте отмечалось, что уже за несколько дней до праздника в лагере царило приподнятое, праздничное настроение, военнопленные мусульмане приводили в порядок свои бараки и старались украсить их: «К счастью, некоторые нашли старые немецкие газеты, из которых можно было вырезать фантастические рисунки. Окна также не остались без украшений — они получили шторы из тех же газет. Потом некоторые нашли красную и голубую бумагу и обернули ею электрические лампы, так что при таком фантастическом освещении внутри бараков стало почти как в сталактитовой пещере, и наши мысли уносились вдаль…» Автор отмечал, что ещё до праздника среди военнопленных распространялись слухи о том, что Турция вместе с Германией приготовили им на праздник какой-то сюрприз, что-то необычное

Судя по описанию, и погода благоволила военнопленным-мусульманам: хотя обещался дождь, к девяти часам утра выглянуло солнце. Автор отмечал присутствие высоких гостей — Ибрагима Хакки-паши, немецких военных, а также, что вместо обычного «Ура!» в приветствии они теперь кричали: «Padişahım, çok yaşa!» («Да здравствует падишах-султан!»). Ну а сюрпризом стали жертвенные животные (быки и овцы), которые были подарены военнопленным для обряда жертвоприношения. В статье упоминались разного рода угощения, находившиеся на праздничных столах: чай, масло, хлеб, мёд, сладости. Автор указывал, что в лагере «хорошо заботятся о нас, мусульманах, и мы так провели этот праздник, как и подобает каждому мусульманину, в день праздника среди нас вновь пробудился давно уже забытый обычай гостеприимства».

Возможно, данная статья не могла не быть незамеченной немецкими чиновниками, и она могла использоваться в пропагандистских целях.

Рамазан-байрам 1916 г. состоялся 31 июля при участии персидского посланника, турецкого военного атташе полковника Шюкри-бея, немецких и турецких офицеров, турецких студентов и представителей СИпВ. После молитвы, которую произнёс имам турецкого посольства, и выступления Шюкри-бея с приветствием от имени султана к военнопленным обратился Г. Идриси, который выразил сожаление по поводу поведения мусульман, не проявляющих особого желания вступать в ряды добровольцев. Он заявил, что «1325 лет тому назад, когда победившие врагов мусульмане праздновали этот праздник, то был настоящий праздник», так как «тогда они не сражались в пользу врагов и не были в плену, а наоборот, бились за свою родину и вырвали Мекку из вражеских рук»; а для здешних мусульман это не совсем настоящий праздник, так как нет для этого причины: «мы пали так низко, что, будь пророк ещё жив, он едва ли принял бы нас за своих единоверцев»; «мы вступаем в бой даже за тех, кто хочет уничтожить Халифат»; «лишь незначительное число мусульман борется за „джихад“ и служит опорою Халифа»; «среди нас есть даже такие, которые обрадуются, когда Ислам будет побеждён»[459].

С упрёком мусульман в пассивности и недальновидности Г. Идриси обратился и в день Курбан-байрама 8 октября 1916 г., заявив, что в течение тех двух месяцев после его выступления, ничего существенного не произошло, что положение мусульман и сейчас не даёт возможности с радостью встретить праздник. «Мы могли бы за это время совершить многое, освободив весь мир от этой ужасной кровопролитной войны. Так, например, мусульманские солдаты, числом около миллиона, раз им суждено пасть на войне, могли бы принять смерть в борьбе за свою веру; следует пойти против русской армии, или, по крайней мере, отказаться сражаться в её рядах, как поступили киргизы {…} Товарищи![460]— обращался Галимджан Идриси. — Я сравню наш Курбан-байрам с тем последним Байрамом, который праздновал наш пророк 1324 года тому назад в Мекке. Они праздновали торжество победы и были свободны. Нам же приходится, исключая турок и некоторых полусвободных мусульман — праздновать этот день под игом наших врагов, подобно рабам. Поэтому мы не имеем права торжественно праздновать, я и сейчас не могу поздравить вас», — повторил он и завершил свою речь призывом: «Время наступило, нельзя медлить, либо прислушиваться правым ухом и действовать для освобождения Ислама, либо подставить левое ухо и погибнуть»[461]. Как сообщала газета «Эль-Джихад», Курбан-байрам 1916 г. был так хорошо организован, что «празднество могло вызвать впечатление, будто это торжество происходит на горе Арафат около Мекки!», «восклицание мусульман „Аллах Акбар!“ было слышно далеко в окрестностях, и эти восклицания вызывали великую радость в сердцах мусульман»[462]. На празднике присутствовали турецкий посол Ибрагим Хакки-паша и министр иностранных дел Турции Халиль-бей. С речью выступил и шейх Абдул-Азиз Шауиш, который призвал военнопленных после окончания войны «приступить к борьбе против своего заклятого врага, чтобы добиться независимости».

Третий Рамазан-байрам для военнопленных состоялся в Вюнсдорфе уже после трансформации пропагандистских лагерей 21 июля 1917 г. Богослужение прошло на площади рядом с мечетью. Судя по описаниям, праздник был не столь торжественным, как раньше. В отчёте от 31 июля 1917 г. сообщается о том, что для улучшения питания военнопленных в день праздника султаном было подарено 10 баранов (8 для Вайнбергского лагеря и 2 для Лагеря Полумесяца). От Вайнбергского лагеря в празднике участвовало 800, от Лагеря Полумесяца — 200 человек. Остальные пленные Вайнбергского лагеря (около 11 000 человек) находились на работе. Уже один этот факт подтверждает определённое снижение внимания к этому религиозному празднику со стороны немецких властей. В качестве гостей праздник «почтили» своим присутствием инспектор лагерей военнопленных генерал-лейтенант фон Аммон, представители турецкого посольства и «многие турецкие офицеры». С праздничной проповедью к военнопленным обратился Г. Идриси, затем коротко выступил мулла из Лагеря Полумесяца. Около 12 часов праздник закончился, и военнопленные разошлись по своим баракам[463].

10 июля 1918 г. в Вайнбергском лагере был отмечен очередной Рамазан-байрам. Вновь лагерь был украшен еловыми ветками и знамёнами, вновь играл военный оркестр, прибывший из Цоссена, вновь присутствовали высокие гости — инспектор лагерей военнопленных фон Аммон, советник турецкого посольства Эдхем-бей, многие гражданские лица и офицеры. Мулла Г. Идриси выступил с речью, заявив о том, что смена власти в Турции ничего не меняет в союзных отношениях Турции с Германией и выразил желание, чтобы этот праздник стал последним Рамазан-байрамом военного времени. Он поблагодарил немецкое руководство за их обращение с татарскими военнопленными как «с товарищами и друзьями». 9 жертвенных животных (баранов) для жертвоприношения стали подарком турецкого султана[464].

Последний мусульманский праздник в Вюнсдорфе в период войны, Курбан-байрам, прошёл 16 сентября 1918 г. На торжество прибыли турецкий министр Талаат-паша, турецкий посол Рифаат-паша, генеральный консул Ферид-бей и персидский посланник Наваб[465]. Г. Идриси с сожалением указывал соплеменникам, что они, хотя и не воевали непосредственно против Турции, «оказались неразумно втянутыми в войну против её союзников». Однако ислам, по его мнению, в ходе войны достиг и ряда успехов: прежде всего он стал «громким сигналом для пробуждения»[466].

Но и по окончании войны, по крайней мере до 1923 г., на территории лагеря отмечались религиозные праздники. Судя по одной сохранившейся фотографии, довольно многолюдным было празднование Ураза-байрама 17 июля 1920 г., когда ещё многие из военнопленных находились в лагере, ожидая репатриации, — не менее 3000 человек приняли участие в торжественной молитве на площади. И даже после репатриации основной массы военнопленных, усилиями «Общества поддержки российско-мусульманских студентов» (о нём будет сказано ниже), религиозные праздники проводились здесь в присутствии многочисленных гостей[467].

Как видим, религиозные праздники для военнопленных двух лагерей проводились торжественно с присутствием высоких гостей, прекрасной

Татарские пропагандисты в Вайнбергском лагере

Понятно, что за организацию и проведение агитационной работы в двух лагерях отвечали конкретные чиновники и учреждения. Все мероприятия, вся печатная продукция должны были соответствовать целям пропаганды, и поэтому находились под неусыпным контролем. В то же время только и исключительно немецкие чиновники не могли вести эту масштабную работу, они нуждались в помощи извне, со стороны представителей самих народов, носителей языка, людей, разбирающихся в истории и культуре, знакомых с бытом и психологией.

Основной акцент при ведении пропаганды в особых лагерях был сделан на тесное сотрудничество с политиками и священнослужителями из Османской империи, что выражалось в частых посещениях лагеря османскими делегациями.

Одна из первых и достаточно авторитетных делегаций из Стамбула отправилась в Германию в апреле 1915 г. В телеграмме от 16 апреля 1915 г.[468]немецкий посол в Османской империи сообщил о прибытии Ахмеда Aгаева (Агаоглы)[469], Халима Сабита[470]и Габдеррашида Ибрагима[471]в Берлин. Визит оказался достаточно резонансным, чиновники МИД, СИпВ и лагерной комендатуры довольно много переписывались относительно организации посещения делегацией лагерей военнопленных, визит даже получил освещение в берлинской прессе. Газета «Берлинер локаль анцайгер» в номере от 5 мая 1915 г. поместила заметку «У мусульманских военнопленных», в которой была отмечена важность визита и сообщены некоторые подробности о посещении гостями лагерей.

Габдеррашид Ибрагим являлся основной объединяющей фигурой всероссийского мусульманского политического движения в 1904–1905 гг. После поражения революции 1905–1907 гг., вместо лозунга единства мусульман России он вернулся к лозунгу исламского единства, стал сторонником концепции исламского социализма и антиколониальной революции, сводя противостояние между русскими и татарами к противостоянию между рабочими и бюрократией[472]. С начала 1913 г. по апрель 1914 г. он издавал журнал «Ислам дөньясы» («Мир Ислама»), целью которого было показать, как можно спасти ислам и исламскую культуру и который стал трибуной татарских исламских реформаторов[473]. В ноябре 1914 г. Г. Ибрагим вернулся в Стамбул из своего длительного путешествия по Западному Туркестану, Афганистану, Индии и Хиджазу. В Стамбуле наряду с А. Агаевым и Ю. Акчурой он принимал активное участие в создании «Комитета по защите прав тюрко-татар мусульман России», основной целью которого стала защита прав тюрков Кавказа, Туркестана, Крыма и Поволжья. В его последующей деятельности далеко не последнюю роль играла дружба с Энвером-пашой. В Берлин Г. Ибрагим прибыл в составе официальной делегации младотурецкого комитета, и целью их поездки обозначалось «влияние на мусульманских военнопленных из России»[474]. Если Агаев и Сабитов приехали всего на несколько недель, то Ибрагим должен был оставаться в Берлине на всё время нахождения здесь мусульманских военнопленных[475]. Всё это говорит о том, что Г. Ибрагим оказался в Вайнбергском лагере по личному поручению Энвера-паши и должен был представлять турецкую сторону при ведении агитации.

5 мая 1915 г. делегация впервые посетила мусульманские лагеря. Вскоре Г. Ибрагим приступил к работе. 2 июня он был представлен военнопленным, 4 июня провёл в Вайнбергском лагере первое богослужение[476]. Он исполнял должность имама Вайнбергского лагеря начиная с июня 1915 г. до своего отъезда в Стамбул в октябре того же года. На его место затем вступил Осман Кади — крымский татарин, который долгое время прожил в Казани, но в лагерь прибыл из Стамбула, на тот момент ему было около 55 лет[477].

В марте 1916 г. О. Кади заменил Г. Идриси. Сначала он был назначен переводчиком коменданта Вайнбергского лагеря, одновременно служил политическим агитатором. Комендант лагеря Бёлау сообщал в Военное министерство 29 марта, что Г. Идриси заступает на место Г. Ибрагима, если последний не вернётся, поскольку у него есть разрешение работать в лагере по пятницам и субботам в качестве духовника[478].

До приезда в Германию Г. Идриси был имамом в лагере для мусульманских военнопленных Эгер на территории Австро-Венгрии. Но затем он получил приглашение от Г. Ибрагима работать в Вайнбергском лагере. Его появление вызвало вопросы в СИпВ, например, почему именно на его кандидатуре остановился Г. Ибрагим? 27 июля 1916 г. О. Миттвох даже имел с ним беседу по этому поводу и просил его письменно объяснить — почему он покинул Эгер или же кто пригласил его из Эгера, почему он приехал в Германию, хотя у него было разрешение уехать в Швейцарию, почему он здесь ничего не рассказывает о своей деятельности в Эгере[479]? Не совсем понятно, почему такая важная беседа была проведена довольно поздно, Г. Идриси к тому времени уже несколько месяцев работал в лагере.

Г. Идриси тут же составил письменный ответ на все эти вопросы на французском языке[480]— можно полагать, что немецким языком он на тот момент владел не слишком хорошо, хотя потом его знания заметно совершенствовались. О. Миттвох заметил впоследствии, что все ответы Г. Идриси произвели на него «правдоподобное впечатление».

Судя даже по указанным документам, биография Г. Идриси до его появления в Вайнбергском лагере военнопленных была довольно пёстрой и богатой, как, впрочем, вся его дальнейшая жизнь и деятельность[481]. Об этом свидетельствует письмо, отправленное им самим на имя турецкого султана 3 сентября 1916 г. И появилось это письмо как своеобразный отголосок пребывания Идриси в Турции. Не зря же О. Миттвох интересовался его биографией, вызывал его к себе и задавал уточняющие вопросы… Письмо также заинтересовало немецкое руководство, поэтому профессор Себастьян Бек по поручению МИД сделал его перевод на немецкий язык[482].

В письме султану Г. Идриси в пышной форме просит помощи в восстановлении его «честного имени» против каких-либо «беспочвенных» обвинений в его адрес, считая, что это в «общемусульманских интересах». Он вносит некоторую ясность в причины своего отъезда из Стамбула, произошедшего 8 месяцев назад (т. е. примерно в январе 1916 г.). Как оказывается, некий Ходжа Али Риза из-за своего «тщеславия и фанатизма» обвинил Г. Идриси в том, что у него отсутствует истинная вера. После этого Г. Идриси отправился в Швейцарию, чтобы «спастись от подлости» Али Ризы и закончить свою учёбу, а затем поехал в Берлин для встречи со своими

И вот теперь, по истечении 7 месяцев «неустанных трудов», когда, по словам Г. Идриси, его «самопожертвование» принесло большой успех, вновь обнаружились «интриги известного Али Ризы и целого ряда неизвестных мне личностей, которых он подговорил». В результате турецкое посольство даже получило предписание, чтобы оно в Берлине ходатайствовало о недопущении Г. Идриси к работе с военнопленными.

В связи со всем вышеизложенным Г. Идриси и просил помощи у самого султана, с учётом большой важности работы с мусульманскими военнопленными, представляющими «огромное поле деятельности ради нашего будущего». Идриси обращался к султану: «вы четыре года были моим наставником, а я навечно являюсь вашим духовным сыном, и вы хорошо меня знаете, и знаете также обо всех моих стараниях ради спасения ислама и тюркского мира, каким настоящим мусульманином я являюсь», и настойчиво просил его переговорить с Энвером-пашой, о том, «кто я есть», и дать указания Военному министерству и посольству, чтобы они далее не чинили препятствий ему в работе с военнопленными в Германии.

В нашем распоряжении нет сведений о личном вмешательстве турецкого султана в судьбу Г. Идриси, но, как известно, он продолжил свою работу в Вайнбергском лагере, хотя, можно полагать, не всё было однозначно в его дальнейшей деятельности: уже после отправки упомянутого письма, 22 сентября 1916 г., турецкое посольство в письме германскому Военному министерству официально приветствовало исполнение Г. Идриси обязанностей переводчика коменданта, но одновременно «турецкое посольство не желало его использования в религиозных мероприятиях», дипломатично объясняя это тем, что они будут проводиться с участием имама Хурматуллы[483].

Это имя встречалось в документах и раньше — Хурматулла, уроженец Пермской губернии, который, по словам Х. Козака, «уже давние годы не имеет никакой связи с родиной» и на 8 июля уже 14 дней находился в лагере. Его кандидатура также была принята с осторожностью и вызывала некоторые вопросы. Был послан запрос и в посольство в Стамбул. Выяснилось, что он долгое время провёл в путешествиях, побывал в Индии, проработал в Медине, обладает высоким авторитетом среди верующих. Но в справке из немецкого посольства было отмечено, что он «педантично религиозен и всячески избегает участия в политической пропаганде», и выражено мнение, что он, скорее всего, будет ограничиваться исключительно своими обязанностями имама[484].

В Министерстве иностранных дел прибытие Хурматуллы в качестве имама приветствовали, и 29 июля 1916 г. даже возникло предложение, что с его появлением Г. Идриси вообще может прекратить свою деятельность в «татарском лагере» и работать исключительно как сотрудник СИпВ[485]. Любопытно, что в сохранившихся документах позднее имя Хурматуллы встречается очень редко: 22 сентября 1916 г. он в качестве имама был упомянут в одном из документов Военного министерства[486], а в октябре 1918 г. его имя появилось в связи с предстоящим отъездом в Россию по разрешению Военного министерства 15 военнопленных татар — именно Хурматулла сопровождал их в пути до Киева, откуда они должны были ехать дальше в Туркестан[487].

Известно также, что Г. Идриси из лагеря никуда не ушёл. По-видимому, предупреждение из посольства оказалось правильным, и Хурматулла всё-таки оказался больше духовным лицом, а не политическим пропагандистом. Более того, поскольку он не проявил себя на политическом поприще, 5 сентября 1918 г. в Инспекции лагерей военнопленных уже возникла идея о замене его самого на посту имама на А. Мустакимова или доктора Сибгатуллу[488]. А 3 октября в Военном министерстве была составлена справка на Хурматуллу, Сибгатуллу и Мустакимова[489]. Про Хурматуллу было сказано, что он был лагерным муллой, но оказался ненадёжным, а на его место Г. Идриси предложил А. Нагима, учителя одного из стамбульских медресе. Одна из рукописных резолюций на документе жёстко гласила (подпись автора неразборчива): «Хурматулла должен уехать в Россию. Об обмене не может быть и речи». Поэтому, видимо, Хурматулла, утративший доверие немецких чиновников, в октябре и отправился сопровождать военнопленных в Россию.

Агитаторами в Вайнбергском лагере также работали, начиная с февраля 1915 г., сотрудники СИпВ Захид Эфендиев, Шамиль Сафаров и Мухаммед Казаков[490]. Скажем о них несколько подробнее.

Захид Эфендиев и Шамиль Сафаров, согласно справки М. фон Оппенхайма от 4 февраля 1915 г.[491], были предложены в качестве пропагандистов для работы в лагерях военнопленных индийским комитетом[492]и турецким посольством в Берлине. З. Эфендиев, по его словам, был родом из г. Шуша на Кавказе и уже давно проживал в Лейпциге, занимаясь торговлей мехами. «Он является особенно хорошим знатоком тюрко-татарского языка, в том числе хорошо владеет и литературным языком», — отмечал М. фон Оппенхайм. Однако если мы вспомним, насколько «хорошо» он был знаком с положением мусульманского населения России, что подтверждают его «Меморандум» и разного рода «Инструкции», возникает вопрос, насколько компетентно было его мнение о знании тюрко-татарского языка З. Эфендиевым? Правда, о жизни З. Эфендиева есть факт, который реально сближал его с поволжскими татарами: в канун Первой мировой войны в татарской газете «Тормыш», издававшейся в Уфе, регулярно появлялась реклама лейпцигской фирмы Эфендиева и Мусина. В этой рекламе российские татарские предприниматели призывались устанавливать прямые контакты с европейскими партнёрами. Из рекламы следовало, что фирма торговала мехами и кожей, сырьё получала из России, а в Россию предлагала на продажу самые разнообразные американские и европейские товары, делая особенный акцент на оборудовании для типографий[493]. Так что, если учесть, что партнёром по фирме у З. Эфендиева являлся татарин Салим Мусин, и он имел прямые коммерческие связи с татарскими предпринимателями в России, то вполне можно предполагать, что первый в какой-то степени владел и татарским языком.

Ш. Сафаров, как сообщал в цитированном выше документе М. фон Оппенхайм, был уроженцем г. Нуха (ныне г. Шеки в Азербайджане), являлся студентом политехникума в г. Кётене и некоторое время работал у З. Эфендиева. «Первый из них может быть принят во внимание для работы с военнопленными из мусульманской России (Казань и др.), второй — с собственно кавказскими военнопленными», — писал дипломат и предлагал пригласить их для беседы в МИД и подготовить соответствующие документы, в том числе и разрешение посещать лагеря для военнопленных.

Уже на следующий день Х. Козак сообщал

13 февраля Х. Козак говорил уже как о свершившемся факте о приёме на работу пропагандистами Захида Эфендиева (род. 29.03.1882), Ш. Сафарова (род. 15.09.1888) и М. Казакова (род. 24.02.1879 в Казани). Про последнего ещё отмечено, что он торговец и имеет свой магазин в Берлине. Каждому из них был присвоен псевдоним, под которым он впоследствии работал в Вайнбергском лагере: соответственно Самад-эфенди, Шариф-эфенди и Мехди-эфенди (интересно, что даже документы от МИД, полученные ими для работы в лагерях военнопленных, именовали их этими вымышленными именами). Судя по всему, все трое не отрывались полностью и от прежних своих занятий, во всяком случае З. Эфендиев просил разрешения раз в один или два месяца уезжать на два-три дня в Лейпциг, для проверки работы своей фирмы[499].

Всем троим была установлена конкретная заработная плата — 300 марок ежемесячно, 150 марок они получали от Министерства иностранных дел, 150 — от СИпВ, кроме того, ежемесячно Х. Козак выдавал им по проездному билету на поезд Берлин-Цоссен[500].

Ш. Сафаров работал в Вайнбергском лагере в должности пропагандиста до 1 января 1916 г. — об этом Х. Козак сообщил О. фон Везендонку, заметив, что теперь он «как и все остальные иностранцы должен вновь зарегистрироваться в полиции»[501]. Хотя он уже официально и не числился пропагандистом, к некоторым мероприятиям его продолжали привлекать: так, 5 февраля 1916 г. комендант Вайнбергского лагеря Бёлау предложил отправить в Стамбул вместе с первым транспортом «джихадистов» (о них речь пойдёт ниже) З. Эфендиева, Ш. Сафарова и Зиннатулу Гайфулла-углы (о последнем ничего в этом документе не сообщается)[502]. В документе имеется резолюция Р. Надольны, что он ничего против отправки «этих троих татар» для сопровождения «джихадистов» не имеет, но просил не рассчитывать на то, что Военное министерство возьмёт на себя их дорожные расходы[503].

Ш. Сафаров оставил должность пропагандиста явно не по своей воле. Об этом свидетельствует письмо, написанное им 22 апреля 1916 г.[504]Это очень любопытный документ, который даёт нам дополнительную информацию о внутренней атмосфере в лагере, в СИпВ и взаимоотношениях между различными лицами и структурами, связанными с пропагандистской работой.

Прежде всего отметим, что письмо было написано Ш. Сафаровым собственноручно, на хорошем немецком языке (очевидно, не зря он вёл курсы немецкого языка в Вайнбергском лагере). Он сообщал, что приступил к исполнению должности пропагандиста и учителя немецкого языка с энтузиазмом и довольно быстро «завоевал симпатию и доверие мусульманских солдат». По его словам, он всегда «пытался быть вежливым и внимательным с военнопленными, рассказывать им что-либо интересное о Германии, её культуре и жизни. И в этом смысле я добился немалых успехов, так что Служба информации по Востоку отметила меня своей письменной благодарностью». Это была положительная преамбула документа.

Далее он отмечал, что перед хорошо начавшейся работой вскоре возникли неожиданные преграды: «совершенно по независящим от меня причинам я уже не мог исполнять мою работу так, как раньше». И упрекал в этом своих коллег: «исполнять все желания шейха Абдуррешида, постоянно посещать его нескончаемые, порой совершенно бесполезные выступления. Даже господа Эфендиев и Казаков, чтобы сохранить свои места в Службе информации, использовали мою доброжелательность, готовность помочь и через шейха Абдуррешида заставляли меня решать их личные дела». Ш. Сафаров был постоянно занят своей работой: он «сопровождал отряды военнопленных, готовые к отправке в Турцию, в Берлин, показывал им город, помогал им, а однажды сопровождал один из таких отрядов в Стамбул. А по возвращении шейх Абдуррешид вновь озадачил меня своими претензиями и поручениями».

По-видимому, впоследствии Ш. Сафарова обвиняли в том, что он редко бывает в лагере, это мешало его работе в качестве пропагандиста. Он подчёркивал, что Г. Ибрагим неоднократно обещал ему объяснить ситуацию немецким руководителям, но этого не сделал. В итоге он был отстранён от работы и в лагере, и в СИпВ. Далее в письме особо «досталось» Х. Козаку: «Самую большую роль в травле против меня со стороны Бюро Службы информации и в лагере сыграл, конечно, господин Козак. Этот типичный русский чиновник и интриган уже раньше начал свои интриги против нас (меня, Эфендиева и Казакова), и однажды мы были вынуждены пригласить его для разбирательства к господину барону фон Оппенхайму, но он прислал свой письменный отказ. Кроме того, он всё время угрожал мне своим вечным „Мы посмотрим…!“».

Ш. Сафаров в такой ситуации чувствовал себя беспомощным: его угнетала судьба родственников на родине, он потерял работу, которая могла бы давать ему материальный достаток, поэтому он был «морально полностью разбит», и всё это произошло, по его мнению, «из-за злобных интриганов». Прошло уже четыре месяца после того, как ему было обещано, что он отправится в Турцию, у него не осталось средств к существованию, накопилось немало долгов хозяину квартиры и «прочим кредиторам». Сафаров очень убедительно просил немецкого чиновника помочь ему выбраться из этого «ужасного положения» для удовлетворения кредиторов и отъезда в Турцию.

Резолюция О. фон Везендонка оказалась достаточно туманной: он просил руководителя СИпВ О. Миттвоха «познакомить шейха Абдуррешида с положением Сафарова». Трудно сказать, чем завершилось «знакомство» Г. Ибрагима, но имя Ш. Сафарова в известных нам документах встречается лишь раз — в справке О. фон Везендонка от 25 июня 1916 г.[505]Очень коротко упомянуто, что он был сочтён не совсем «подходящим» для работы пропагандистом и «с помощью турецкого посольства недавно был отправлен в Константинополь».

З. Эфендиев в ходе конфликта с О. Кади (о нём речь пойдёт ниже) был практически отстранён от работы в качестве пропагандиста в лагере к началу 1916 г. Далее он исполнял функции переводчика и секретаря в самой СИпВ. Можно предполагать, что, сопроводив добровольцев в Стамбул в феврале 1916 г., он обратно не вернулся, во всяком случае, в лагере он после февраля 1916 г. больше не упоминается, и, возможно, он уже не работал и в СИпВ.

Осенью 1915 г. с прибытием в лагерь в качестве имама О.

Уже первые упоминания об О. Кади в официальной документации доказывают, что его кандидатура на роль имама и пропагандиста изначально была неудачной.

7 октября 1915 г. К.-Э. Шабингер сообщал О. фон Везендонку о некоторых своих сомнениях относительно кандидатуры Кади, так как последний «владеет арабским языком примерно так, как немецкий католический священник — латинским». Одновременно чиновник успокоил своего коллегу: «Поскольку в Вайнбергском лагере ему предстоит говорить речи на татарском языке с декламацией арабских молитв и отрывков из Корана, в принципе не имеет особого значения, сможет ли он произнести речь на арабском языке»[506].

8 октября 1915 г. тот же Шабингер сообщал О. фон Везендонку, что О. Кади написал на турецком языке статью о своём путешествии из Стамбула в Берлин. После проверки выяснилось, что статья написана «в наивном детском стиле» и потому внимания не заслуживает. «Но, учитывая твёрдое пожелание автора, она будет опубликована в газете „Тасфир-и эфкяр“, — подчеркнул Шабингер и высказался против дальнейшего распространения этой статьи через немецкое посольство в Стамбуле»[507].

Критический настрой О. Кади по отношению к своему предшественнику Г. Ибрагиму был замечен практически сразу — 9 октября Шабингер сообщал в письме О. фон Везендонку, что О. Кади во время встречи сделал несколько шутливых, но также и сатирических замечаний в адрес «старика» (имелся в виду почтенный возраст Г. Ибрагима). Он находил, что О. Кади «с облегчением» воспринял отъезд Г. Ибрагима. Однако следующее наблюдение Шабингера уже никак не подтвердилось дальнейшим развитием ситуации: «Мне кажется, что с шутливым и любезным стилем Османа Кади можно добиться большего с военнопленными, чем с сильно русифицированным шейхом Абдуррешидом»[508].

12 октября О. Кади написал письмо К.-Э. Шабингеру, в котором подверг резкой критике татарского пропагандиста А. Мустакимова «за его вмешательство в религиозную пропаганду» самого О. Кади — будто бы Мустакимов уже дважды выступил в мечети против него. Автор письма настоятельно просил в течение одного-двух дней перевести сотрудника в другой лагерь[509].

Руководителю СИпВ пришлось изрядно поломать голову после получения этого письма, тем более что З. Эфендиев сообщил ему дополнительно, что 12 октября в лагере царило «большое беспокойство и волнение, и не из-за неприятия Мустакимова, а из-за фанатичных действий новых татарских агитаторов. В то время как шейх Абдуррешид был либеральным человеком, вновь прибывшие показали себя в высшей степени консервативными и нетерпимыми». К.-Э. Шабингер, на которого О. Кади не произвёл впечатления консерватора, тем не менее был очень обеспокоен сложившейся ситуацией[510]. И всё же каких-либо резких изменений после получения обвинений от О. Кади сделано не было. Взаимоотношения между последним и А. Мустакимовым оставляли и дальше желать лучшего.

25 октября 1915 г. О. Кади в сопровождении турецкого дипломата Шефки-бея пришёл в СИпВ и буквально выдвинул ультиматум — теперь его не устраивал не только Мустакимов: «Эфендиева и Сафарова от ведения пропаганды отстранить, потому что они для этой работы не подходят, хотя бы потому, что они кавказцы. Мустакимова от работы отстранить, потому что он отрицательно высказывался об Османе Кади перед военнопленными». На что ему ответили дипломатично: «Эфендиев в ближайшем будущем сосредоточится на непосредственной работе в СИпВ, вопрос относительно Сафарова будет обсуждён. По остальным вопросам Осман Кади может обратиться более детально к Харальду Козаку»[511].

В отчёте коменданта Бёлау от 26 октября 1915 г. О. Кади был назван «неподходящим для своей должности»[512]. В более позднем, январском отчёте 1916 г. комендант нашёл и другое определение для О. Кади — он «никаким образом не смог завоевать доверие пленных»[513].

29 октября 1915 г. исключительно красноречивый документ вышел из-под пера Х. Козака, как раз после двухчасовой беседы с О. Кади[514]. Он даёт нам возможность более детально представить психологическую обстановку и взаимоотношения между пропагандистами в лагере, которые складывались далеко не просто. Немецкие чиновники очень ясно понимали, какие последствия могут иметь эти конфликты и пытались погасить их не слишком решительными мерами.

Далеко не однозначно в данном письме уже характеризуется З. Эфендиев. Хотя Х. Козак, по его словам, не мог ничем подтвердить выдвинутые против него обвинения, он всё же считал, что характер Эфендиева таков, что он вполне мог оказаться интриганом и клеветником. Хотя тут же добавляет, что для О. Кади вполне обычно выдвинуть обвинения, но ничем конкретным их не подтверждать. Относительно обвинения против Ш. Сафарова Х. Козак видел только одно объяснение: тот был шиитом, а О. Кади к шиитам относился исключительно враждебно. Х. Козак прояснил и дальнейшее положение З. Эфендиева — «исходя из других соображений, ещё раньше было принято решение, что он более не будет работать в лагере». Ш. Сафаров же продолжал работать в качестве учителя, и каких-либо нареканий против него у руководства лагеря не было.

По словам Х. Козака, обвинения в адрес А. Мустакимова О. Кади «носили очень общий характер: будто бы Мустакимов социал-демократ, работает против него и тем самым наносит большой вред. Для меня совершенно ясно, что ортодоксально-реакционное мышление Османа Кади вступило в конфликт с либеральным образом мыслей Мустакимова» — удивительно яркая констатация! Козак сравнивал Кади с Г. Ибрагимом, который дружески был расположен к другим людям, «у Кади же подобный такт напрочь отсутствует, он, к сожалению, вступил в конфликт с современными татарами, что очень вредит делу пропаганды».

Представитель СИпВ отметил, что во время беседы убеждал в этом О. Кади: «Положение в исламе требует сегодня объединения всех мусульман. В наших глазах хорош каждый мусульманин, готовый пролить кровь за халифа». В конце документа Х. Козак отметил, что О. Кади очень оскорбительно отозвался и о Г. Ибрагиме, назвав его лжецом и интриганом…

31 октября 1915 г. неутомимый Кади сочинил новые обвинения в адрес своих коллег, адресовав их коменданту Вайнбергского лагеря Бёлау[515]. «Все военнопленные в нашем лагере — мусульмане, и все говорят на одном языке. Однако учителя Сафаров и Эфендиев вообще не говорят по-татарски, а только постоянно по-русски, поэтому я даже не в состоянии определить, к какой религии они принадлежат, быть может, они грузины или армяне. К этим людям я не имею никакого доверия». Понятно, что «досталось» и А. Мустакимову: «Мустакимов постоянно выступает против нашей пропаганды и пытается убедить людей в мечети не обращать внимания на мои слова». Не был обделён вниманием и Г. Ибрагим, которого на тот момент уже не было в лагере: «Своей деятельностью он хочет создать впечатление иллюзорности моей деятельности, чтобы показать,

Мнение Х. Козака об О. Кади со временем становилось всё более жёстким. 20 ноября 1915 г. он писал О. фон Везендонку: «Комендант Бёлау уполномочил меня сообщить вам, что он находит деятельность О. Кади в лагере не только бесполезной, но и по-настоящему вредной, поскольку тот настроил против себя большинство татар. Комендант высказался за устранение его из лагеря. Я лично придерживаюсь того же мнения»[516].

9 декабря 1915 г. Х. Козак в письме О. фон Везендонку сообщал, что О. Кади переехал из Цоссена в Берлин, тем самым как бы самоустранился от агитационной деятельности. Козак заметил, что чем реже О. Кади будет появляться в лагере, тем лучше, и было бы совсем неплохо отстранить его от должности, что вскоре и произошло[517].

Следующий инцидент с участием О. Кади произошёл 22 декабря 1915 г. В этот день лагерь посетила делегация из Турции — профессор А. Кемаледдин, доктор Назым-бей, Салах-бей и Осман-бей, которых сопровождал имам. Среди сопровождавших делегацию представителей самого лагеря был и поручик Н. Рамазанов (впоследствии возглавил один из отрядов «джихадистов», направленный в Турцию), который и подал жалобу на О. Кади[518], упрекая его в том, что во время визита очень «скептически» и нелицеприятно отзывался о нём турецким представителям. «Как образованный человек и офицер, я чувствую себя особенно задетым, когда во время краткой встречи с высокими гостями обо мне и о моей чести высказываются такие слова», — замечал Рамазанов, выражая удивление тому, что «имам, направленный из Турции руководить 12 000 военнопленными, применяет столь низкие средства». Позднее Рамазанов выяснил к тому же, что О. Кади собирал фельдфебелей из его батальона и других унтер-офицеров и говорил им, что им нельзя доверять Н. Рамазанову и ехать вместе с ним Турцию, т. к. он при возможности тут же перебежит на русскую сторону. Имам якобы запретил прибывшим из Стамбула пропагандистам Ильясу и Сулейману (о них будет сказано ниже) общаться с Н. Рамазановым. Автор просил немецкое руководство разобраться в произошедшей ситуации.

Похоже, борьба за «чистоту идей» сильно пошатнула здоровье О. Кади…

27 декабря О. Кади в сопровождении профессора Себастьяна Бека прибыл в курортный город Бад-Хомбург, где было проведено медицинское обследование. Как писал С. Бек в своём отчёте К.-Э. Шабингеру, выяснилось, что «единственным вариантом является операция на слепой кишке, но имеет место общий упадок сил, возможно, из-за склероза артерий», поэтому от операции следовало отказаться[519]. Так что имам оставался после этого в Бад-Хомбурге, где ему было назначено соответствующее лечение.

Оттуда он довольно часто отправлял письма К.-Э. Шабингеру, в которых сообщал о ходе лечения, высокопарно размышляя о своей ответственной миссии среди военнопленных, выражая благодарность Германии за оказанную ему «высокую честь» и попутно просил деньги на различные собственные нужды[520].

22 февраля 1916 г., после двухмесячного пребывания на лечении, Кади сообщил Шабингеру, что он здоров и собирается направиться в Вену, а оттуда уже в Стамбул — 5 марта из Стамбула О. Кади отправил открытку О. фон Везендонку с сообщением о прибытии и своими самыми лучшими пожеланиями[521].

Вот такие непростые отношения складывались в Вайнбергском лагере между людьми, которые должны были служить идеологическому объединению мусульманских военнопленных.

Организовали агитацию непосредственно в Вайнбергском лагере руководитель русского отдела (бюро) СИпВ Х. Козак и Г. Ибрагим.

Хотя имя Х. Козака уже не раз упоминалось выше, именно здесь скажем об его личности чуть подробнее.

В известных нам документах имя Х. Козака встречается впервые в письме О. фон Везендонка, направленном в Военное министерство 22 октября 1914 г.[522]Представитель МИД просил военное руководство разрешить посещение некоторых лагерей военнопленных, находящихся в ведении этого ведомства, Х. Козаку. О нём в документе сообщается не так уж много: «старший учитель (Oberlehrer) Козак является российским подданным, его натурализация — вопрос фактически решённый, здесь он считается очень надёжным человеком». Х. Козак должен был посещать лагеря с российскими военнопленными, прежде всего с грузинскими солдатами. Цель этих поездок не упоминается. По-видимому, такое разрешение было необходимо не только потому, что речь шла о посещении лагерей военнопленных, но и из-за того, что Козак был ещё российским подданным. 6 ноября представитель Военного министерства Хоффманн просил все немецкие инстанции оказывать помощь Х. Козаку во время его посещения лагерей, учитывая «важность» его миссии[523].

Осенью — в начале зимы 1914 г. Х. Козак посетил многие лагеря и общался с российскими военнопленными. Об этом сообщают несколько его писем, отправленных О. фон Везендонку (например, 3 и 5 декабря 1914 г.[524]). Судя по содержанию этих писем, Х. Козак беседовал не только с лагерным начальством, но и с военнопленными, изучал их настроения, искал среди них «интересных личностей». Во время этих визитов Х. Козак видел в лагерях и немало татарских военнопленных. В письме от 3 декабря, например, он сообщал о встрече с неким татарским учителем Абдрахимом из Уфимской губернии в лагере Баутцен, который обратился к коменданту лагеря с просьбой обеспечить его Кораном, чтобы он мог молиться вместе со своими 40 единоверцами. Оказалось, что этот учитель слышал о включении Турции в войну, но не слышал об объявлении «священной войны». Козак писал в письме о «неподдельной радости» этого военнопленного, когда он услышал о «джихаде»: «он тут же сказал, что хочет поехать в Турцию и все его товарищи тоже, но, учитывая, что у них у всех есть родственники, хотят сделать это тайно». В конце письма Козак предлагал фон Везендонку рассмотреть вопрос о возможности привлечения татар на сторону Германии, имея в виду не только 40 человек в лагере Баутцен, но и «всех мусульман во всех лагерях», в которых, по его сведениям, «ситуация была аналогичной».

После посещения лагерей Кёнигштайн и Кёнигсбрук в Саксонии, Х. Козак отметил, что, кроме грузинских, армянских и осетинских военнопленных, всего здесь находилось 99 татар, причём в лагере Кёнигсбрук все «русские военнопленные» были разделены в бараках по национальному признаку. Здесь он особенно обратил внимание на следующий эпизод: комендант лагеря дал разрешение мусульманам совершить пятничный намаз, а после молитвы к ним обратился переводчик Шпис и сообщил об объявлении «священной войны». Как отметил Х. Козак, у него создалось впечатление, что эта новость «привела в движение многих».

Непосредственно в СИпВ Х. Козак начал работать с начала февраля 1915 г. — об этом говорит справка О. фон Везендонка, направленная в Военное министерство 2 февраля, об успешной работе Х. Козака в лагерях военнопленных осенью 1914 г. и его готовности работать в Цоссенском

После этого уже Х. Козак активно включился в работу, и как уже упоминалось выше, практически сразу начал обсуждать кандидатуры «татарских» пропагандистов Ш. Сафарова и З. Эфендиева.

Вернёмся вновь к деятельности Г. Ибрагима.

В качестве имама он посещал лагерь 4 раза в неделю[527], в его обязанности входило проведение пятничных богослужений, что считалось хорошей возможностью для формирования чувства солидарности среди военнопленных, проведение бесед и докладов, а также организация деятельности других пропагандистов. При каждом посещении лагеря он обходил все бараки, разговаривал с военнопленными, а также принимал их в своей комнате (примерно такой порядок был установлен и зафиксирован в сообщении Х. Козака О. фон Везендонку 7 июля 1915 г.)[528].

Первым результатом деятельности Г. Ибрагима в немецких службах стало составление обращения к российско-мусульманским военнопленным на татарском языке (15 мая 1915 г. отправлено в переводе на немецкий язык на проверку в МИД[529]). Распространялось ли это обращение как листовка — неизвестно. Текст обращения был опубликован в русском и татарском изданиях газеты «Эль-Джихад» под заглавием «К пленным мусульманам»[530]. «Всем вам известно, — обращается автор, — что вы, мусульмане, подданные России, страшно порабощены в России. Преследуется ваша религия, притесняется свобода обучения в мектебе, оскверняются ваши храмы. В настоящее время вы, несчастные мусульмане, уже не имеете никаких прав на своих землях. Почему вы не думаете об этом? Почему вы сами не можете различать, кто ваши друзья и кто ваши враги? Вы всегда были рабами в России {…} Вы стреляете в германцев, которые являются самыми искренними друзьями нашего халифата. Германское правительство и германский народ борется за вас не только сейчас, они останутся друзьями Ислама навсегда. Поэтому вы, мусульмане, должны быть друзьями германцев, вы, мусульмане, должны это признать. Вы должны глубже задуматься о высказанном. Когда закончится война, вы вернётесь на родину, увидите мать, отца и т. д., вы будете радоваться. Но вы не должны забывать о том, что вы опять будете находиться под властью вашего врага. Во время объявления этой войны вы подчинялись врагам, которые действуют против главы Ислама и халифата и направили ваше оружие против ваших мусульманских братьев. Вы станете причиной уничтожения шариата. Наш пророк сказал, что если один мусульманин оскорбляет другого мусульманина — это большой грех, а если один мусульманин сражается против другого — то это языческий поступок. Мусульмане! В будущем вы должны открыть глаза и различать друга от врага. Для мусульманина родина там, где есть шариат. По приказанию халифа объявлен „джихад“, и каждый правоверный мусульманин обязан участвовать в нём».

Г. Ибрагим сделал очень много в плане организации агитации в Вайнбергском лагере, в создании необходимых условий для её осуществления.

Основной упор при организации пропаганды делался на обучении военнопленных. Учебные помещения, предназначенные для пропаганды, были оснащены всеми необходимыми принадлежностями, что создавало возможность для ведения агитации в отдельных группах военнопленных с разным уровнем образования.

Г. Ибрагим сам выбрал среди военнопленных учителей для ведения занятий по татарскому языку и чтению Корана — Мустакимова, Ишмуратова, Давлитбаева, Раимова и Алиева[531]. Активное участие принял Ибрагим и в создании лагерной библиотеки с книгами на татарском, турецком и русском языках с соответствующим целям пропаганды содержанием[532].

Ш. Сафаров проводил в лагере занятия каждый день с 10 до 17 часов вечера, М. Казаков и З. Эфендиев — по вторникам, средам и пятницам с 10 до 17 часов[533]. В остальные дни М. Казаков и З. Эфендиев работали непосредственно в СИпВ: например, 25 марта 1915 г. Х. Козак отправил справку в МИД о графике их работы в бюро: в понедельник «оба господина переводили военную хронику на татарский язык и подготовили чистовой вариант перевода»; в среду «оба господина переводили с русского языка на татарский текст газеты для военнопленных»; в субботу «господин Казаков подготовил копию татарского варианта газеты, господин Эфендиев — то же русского варианта»[534].

В конце мая 1915 г. в СИпВ возникла идея составить анкеты всех военнопленных, находящихся в «особых» лагерях, и в результате иметь на руках общий их список. Об этом сообщал Х. Козак К.-Э. Шабингеру и Р. Надольны 29 мая 1915 г.[535]По мнению СИпВ, это помогло бы делу организации пропагандистской работы, чтобы выявить «всех нежелательных, инертных, согласных (в разных оттенках)». Х. Козак отмечал, что это исключительно трудное дело, поскольку среди военнопленных немало неграмотных, и им необходимо оказывать помощь. И, судя по всему, за всю эту работу должны были взяться пропагандисты. К сообщению был приложен проект анкеты со следующими пунктами: фамилия, имя, отчество, военное звание, место рождения (населённый пункт, губерния), возраст, религия (суннит или шиит) или же принадлежность к какому-либо братству, народность (племя), образование, гражданская профессия, семейное положение, отношение к благотворительной и политической деятельности, особые пометки). Понятно, если бы такие анкеты были заполнены всеми военнопленными и сохранились до настоящего времени — это было бы настоящим кладом для современных исследователей, но, похоже, этой трудоёмкой «операции» пропагандистам удалось избежать — во всяком случае в письме Х. Козака имеется резолюция Р. Надольны: «только для российских мусульман необходимо будет заполнить около 14 000 анкет, и это представляется сомнительным». Последний мотивировал свои сомнения тем, что заполнение анкет потребует затрат сил и времени, а ценность их для пропаганды ещё не совсем ясна. К тому же, как считал Надольны, похожие анкеты уже составляются комендантами лагерей, и вообще лучше иметь такие документы относительно военнопленных, которые «производят впечатление подходящих для нашей пропаганды».

Среди учителей особую активность проявил Алаутдин Мустакимов, представивший 28 октября 1915 г. в комендатуру своего рода программу агитации среди мусульманских военнопленных «Мой взгляд и мои пожелания относительно татарского мира». Поскольку, по его мнению, татары в плане образования и свободы значительно отстали от многих наций, он предлагал следующее: «1) ознакомить их с передовыми нациями, их образованием и профессиями, особенно с немецкой культурой; 2) освободить от всяких фантастических и суеверных представлений и направить их на правильный путь; 3) объяснить им,

Вообще деятельность А. Мустакимова в качестве пропагандиста вызывала явное одобрение со стороны ответственных немецких чиновников — так, 5 января 1916 г. Х. Козак дал ему следующую характеристику: «он исключительно дружески расположенный к немцам и полезный человек, который делает в лагере всё, что необходимо для целей пропаганды»[537].

Организаторские способности Г. Ибрагима также получали хорошую оценку со стороны коменданта Вайнбергского лагеря подполковника Бёлау, который в текущих отчётах в Военное министерство о состоянии пропаганды неоднократно заявлял о высоком авторитете и влиятельности «шейха Абдуррешида» среди татарских военнопленных. Как главный агитатор, он был назначен ответственным за главные статьи русского и татарского изданий газеты «Эль-Джихад», издававшейся с марта 1915 г. и об агитационной значимости которой подробнее будет говориться ниже. Кроме переводов текстов с русского на татарский язык, он публиковал в газете и свои статьи, в основном тексты докладов, с которыми он выступал перед пленными. В статье под заглавием «Ещё несколько слов в адрес пленных мусульман», например, он обращался к истории татар, напоминал читателю о былой славе и могуществе татарских государств, сравнивая славное прошлое с плачевным состоянием нынешнего положения мусульман в России и призывал их бороться со своими врагами, а именно с русским царём, «отомстить за убийства наших ханов», «если придётся, пасть за честь ислама и в защиту своей религии»[538].

В октябре 1915 г. Г. Ибрагим уехал в отпуск в Стамбул. Отъезд такого уважаемого и влиятельного агитатора был нежелателен для ответственных за пропаганду людей. Своё сожаление по этому поводу выразил и комендант, опасавшийся неблагоприятных для пропаганды последствий недоверия мусульман к немцам. «Тысячи людей встали справа и слева дороги, по которой он в сопровождении одного пропагандиста и русского фельдфебеля покидал лагерь, — писал он, описывая уход Г. Ибрагима из лагеря. — Картина вышла далеко за рамки обычного отдания чести»[539]. После его отъезда комендант Вайнбергского лагеря Бёлау многократно выражал своё желание вернуть его как можно быстрее и обращался с этой просьбой в МИД, Военное министерство и Генеральный штаб. Р. Надольны, поддерживая эту точку зрения, писал о Г. Ибрагиме: «Он имеет в среде военнопленных столь высокое почтение, что для пропаганды он абсолютно незаменим» и поддержал идею, любыми способами вернуть проповедника к работе с военнопленными, «хотя бы на короткое время, когда будет готов к отправке в Турцию большой отряд добровольцев»[540].

9 сентября 1915 г. из Стамбула прибыли ещё 6 сотрудников. В немецких официальных документах их имена и фамилии значительно туркизировны: Осман бин Мехмед (крымский татарин, 55 лет, долгое время прожил в Казани); Хафиз Мехмед бин Хасан (сын татарского беженца из Провадия в Болгарии, 54 года, имам); Хафиз Тахсин бин Сулейман (также сын татарского беженца из Провадии, 50 лет, учитель); Хафиз Омер бин Али (сын татарского беженца из Провадии, 45 лет, имам); Сулейман бин Абдул Джемиль (крымский татарин, 38 лет, директор школы Намуне-и Ирфан в Стамбуле); Ильяс бин Ахсан (из Казани, 27 лет, учитель)[541].

Среди них находился и О. Кади, заменивший Г. Ибрагима в октябре 1915 г. после его отъезда. Данных людей из Стамбула сопровождал немецкий дипломат Шредер, который и поручил в своё время О. Кади подобрать подготовленных пропагандистов из татар для работы в лагере. О. Кади выразил желание приехать в Германию, попросил у германского МИД 200 марок в месяц для своей семьи, находящейся в Стамбуле, и пообещал найти наиболее подходящие кандидатуры. 25 августа он представил их в Стамбуле переводчику немецкого посольства Веберу. Вебер провёл с каждым длительные беседы и «выразил уверенность в том, что они на базе своего научного религиозного образования исключительно хорошо подходят для пропагандистской деятельности». О. Кади со своей стороны заявил, что он несёт полную ответственность за трудолюбие и порядочность своих земляков. 1 сентября все семеро (вместе с О. Кади) тронулись в путь в сопровождении Шредера, 7-го прибыли в Берлин, разместились в отеле «Руссишер Хоф», хотя уже с 1 сентября они были поставлены на жалованье в качестве пропагандистов, им было положено по 300 марок в месяц[542]. 9 сентября Х. Козак просил СИпВ выдать постоянные пропуска для посещения лагеря всем новоприбывшим[543].

В октябре новые сотрудники СИпВ начали работать в лагере, однако довольно скоро их деятельность разочаровала коменданта лагеря Бёлау — уже 26 октября комендант оценивал их деятельность как «имеющую не слишком большую ценность». Причиной он считал то, что «они не могут изъясняться с пленными», так как лишь двое из них говорили по-татарски, остальные только по-турецки[544].

9 декабря 1915 г. Х. Козак сообщал О. фон Везендонку, что из всех прибывших из Стамбула мулл он «доверяет» только Сулейману и Ильясу[545]. Но и Сулейман, и Ильяс пробыли в роли пропагандистов недолго.

Хафиз Омер, Хафиз Мехмед, Сулейман бин Абдул Джемиль и Ильяс бин Ахсан были отправлены 2 февраля 1916 г. назад в Стамбул. В документе МИД отмечено, что «с тяжёлым сердцем они покинули Берлин»[546]. Сразу после их отъезда Х. Козак скрупулёзно подсчитал все расходы, связанные с пребыванием данной группы агитаторов в Германии. Сумма получилась очень даже значительной — в 13 338 марок обошлось немецкой стороне несколько авантюрное приглашение людей, реально не готовых к практической работе с военнопленными[547].

Исходя из неудачного опыта, комендант Бёлау в своём отчёте от 29 ноября 1915 г. предложил сосредоточить эту работу в его собственных руках, с опорой на офицеров-пропагандистов. При этом, заявил он, будет совсем несложно при необходимости связываться со СИпВ[548]. Впоследствии у него сложилось впечатление, что новых (в источнике — «чужих») пропагандистов в лагерь приглашать не следует — об этом сообщал 17 марта 1916 г., ссылаясь на мнение коменданта и упоминая «опыт, полученный в лагере с шестью муллами», Х. Козак О. фон Везендонку[549].

После отъезда в Стамбул в октябре 1915 г. Г. Ибрагим вернулся в Берлин в начале 1916 г. для подготовки татарского батальона «джихадистов» к отъезду в Турцию, вместе с которым покинул Берлин в марте того же года[550]. Деятельность Г. Ибрагима в Турции до сих пор во многом остаётся неизвестной. По мнению С. Цвиклински, он являлся агентом турецкой тайной разведывательной службы «Тешкилати-махсуса», что, должно быть,

К цоссенским военнопленным Г. Ибрагим вернётся только в феврале 1918 г., уже с новыми планами.

Весной 1916 г., когда стало известно о предстоящем отъезде имама Г. Ибрагима, в комендатуре возник вопрос о его замене. Сам Ибрагим предложил назначить на время своего отсутствия учителя А. Мустакимова, который пользовался в лагере большим авторитетом среди пропагандистов и военнопленных, чем его товарищи. Но некоторые ответственные за пропаганду лица, например, Х. Козак, сомневались в его способности заменить Г. Ибрагима, о чём Козак сообщил фон Везендонку[556]. В конце концов, как уже было упомянуто выше, имамом Вайнбергского лагеря был назначен Г. Идриси. В то же самое время имамом служил и вышеупомянутый Хурматулла, но его обязанности были ограничены лишь религиозной деятельностью, и он никак не вмешивался в политическую пропаганду[557].

Начиная с марта 1916 г. к сотрудничеству был привлечён и Б. Кемаледдин, имя которого уже упоминалось в предыдущей главе.

В тесной связи с военнопленными и пропагандистами лагеря находилось «Общество поддержки российско-мусульманских студентов», созданное по инициативе Г. Идриси. Поскольку во главе его стоял имам, а М. Казаков и Б. Кемаледдин являлись активными членами данного общества, скажем о нём несколько подробнее.

«Общество поддержки российско-мусульманских студентов» было создано весной 1918 г. в Берлине. Оно стало центром притяжения татарских студентов в Германии и оказывало им как моральную, так и финансовую поддержку. Кроме указанных выше лиц, в руководящий состав общества входили: студент Высшей технической школы в Шарлоттенбурге Мидхат Шакир, студент Высшей технической школы и учитель в турецкой школе немецко-турецкого общества в Дрездене Ибрагим Акчура и его брат Исмагил Акчура. Целью общества, как указано в его уставе[558], было «распространение немецкой культуры и промышленности среди российских мусульман», для достижения чего «должно быть привлечено в Германию как можно большее количество мусульманских учащихся из Татарии и из Туркестана, и им должна быть оказана материальная и моральная помощь»[559]. Военное министерство нашло целесообразным создание такого общества и обещало свою поддержку, дало поручение информировать военнопленных о создании общества в газете «Эль-Джихад» и сборе пожертвований для его поддержки, которые следовало отправлять имаму Вайнбергского лагеря Г. Идриси[560]. Это свидетельствует о том, что направленность деятельности общества в целом отвечала директивам германской политики по отношению к России. Как указано в Уставе, кроме фонда, составленного основателями, и субсидий от членов доход общества должен был составляться из добровольных пожертвований со стороны лиц, «которые заинтересованно относятся к целям общества»[561].

Весной 1918 г. в Вайнбергском лагере, а также среди работающих пленных вне лагеря проводилась агитация с целью сбора средств на создание специального фонда. Г. Идриси неоднократно обращался к военнопленным на страницах газеты «Эль-Джихад», где убеждал их в целесообразности направления тюрко-татарской молодёжи в вузы Европы, в особенности Германии и призывал их к материальной поддержке обучавшихся в Германии студентов[562]. В результате к концу марта, как сообщал Г. Идриси, в пользу создающегося общества было собрано 11 тыс. рейхсмарок[563]. Он также решил съездить в австро-венгерский лагерь в Эгере, где, по его данным, находилось свыше 20 тыс. мусульманских пленных из России, которые также могли бы оказать материальную поддержку[564]. По имеющимся данным, общество продолжало существовать и после окончания войны, хотя его материальное положение стало ухудшаться после репатриации военнопленных и прекращения их добровольных пожертвований[565]. В особо трудном положении оказалось студенческое общество в период экономического и финансового кризиса в Германии 1923–1924 гг., что и привело к его распаду.

Татарские сотрудники, являвшиеся выходцами из разных уголков России, а также из Турции, были привлечены к деятельности в лагерях военнопленных при поддержке турецкой стороны. Они появились в особых лагерях в Германии в основном благодаря личному знакомству с Энвером-пашой или с его ближайшим окружением. Ближе к концу войны к ведению пропаганды привлекались студенты, обучавшиеся в Германии, и даже сами военнопленные, чьи собственные убеждения более или менее соответствовали принципам пропаганды. Они служили своеобразным звеном между немецкими учреждениями, участвовавшими в ведении пропаганды, и военнопленными Вайнбергского лагеря. Немецкие официальные лица, ответственные за успешное ведение пропаганды, оценивали их значимость, прежде всего, исходя из степени владения татарским языком и уровня религиозности, умения найти общий язык с военнопленными, завоевать их доверие. Перед агитаторами была поставлена задача доступным языком и посредством созданных возможностей убедить военнопленных в том, что германское руководство с симпатией относится к исламу, Германия является единственной среди христианских держав защитником мусульман и искренне хочет освободить их от гнёта, и что именно поэтому поддерживает «джихад», объявленный султаном-халифом.

Недостаток этого сотрудничества состоял в том, что конечные результаты пропаганды каждой стороной представлялись по-своему. Сотрудники немецких инстанций, организовавших данную деятельность, имели довольно поверхностные представления о чувствах и стремлениях татарских военнопленных. Будучи в основной массе выходцами из крестьянской среды, военнопленные воспринимали благополучие как свободное хозяйствование на собственной земле. Естественно, что последствия «джихада», который должен был привести к «победе ислама», представлялись ими довольно туманно. Образованная «прослойка» военнопленных, а также и татарские агитаторы, вначале видевшие в Германии мощного покровителя, способного освободить их народ от религиозного и национального гнёта, по-видимому, постепенно пришли к мысли о том, что их надежды

Устная политическая агитация (обучение, доклады, встречи, беседы)

Устная пропаганда в Вайнбергском лагере осуществлялась через непосредственное общение немецких чиновников, мусульманских священнослужителей, специально назначенных пропагандистов и учителей с военнопленными. Это общение организовывалось различными способами — через обучение (курсы языков — татарского и немецкого, уроки истории, географии, религии, математики), встречи с военнопленными как пропагандистов, так и гостей лагеря, устные консультации имамов. В архивных фондах сохранилось немало материалов о том, как проводилась устная пропаганда, какие результаты она имела и с какими трудностями и проблемами сталкивалась.

С июля 1915 г. в Вайнбергском лагере работала школа, где первоначально «не хватало столов и стульев, большинство людей занималось сидя на полу», «не хватало и тетрадей, ручек, чернил, карандашей, нужна была вторая доска», библиотека тоже нуждалась в пополнении[566]. Учителя, выбранные из татарских пленных — Мустакимов, Ишмуратов, Давлитбаев, Раимов и Алиев, вели курсы для начинающих и по чтению Корана. Курс немецкого языка вёл сначала сотрудник СИпВ Ш. Сафаров[567], а затем сын высокопоставленного бухарского чиновника, студент берлинского строительного техникума Искандер Мирбадалев[568].

Как сообщал комендант Вайнбергского лагеря фон Альт-Штеттенхайм, после завершения Рамазана (13 июля — 11 августа 1915 г.) планировалось расширить и чётко организовать дело по обучению военнопленных «соорудить помещения для уроков», «обучать военнопленных чтению и правописанию на татарском языке, арифметике, дать знания по географии, истории и Корану». Ко времени представления отчёта в лагере было начато преподавание немецкого языка избранной группе военнопленных. Для них предполагалось подготовить доклады с демонстрацией слайдов и организовать экскурсии по Берлину. Для проведения всех этих мероприятий комендант просил назначить ежемесячную субсидию (не менее 100 рейхсмарок) и отметил существенную важность ограничения числа ежедневно отправляющихся на работу пленных[569].

К сентябрю 1915 г. в каждом из 10 батальонов были созданы классы для уроков татарского языка, где ежедневно кроме пятниц и воскресений занимались около 500 пленных[570], также успешно работал курс немецкого языка, который посещали 40 учащихся[571]. Для курсов немецкого языка были приобретены цветные картины с изображениями «крестьянских дворов и имений в разные времена года, ремесленных мастерских, улиц крупного города и др.», которые применялись для расширения словарного запаса учащихся и их ознакомления с жизнью в Германии и немецкой культурой. Учащиеся освобождались от работы и строевой подготовки, что должно было стимулировать увеличение числа желающих получить знания[572]. Видимо, с такой же целью было создано в Вайнбергском лагере и «Общество распространения науки», о котором писал турецкий журналист Ахмед Эмин, посетивший мусульманские лагеря летом 1915 г.: «Один из образованных улемов из Казани Галяуддин-эфенди (в тексте „Ala Edin Effendi“. —И. Г.,Л. Г.)[573]передал мне программу этого объединения». Целью общества была определена «национальная, политическая, религиозная и научная пропаганда такими способами, которые соответствуют современным требованиям». По словам А. Эмина, в программе общества главным принципом обучения указан «поиск правды и уклонение от несправедливости». Два раза в неделю (по воскресеньям и средам) проводились религиозные или политические лекции, «чтобы направить людей на правый путь». Каждый член общества был обязан посещать эти лекции. От них требовалось в первую очередь: «1) верно исполнять законы нашего нынешнего правительства; повиноваться Богу и своему начальству; 2) соблюдать чистоту; основа религии ислам построена на чистоте взглядов; 3) не тратить время на ненужные игры и занятия, особенно во время богослужений»[574]. В других источниках нам не встречались какие-либо сведения об указанном обществе. Судя по всему, это было способом привлечения военнопленных к обучающим и пропагандистским курсам в начальном этапе агитации.

В феврале 1916 г. в Вайнбергском лагере работало 10 курсов татарского языка (в немецких документах все подобные курсы называли «школами»). Занятия по чтению и письму на татарском языке, арифметике и чтению Корана вели по два учителя в каждой школе. Учителя были выбраны по предложению А. Мустакимова, они не были профессионалами, тем не менее пользовались уважением обучающихся военнопленных. Каждый курс посещало примерно по 50 человек — документ особо отмечал их прилежание и аккуратность. Кроме того, в Вайнбергском лагере работали 5 курсов немецкого языка под руководством директора народной школы в Берлине вице-фельдфебеля Берндта, которые посещали 200 человек. Немецкий язык преподавали 5 военнопленных немецких колонистов. Посетители курсов немецкого языка были по роду деятельности мелкими купцами, ремесленниками, служащими и крестьянами. Язык они изучали в основном посредством иллюстративного материала. Из 500 человек, посещавших курсы татарского языка, 53 одновременно посещали и немецкие курсы. Руководство всеми школами осуществлял капитан Отто, более 30 лет проживший в России[575].

Очень подробный отчёт о состоянии обучения военнопленных был составлен комендантом Вайнбергского лагеря подполковником Бёлау 28 марта 1917 г.[576]Тогда в лагере функционировало 4 курса татарского и 3 курса русского языка, один из них находился в батальоне больных трахомой. Специально для проведения занятий были предоставлены четыре помещения. Если в феврале 166 человек посещали курсы татарского и 144 — курсы русского языков, в марте, в связи с началом весенних работ число учащихся несколько уменьшилось (95 и 110 человек соответственно). Курсы немецкого языка, прежде функционировавшие в лагере, постепенно закрывались из-за привлечения большинства слушателей к сельскохозяйственным работам вне лагеря. Тем не менее за короткое время они дали положительные результаты: самые лучшие из учащихся были распределены в отдельные рабочие отряды переводчиками, где помогали своим друзьям изъясняться с фермерами и командирами. Курсы татарского языка вели 7 учителей, русского — 4. На курсах татарского языка преподавались следующие предметы: чтение и письмо на татарском языке, арифметика, география и история, религия; на курсах русского языка — те же предметы, кроме религии.

Обучение письму проводилось на основе татарского букваря, «после освоения букваря умение читать проверяется при помощи чтения небольших текстов, имеющих простое и легко усвояемое содержание». Во ремя обучения письму военнопленные вначале учили буквы, затем — правописание, затем уже писали небольшие диктанты. На уроках арифметики учащиеся обучались считать как в уме, так и письменно. Кроме этих «основных» предметов обычно один раз в неделю они посещали уроки по географии и истории — географические знания ограничивались заучиванием названий важнейших стран, городов, рек и гор на Земле, особенно в Европе, при этом использовалась географическая карта. Как отмечал Бёлау, «уроки по истории как таковые не проводились, но с использованием татарской газеты „Эль-Джихад“ или русской „Русский вестник“ рассматривались причины и результаты различных военных событий мировой войны, проводились беседы с учащимися и давались ответы на их вопросы».

Уроки по религии также не включали в себя обсуждение или углубление знаний

Для обучения в лагере располагали различным иллюстративным материалом по следующей тематике: времена года, город, лес, морской порт — они использовались на занятиях по языку. Имелись также различные географические карты — Турции, Европы, Персии, Аравии, Египта, балканских стран. Учащиеся снабжались в достаточном количестве дощечками для письма, тетрадями, карандашами, чернилами и перьями.

Комендант отмечал, что большинство военнопленных «посещают курсы с радостью, они очень прилежны и старательны, их достижения можно уверенно называть удовлетворительными».

Хорошее впечатление произвели школы, организованные для военнопленных, на турецких профессоров Юсуфа Акчуру и Али Хусейнзаде во время их посещения Вайнбергского лагеря 12 марта 1917 г., о чём также упомянул комендант Бёлау в своём отчёте: «Оба господина высказали живую радость по поводу увиденного и услышанного в школе. Особенно впечатлило обоих гостей и нашу комендатуру, что татары высказывали свою искреннюю благодарность за открытие школ, которые позволяют им проводить время их плена с пользой и усваивать столь необходимые им знания»[577].

К слову сказать, Ю. Акчура, крупнейший и самый авторитетный сторонник тюркизма — идеи единства всех тюркских народов, практически с самого начала Первой мировой войны проявлял интерес к судьбам мусульманских военнопленных в Германии и агитационной деятельности, организованной СИпВ. Так, 9 ноября 1915 г. он писал известному исламоведу, профессору М. Хартманну в Берлин о том, что многое рассказал ему о деятельности службы его родственник М. Казаков во время пребывания в Стамбуле и выразил надежду, что цели, поставленные СИпВ, будут в будущем полезны для немцев и тюркских народов. Ю. Акчура обещал с благодарностью принять и опубликовать на страницах журнала «Тюрк йурду» материалы, присылаемые из Германии, которые «будут созвучны нашей программе», а редакция журнала выразила готовность, способствовать распространению их в других турецких изданиях[578].

Интересно отметить также, что ещё осенью 1915 г. вопрос об обеспечении обучающихся военнопленных качественными учебниками поднял Г. Ибрагим перед своим отъездом из лагеря (как известно, он уехал в Стамбул в октябре). Об этом сообщил руководитель СИпВ О. Миттвох в МИД О. фон Везендонку в письме от 6 июня 1916 г.[579]Он упомянул о желании Г. Ибрагима издать «подходящий учебник по основам татарского языка». Судя по всему, вопрос ко времени написания письма уже перешёл в практическую плоскость, а текст учебника был подготовлен в виде компиляции муллой Г. Идриси. О. Миттвох сообщал о проведении переговоров на эту тему с комендантом Вайнбергского лагеря подполковником Бёлау и о готовности комендатуры выделить 425 марок для публикации 500 экземпляров учебника (имперская типография, по словам Миттвоха, назвала именно эту сумму в качестве необходимой для издания). О. Миттвох «тепло» поддержал идею издания учебника татарского языка «для начинающих», однако он же не увидел необходимости в издании учебного пособия «более высокой ступени», которое будто бы тоже уже было готово (автор Г. Идриси). По мнению руководителя СИпВ, такое издание обошлось бы гораздо дороже, чем первое. И к тому же: «В этом вообще нет большой необходимости — если люди успешно усвоят первый учебник, то они под руководством учителя уже будут в состоянии читать газету „Эль-Джихад“ и пропагандистские издания СИпВ». Вот так, ни больше ни меньше — пропагандистская целесообразность у руководителя СИпВ взяла верх. В его изложении, грамотность людям нужна была лишь для того, чтобы знакомиться с идеологической продукцией германской стороны…

Учебник «первой ступени», похоже, был действительно готов и опубликован, во всяком случае в извещении от 29 июля 1916 г. сообщалось об отправке из СИпВ в МИД пяти экземпляров «татарского учебника»[580]. К сожалению, нам не удалось найти это издание и познакомиться с ним.

В июне 1917 г. курсы немецкого языка были открыты и в учебном отряде в Герлахсхофе, 2 раза в неделю их посещали 10 военнопленных — об этом сообщалось в отчёте коменданта Бёлау от 13 июня[581]. Курсы продолжали работать даже тогда, когда в лагере оставалось совсем незначительное количество пленных. В конце декабря 1917 г., например, когда в Вайнбергском лагере постоянно находилось лишь 638 пленных из общего числа 11 811 человек, шестеро посещали курсы немецкого языка; 86 человек — курсы русского языка, который вели военнопленные мусульмане Байбурин и Урманов; уроки татарского посещали 35 пленных (преподавал военнопленный Ибрагимов); турецкий язык изучали 22 еловека (преподавал Г. Идриси)[582].

Для ведения пропаганды эффективно использовались новые технические средства. М. фон Оппенхайм, предложивший организовать показы фильмов и фотоиллюстраций в меморандуме «Организация обращения с мусульманскими и индийскими военнопленными» от 27 февраля 1915 г., несколько месяцев спустя взялся за осуществление своей идеи. Обращаясь 30 июня 1915 г. к рейхсканцлеру Бетманну фон Холльвегу, он обосновал особую значимость этих мероприятий для пропаганды и предложил оборудовать в лагерях залы для демонстрации фильмов и иллюстраций[583]. Первый показ иллюстраций с видами Стамбула и исламского мира был намечен на день Курбан-байрама 20 октября 1915 г.[584]Далее предполагался показ диапозитивов с видами Берлина, Бранденбурга и Рейна, ряда картин о сельском хозяйстве, торговле, промышленности Германии, что «позволило бы пленным узнать кое-что об экономической, социальной и духовной жизни Германии»[585]. Эти намерения, судя по всему, были реализованы, о чём свидетельствует следующее сообщение Бёлау в отчёте от 11 ноября 1915 г.: «Большой успех имеют доклады с показами слайдов, которые проводятся почти ежедневно»[586].

О дружественном отношении немецких властей к мусульманам должны были свидетельствовать и фотографии военнопленных: ухоженный вид и довольные лица мусульман, содержащихся в плену «в качестве гостей немецкого кайзера», были своего рода показателем успехов немецкой пропаганды, которая имела возможность таким образом проникнуть в самые дальние уголки России. Поэтому в лагерях создавались все возможности для того, чтобы каждый военнопленный мог отправлять домой свои фотографии «в доказательство хорошего самочувствия в плену у немцев»[587]. Тем, у кого по какой-либо причине не было своих средств, разрешалось фотографироваться за счёт лагеря. Фотографии, снятые в пропагандистских лагерях, особенно изображения с видами мечети, а также с портретами экзотически одетых военнопленных, распространялись также в виде почтовых открыток[588].

Впечатляющее воздействие на военнопленных должны были оказывать и оказывали торжественные собрания во время посещений лагеря известными и влиятельными в мусульманском мире турецкими, татарскими, арабскими и персидскими политиками, священнослужителями, писателями и журналистами. Целям агитации соответствовали и речи, произносимые во время мусульманских праздников, она велась также в форме бесед с отдельными группами военнопленных. Тексты некоторых из них были представлены в отчётах

Начальный этап пропаганды в Вайнбергском лагере отражает протокол собрания, прошедшего 13 июня 1915 г.[589]Со стороны СИпВ собрание «курировал» З. Эфендиев, который впоследствии и отправил перевод протокола собрания К.-Э. Шабингеру.

В нём участвовали более 3000 человек. На собрании выступили пропагандисты Ишмуратов и Мустакимов. Ишмуратов, выступая первым, говорил об исламе и о мусульманских народах, жизни мусульман под господством Франции, Англии и России, также о том, что они не имели возможности развиваться, получать образование, и что они «благодаря правдивому стремлению немецкого правительства, собраны в особом лагере». «Поэтому, — по словам выступавшего, — в настоящее время мы имеем особое право говорить о прошлом и будущем мусульман». Затем к пленным обратился А. Мустакимов и призвал их быть единомышленниками и защищать союзников мусульман — Германию и Турцию, которые «хотят освободить их от всех врагов, предотвращающих развитие их культуры и более 300 лет угнетают их» {…} «шагать вперёд, чтобы уничтожить всех врагов, под чьим господством мусульмане страдают». А. Мустакимов предупреждал: «если мы сейчас не используем это мгновение, то мы останемся теми, кем были, и если враги одержат победу и разрушат дом нашего халифа-султана, т. е. духовного представителя нашего пророка, то у нас уже не будет никакой жизни на этом свете, враги будут забирать у нас всё, что есть хорошего, и наша жизнь станет во сто крат хуже, чем сейчас». Он привёл в качестве примера евреев, «живущих во всём мире в тесной связи друг с другом, помогающих друг другу». В протоколе сообщается, что после слов Мустакимова «каждый мусульманин должен приложить все усилия для общемусульманского дела», «мы должны просить Всевышнего позволить нам служить за наши великие дела» у многих появились слёзы на глазах. Это позволило пропагандистам надеяться на успешные результаты агитации. «Люди сейчас стали более доверчивыми, — свидетельствует Х. Козак, — собрание 13 июня показало дружественное отношение военнопленных к туркам»[590].

Среди почетных гостей, посещавших Вайнбергский лагерь, были турецкий шейх Хасан Фяхми (в день Рамазан-байрама 13 августа 1915 г.)[591], турецкий министр образования Назым-бей (декабрь 1915 г.)[592], персидский посол в Берлине Хусейн Кули-хан Наваб (июль 1916 г.)[593], ливанский политик Шакиб Арслан (ноябрь 1917 г.)[594], турецкий посол Ибрагим Хакки-паша (май 1918 г.)[595], великий визирь Мехмед Талаат-паша (сентябрь 1918 г.)[596], татарские учёные, журналисты и политики, например, Халим Сабит (апрель 1915 г.)[597], Юсуф Акчура (март 1917 г.)[598].

26 мая 1916 г. Вайнбергский лагерь посетили турецкие депутаты, прибывшие в Берлин в ответ на приезд немецких делегатов в Турцию. Среди них были вице-президент палаты парламента Хусейн Джахид-бей и члены этой палаты генерал Хасан Риза-паша, Сеид Хашим-бей, Сеид-бей, Омар Шевки-бей, Салах-бей и Мустафа Надим-бей[599]. В лагере была организована торжественная встреча турецких парламентариев с военнопленными[600]. «При встрече гостей играла музыка, пленные выстроились рядами, немецкие служебные лица встретили гостей в полной парадной форме», — сообщала газета «Эль-Джихад»[601]. Перед военнопленными выступил депутат Мустафа Надим-бей, который передал мусульманам приветствие от султана-халифа и заявил, что оказавшись в плену у немцев, они спасли свою жизнь. Он призвал воспользоваться возможностями, созданными здесь, учиться разным ремёслам, изучать Коран. Надим-бей напомнил военнопленным, что они являются потомками народа, игравшего значительную роль в мировой истории, и что «борьба за нацию должна быть самым священным стремлением, чтобы будущее нации было ещё более славным, чем её прошлое». «Помните постоянно, что вы являетесь сыновьями тюркского народа, народа, насчитывающего 70 миллионов душ, народа, который проживает на территории от Балкан до Монголии. Если вы будете помнить об этом, то вы будете идти вперёд, и придёт день, когда мы все объединимся и станем единым народом». В конце своего выступления депутат попросил пленных повторить за ним: «Да здравствует германский народ и император Вильгельм II! Да здравствует наш халиф султан Мухаммед Решад и все войска сражающихся на нашей стороне наций!»[602].

В упоминавшемся выше меморандуме М. фон Оппенхайма «Организация обращения с мусульманскими и индийскими военнопленными» предполагалось уделить особое внимание книгам с содержанием, соответствующим целям пропаганды.

СИпВ в лице своего первого руководителя М. фон Оппенхайма отдала должное внимание роли печатного слова для пропаганды и без промедления приступила к выполнению поставленных задач.

В обоих лагерях были созданы библиотеки. Содержание книг, поступавших в них, сначала проверяли сотрудники СИпВ, и книги с неподходящим с точки зрения пропаганды содержанием в библиотеки не допускались.

В августе 1915 г. 139 названий татарских книг из личной библиотеки сотрудника службы М. Казакова были переданы в фонд лагерной библиотеки. Они были куплены за счёт самой службы на общую сумму в 130 марок и с обоснованием, что «книги в татарском лагере срочно необходимы»[603]. Сохранился список этих книг, названия их переведены весьма приблизительно на немецкий язык, так что чаще всего приходится догадываться, о каком конкретно издании идёт речь. Книги в списке на самую разную тематику — это литературные произведения Г. Тукая, Ф. Амирхана, М. Гафури, переводы на татарский язык сочинений Л. Толстого и А. Пушкина, учебники, научно-популярная и педагогическая литература и, конечно, различные религиозные издания.

16 октября 1915 г. в комендатуру Вайнбергского лагеря «для расширения библиотеки» было прислано 203 экземпляра книг и 190 номеров периодических изданий, привезённых из Стамбула[604]. В справке об этом было подчёркнуто, что книги вызывают «особый интерес военнопленных». По содержанию книги считались «благонадёжными», и выражалось мнение, что «книги являются составной частью библиотеки СИпВ и в будущем после ликвидации лагеря должны быть возвращены туда».

Пополнению библиотеки книгами СИпВ придавала большое значение — в начале января 1916 г., например, К.-Э. Шабингер выражал большое недовольство тем, что из двух посылок книг на русском и татарском языках в Вайнбергский лагерь по дороге пропало 32 экземпляра. Х. Козак специально занялся проверкой этого факта. Эти книги происходили из личной библиотеки М. Казакова и были направлены в лагерь ещё 19 ноября, общий вес посылки составлял 14 кг. Кроме того, в это же время была совершена отправка и других посылок с книгами. Судя по переписке ответственных персон, пропавшие книги так и не были найдены.

В деле сохранился список русских и татарских книг, отправленных осенью-зимой 1915 г. от имени СИпВ в Вайнбергский лагерь. Этот список создаёт определённое впечатление хаотичности: книги для библиотеки подбирались без какой-либо системы, судя по всему, они должны были лишь соответствовать двум критериям — быть на русском или татарском языках и быть «благонадёжными» по содержанию. В списке указаны книги на русском языке

На конец февраля 1916 г. в фондах библиотеки числилось 554 названия книг, из которых на руках читателей-военнопленных находилось 255[606].

В 1918 г. её фонд состоял из 1265 татарских и 218 русских книг, которые выдавались военнопленным под расписку[607]. Книгами могли пользоваться даже пленные из других лагерей: их разрешалось посылать по почте[608].

Газета «Эль-Джихад» и другие пропагандистские печатные издания

Весьма эффективным средством пропаганды германскому руководству виделось издание газеты для военнопленных. Данная идея возникла в Министерстве иностранных дел практически одновременно с идеей создания «особых» лагерей. Инициатором и вдохновителем указанного проекта стал М. фон Оппенхайм.

Вопрос о газете впервые был обсуждён в МИД 16 января 1915 г., и после консультаций с шейхом ат-Туниси М. фон Оппенхайм разработал проект издания[609]. Ат-Туниси предложил назвать газету «Эль-Джихад». Предполагалось выпускать её еженедельно (печаталась на недорогой бумаге), на арабском (для французских мусульман), на урду и хинди (для индийских), на русском и татарском языках (для российских мусульман). Редакция должна была состоять из одного немца и носителей соответствующих языков издания, ответственным для арабского издания М. фон Оппенхайм предложил К.-Э. Шабингера и Салиха Шарифа ат-Туниси, для татарского — консула Калиша и Мехмеда Акиф-бея, для урду и хинди («Индостан») — Грэтш, Мансура Ахмеда и др., для русского — Х. Козака[610]. Газета должна была состоять из: «а) главных статей, написанных главным образом носителями языка, которые, разумеется, должны контролировать немецкие сотрудники; б) сообщений с театра военных действий и других политических вестей; в) статей из главных мусульманских газет из Стамбула, Индии и др., поступающих в СИпВ»[611]. Кроме главных статей, адресованных представителям каждой группы мусульман, все материалы для разных языковых вариантов газеты должны были быть одинаковы. М. фон Оппенхайм предлагал издавать газету тиражом в 1000 экземпляров, 500 из них предназначались военнопленным и для распространения на фронте, остальные экземпляры могли бы распространяться в качестве листовок, особенно на территории cеверо-западной части Африки. Газета для военнопленных должна была стать, как отметил Шабингер, «{…} органом, который даст возможность дополнять, повторять и внушать военнопленным то, с чем выступили пропагандисты. Это возможно только тогда, когда пропагандисты сами участвуют в издании газеты»[612].

Проект М. фон Оппенхайма был рассмотрен в Военном министерстве и Генштабе и в скором времени получил право на реализацию при условии, что каждый номер должен был проходить через контроль МИД и Генштаба и не распространяться на фронте. Таким образом, газета предназначалась исключительно «мусульманским, грузинским и индийским военнопленным», и её издание на шести языках было поручено СИпВ[613].

Редакция газеты была создана в качестве подразделения СИпВ и находилась в Берлине. С марта по июнь 1915 г. главным редактором газеты был Адлер, который «ни слова не понимал по-арабски»; затем она издавалась группой, в которую входили Херберт Мюллер, Хельмут фон Глазенапп[614], граф Рантцау и профессор Вилли (Вильгельм) Шпатц[615].

Первый номер татарского и русского изданий «Эль-Джихад» вышел 5 марта в 1915 г. и был распространён в Вайнбергском лагере, где газету читали с большим интересом[616]. В этом номере читателям было объявлено: «Газета „Эль-Джихад“ ставит себе задачей помочь делу вашего просвещения. Она будет разоблачать правду о причинах войны, охватившей небывалым ужасом европейские и внеевропейские страны, и будет сообщать достоверные сведения о дальнейшем ходе военных событий» (практически так же сформулирована цель газеты и в татарском издании)[617]. При формулировке цели и задач издания автор передовой статьи не жалеет эпитетов для «обличения» стран Антанты и возвеличивания роли Германии: «На самом деле Англия и её союзники Россия и Франция боялись и боятся правды, сетью лжи окинули весь свет, вплоть до самых отдалённых концов его, оскверняя славное имя германской нации и подготовляя конец свободы и самостоятельности всех восточных народов. Англия, Россия, Франция нагло стремятся к расширению своего господства над миром, подчиняя себе государства более слабые. Поперёк этого пути, наперекор этим нечистым затеям стала Германская империя, покровительствующая своим могуществом умственному и экономическому развитию ваших народов. Вы видите, что Германская империя, поднявшаяся за себя во всеоружии своём, одновременно отстаивает вас и ваше будущее. Победа Германии обеспечит вам свободу, положит конец игу, под которым вы стонете».

Работу по переводу текстов можно было начинать только после проверки немецкой версии газеты руководителем политической секции Генштаба капитаном Р. Надольны и сотрудником МИД О. фон Везендонком. Газета печаталась в имперской типографии в Берлине. В качестве наборщиков в эту типографию, по некоторым сведениям, привлекались и татарские военнопленные.

22 мая 1915 г. имперская типография направила запрос в СИпВ с просьбой прислать опытных турецких наборщиков. Здесь сообщалось, что в качестве наборщиков необходимы кандидатуры, хотя бы немного знакомые с немецким языком и жизнью в Германии, потому что «людям довольно трудно привыкнуть к условиям труда и непривычному образу жизни»[618]. К.-Э. Шабингер обратился за помощью к З. Эфендиеву, и тот довольно быстро нашёл среди российских военнопленных мусульман «двух надёжных и хороших наборщиков, которые готовы работать и изъявили желание после войны постоянно остаться в Германии». В следующем письме К.-Э. Шабингера О. фон Везендонку от 21 июня 1915 г. эти наборщики упоминаются поимённо — это Даян Фатхулбаянов и Шаих Ахмедов, «оба ещё довольно молодые люди, но уже работавшие наборщиками в Казани. Кроме русского и татарского языков, они могут набирать и на арабском, персидском, турецком». Насчёт их желания остаться в Германии Шабингер, конечно, советовал быть осторожным и высказался очень дипломатично — «над этим вопросом следует подумать»[619]. Запрос о «турецких» наборщиках был отправлен даже в немецкое посольство в Стамбуле, откуда, однако, 30 июня пришёл отрицательный ответ — «местные наборщики обычно могут читать на одном восточном языке и набирать тексты только на нём, набирать тексты на иных восточных языках могут только в случаях, если они написаны каллиграфически. Наборщиков на восточных языках, которые могли бы изъясняться по-немецки, здесь нет»[620].

Статьи в газету писали в основном немецкие

Газета «Эль-Джихад» стала настолько популярной, что в конце июня 1915 г. К.-Э. Шабингер после обсуждения этого вопроса с комендантом Вайнбергского лагеря подполковником Юнгом констатировал следующее: «То, что татары читают газету с большим интересом, свидетельствует о том, как они соскучились по чтению». Он предложил увеличить тираж татарской газеты от 1500 до 3000 экземпляров и снизить за счёт этого тираж русского издания от 1500 до 500[622]. Кроме газеты «Эль-Джихад» татары с большим интересом читали и турецкие газеты, которые поступали в лагерь из Стамбула через СИпВ[623]. Газету рассылали по почте и в другие лагеря, где размещались мусульманские военнопленные[624]. Небольшой остаток предполагалось сохранить с целью отправить позднее в немецкие библиотеки и крупные города с мусульманским населением[625].

О рассылке номеров «Эль-Джихад» в другие лагеря военнопленных сообщает, например, письмо руководителя СИпВ О. Миттвоха в МИД от 9 марта 1917 г., к которому он приложил для сведения переводы трёх писем татарских военнопленных из лагеря Ван (пригород Кёльна): первое подписал «учитель Хайризаман Ш.», второе и третье — «учитель Хатим Валиев (№ 57218)»[626]. Первое и третье письма содержат описание одного и того же конфликта русских и татарских военнопленных, когда часть татар высказала нежелание находиться вместе с русскими в одном бараке, а остальные, наоборот, подержали русских. Интересно, что автор письма критикует тех, кто поддержал русских, называя их «предателями»: «Что можно ожидать от таких татар? Они не понимают ни своей религии, ни своего народа. Только их головные уборы показывают, что они мусульмане». Второе письмо представляет собой славословие в адрес Германии и Турции, оно косвенно свидетельствует, что газета поступала в другие лагеря с паузами или с опозданием: «Слава Аллаху, газету, которую все ждали с таким нетерпением, мы, наконец, получили». Всё-таки это был уже 1917 г., и вряд ли пленные лишь недавно услышали об издании газеты. Скорее всего, они просто долго ждали очередного номера. Далее текст письма уже содержит довольно стандартные формулировки: «Мы желаем и молимся Аллаху, чтобы Германия и Турция на всех фронтах были победоносными. Мы желаем, чтобы татарский народ, объединившись, стал основой культурного развития мусульманского мира и смог освободиться от чуждого ига».

Газета поступала также и в лагерь Хайльсберг в Восточной Пруссии (ныне это г. Лидзбарк-Варминьский в Польше). Оттуда, например, 6 марта 1917 г. военнопленный Шакир Биккинеев отправил в редакцию короткое письмо на русском языке: «Покорнейше прошу уважаемую нами редакцию отвечать на мои вопросы: нельзя ли выписывать из Турции турецкие газеты? Не можете ли вы указать адрес какого-нибудь турецкого газета?» (стиль автора сохранён)[627].

В документах встречаются и упоминания о тираже газеты. 8 октября 1915 г. в имперскую типографию, в которой она издавалась, поступило следующее предписание из МИД: «Поскольку для лагеря в Вюнсдорфе нужно меньше газет, и барону фон Оппенхайму газеты не отправляются, их тираж должен быть уменьшен в следующем виде: на русском языке до 1000 экземпляров, на татарском — до 3500, из них в лагерь военнопленных отправляются на русском языке — 500, на татарском — 3000 экземпляров»[628]. Т. е. можно предполагать, что к осени 1915 г. тираж татарского издания был более 3500 экземпляров (раз уж предполагалось уменьшить его именно до этой цифры).

Газета «Эль-Джихад» является ценным историческим источником, позволяющим не только проследить за ходом пропагандистской деятельности и в какой-то степени оценить её эффективность, но и представить внутреннюю жизнь Вайнбергского лагеря. Историк Петер Хайне, имея в виду арабское издание газеты, отмечал, что высокий стиль газеты был непонятен малообразованной части военнопленных, и именно потому издатели старались давать больше актуальных новостей[629]. Такую же особенность можно наблюдать и в татарском, и в русском изданиях. Кроме того, русские тексты содержат очень много грамматических и стилистических ошибок, что затрудняет восприятие содержания. Российские новости, напечатанные на страницах «Эль-Джихад», цитировались в основном из татарской и русской прессы и, пока доходили до читателей, теряли актуальность. Чаще всего устаревшими были и сообщения с театра военных действий. Каждое сообщение из России сопровождалось комментариями и, естественно, служило целям германской пропаганды. Сообщая о созыве новой думы в России, например, автор статьи заявляет, что Государственная дума настроена на победу, но немало людей, сомневающихся в благополучном исходе войны: социал-демократы во главе с Лениным открыто желают поражения России, так как только в этом случае надеются на успех дела народа. «Какая большая разница между Россией и Германией по окончании первого года войны! — продолжает автор. — Завоевав Бельгию, часть Франции, большую часть Польши, включая Варшаву, Германский император и немецкий народ твёрдо верят в победу и вместе с тем в освобождение угнетённых народов»[630].

Главный редактор К.-Э. Шабингер неоднократно заявлял о том, что 14-дневное издание не может заменить ежедневную газету, и «Эль-Джихад» может исключительно «поддерживать устную пропаганду»[631]. Кроме пропагандистских статей, сообщений о ходе военных действий и политических новостей, на её страницах нашли отражение все важные события, происходившие в пропагандистских лагерях: открытие мечети, празднование мусульманских праздников, мероприятия, организованные самими военнопленными (концерты, спектакли, выставки и т. д.), встречи и беседы с военнопленными разных лиц, тексты пропагандистских выступлений и проповедей во время праздников и богослужений.

На страницах «Эль-Джихад» положение мусульман в России сравнивалось с рабством, утверждалось, что Германия доброжелательно относится к мусульманам, и победа Германии в этой войне станет победой ислама. Высокопарные призывы к «джихаду» мотивировались идеей самостоятельности. Только где и в какой форме будет реализована эта самая самостоятельность российских мусульман никто не конкретизировал. Приведём, к примеру, цитату из произнесённого шейхом Абдул-Азиз Шауишом проповеди во время Курбан-байрама в октябре 1916 г.: «Когда кончится война, вспомните, что как халиф, так и все османы по отношению к вам имеют только одно желание: освободить вас от ига рабства. Приступите к борьбе против вашего заклятого врага, чтобы добиться независимости! Враг ваш пользуется вами как пушечным мясом!»[632]

Российская власть представляется в образе главного врага ислама, угнетательницы, жестокой рабовладелицы, кровопийцы нерусских народов: «{…} русские насытились кровью мусульман, они обогатились за счёт мусульман и, одержав победу, будут повторять то же самое за счёт и в ущерб мусульманам {…} Россия — главный враг ислама, и

Даже мелкие, казалось бы, заметки о положении дел в России носили явственно негативный оттенок. Например, в русском и татарском изданиях газеты от 25 октября 1915 г. были опубликованы небольшие по объёму материалы: «Недостаток в овчинках в России», «Положение посева в России». В первом из них со ссылкой на газету «Русское слово» от 18 августа сообщается, что на Нижегородской ярмарке в текущем году предлагалось лишь 135 тыс. штук овчинки, тогда как в предыдущем году это число составляло 164 тыс. Во второй также делается ссылка на издающуюся в Варшаве газету «Вечерний курьер» и сообщается: «Озимые хлеба в этом году вследствие весенних холодов сильно отстали в своём развитии (не совсем ясно, что за весенние холода имеются в виду в номере от 25 октября? —И. Г., Л. Г.). Морковь, клевер и свекловица очень поздно взошли и находятся в плохом состоянии. Овёс местами совсем не взошёл. Овощи местами взошли неплохо, но из-за засухи плохо развиваются, местами даже совсем погибли. Плохие виды на урожай имеются также в восточных губерниях. Из-за засухи и кормовой урожай не обещает ничего хорошего». Хотя в кратких газетных заметках не сделано никаких выводов, они будто бы напрашиваются, пропагандистская направленность подобных материалов абсолютно очевидна, они публиковались только с целью создания негативного представления о жизни в России.

Если о России в газете публиковались негативные или тревожные сведения, то Германия и германское правительство, напротив, изображаются в образе покровителя мусульман, гаранта свободы.

Агитация на страницах газеты велась не только посредством слова, но и наглядным способом: с помощью рисунков и фотографий. М. фон Оппенхайм предполагал, что в каждом номере газеты будет «эффективная иллюстрация», будет уделяться место также материалам, исходящим от самих пленных: анекдоты, беседы, чтобы узнать, «какие темы их особенно интересуют {…} чему их надо учить»[635]. Кроме писем, выражавших благодарность германскому правительству, например таких как «Мы довольны»[636], в газете почти не встречаются тексты, авторами которых выступают сами военнопленные. Имеются карикатуры, указывающие на бедность стран Антанты и мощь германской экономики, фотографии, демонстрирующие силу немецкого оружия, снимки с театра военных действий, каждый из которых служил определённым целям. В № 22 газеты, например, напечатано фото с надписью «Русские зверства в Персии», где изображены мусульмане, повешенные «за то, что они воспротивились занятию города Тебриза русскими»[637]. «Потрясающая сцена на рисунке является внушительным предостережением для мусульман, чего им ожидать от господства врагов своих, и громким призывом к борьбе с ними», — предупреждается в комментарии к рисунку. В следующем номере газеты размещена фотография, где чернокожие мусульмане «под руководством немецких офицеров защищают восточноафриканские владения Германии». «Когда в Африке стало известно объявление „джихада“, толпами явились мусульмане с просьбой принять их в ряды борцов с совместным врагом. Из этих добровольцев был создан вспомогательный корпус, отличившийся во многих боях с англичанами», — разъясняется в тексте под рисунком[638].

Хотя в первое время по предложению М. фон Оппенхайма было предусмотрено выпускать газету каждую пятницу из расчёта 1 экземпляр на 5 военнопленных, выходила она крайне нерегулярно, что было неоднократно отмечено комендантами, пропагандистами и самими военнопленными[639]. В начале газета воспринималась татарами с интересом, из-за большого спроса пришлось увеличить тираж татарского издания[640]. Но трудности при техническом изготовлении и неактуальность содержания значительно ограничили агитаторское действие и пропагандистскую значимость газеты. Начиная с июня 1915 г. была назначена новая редакторская группа, о которой было упомянуто выше. Перед редакторами была поставлена задача избегать в дальнейшем проявления на страницах газет слишком заметной враждебности по отношению к странам Антанты, чтобы не вызывать недоверия читателей; пропаганда должна была проводиться в более скрытной форме, наряду с политическими статьями предполагалось уделить место также и другим сообщениям с родины военнопленных[641].

Критический момент для газеты настал в конце 1916 г., когда шло обсуждение директив дальнейшей пропаганды и было принято решение о прекращении вербовки «джихадистов». В первую очередь при таких обстоятельствах должен был решаться вопрос о газете, так как она по существу, потеряла своё значение в качестве средства пропаганды «священной войны».

В декабре 1916 г. Х. Козак обратился к тогдашнему руководителю СИпВ профессору Миттвоху с предложением прекратить русскоязычное издание газеты. Он обосновал это тем, что в самом лагере осталось около 1000 человек, читающих на русском языке, и теперь, когда татары в маленьких группах отправлены на работу, снабжение их русским изданием невозможно[642]. В результате последний номер русскоязычного издания «Эль-Джихад» вышел в январе 1917 г., газета продолжала выходить на арабском языке до 11 октября, а на татарском — до 22 октября 1918 г. Во всяком случае сохранившиеся подшивки газет завершаются указанными номерами.

В феврале 1917 г. Г. Идриси внёс свои предложения по улучшению значимости татарской газеты, являющейся «единственным органом, который используется в целях пропаганды для татар и читается исключительно татарами». «Статьи должны быть интересными для татар и должны их информировать; следует особо подчеркнуть связи между немцами и татарами, чему те могли бы научиться у немцев; для грузинской газеты избрали редколлегию из интеллигентных грузин, которые составляют и обрабатывают статьи, касающихся грузин. Почему не может быть реализовано для 20–30 тыс. татар то, что было сделано всего лишь для 4–5 тыс. грузин? Что касается своевременного издания газеты, то это, к сожалению, оставляет желать лучшего: например, до 19 февраля ещё не готов номер от 1 февраля»[643]. «Если Алим Идрис считает, что пропагандистские статьи в газете неинтересны для пленных или недостаточно их информируют, то это на него следует возлагать ответственность за них, так как почти все пропагандистские статьи написал он сам», — ответил на это сотрудник СИпВ Х. фон Глазенапп[644].

В адресованном в редакцию газеты письме своё недовольство выражали и сами военнопленные

Недостатки газеты замечали не только военнопленные, которым она предназначалась, но и сами авторы статей. Например, богослов Х. Сабит, побывавший в Германии весной-летом 1915 г. и в целом опубликовавший на страницах газеты «Эль-Джихад» 23 статьи разного содержания, отметил позднее эти недостатки в отчёте о поездке. Х. Сабит выявил их, например, в работе редакции: поскольку все материалы переводились с немецкого языка, а осуществление перевода занимало немало времени, многие материалы устаревали и теряли свою актуальность. Он отмечал языковую слабость переводов. Х. Сабит считал, что не всегда намерения Германии по отношению к военнопленным искренни. Как редактор журнала «Ислам меджмуасы» он сделал предложение публиковать на страницах газеты «Эль-Джихад» материалы из его журнала.

Любопытные наблюдения сделал Х. Сабит после встречи с французскими военнопленными арабами из Алжира и Туниса, содержавшимися в Лагере Полумесяца. Он пришёл к выводу, что среди мусульман, находившихся в колониальной зависимости от Франции, идеи панисламизма совсем не популярны, и арабы не любят и не уважают турок. В своём отчёте он приводит диалог с мусульманским офицером французской армии. На вопрос, почему они не оказывают поддержку халифу всех мусульман — султану Турции, офицер ответил: «Да, мы должны были оказать помощь халифу, но это стало невозможным после прихода к власти младотурок, которые своими действиями показали пренебрежение к вере. Население не верит политике младотурок». В комнатах арабских офицеров Х. Сабит увидел стопки газеты «Эль-Джихад», которые даже не были тронуты: арабы их не читали, им гораздо ближе были французские книжки бульварного происхождения с недостойными иллюстрациями[646].

В целом газета для большинства военнопленных так и осталась неизвестной, так как её распространение было ограничено территориями лагерей, и очень ограниченное количество экземпляров доставлялось рабочим отрядам. Когда в мае 1916 г. военная администрация Австро-Венгрии обратилось с просьбой отправлять газету в Эгерский лагерь, потребовалось разрешение Генерального штаба для того, чтобы МИД мог предоставить СИпВ каждые 300 номеров татарской газеты и регулярно посылать их в германское посольство в Вене[647]. Но, несмотря на это, наблюдались случаи попадания газеты за пределы лагерей, иногда при участии лагерного персонала по надзору путём обмена с военнопленными на табак, а также через работающих за пределами лагеря военнопленных, которые имели возможность продавать газеты[648].

Весьма любопытный случай упоминается в одном из документов фонда СИпВ в Политическом архиве МИД: 2 августа 1916 г. руководитель СИпВ О. Миттвох сообщал в МИД об информации от пастора Хаймбаха из деревни Гроссмутц (район Лёвенберг) в Бранденбурге[649]. Пастор написал ему о 24 татарских военнопленных, которые работали в этом селении, многие из которых умели читать и писать. У одного из них он случайно увидел экземпляр газеты «Эль-Джихад». В своём письме он просил в будущем при возможности регулярно присылать ему для указанных военнопленных по пять экземпляров газеты, а также прочие печатные издания СИпВ на татарском языке. О. Миттвох указывал, что подходящие брошюры на татарском языке он уже послал пастору, а вот насчёт газеты лишь просил разрешения об отправке и выразил мнение, что было бы целесообразно вообще отправлять газету «Эль-Джихад» в разные районы, где работают мусульманские военнопленные, исходя из того, что газета предназначена именно для них.

8 августа представитель комендатуры Вайнбергского лагеря Хоффманн поддержал идею О. Миттвоха: «отправить один или несколько экземпляров газеты желательно во все татарские рабочие команды».

Какова была реакция МИД в данном конкретном случае, к сожалению, неизвестно.

После заключения мира с Россией в марте 1918 г. издание газеты опять оказалось под вопросом. Х. Козак, предложивший «превратить татарскую газету „Эль-Джихад“ в зарубежное периодическое издание в целях немецкой пропаганды», в своём письме от 14 июля 1918 г. привёл следующие аргументы: «По мере того как война и её последствия принуждают нас овладеть русским Востоком для сырьевого снабжения, мы должны обратить внимание на пропаганду в этих областях, тем более что англичане и американцы стремятся опередить нас. Опыт войны доказал нам, что очень важно поддержать связи с угнетёнными народами в мирное время для того, чтобы в случае войны можно было пользоваться политическими и военными преимуществами»[650]. При этом Х. Козак называл периодическую печать «особенно подходящим средством пропаганды за рубежом».

Какие же предложения сделал немецкий чиновник для оживления или улучшения работы газеты?

В новых условиях газета «Эль-Джихад» «в связи с запланированным усилением пропаганды среди военнопленных татар» должна была получить «больший объём, новую форму и новое название». Она должна была продолжать издаваться и после окончания войны. Этот тезис подтверждает мысль о том, что Германия и после войны не намеревалась прекращать пропагандистскую работу среди мусульманских народов. Газета планировалась к изданию два раза в месяц, объёмом примерно в 20 страниц — т. е. «нечто среднее между газетой и журналом». В качестве редакторов выступали бы на равных правах два человека — один немец и один представитель самого народа. Газета должна была публиковаться в издательстве «Новый Восток». Далее Х. Козак пространно рассуждал о том, какие люди могут работать в редакциях, на каком уровне должны быть их языковые познания, поскольку было трудно найти в Германии немца, который обладал бы достаточными знаниями татарского языка.

Что касается финансовых затрат на издание «Эль-Джихад» в новом виде, то они виделись Х. Козаку в следующем виде — при тираже 1000 экземпляров они составляли бы 56 тысяч марок в год, зарплата редактора в таком случае ограничивалась бы 500–600 марками в месяц. Эти расходы планировались по следующим пунктам: расходы на бумагу и печать — 15 тыс. марок, расходы на рассылку — 2 тыс., гонорары за статьи — 5 тыс., расходы по найму площади — 1,5 тыс. заработная плата сотрудникам — 3000, покупка книг, журналов, газет, канцелярские расходы — 2,5 тыс. Судя по тексту письма, в качестве редактора издания рассматривался Г. Идриси.

МИД одобрил предложение по «переформатированию» газеты. О. фон Везендонк

24 июля 1918 г., отвечая указанию Военного министерства о том, что далее «Эль-Джихад» должна выходить еженедельно, Х. Козак отметил невозможность этого и сообщил о намерении СИпВ издавать журнал на татарском языке[652].

7 августа 1918 г. Х. Козак сообщал в МИД, что Военное министерство также дало согласие на замену новым изданием прежде выходивших газет, но с условием — газета «Эль-Джихад» должна выходить регулярно[653]. Здесь же он перечислил трудности, с которыми пришлось столкнуться при подготовке: 1. Подбор редакторов и вспомогательного персонала для редакции (была выражена надежда, что в ближайший месяц-полтора эта проблема будет решена). 2. Технические сложности, в связи с которыми имперская типография отказалась заключать договор на издание с СИпВ. Сообщив ободряющую новость о том, что подходящие помещения для редакции уже найдены, Х. Козак был осторожен относительно начала регулярного издания газеты, поскольку при этом «должны быть учтены разные факторы». Он считал, что до того момента газета должна выходить в таком виде, как и раньше.

В сентябре 1918 г. работа по подготовке нового издания газеты продолжалась — СИпВ просила МИД ходатайствовать перед имперской типографией о поддержке её начинания[654].

В источниках встречаются сведения о том, что ещё в сентябре 1915 г. рассматривался проект издания ещё одной газеты для военнопленных на татарском и арабском языках, по-видимому, параллельно с «Эль-Джихад». Об этом свидетельствует письмо Х. Козака О. фон Везендонку от 22 января 1916 г., в котором он отмечает, что имел беседу по этому поводу с профессором Эрнстом Йэком[655], и упоминает, что обсуждавшийся проект он уже отсылал О. фон Везендонку в сентябре 1915 г., и сейчас возникла необходимость вновь к нему вернуться[656].

2 сентября 1918 г. Х. Козак сообщил в Военное министерство о том, что СИпВ намерена остановить выпуск газеты «Эль-Джихад» и «в интересах разъяснительной работы среди дружественно настроенных к немцам татар в Германии и России» планирует другие издания[657]. Одним из этих планируемых новых изданий был назван татарский журнал «Яңа сүз» («Новое слово») объёмом 20–25 страниц и тиражом от 5 до 6 тыс. экземпляров, который должен был заменить «Эль-Джихад» и распространяться также в мусульманских областях России. Козак отметил, что газетой будут руководить два редактора — немецкий и татарский, и сообщил о стремлении привлечь для этой работы «очень уважаемого среди татар журналиста» Гаяза Исхаки, который «при содействии татарских и немецких сил должен будет сказать своё слово в пользу сближения обоих народов в политическом, экономическом и общекультурном смысле». И в этом документе вновь поднимался финансовый вопрос — если брать в расчёт средства, выделяемые для публикации газеты «Эль-Джихад» (10 тыс. марок на 5 тыс. экземпляров газеты), то их, по мнению Козака, хватит лишь на издание 1000 экземпляров журнала, этого же тиража было явно недостаточно[658].

2 октября 1918 г. сотрудник СИпВ Герхард Мюллер оформил свои соображения относительно газеты в письме О. фон Везендонку. Название «Яңа сүз» в СИпВ не одобрили, поскольку посчитали, что такое название больше подходит для ежедневной газеты, и предложили назвать журнал «Таң» («Утренняя заря»)[659]. «Каждому татарину пусть будет дано право думать, что журнал пропагандирует политическую независимость страны татар (что де-факто совершенно не так), пробуждает интерес у всех слоёв населения и к тому же на всех наречиях звучит одинаково и будет понятным всем, как во внутренней России и в Сибири, так и всем племенам Центральной Азии», — достаточно цинично высказался немецкий чиновник. Немецкая сторона имела намерение привлечь к изданию журнала Усмана Токумбетова и Юсуфа Музаффарова, активистов II Всероссийского мусульманского военного съезда, прошедшего в Казани весной 1918 г., на котором рассматривался проект татаро-башкирской территориальной автономии (штат Идель-Урал) и было принято решение о торжественном провозглашении штата[660]. Они прибыли в Берлин после срыва деятельности съезда большевиками и поддерживали связи с председателем съезда, руководителем Всероссийского мусульманского военного совета (Хәрби Шура) Ильясом Алкиным и другими членами распущенного большевиками Всероссийского мусульманского правительства (Милли Идарә). В редакторский состав планируемого журнала Г. Мюллер предложил включить известных татарских журналистов, писателей и учёных: Фатыха Карими, Гаяза Исхаки, Фуата Туктарова, Габдулбари Баттала, Газиза Монасыпова, Габдрахмана Фахретдина, Мусу Бигиева, Ризаэддина Фахреддина, турецкого политика и журналиста Файзи-бея. «Если мы заполучим хотя бы одного из них в редакцию, то тем самым гарантируем успех журнала», — откровенно заметил представитель СИпВ.

Татарским редактором (помимо немецкого главного редактора — доктора Менцеля, обязанности которого в тот момент исполнял доктор философии фон Шталь) должен был стать известный татарский писатель и публицист Г. Исхаки (!). Были назначены и переводчики — Б. Кемаледдин и Э. Сабит[661]. Первый номер планировали издать уже к октябрю, даже был частично подобран материал для публикации, известно содержание журнала:

«1) изречение из Корана; 2) программа журнала — просвещение и знание, многообразие содержания; 3) политическое обозрение — исключительно нейтрального характера, в стиле исторической статьи, избегая каких-либо нападок на большевиков. Для первого номера, может быть, лучше рекомендовать не проводить слишком острую агитацию против Англии и Америки и приступить к ней только после начала издания журнала. Для политического обозрения можно избрать спокойное упоминание о непримиримом отношении Клемансо к немецкой любви к миру; 4) татарское господство над Россией — исторический обзор без параллелей с сегодняшним днём; 5) характеристика Чингисхана; 6) русский социализм — статья доктора фон Шталя с отсутствием жёстких оценок, в качестве первой статьи по теме „внутренней колонизации“; 7) философская, понятная всем статья со сравнением двух цитат из Корана и из Канта; 8) педагогика, новые методы в Германии; 9) гигиена — с фотографиями немецких амбулаторий; 10) новелла; 11) экономика и сельское хозяйство; 12) дом и домашнее хозяйство; 13) обсуждение книг; 14) почтовый ящик». Как видим, для журнала предназначалось достаточно «хитро» продуманное содержание, но начинание реализовано не было.

Г. Мюллер даже продумал пути доставки журнала татарскому населению России — он предложил для этого два варианта: через Тифлис и Баку в Астрахань, затем вверх по Волге до Казани или же, «если удастся привлечь торговый дом Яушева», доставлять около 2000 экземпляров журнала напрямую в Москву для дальнейшего распространения.

Военное министерство не одобрило идею замены газеты «Эль-Джихад» журналом «Таң». Развёрнутую справку об этом

В Военном министерстве считали, что потенциала для преобразования газеты хватает: «все привлечённые могли бы находиться в лагере и собирать материал. С помощью статей самих военнопленных и ответов на вопросы военнопленных в специальной колонке „почтовый ящик“ немецкое правительство имеет достаточно возможностей влиять на военнопленных так, как это требуется». Подчёркивалась и важность регулярности издания: «Три номера в месяц — это минимальное количество». «Военнопленный, как известно, с исключительным недоверием относится ко всему новому. И в каждом изменении видит неблагоприятное вмешательство немцев в его жизнь». Исходя из этих рассуждений, Вюрц был категорически против переименования газеты — важным для него виделось постепенное изменение содержания.

Военное министерство, в общем, не было категорически против издания журнала «Таң», о чём свидетельствует следующий пассаж: «Планируемый журнал имеет ценность для образованных татар, которые потом будут пересказывать самое важное друг другу и остальным пленным», и поэтому было сделано предложение отправлять 100 экземпляров журнала в Вайнбергский лагерь в Вюнсдорфе.

Обратим внимание, что в справке Военного министерства идёт речь об издании газеты или журнала исключительно для военнопленных, тогда как предыдущий документ СИпВ имел в виду гораздо более широкую читательскую аудиторию и в первую очередь содержал намерение распространять новый журнал среди татарского населения России. Так что спор во многом шёл в разных плоскостях.

СИпВ ответила программой «О преобразовании газеты для пленных», где предложила уделить в газете место, прежде всего, знаниям о сельском хозяйстве, скотоводстве и пчеловодстве, садоводстве, промышленных предприятиях, социальном страховании и здоровье. «Цель позитивного влияния, так называемого целесообразного влияния на пленных в германофильском смысле, практически не достигнута, — сообщалось в программе 25 октября 1918 г. — Пока военнопленные находятся в Германии, и ещё не поздно догонять упущенное {…} Задача газеты должна состоять в том, чтобы дать пленным полезные знания. Если военнопленный татарин узнает, что ему хотят помочь, то он будет доверять, и возвратившись в Россию обогащённый знаниями, он сразу будет отличаться мощностью и продуктивностью от своих земляков, там он будет являться лучшим носителем немецкой пропаганды»[663]. В результате, в начале декабря увидела свет газета на татарском языке под названием «Яңа тормыш» («Новая жизнь»). По данным Г. Хёппа, были изданы всего четыре номера. Последний номер вышел 20 декабря 1918 г.[664]К сожалению, номера не сохранились. В Политическом архиве МИД Германии в фонде СИпВ сохранились лишь сведения о содержании трёх номеров и статьи, опубликованные в них, в изложении на немецком языке[665]. Приведём некоторые наиболее любопытные факты:

— заголовки материалов № 1: «О мире», «Социальное обеспечение», «Влияние войны на татар», «Высказывание Льва Толстого», «Борьба с болезнями — алкоголизм», «Дерево как свидетель»;

— заголовки материалов № 2: «Политическое обозрение», «Борьба с болезнями — туберкулёз», «Куроводство», «Из истории лошади», «Передача по наследству», «Бумага из сена и соломы», «Применение искусственных удобрений», «Обеспечение инвалидов войны», «Три друга», «Общество поддержки российско-мусульманских студентов»;

— заголовки материалов № 4: «Изменения в мировой экономике», «Общие советы для контроля состояния здоровья коров», «Применение искусственных удобрений» (продолжение), «Куроводство: выведение молодняка» (продолжение), «Хромота у лошадей», «Первая помощь при ранении лошадей», «Из истории сахара», «Что я понимаю под словом „татар“», «Очень важный пример», «Вечное бремя».

Как видим, по сравнению с наиболее важным агитационным изданием — газетой «Эль-Джихад», здесь намного меньше внимания уделено политике, и наоборот, усилен просветительский уклон, дано больше материалов, связанных с сельским хозяйством, что было вполне естественно.

Знакомство с приведёнными текстами на немецком языке позволяет предположить, что статьи политического характера для газеты вначале писались на немецком, затем переводились на татарский язык. Об этом говорит большое число правок в немецком тексте, они явно напоминают черновики. Тексты нейтральные, просветительские, возможно, вначале составлялись на татарском языке, а затем для утверждения и цензуры переводились и отправлялись в СИпВ.

В статье об «Обществе поддержки российско-мусульманских студентов» с гордостью отмечается, что, несмотря на то, что общество существует всего лишь семь месяцев, оно дало возможность приехать в Германию на учёбу семи ученикам, пяти студентам и двум студенткам: «поскольку наши военнопленные братья помогают Обществу своими пожертвованиями, то им будет интересно узнать имена обучающихся за их счёт студентов: это Гульсум и Рукия Рахимовы из Атбасара в Сибири, Исмаил Акчурин из Биги Саратовской губернии, Фейзи Исхаков из Томска, Мукмин Бигишов из Петропавловска, Шайхулла Губайдуллин из Томска и Билал Бадимов из Пржевальска» (возможно, в тексте на немецком языке имена искажены)[666].

Внимание в газете привлекают ещё две статьи — «Что я понимаю под словом „татар“» Ханифы и «Важный пример» Г. Идриси. Первая из них представляет собой небольшую заметку, направленную на поднятие духа татар, фактически вполне соответствующую многочисленным дискуссиям в татарской прессе относительно этнического происхождения, настоящего и будущего татарского народа. Но не забудем, что написана она в Германии в основном для военнопленных, и понятно, что она сама по себе должна была являться лозунгом, призывом. Автор заметки призывает всех «наследников Чингисхана и Сююмбике» гордиться своим именем «татар», потому что «хотя наша настоящая жизнь в темноте, но в нашем прошлом я вижу мощь, а в будущем — свет».

Г. Идриси в своей статье рассуждает о более приземлённых и конкретных проблемах. Главным героем его статьи является некий Мирза

Газета «Яңа тормыш», таким образом, предстаёт перед нами несколько отличной от типично пропагандистской «Эль-Джихад», — хотя материалы подобного характера в ней имели место, но, исходя из реалий конца 1918 г., газета была, можно сказать, более приземлённой, более практичной, однако век её оказался недолог.

Ещё одним изданием на татарском языке, которое в самом конце войны всё-таки увидело свет, была газета «Татар иле» («Татарский мир»).

В ноябре 1919 г. в Вюнсдорфском лагере находилось более 3000 татар, для которых «в целях поддержания в них прогерманских настроений» по инициативе Г. Идриси и выпускалась названная газета. МИД подсчитал связанные с этим расходы: «700–800 марок требуется на издание 1 номера. Так как пленные останутся здесь на зиму, он (Г. Идриси. —И. Г., Л. Г.) думает выпускать по 2 номера в месяц, всего выйдет около 10 номеров, что обойдётся в 7000–8000 марок». Была ли предоставлена эта сумма фондом «Общества поддержки российско-мусульманских студентов», как предлагал МИД, или же были использованы средства из кассы военнопленных — неизвестно. Во всяком случае, 18 декабря 1919 г. редактор и директор газеты Б. Кемаледдин отправил профессору Миттвоху письмо с двумя экземплярами «Татар иле», «надеясь на одобрение также и с его стороны». К сожалению, газеты, прилагавшиеся к письму, не сохранились[667]. Бедри сообщил, что расходы пока покрывает Г. Идриси[668]. Что касается кассы военнопленных, её составляли заработки пленных солдат; сообщалось, что там накоплено около 10 тыс. марок. Известно было, что «ответственность за этот поступок (т. е. за использование средств для издания газеты. —И. Г., Л. Г.) перед Российским правительством и перед татарами» готов был взять на себя Г. Идриси — возможно, именно эти накопления и покрывали расходы на издание «Татар иле».

Известно также о татарских книгах, напечатанных в Турции специально для военнопленных мусульман, которые, к сожалению, не дошли до наших дней. Две книги, изданные Г. Идриси в 1917 г. и сохранившиеся в Берлинской государственной библиотеке, были утеряны во время Второй мировой войны[669]. Одна из них называлась «Әсирлек юлдашы. Олугларымызның сүзләреннән ясалган җыентык» («Спутник военнопленного. Сборник, составленный из высказываний наших великих людей», 96 страниц), другая — «Сәгадәт кануннар яхуд дин боерыклары» («Законы счастья или приказания религии», 64 страницы), обе были изданы в Стамбуле в 1917 г. Первая книга представляла собой хрестоматию, состоящую из литературных произведений, исторических материалов (о возникновении Казани и Казанском ханстве, современном состоянии тюрко-татарского населения) и двух статей политического характера. Статья «Что нам делать после войны?» советовала татарам устанавливать более тесные отношения с Германией, налаживать торговые связи, приезжать в Германию и расширять свои знания[670]. Как считал сотрудник СИпВ Г. Мюллер, которому было поручено рецензировать данные книги, статья Г. Исхаки выражала основную идею книги. Другая книга, по данным С. Цвиклински, носила чисто религиозный характер и не содержала ничего политического.

Германские официальные инстанции, отвечавшие за организацию агитации среди мусульманских военнопленных, также уделяли большое внимание публикации отдельных листовок или небольших пропагандистских брошюр. Чаще всего это были общеизвестные материалы, которые параллельно переводились на несколько языков.

Например, 12 ноября 1915 г. руководитель СИпВ К.-Э. Шабингер отправил ответственному референту по делам Востока О. фон Везендонку перевод на татарский язык листовки (всего на 4 страницах) «Ислам хәлифәсенең хакында инглиз тарафыннан таратылган ялган хәбәрләр, шәех Салих әт-Туниси тарафыннан язылган» («Ложные сведения, распространяемые англичанами о мусульманском халифате, написано шейхом Салихом ат-Туниси»)[671]. В ней ат-Туниси в довольно-таки резкой форме критикует некоторые высказывания британского премьер-министра Ллойд-Джорджа об исламе, пророке Мухаммеде и об исламском халифате.

Тираж этой листовки составил 2000 экземпляров[672]. Сведений о распространении, реакции читателей на указанную листовку, к сожалению, обнаружить не удалось.

3 декабря 1915 г. СИпВ обратилась с настоятельной просьбой в МИД сообщить, какие пропагандистские издания необходимо отправить в министерство. Среди прочих названа и листовка на татарском языке «Они обманывают Аллаха и верующих» (на 4 страницах)[673]. Количество имевшихся в СИпВ экземпляров листовки было немалым — 10 000 экземпляров!

И вновь неуказанный автор, один из мусульманских проповедников, указывает на недостойное отношение англичан к мусульманам: «Англичане, подобно подлому иблису, стараются обмануть мусульман — представляют яд мёдом и заставляют выпить его. Это коварное правительство пленяет некоторых наивных и простых людей с помощью денег, и будто бессловесное оружие вползает в души мусульман».

7 января 1916 г. СИпВ, ссылаясь на «телефонную договорённость о пересылке», отправила среди остальных и 210 экземпляров листовки «Они обманывают Аллаха и верующих»[674]. Её общий тираж даёт основания предполагать, что она предназначалась не только для военнопленных «особых» лагерей — в таком случае каждый получил бы как минимум по одному экземпляру. Скорее всего, её могли распространять и в других лагерях, в которых находились татарские военнопленные, а также использовать в пропагандистской работе на фронте.

Текст листовки анализировали затем руководитель СИпВ К.-Э. Шабингер и Г. Ибрагим, которые высказали свои конкретные предложения и замечания. К. Шабингер, например, вообще посчитал, что обращение к историческому опыту — неудачное начинание, и настоятельно рекомендовал впредь в подобных случаях «строго ограничиваться проблемами освобождения или пассивного сопротивления против их использования в борьбе против Германии и её мусульманских союзников»[676]. Против использования текста высказался и Г. Ибрагим, который «внимательно прочитал» и назвал его «неподходящим». По мнению шейха, автор показал неплохое знание исторического материала, но «текст не соответствует современным политическим реалиям России». К.-Э. Шабингер, которому Г. Ибрагим и сообщил своё мнение, отметил, что последний по его просьбе только что подготовил статью для газеты военнопленных и две листовки, одна из них предназначалась «для воюющих ещё против нас российских мусульман», а вторая — для военнопленных[677].

23 декабря 1915 г. Х. Козак направил О. фон Везендонку текст для двух листовок на русском языке с предложением перевести их на татарский, распечатать и отправить «в Россию»[678]. Не совсем понятно, куда именно их предполагалось отправить, но очевидно, что пропагандистские материалы, которые готовились СИпВ, предназначались не только для двух лагерей. В данном случае речь идёт о листовках «Быстрыми судами и нередкими казнями» и «Россия и Турция» (о политике России в отношении Османской империи). По-видимому, Х. Козак полагал, что тема листовок может быть с интересом принята татарскими солдатами российской армии.

Известны также и некоторые другие конкретные примеры листовок, подготовленных в годы войны СИпВ, которые специально переводились на татарский язык. Любопытно, что их сюжеты можно больше назвать общемусульманскими — германские пропагандисты в годы войны так и не поняли основных проблем и стремлений татарского национального движения внутри России. Совершенно очевидно — если бы в листовках затрагивались более близкие для татар темы и вопросы, то они, по крайней мере, вызвали бы их любопытство, и так же очевидно, что им не так уж и близки были сюжеты, связанные, например, с французской политикой в Северной Африке или английской — в Индии. Можно предполагать, что немецкие чиновники, ответственные за ведение пропаганды, понимали эту проблему, но, увы, татарскую повседневную жизнь в России начала ХХ в. со всеми её нюансами — политическими, экономическими, социальными, культурными, религиозными — они знали поверхностно. Это мы можем утверждать обоснованно, вспомнив, какие мысли относительно мусульман России содержали основные, программные документы германской стороны, вышедшие из-под пера основного теоретика «джихада» М. фон Оппенхайма.

Общемусульманским темам посвящены и две листовки на татарском языке, опубликованные вместе с обращениями на других восточных языках немецким историком Г. Хагеном[679]. Эти листовки хранятся в собрании библиотеки Хайдельбергского университета. Они не датированы, но и из их текста можно смело полагать, что они относятся к начальному, активному этапу организации немецкой пропаганды в отношении мусульманских народов — к кон. 1915 г. Первая из них — это уже упоминавшаяся выше листовка, подготовленная ат-Туниси об английских «измышлениях» относительно халифата, вторая — ещё не встречавшаяся нам в других изданиях листовка, она подписана неким «индийцем Абу-Саидом Гарби» и подробно описывает все те тяготы и лишения населения Египта и Индии из-за английского колониального гнёта. По мнению автора, мусульмане Индостана готовы бросить вызов англичанам, присоединиться к «джихаду».

Указанные факты позволяют сделать следующее предположение: собственно немецкая пропаганда по отношению к мусульманам Российской империи в годы Первой мировой войны не замыкалась только кругом военнопленных, Германия проявляла определённую активность и в отношении солдат-мусульман российской армии, и в отношении населения различных регионов России. Вряд ли эту активность можно считать очень большой, тем не менее определённые попытки оказать влияние на разные группы мусульман России со стороны Германии в годы Первой мировой войны имели место. Этот вопрос, на наш взгляд, остаётся пока ещё практически неизученным.

30 декабря 1915 г. К.-Э. Шабингер отправил на имя О. фон Везендонка ещё несколько пропагандистских публикаций СИпВ, среди них для библиотеки МИД предназначались и 200 экземпляров брошюры на татарском языке «Французларның генерал резидентының Марокда сөйләгән сүзләре мөнәсәбәте илә» («По отношению к речи французского генерального резидента в Марокко»)[680]. Объём этой брошюры отличается от предыдущих публикаций (22 страницы, 5000 экземпляров).

В самом начале публикации отмечено, что данный текст является переводом с арабского, написан в Берлине «в целях правды из почтения к Аллаху и его пророку Мухаммеду». Имя автора неизвестно, лишь в конце отмечен его псевдоним «раб Аллаха». Эта брошюра является своеобразным развёрнутым ответом на конкретные высказывания об исламе и действия французского генерального резидента в Марокко генерала Юбера Лиотэ (1854–1934). И опять представитель Антанты в тексте предстаёт как коварный обманщик и искуситель, который хочет сбить с истинного пути «наших единоверцев в Марокко».

Среди печатных пропагандистских изданий на разных языках, предназначавшихся для военнопленных, нередко упоминаются и так называемые «военные хроники», в том числе и на татарском языке. 26 февраля 1916 г. о готовности к печати «Военной хроники» на татарском языке и языке хинди сообщал капитану Р. Надольны О. Миттвох[681]. Текст хроники, по-видимому, готовился в СИпВ, а утверждался уже в Генеральном штабе: 8 марта 1916 г. тот же О. Миттвох сделал несколько поправок редакционного характера в татарский текст хроники и отправил их на рассмотрение и утверждение Р. Надольны[682].

Надо отметить, что газеты, брошюры, листовки и прочая печатная продукция, за издание которых отвечала СИпВ, использовались не только в работе

В фонде СИпВ в Политическом архиве МИД Германии сохранилось немало документов с упоминанием других печатных изданий на самых различных языках, в том числе и на татарском. Многие из них просто дублировались, т. е. одновременно переводились на все необходимые языки, не все тексты на татарском языке сохранились. И всё же даже по этим отрывочным данным мы можем получить представление о масштабах проводившейся немецким учреждением работы.

Приведём примеры (упоминаются только печатные издания на татарском языке). Так, 22 апреля 1916 г. О. Миттвох сообщал О. фон Везендонку об отправке в МИД по пять экземпляров газеты (№ 30) для военнопленных на пяти языках, брошюры «Бриан» на татарском языке (судя по всему, о французском премьер-министре Аристиде Бриане); 28 апреля было отправлено по пять экземпляров «Военной хроники» и брошюры «Персия и война»[684]; 3 июня — пять экземпляров брошюры «Русские зверства»[685].

В одной из подробных справок СИпВ перечислены издания, отправленные в Стамбул согласно упомянутой выше инструкции МИД. Здесь упоминаются следующие публикации на татарском языке (отправленные ещё до появления официальной инструкции): 15 декабря 1915 г. — по 1000 экземпляров «Открытого письма Асквиту» (британский премьер-министр до 1916 г. —И. Г., Л. Г.), брошюры «Они обманывают Аллаха и верующих»; 28 декабря — 1000 экземпляров брошюры «Лиотэ». Далее уже без упоминания даты отмечено, что в Стамбул отправлены по 1000 экземпляров брошюр о войне и о хозяйстве (более точных сведений, к сожалению, нет), 500 и 250 экземпляров брошюры «Бриан» и «Персия и война» соответственно[686].

Упомянем ещё одну интересную пропагандистскую публикацию, которая увидела свет в сентябре 1917 г. Это так называемый «пропагандистский атлас», который так же параллельно издавался на разных языках: в документе от 25 сентября упоминается два издания — персидско-татарское и урду-хинди, которые были опубликованы тиражом 4000 экземпляров каждое[687]. В одном из позднейших источников упоминается и арабско-турецкое издание. Здесь же подчёркивалось, что атлас вызвал огромный интерес в Стамбуле и поступило много заказов на него.

Что же это было за издание? В первую очередь вызывает интерес то, что атлас был двуязычным: в данном случае все сопроводительные тексты шли параллельно на персидском и татарском языках. Кроме того, поскольку издание являлось «атласом», то в нём наибольшее место было уделено иллюстрациям — это карты, таблицы, рисунки, тексты при этом выполняют больше дополнительную, объясняющую функцию.

Само издание открывается краткой вступительной статьёй «Сугыш дөньясы — залимлык вә гаделлек» («Мир войны — злодеяния и справедливость»), в которой традиционно для германской пропаганды периода Первой мировой войны «ясно и доходчиво» объяснено, почему Англия, Франция и Россия являются злейшими врагами всех мусульман, а Германия при этом выступает в качестве самого надёжного «друга». В тексте отмечается, что мусульмане в годы войны убедились в таком положении дел, приняли сторону Германии и проявляют настоящий героизм, защищая свои жизненно важные интересы.

Сам атлас, если судить по сохранившейся в архиве копии, был небольшим — всего 10 страниц, но он был новым явлением для германской пропаганды (по крайней мере, для «восточного» её направления) — это была попытка не только словом, но и иллюстративным материалом убедить читателей-мусульман в правильности их выбора в пользу Германии.

Возникает вопрос — почему в атласе выбрана такая «языковая пара» — персидский и татарский? Сам текст и сопроводительный документ ответа на этот вопрос не дают. Мы же можем только предполагать, что атлас предназначался не для военнопленных, а для распространения с пропагандистскими целями в Центральной Азии, т. е. в районах с преимущественно персоязычным (таджикским) и тюркоязычным населением. С учётом письменной традиции татарского языка, наличия подготовлен— ных кадров татарских агитаторов, из тюркских языков при составлении атласа и был, видимо, выбран татарский язык вместе с персидским.

В одном из более поздних документов СИпВ от 2 ноября 1917 г. упоминается подготовка к изданию некоторых пропагандистских материалов, среди которых был отмечен «Татарский календарь»[688]. Календарь (возможно, календари) действительно был издан — об этом любопытном факте документы сообщают следующее: 12 февраля 1918 г. сотрудник Военного министерства Вюрц, по-видимому, отвечая на один из ранее поступивших запросов от 8 января, сделал такой расчёт, что в Германии на тот момент находились около 30 тыс. татарских военнопленных — если каждый из них получит по календарю, то необходимо распечатать 30 тыс. экземпляров, что обойдётся примерно в 12 тыс. марок. Чиновник отмечал, что на такие расходы министерство пойти не может, и просил МИД взять их на себя[689]. 18 марта тот же Вюрц в письме в МИД вновь возвратился к теме календарей[690]. Он сообщал о намерении германской стороны вручить каждому из военнопленных татар, возвращающихся на родину, по одному экземпляру календаря. При этом подразумевались как «интеллигентные» татары, так и те, кто не мог читать: «поскольку те на родине наверняка имеют родственников или знакомых и через знакомство с календарём и дальнейшее распространение его содержания могут принести пользу немецким интересам».

Но, несмотря на политическую актуальность, денежные затраты оказались для МИД «неподъёмными», о чём министерство огласило 27 марта, согласившись с тиражом лишь в 5000 экземпляров для татарского календаря[691].

18 июня 1918 г. этот вопрос вновь «всплыл» в письме Х. Козака О. фон Везендонку[692]. Козак сообщал, что на тот день в СИпВ готовились к изданию три книги: грузинский учебник, букварь[693]для первоначального обучения «в татарской народной школе» по образцу франкфуртского букваря (не совсем ясно, что имелось в виду) и новый татарский календарь. Правда, «готовность» была на уровне обсуждений. В то же время в документе подчёркивалось, что и грузинский и татарский учебники действительно очень востребованы грузинами и татарами, а «татарский календарь встретил очень добрый приём у военнопленных, что воодушевляет на новое издание на следующий год. Календарь, после ожидаемой вскоре подготовки текстов, будет отправлен вам для цензуры».

Этот документ ясно даёт понять, что татарский календарь, возможно, был отпечатан за 1917 г. и раздавался военнопленным, однако никаких сведений о его содержании, равно как и само издание, нам обнаружить в архивах и библиотеках не удалось.

Если брать многие из упоминавшихся выше агитационных изданий СИпВ, то создаётся впечатление, что они предназначались именно для распространения в восточных странах среди мусульманского населения. Действительно, можно задуматься — насколько актуально было для военнопленного чтение брошюры с разоблачениями об английском премьер-министре Асквите или о его французском коллеге Бриане? Для татарского военнопленного, и учитывая ситуацию, в которой он оказался, можно полагать, это было бы не совсем «интересно» и вряд ли слишком результативно с точки зрения пропагандистского эффекта. Другое дело — если брошюры «раскрывают глаза» мусульманам в других странах, когда они находятся в информационном «вакууме» и «не знают» ничего об истинных намерениях колонизаторов, в таких случаях результаты германской пропаганды могли бы быть более значимыми и заметными. Видимо, примерно так рассуждали германские официальные лица, когда рассматривали возможности распространения своей агитационной продукции в других странах. Об этом свидетельствуют и источники.

31 октября 1917 г. германское посольство в Стокгольме направило на имя рейхсканцлера Георга Михаэлиса[694]секретное письмо, в котором рассматривало возможность отправки обычной почтой при помощи посольства пропагандистской литературы на персидском языке в Персию и на татарском языке в Россию. О татарских изданиях в пояснении к официальному письму сказано следующее: «Татарские издания могут быть в виде пакетов отправлены в Россию из Стокгольма. В качестве адресов мне были названы следующие: „1. Мусульманская секция Совета рабочих и солдат (в тексте так. —И. Г., Л. Г.). Пакеты на этот адрес могут быть переправлены через границу без какой-либо цензуры. 2. Господину Джафарову, руководителю российских мусульман в Думе[695]. 3. Центральный комитет российских мусульман в Казани или Москве. В качестве отправителя русско-татарской литературы могла бы быть названа книготорговая фирма „Хелиус и Ко“ в Стокгольме, владелец которой выразил готовность помочь нам“». Автор письма отмечал, что было бы важно не просто отправлять пропагандистскую литературу на указанные адреса, но и заручиться поддержкой лиц, «преданных мусульманскому делу», и выразил сожаление, что профессор Ю. Акчура и Г. Ибрагим отказались помогать им в этом. Последнее вряд ли удивительно — трудно представить уважаемых в татаро-мусульманском мире людей в качестве организаторов поставки нелегальной литературы весьма одиозного содержания.

К слову сказать — если уж СИпВ задумывался об отправке пропагандистской литературы за пределы Германии, то упомянем и то, что служба сама очень активно интересовалась зарубежной прессой. В архиве сохранилось немало обзоров, например, российской — татароязычной и русской — прессы. Внимание рецензентов привлекали в первую очередь материалы критического характера. Сохранился список газет и журналов, которые СИпВ хотела заказать в Москве с помощью представителей посольства, о содействии в этом вопросе просил Х. Козак в своём письме О. фон Везендонку 20 апреля 1918 г. Среди интересующих СИпВ изданий упомянуты «Ил» («Страна»), «Тормыш» («Жизнь»), «Аң» («Сознание»), «Яңа вакыт» («Новое время»), «Йолдыз» («Звезда»), «Ирек» («Свобода»), «Мохтарият» («Автономия»), «Олуг Төркестан» («Великий Туркестан»), а также некоторые периодические издания на азербайджанском, казахском и узбекском языках.

Удивительно, что дело пересылки татарских газет из России в Германию интересовало германское руководство на самом высоком уровне: 2 июля 1918 г. германский посол в Москве граф Мирбах, например, сообщал со всеми деталями в письме рейхсканцлеру (!) о том, что им высланы два экземпляра газеты «Йолдыз» от 24 и 30 июня и три экземпляра газеты «Яңа вакыт» от 2, 9 и 12 июня[696]. С удовлетворением посол подчеркнул, что к нему поступили также газеты «Тормыш» и «Ирек», и сообщил также о прекращении издания газеты «Ил». С одной стороны, мы с удивлением можем констатировать, что получение газет из России, в том числе и на татарском языке, контролировалось в Германии на самом высоком уровне, что подтверждает значимость для германской стороны дальнейшего изучения российских реалий, с другой, видим, что, несмотря на важность этого дела, газеты поступали в Германию с большим опозданием и крайне нерегулярно.

Вообще СИпВ к концу войны явно и вполне серьёзно намеревалась своей публикаторской активностью усилить германское влияние на Востоке, в частности, среди татар. Об этом свидетельствует письмо, отправленное Х. Козаком профессору О. Миттвоху 10 мая 1918 г.[697]Письмо фактически содержит план по активизации работы в этом направлении. По мнению германского чиновника, ни в коем случае не стоит ограничиваться в проведении пропаганды лишь изданием «брошюр политического содержания». Поэтому он предлагал для усиления германского влияния в «областях наших врагов» обратить внимание на издание книг иного содержания. На первое место он ставил при этом учебники на татарском языке, как для учащихся, так и для учителей, и предлагал начать с издания букваря. За ним, по его мнению, должно было последовать учебное пособие для учителей и учебник для учащихся. В дальнейшем Х. Козак предлагал заняться подготовкой руководства для детских садов. «Спрос на учебники для начинающих учёбу среди татар скоро очень сильно возрастёт, а подходящих изданий нет, и интерес среди населения очень велик», — указывал он.

Х. Козак рекомендовал публикацию татарских календарей. По его мнению, если календарь будет распространён, то для Германии возникнет хорошая возможность «пропагандировать среди мусульман России те идеи, которые ценны для нас». Про дальнейшие издательские планы он

Понятно, что такая масштабная работа требовала финансовых вливаний — Х. Козак просил О. Миттвоха ходатайствовать перед вышестоящим руководством о создании специального фонда в размере 3000 марок для издания татарских книг подобно тому, что уже существовало для поддержки публикаций на грузинском языке, считая указанную сумму самой минимальной из необходимых.

В конце письма чиновник посетовал на отсутствие подготовленных для планируемой работы кадров с хорошим знанием татарского языка и предложил поискать среди лиц, знающих турецкий язык, того, кто бы согласился специально переучиться и овладеть параллельно и татарским.

Даже осенью 1918 г. чиновники СИпВ, в первую очередь Х. Козак, выдвигали планы издания целых серий пропагандистских брошюр на татарском языке, предназначенных для распространения в России. 2 сентября он, например, просил Военное министерство одобрить подготовку следующих брошюр: из серии «Биографии» — «Гинденбург», «Людендорф» и, «возможно», «Крупп»; из серии «Описания» — «Общественная благотворительность на заводах Круппа», «Немецкое судоходство» (с иллюстрациями «Императора»[698]), «Немецкое коневодство»; из серии «Педагогика» — «Детские сады в Германии», предусматривалась даже серия «Юмор»(!) — «Различные пустяки и весёлые рассказы»[699].

Планы эти, бесспорно, сегодня пробуждают наш интерес, но, к сожалению, из-за отсутствия источников мы не можем говорить, как далеко продвинулась СИпВ в своих планах относительно издания книг и учебников на татарском языке.

Важность издания учебников, учебных пособий и своего рода просветительской литературы для успешного продвижения германского влияния на Востоке подтвердило и Военное министерство 4 ноября 1918 г.[700]Обратим внимание на то, что эта директива была передана за пять дней до Ноябрьской революции, которая привела к свержению кайзера и ликвидации монархии в Германии, и ровно за одну неделю до капитуляции Германии в Первой мировой войне. То есть немецкое военное руководство, похоже, до самого конца сохраняло веру в силу пропаганды и пропагандистских изданий, надеялось на усиление своего авторитета вне Германии.

По своей направленности близко процитированному письму Х. Козака ещё одно его сообщение в МИД от 3 июля 1918 г.[701]Здесь он сообщал о готовности к публикации брошюры профессора Адольфа Коха о системе высшего образования в Германии. Он считал, что представленная рукопись очень чётко отражает преимущества немецкой системы и потому обязательно должна быть переведена на различные восточные языки, среди них он предлагал турецкий, персидский, татарский и грузинский. Впоследствии, по его мнению, можно было бы перевести её и на арабский, хинди, китайский и японский языки. Хотя рукопись А. Коха была высоко оценена Х. Козаком, похоже, что она так и не была опубликована.

Возможно, одной из последних заметных пропагандистских публикаций на татарском языке, осуществлённых службой, являлась брошюра профессора Вильгельма Шпатца «Германия и Восток», упомянутая в одном из документов от 9 октября 1918 г.[702]Тираж татарского перевода составил 2000 экземпляров, в документе эта брошюра упомянута уже как вышедшая в свет, но нам не удалось найти её в архивных фондах, не упоминается она и в известной литературе.

Экскурсии

Согласно упоминавшейся «Инструкции для пропагандистских лагерей», для осуществления второй цели пропаганды — «пробуждение симпатии и интереса мусульман к Германии»[703], кроме докладов и кинофильмов и др., служили и мероприятия, проводившиеся за пределами лагеря для ознакомления пленных с развитой промышленностью и сельским хозяйством Германии, новейшими достижениями в области техники, немецкой системой образования и т. д. Подобные мероприятия имели более эффективное воздействие на военнопленных. Сюда можно отнести и выезд на работу в имения немецких помещиков, в лесные хозяйства, на промышленные предприятия, экскурсии. В экскурсиях могло участвовать только определённое количество военнопленных, и, как правило, их выбирали, исходя из определённых целей. Например, экскурсия по Берлину планировалась для татар, изучавших немецкий язык, под руководством заместителя коменданта капитана фон Мальтцана[704]. В отчёте от 10 сентября 1915 г. комендант заявил о необходимости средств для проведения этой экскурсии[705]. Какой ответ он получил и была ли проведена эта экскурсия, неизвестно.

Экскурсии должны были проводиться с целью формирования у военнопленных понятия «о величии и мощи Германской империи». Именно так сформулировал цель планируемой экскурсии комендант Вайнбергского лагеря Бёлау в своём отчёте от 10 октября 1915 г. Следует показать военнопленным императорскую конюшню, подземную и наземную железные дороги, фабрики «Борзиг» и «Сименс» и торговый центр «Вертхайм», считал он. «Небольшую группу интеллигентных ремесленников» планировалось вести в Музей ремесленного творчества под руководством профессора Штиля[706]. Комендант предлагал организовать поездки так, чтобы это выглядело естественно, без особой рекламы и «тому подобных необычностей», и каждую поездку проводить в сопровождении офицера; планировалось также регулярно проводить небольшие прогулки российских фельдфебелей по окраинам лагеря, во время которых им покажут «кое-что из жизни Германии»[707]. Для избранных военнопленных Лагеря Полумесяца были проведены несколько экскурсий в Берлин в 1915 г. и 1917 г., о которых сообщал в текущих отчётах комендант лагеря фон Хадельн[708]. Однако информации о проведении запланированных экскурсий для татарских военнопленных Вайнбергского лагеря в отчётах не содержится.

Сохранился отчёт о проведении экскурсии с участием 16 татарских учителей в немецкие народные школы. Целью этой поездки, которая длилась с 3 по 5 сентября 1918 г., было ознакомление с немецкими методами преподавания[709]. Они посетили школы в окрестностях Берлина — Треббине, Мариендорфе, Тельце и Клиштоффе, которые «во всех отношениях соответствуют всем требованиям», имеют богатое оборудование, аппараты для изучения физики, наглядные объекты для естественно-научных предметов, великолепные актовые залы, сады. Татарские учителя «с особым интересом посетили уроки» и «все признали, что ситуацию в их родных школах никак нельзя сравнить с увиденным и услышанным здесь». «Наши ожидания оправдались, — пишет Г. Идриси в отчёте об экскурсии, — и я смею делать вывод: все участники были рады и уверены, что немецкий народ гордится своими школами и учителями. Всё — и школьные здания, и богатое оборудование учебными средствами, и большой школьный двор с прилегающим участком, и в особенности открытый урок — продемонстрировало примерный порядок и чистоту».

После завершения трёхдневной экскурсии состоялась беседа с участием ректора народной школы в берлинском районе Шёнеберг, где участники оживлённо делились своими впечатлениями.

Естественно, что татарские учителя из России, где мусульманская система образования никогда не получала государственного финансирования, увидев немецкие школы, были в большом восторге, и воздействие на них увиденного и услышанного во время экскурсии оказалось, без сомнения, сильнее всяких речей, рисунков и газет.

Далее Г. Идриси обратился

В данном конкретном случае для нас важно будет посмотреть на ещё один источник — впечатления об указанной экскурсии одного из её участников — Ахмедкарима Бикташа, который записал свои впечатления от увиденного 8 сентября 1918 г.[710]Автор — один из учителей, который, как он сам сообщает, до войны преподавал в школе.

Интересно провести сравнение того отчёта, который представил Г. Идриси как организатор экскурсии в СИпВ и Военное министерство, т. е. с чётким представлением, кто будет читать этот отчёт, и впечатлений непосредственного участника, который записал их без адреса, судя по всему, без намерения куда-либо отправить, а просто на память. Акцент у Г. Идриси сделан на максимальное восхваление немецких школ, на впечатление, которое они произвели на татарских учителей, и на положительный эффект экскурсии. А. Бикташ восхищается всем новым, что он здесь увидел, и пытается примерить немецкий педагогический опыт к условиям татарских школ в России.

Собственно, фактическая канва обоих документов не различается — в том и другом источнике упоминаются те же школы, те же лица, с которыми общались участники экскурсии. Похоже в них также и то, что в тексте постоянно присутствует элемент сравнения — немецкие школы сравниваются с татарскими школами в России по разным показателям.

Но в описании А. Бикташа намного больше чувств, эмоций, в первую очередь, сожалений и, можно даже сказать, грусти. Приведём некоторые примеры из источника.

«Мы посетили немецкие школы, и наше трёхдневное путешествие оставило такой глубокий след в душе, я полностью под впечатлением от увиденного», — этими словами начинается текст. Два фактора можно выделить из впечатлений татарского учителя: 1) внешний вид немецких школ, учителей и учеников, оснащённость необходимыми средствами; 2) содержание педагогического процесса, педагогические методы, применявшиеся в немецких школах.

Вот как А. Бикташ описывает первую школу: «Школы со всех сторон благоустроены. Здания большие, внутри очень светло, воздух чистый, здесь в высшей степени уделено внимание красоте, здесь невозможно увидеть пыль, грязь и дурные запахи, которые встречаются в наших школах. В просторном помещении обучаются не сто детей, как у нас, а только 25–30, с каждым вздохом они вдыхают свежий воздух, и места у них очень удобные». Школа в районе Мариендорф в Берлине ещё более поразила автора: «Я почувствовал себя в другом мире. О Аллах, что же это? Говорят, это начальная школа… Говорят, что здесь учатся дети с 6 до 14 лет… Разве такое возможно? Тогда, вероятно, те, кто после этого обучается в средних и высших школах, вообще, наверное, возносятся к трону самого Аллаха?»

А. Бикташа очень удивляет, что даже военные тяготы практически никак не повлияли на оснащение школ и их функционирование, и он сравнивает ситуацию с российской: «В 1914 году в России я работал учителем в подготовительных классах татарских школ. Но плохое влияние этой жестокой войны на школы и учеников было сразу заметно. Дух детей упал, мышление сузилось, какая-то страшная, подавляющая сила победила их: они стали похожи на сломленных людей, стоящих перед лицом трагедии, и даже несложная задача так сильно влияла на них, и у них на глазах появлялись слёзы».

Военнопленные, присутствовавшие на самых разных уроках, обращали внимание на методику их проведения и техническое оснащение: «растения у нас изучаются только по книгам, на уроках зоологии ученики видят только рисунки, а здесь — фотографии, плакаты, или же самих животных, а на физике у нас всё оборудование — это несколько стеклянных трубочек и резиновых шлангов…». Отличия были налицо и на уроках рисования, пения, ремесла, физкультуры. Практически каждый урок производил на А. Бикташа сильное впечатление. Когда пришло время покинуть немецкие школы, «я обернулся назад, перед моими глазами вновь встали талантливые учителя, эти классы, прекрасное воспитание, получаемое учениками, специально выделенные для пения или отдыха помещения, проводимые там уроки пения и гимнастики. Позднее я тысячу раз пожалел, что не смог быть учителем в таких школах или не получал прекрасное образование в них в качестве ученика, и всё же я чувствую себя счастливым, что хотя бы раз в жизни увидел эти школы и от души радуюсь этому».

Проведение таких показательных экскурсий в конце войны (речь идёт о сентябре 1918 г.) объясняется скорее всего тем, что в Германии задумывались о будущем, о распространении немецкого влияния в других странах, в том числе и в России, понимая, что вскоре военнопленные должны будут вернуться домой. И, надо полагать, в определённой степени такая цель достигалась. А. Бикташ в конце своих заметок-воспоминаний отметил, например: «Теперь я уверен в том, что опыт, который я приобрёл во время этого путешествия, поможет мне добиться на родине больших полезных результатов».

Культурные мероприятия в лагере как элемент пропагандистской работы

В пропагандистских лагерях, как уже упоминалось, имелась довольно богатая библиотека и другие возможности для удовлетворения духовно-культурных потребностей военнопленных которые, естественно, служили целям пропаганды.

Для проведения культурных мероприятий, а также приятного и полезного времяпровождения военнопленных в мусульманских лагерях были организованы капеллы, танцевальные группы и театральные труппы. В Лагере Полумесяца, например, был создан ансамбль музыкальных инструментов, в Вайнбергском лагере была капелла, в 1918 г. татары организовали ансамбль музыкальных инструментов и хор, выступления которых вызвали большой интерес военнопленных[711]. Необходимые инструменты были куплены за счёт Министерства иностранных дел.

Ещё в 1916 г. в Вайнбергском лагере образовалась татарская театральная труппа «Ярдәм» («Помощь»), которая каждую пятницу ставила спектакли[712]. Деятельность труппы не только разнообразила однотонную жизнь военнопленных, но и привлекла к себе интерес со стороны немцев. Весной 1917 г., в связи с отправкой большинства военнопленных на работу, деятельность труппы «Ярдәм» прекратилась. Вскоре активные молодые татары, среди которых были и студенты, обучавшиеся в Берлине, создали новую театральную труппу «Аң» («Сознание»)[713]. Организатором труппы был Каюм Рахманкулов — сын татарского просветителя Габдулманнана Рахманкулова, брат переводчика Султана Рахманкулова (Рахманколый)[714]. По воспоминаниям бывшего военнопленного из Бугульмы Сабира Уразманова, самыми активными участниками спектаклей были Каюм Рахманкулов, Загид Губайдуллин, Хабиб Махбубрахман и Габдрахман Баширов из Казани, Ибрагим Халими из Лаишева, Гайнетдин Гиниятуллин из Мамадыша, Габдулла Урманов из Тамбова, Сабир Уразманов из Бугульмы, (?) Усманов из Самары[715].

Средства, поступавшие от постановок спектаклей, шли на благотворительные нужды, например, на покупку протезов инвалидам, а также на сооружение мраморного монумента в память умерших в плену татар[719]. Как уже отмечалось выше, лагерная комендатура высоко оценила это мероприятие, считая его доказательством высокого интеллектуального потенциала татар[720].

В подобных культурных мероприятиях, о которых в источниках не так много сведений, вырисовывается своя специфика: их проведение для татарских военнопленных было исключительно важным, это удовлетворяло их культурные потребности, являлось в какой-то степени продолжением сложившихся к нач. ХХ в. традиций, в трудных условиях плена своеобразно связывало их с родиной. Немецкая сторона поддерживала проведение культурных мероприятий и видела в них, в первую очередь, средство пропаганды. Но совершенно очевидно, что для агитации они были не только тесны, но и непригодны. Каким-либо образом включить в содержание мероприятий пропагандистские идеи «джихада» или «мощи Германии» было проблематично, разве что в начале или в конце, например, театрального представления военнопленные могли публично благодарить немецкое правительство за поддержку и помощь. Но вписывались ли эти «благодарности» в пропаганду? Скорее всего, нет. Так что культурные мероприятия в лагере, даже признаваясь немецким руководством пропагандистскими, в целом таковыми не являлись.

Для проведения масштабных мероприятий по пропаганде были необходимы значительные финансовые средства. По данным австрийского историка В. Биля, для обоих лагерей до октября 1915 г. ежемесячно перечислялось Министерством иностранных дел около 1500 марок, с ноября того же года — 2225 марок для целей пропаганды; 13 338,40 марки уходило на оплату татарским агитаторам и 3000 марок на обеспечение табаком[721]; им не были учтены при этом расходы на издание газет и изготовление прочих материалов для пропаганды.

Все упомянутые выше впечатляющие мероприятия, естественно, не могли не повлиять на отношение татар к призывам к борьбе за освобождение от русского гнёта и за ислам. Заметное воздействие на военнопленных оказал и Г. Ибрагим. Формированию уважительного, дружественного отношения военнопленных к Германии способствовало также ознакомление с достижениями немцев в области техники, хозяйственной жизни, образования. Но как это отразилось на результатах пропаганды? Что повлияло на отношение военнопленных к «джихаду»? Приняли ли российские мусульмане идею «джихада» под покровительством Германии как путь к освобождению? Ответы на эти и другие вопросы будут даны ниже.

Отношение военнопленных к пропаганде

Наблюдения комендатуры и пропагандистов за поведением военнопленных.Результатом концентрации мусульманских военнопленных в отдельных лагерях и их пропагандистского «перевоспитания» должно было стать добровольное объявление мусульман о своей готовности воевать за Германию и её союзников. Сильное религиозное чувство, которое однозначно играло более значительную роль в личностной самоидентификации российского мусульманина, чем гражданственность, и усилению которого с такой настойчивостью старалась способствовать немецкая пропаганда, должно было, казалось бы, победить и вести военнопленных за «освобождение ислама от угнетателей».

Первоначальные наблюдения пропагандистов за военнопленными позволяли им строить оптимистичные прогнозы о результатах агитации. Мусульман сильно впечатляли такие призывы, как: Мы должны защищать союзников мусульман — Германию и Турцию, которые «хотят освободить нас от всех врагов, предотвращающих развитие нашей культуры и более 300 лет угнетают нас», как было указано выше, во время таких речей у многих наворачивались слёзы на глазах. Опираясь на данное обстоятельство, Х. Козак сделал вывод о том, что дружественное отношение военнопленных к туркам действительно позволяет надеяться на успех. То, что мусульмане «уже принимают предоставленные им привилегии, и у них постепенно формируется благодарственное отношение», по мнению коменданта фон Альт-Штеттенхайма, позволяло положительно оценить отношение военнопленных к пропаганде, и что «спокойное продолжение работы таким способом могло бы привести к хорошим успехам». Он считал, что агитация «внутри лагеря развивается с благоприятным прогрессом, и люди уже не находятся в таком удручающем состоянии, как раньше, их поведение медленно становится более радостным»[722]. Комендант с удовлетворением констатировал, что недавно прошедший месяц Рамазан способствовал усилению «чувства мусульманской солидарности» военнопленных, однако подтверждал эту констатацию несколько прямолинейно и наивно с помощью цифр — число участников пятничной молитвы, по его подсчётам, доходило до 7000, хотя не было ни малейшего давления или принуждения к участию в них.

О том, что татары очень довольны условиями содержания в плену и с восторгом рассказывают о недавно прошедшем Рамазан-байраме, который посетили турецкие и немецкие высокопоставленные лица, свидетельствовал военнопленный Н. Рамазанов, представивший 2 ноября 1915 г. комендатуре Вайнбергского лагеря свои наблюдения и предложения по поводу пропаганды (этот документ уже цитировался выше)[723]. Однако несмотря на все широкомасштабные мероприятия по вербовке так называемых «джихадистов», к октябрю 1915 г. их результаты не могли внушать особого оптимизма. В своём отчёте о состоянии пропаганды от 10 октября 1915 г. Бёлау отмечал «большое недоверие со стороны мусульман»[724]. Сформулированное фон Оппенхаймом[725]основное направление воздействия на российских мусульман — идея национальной самостоятельности — не было разработано, не имело основы. «Вынужденные веками жить под религиозным и национальным гнётом российские мусульмане» должны были стремиться к самостоятельности, которая придёт, как им объясняли, «после победы ислама и его союзников в лице Германии и Австро-Венгрии над христианскими врагами ислама». В качестве «христианских врагов ислама» для российских мусульман назывались русские, и это активно пропагандировалось, например, на страницах газеты «Эль-Джихад». Следовало, как предполагал комендант Бёлау, подводить мусульманскую солидарность к единству с Турцией и вражде с Россией[726]. Однако отсутствие самого главного фактора для убеждения пленных в правильности такой позиции — «национальной ненависти татар к русским», которую был вынужден признать и Бёлау, — затрудняло успешное ведение пропаганды. Причину немногочисленности изъявивших желание участвовать в «джихаде»[727]он видел и в том, что «татары, в большинстве своём из европейской части России и Сибири, не решаются высказать какой-либо самостоятельности». Он вынужден был признать: «только сильное религиозное чувство может заставить некоторых

Чувство глубокой религиозности пленных Вайнбергского лагеря не всегда служило в пользу немцев: чувство обязанности перед присягой на Коране о верной службе русскому царю заставляло многих держаться в стороне от агитаторов и «джихадистов». Пропаганда всячески пыталась убедить российских мусульман в том, что не стоит держать эту клятву и что их верность никогда не будет достойно оценена российскими властями. Газета «Эль-Джихад», например, утверждала, что «Россия хочет в эту войну уничтожить как можно больше мусульман и особенно татар. Русские сделали у себя набор только 19-летних, в то время как у татар взяты 17-летние мальчики и старики. Можно довольно точно определить, что десятая часть русской армии состоит из мусульман, когда правильное соотношение должно дать 1/20 часть армии. Россия хочет уничтожить нас частью войною, а частью недостатком продовольствия»[729].

Значительно лучше обстояли дела с другой целью пропаганды — воспитанием дружеского отношения к немцам. О том, что «дружеские чувства к немцам охватывают всё большее количество татар», не раз сообщал комендант Бёлау. Среди татар, по его мнению, были и желающие остаться в Германии и, если это возможно, уже сейчас работать на какой-нибудь фабрике, ремесленной мастерской или фермерском хозяйстве[730]. О восторге, который могли испытать многие военнопленные, многое увидев в Германии и услышав о жизни в этой стране, свидетельствуют изложенные в стихотворной форме наблюдения, записанные в одном из блокнотов, хранящихся в Берлинской библиотеке (об этом мы подробнее говорили в предыдущей главе). В нём Германия описывается как очень богатая страна, немцы как ухоженные и хорошо одетые, любознательные люди, восхищение вызывает красота их городов:

бар икән дөнья йөзендә бадишаһ кайсар дигән / Милләте нимес милләте / белсәңез / гирман дигән // Шул икән анларда гадәт / күбесе сакал кыра / Һич юк икән анларда фәкыйрь / алар бик бай тора // Дәхи шул икән гадәт / алар мыекны үстерә // Юк икән җияүле анда / йөри виласипедта гына // Бәгъзе алтун / бәгъзе көмешдән йөри сәгать киеп / Ул тагы кемләре нәфис / йөри шиблит киеп // Мин күрәм киң карйәләрдә / өйләре ташдан икән / Гөлләре / бакчалары бар / чишмәләре фантал икән // Сахраларда йуллары төзегән тип-тигез ташдан тагы / Төшми кояш / юл күләгә / алмагач / каштан бары // Дар-дур идүб арба илән йөрүче анда сирәк / Түт-түт идүб тик йөрүче афтамабил күбрәк // Йирләре игүн илән тулган / тирәсе алмагач / Бер кеше итми хыянәт / үз иясе булмагач // Карйәләрдә бән күрәм / җомга саен анда барам / Кечкенә генә балалар сүзенә колак салам / Курыкмыйдур / һич шашмыйдур балалары / янга килә / Җелмайуп кына көлә дә саулык сорый / сәлам бирә // Диярсүң ул таный сине / ул нигәдер якын күрә / Сез Русия татарлары ди / әллә нигә безне белә // Ә / беләмен ник таный / алар шулай зирәк икән / Аскан аркаларына букча тулы китаб икән // Күрсәң ул каберләрүн / тагы да бик гаҗәп кебек / Ул кызыл һәм күк сачыңлар / дирсуң җәннәт кебек // Этләре дә тешләми / өрми / кешегә дуст ула / Чөнки алар ятмый ялкау / һәрвакыт җиккән ула //[731]

Есть на свете страна / царь у них называется кайзером / Народ называется немцами / или германцами //У них принято брить бороду // Среди них нет бедных / все живут очень богато // У них принято отпускать усы // Никто не ходит пешком / все ездят на велосипедах // Носят золотые или серебряные часы / Со вкусом одеты / носят штиблеты // Я видел в городах / дома у них каменные / вокруг цветы и сады / родники у них / фонтаны // Дороги аккуратно вымощены камнем / Вдоль дорог растут яблони и каштаны // Здесь редко кто ездит на повозке / они больше ездят на автомобилях // поля у них богаты хлебами / вокруг полей растут яблони // никто их не трогает / раз нет хозяина // В городе / туда я езжу каждую пятницу / прислушиваюсь к словам маленьких детей // Они не боятся / не стесняются / подходят к тебе / улыбаются и приветствуют / узнают как дела // Словно бы узнают тебя / воспринимают по-дружески / говорят / вы / российские татары / откуда-то они это знают / Знаю / как они узнают нас / они ведь такие умные / Ранец / который у них за спиной / полон книгами // Видели бы вы их кладбища / это удивительно / там красные и голубые цветы / будто бы в раю // у них даже собаки не гавкают / дружелюбны к людям / так как не лежат без дела / всегда привлечены к работе //

В воспоминаниях военнопленных обычно преобладают негативные тона, неприятные, несчастные события, постигшие за всё время войны и плена, в них изображается немного другая сторона быта пленных, чем это представлено в отчётах о хорошей, сытой, интересной жизни в особых лагерях. На этом фоне стихотворение из блокнота Г. Абубакирова отличается от подобных наблюдений, оно, как нам кажется, демонстрирует исключительно наивный, даже детский восторг от увиденного в Германии. Оно показывает, по выражению Ингеборг Бальдауф, что время от времени на осеннюю листву падали и солнечные лучи[732], что, кроме однотонной лагерной жизни, тоски по родине и неприятных воспоминаний, военнопленные могли узнать много интересного и полезного для себя.

Несмотря на все неприятности плена, военнопленные не стремились на свободу любой ценой, о чём свидетельствует отчёт о выступлении в Вайнбергском лагере турецкого министра образования доктора Назым-бея. Его визит состоялся 22 декабря 1915 г., он выступил с речью перед избранными 200–250 «интеллигентными пленными» с призывом «поселиться в Турции для занятия земледелием и быть свободными». Выслушав его, выступили два военнопленных, как писал профессор Себастьян Бек в своём отчёте о собрании. Один из них сказал: «Мы считаем, что правильнее будет, если мы поедем в Россию и там будем вести агитацию, мы хотим стать революционерами!» Когда Назым-бей спросил, как же они хотят делать революцию, выступающий ответил: «Да, у нас пока нет оружия, но, если повелел Аллах, мы его скоро получим», и эти слова вызвали ликование среди военнопленных. Другой выступающий сказал, что если бы была возможность привезти родителей, жён, детей, они бы поехали в

Наблюдения и оценки результативности пропаганды со стороны немецкого руководства, особенно комендатуры лагерей являются, понятно, исключительно субъективными — участники этого процесса не могли иначе размышлять о своей собственной работе. Однако если считать показателем проделанной работы только «хорошее настроение» или же «дружеское отношение к Германии или Османской империи», то тогда, бесспорно, можно оценивать все усилия по «перевоспитанию» мусульманских военнопленных в годы войны напрасными — «хорошего настроения» военнопленных можно было добиться даже лучшим материальным обеспечением, а «дружеское отношение» к Германии или Турции у многих, особенно образованных военнопленных, в той или иной степени наблюдалось и до войны. Результаты пропаганды должны были быть, естественно, более осязаемыми, более конкретными. И это в определённой степени проявлялось в готовности части военнопленных принять участие в военных действиях, в «священной войне» против стран Антанты.

Контрпропаганда в Вайнбергском лагере.Причину малой эффективности агитации комендант и пропагандисты видели также в контрпропаганде, особенно со стороны русских, евреев и поляков, служивших в лагере переводчиками и врачами, из-за чего они постепенно были отправлены в другие лагеря. То, что после удаления из лагеря «вредных для пропаганды русских православных врачей», внутренняя атмосфера в лагере значительно изменилась в положительную сторону, констатировал комендант лагеря фон Альт-Штеттенхайм[734].

По мнению заменившего фон Альт-Штеттенхайма на посту коменданта Бёлау, особую угрозу успешному ходу пропаганды представляли грузины. Будучи переводчиками, они будто бы отговаривали татар от участия в войне на стороне Турции, «распространяли слухи о том, что только один факт пребывания в пропагандистском лагере станет основанием для преследований их самих и их семей в России после войны, о том, что отчёты нашего Генерального штаба (о положении на фронте) фальшивы, что Варшава вновь занята русскими войсками, пали Дарданеллы и т. п.».

Он заметил, что вследствие таких слухов «настроение мусульман стало подавленным», «целый ряд людей, которые, по их словам, здесь вообще-то чувствуют себя очень хорошо и работают в художественных мастерских, стали просить о переводе в другой лагерь. Некоторые даже не решаются отправлять домой фотографии, чтобы в России не знали, как хорошо их здесь содержат»[735]. Всё это, по мнению коменданта, негативно влияло на отношение военнопленных к «джихаду», и осенью 1915 г. численность желающих принять участие в «священной войне» уменьшилась в разы.

Красноречиво описывал «вредное влияние» на мусульман грузинских военнопленных Н. Рамазанов. Как он отмечал в своём сообщении в комендатуру от 2 ноября 1915 г., «как уроженец Кавказа[736], имеющий общие интересы с ними и желающий узнать от них как можно больше», он часто встречался и беседовал с грузинами. И вот что он извлёк от этих встреч: «Грузины вместе с находящимися в лагере в настоящее время французами собирались и создавали тем самым враждебные и противостоящие исламу группы, тем самым как бы подчёркивая, что они не хотят иметь ничего общего с размещёнными в лагере мусульманами». А их «враждебная деятельность» заключалась, по мнению Рамазанова, в распространении слухов о том, что в Германии наступает голод, что скоро русские придут в Берлин — «всё в духе какой-либо русской газеты», и все эти «выдуманные истории» они пытались распространить в лагере. Н. Рамазанов оценивал деятельность грузинских военнопленных как «исключительно вредную, поддерживающую вражеские интересы».

Сложившаяся ситуация вызывала удивление у Н. Рамазанова. В самой России, по его наблюдению, «если оренбургские, уфимские или происходящие из других губерний татары где-либо случайно встречались с грузинами, то они постоянно общались друг с другом дружелюбно», а в лагере складывалась совсем иная атмосфера. Исходя из сказанного, Н. Рамазанов предлагал незамедлительно изолировать грузинских военнопленных, потому что «в ином случае вся пропаганда окажется пустой и ненужной»[737].

Похожую позицию занимал и Бёлау, который неоднократно указывал в отчётах о необходимости переселения грузин в другой лагерь, а на освободившиеся места поселить татар, взятых в плен в последних боях, «которые могли бы рассказать об отступлении русских войск и о внутриполитических отношениях в России». На конец ноября 1915 г., по сведениям коменданта, в лагере находилось 1467 грузинских военнопленных, число татарских составляло 10 446. Бёлау видел противоречие уже в том, что грузины являлись православными, а татары мусульманами, что грузины, «как древний культурный народ, ставят себя выше татар и кичатся этим», и к тому же грузины вряд ли могут стать объектом пропаганды, потому что они испытывают страх перед «русской местью» и «не желают ничего знать о Турции, так как в последние столетия ощущали сильный гнёт с её стороны»[738].

В результате, к середине декабря 1915 г. из Вайнбергского лагеря были вывезены последние грузины, большинство из них было сконцентрировано в лагере Заган[739].

Вредным с точки зрения пропаганды Бёлау считал и нахождение в Вайнбергском лагере евреев, которые работали врачами или переводчиками. На 16 октября 1915 г. этих, по словам коменданта, «ненадёжных элементов» насчитывалось здесь 27, причём 14 из них комендант назвал вообще «ненужными» и предложил постепенно заменить оставшихся в лагере евреев «немецкими колонистами, служащими в русской армии»[740].

Так лагерь постепенно «очищался» от «вредных немусульманских элементов». Устранение «грузинской контрпропаганды» показало свой результат, о чём сообщил Бёлау в отчёте от 12 января 1916 г.: о своём желании принять участие в «джихаде» заявили 1000 человек, и, по мнению коменданта, в ближайшие недели их число возрастёт ещё на 600 человек[741].

Однако «вредными» для осуществления пропаганды оказались не только «немусульманские элементы».

Однако такое устранение противодействующих факторов ещё не означало, что достигнута абсолютная изоляция объектов пропаганды от внешнего мира.

Среди новых военнопленных, постепенно прибывавших из других лагерей, были такие, кто услышал о немецкой пропаганде в Вайнбергском лагере ещё будучи на фронте от своих офицеров и был предупреждён об этом. Кроме того, по сообщению Х. Козака О. фон Везендонку от 17 июня 1916 г., прибывающие в Вайнбергский лагерь военнопленные сообщали, что во всех немецких лагерях, в которых содержались российские солдаты, проводилась «антимусульманская агитация» — якобы в случае их перевода в Цоссен они попадут в «лагерь голода», и их там специально будут морить голодом, чтобы заставить согласиться на отправку в Турцию. Х. Козак отмечал, что «с такими людьми он сам встречался и разговаривал»[746].

Слухи эти оказались живучими: 13 августа 1916 г. Х. Козак писал О. фон Везендонку, что «уже давно в Вайнбергском лагере среди военнопленных распространяются два мнения: 1. Лагерная комендатура с помощью голода пытается заставить людей решиться на переезд в Турцию; 2. Пожертвования в пользу военнопленных распределяются в лагере несправедливо»[747]. Эти слухи, по мнению чиновника, как бы переплетались друг с другом, что даже распределение пожертвований в лагере как будто организовано так, чтобы искусственно создать голод среди военнопленных. Если первый слух представляла небольшая часть мусульман, то на несправедливость распределения пожертвований жаловалось куда больше людей.

О «вредных для пропаганды» обстоятельствах на фронте сообщали также татары, попавшие в плен в мае 1916 г. Они утверждали о том, что российская армия сейчас лучше организована, так как она получила много боеприпасов из Японии, и что на фронте хорошо обращаются с мусульманскими солдатами: якобы в армии много мулл, в мусульманские праздничные дни всем мусульманам дают освобождение от службы для свершения молитвы, даже тем, кто находится на самых передних позициях[748].

От подобных распространителей нежелательных слухов и подстрекателей комендатура избавлялась путём их «удаления» из лагеря.

«Указ султана» и его пропагандистский эффект.К октябрю 1915 г., по сведениям коменданта Вайнбергского лагеря Бёлау почти половина военнопленных изъявила желание принять участие в «священной войне». Правда, он же сам назвал эту цифру «чрезмерно оптимистичной» и предложил считать, что таких лиц среди военнопленных насчитывается от 1000 до 2000 человек[749].

В чём будет заключаться это участие? Каким образом будут использованы эти люди турецкой стороной после их прибытия в Турцию? Эти вопросы не имели чёткого ответа, согласованных решений с обеих сторон пока ещё не было.

2 октября 1915 г. О. фон Везендонк отмечал: «Кажется, что турки, как и прежде, придают значение прежде всего татарам, а индийцы и африканцы их не интересуют» в связи с «трудностями с арабским населением Сирии и Месопотамии»[750].

11 октября 1915 г. германский посол в Турции фон Вангенхайм, сообщая о результатах своей беседы с Энвером-пашой о «дальнейшем использовании мусульманских военнопленных», писал, что мусульмане, которые добровольно хотят переселиться в Турцию без особого воздействия и принуждения, могут быть туда отправлены. После войны, сообщал посол, им выделят землю для поселения. Транспортировать пленных, по возможности уже обмундированных и вооружённых, он рекомендовал большими частями и предлагал начать транспортировку сразу же после освобождения пути между Германией и Турцией[751].

Предложение Энвера-паши после войны дать участвовавшим в «джихаде» землю в Турции было решено использовать для пропаганды, что, по мнению Бёлау, предвещало большие успехи. Он много раз повторял об этом в текущих отчётах и планировал варианты оглашения этого предложения военнопленным. «Татары, вероятно, думают, что их семьи в России окажутся в крайне тяжёлом положении, если они перейдут на сторону Турции, — писал он в отчёте от 26 октября 1915 г., — но до сих пор ещё не хватает необходимых гарантий по поводу поселения в Турции. Мероприятия по этому делу уже начались, и когда из Турции придёт подтверждение о возможности такого поселения, желательно, чтобы член турецкого посольства, лучше всего имам, огласил эту весть». Призыв военнопленных к «джихаду» Г. Ибрагимом, полагал Бёлау, должен состояться незадолго до открытия дороги в Стамбул и начала отправления «джихадистов» в Турцию[752]. Для достижения лучшего эффекта от этого мероприятия следовало добиться того, чтобы военнопленные были уверены в искренности намерений Турции заботиться в будущем о судьбе воевавших на её стороне татарских солдат. Итак, 16 ноября Бёлау предложил оформить сообщение о возможности для последних «поселиться после окончания войны в татарских поселениях в Турции» в форме указа султана с призывом к военнопленным к участию в «джихаде», который должен был быть оглашён одним или несколькими представителями турецкого посольства. Комендант считал, что «указ» следует показывать пленным для ознакомления, и поэтому предлагал написать текст на татарском языке. По его мнению, в конце текста должна была стоять подпись султана; до оглашения «указа» потребовалось прибытие в лагерь авторитетного среди татарских пленных Г. Ибрагима, чтобы он мог подготовить людей к этому событию[753].

Через неделю после этого Бёлау перечислил ряд необходимых мер для подготовки пленных к «джихаду», при этом он настоятельно требовал, чтобы к торжественному моменту оглашения к татарам срочно должен вернуться из Стамбула Г. Ибрагим, объясняя это тем, что «его личность сама по себе даёт гарантию большого успеха»[754]. Это событие он планировал организовать за 8 дней до предполагаемого отъезда татар в Стамбул и затем в течение 8 дней провести «беспрепятственную пропаганду», предполагая, что «десять из ста будут заявлять (о желании участвовать в „джихаде“. —И. Г., Л. Г.)», и «будет создан один боеспособный батальон». Заявивших о добровольном участии в «джихаде» к этому времени было 300 человек[755].

6 января 1916 г. текст «указа султана» на немецком языке был отправлен из турецкого посольства в МИД с рекомендацией перевести его и на татарский язык, чтобы после оглашения турецкого варианта произнести обращение на татарском языке, иначе большинство пленных не смогли бы полностью понять его содержание[756]. В обращении сообщалось, что «военнопленные мусульмане, отправляющиеся в Стамбул для принятия участия в „джихаде“, после окончания войны, если того пожелают, получат от турецкого правительства

6 января 1916 г., как было предусмотрено, в Берлин приехал Г. Ибрагим[758]. Однако со стороны Военного министерства текст обращения турецкого султана не получил одобрения, так как в нём ничего не было сказано о «священной войне»[759]. Дело по оглашению «указа» в предусмотренном порядке на этом остановилось и фактически было передано для решения турецкому посольству[760]. Со стороны турецкого посольства предполагалось огласить «указ» только добровольцам, из которых создавался один батальон, и опубликовать его в газете для военнопленных только тогда, когда все «джихадисты» будут отправлены в Турцию[761].

23 января 1916 г. немецкое посольство в Стамбуле сообщало в Военное министерство, что турецкое правительство готово принять в своей стране военнопленных, которые не желают участвовать в военных действиях, в качестве рабочих при строительстве дорог в Анатолии: «правительство хочет хорошо обращаться с этими людьми, платить им за работу, надеется, что они будут переселяться и дальше, женятся здесь и будут способствовать увеличению населения в Турции»[762].

Оглашение «указа» в лагере состоялось, видимо, ещё до отъезда добровольцев, и при этом присутствовали все военнопленные. Состоялось ли это торжество в таком виде, как планировал его комендант Бёлау, по документам, к сожалению, неизвестно. Известно лишь то, что «указ» огласил военный атташе турецкого посольства Шюкри-бей. Текст под заголовком «Послание султана» был напечатан в русском и татарском изданиях газеты «Эль-Джихад» от 15 мая 1916 г.,

Обещания турецкого султана, как и предполагалось, имели большой успех. Вышеперечисленные гарантии, содержавшиеся в тексте «указа султана», наверняка успокоили встревоженных за своё будущее добровольцев, свели на нет их опасения и сомнения. Для ремесленников возможность поселиться в Турции даже без участия в «джихаде», и безвозмездно получив все необходимые условия, заниматься своим любимым делом, оказалась особо привлекательным предложением. Сразу после оглашения 500–600 ремесленников из Вайнбергского лагеря заявили о своём желании переселиться в Турцию[763]. Согласно данным коменданта, представленным в отчёте от 14 апреля 1916 г., в лагере находилось 5 тыс. человек, заявивших о желании уехать в Турцию, 2 тыс. из них — для участия в войне и остальные — в качестве рабочих[764]. К последним турки проявили особый интерес, так как в стране остро ощущалась нехватка людских ресурсов[765].

Военнопленные и Февральская революция 1917 г. в России

Ещё одним событием, повлиявшим на настроение пленных Вайнбергского лагеря, стала Февральская революция в России в 1917 г., вести о которой вызвали среди них огромную радость. Эта революция воспринималась татарами как победа справедливости, начало новой свободной жизни, конец всех религиозных и национальных ограничений и, наконец, освобождение от клятвы перед царём: «Они считают, что освобождены от клятвы, которую принесли царю. Такого мнения придерживается и шейх Абдуррешид Ибрагим», — сообщил комендант в отчёте от 30 марта 1917 г. По его словам, пленные считали, что, «наконец, чрезмерное подавление и преследования их народа, религии, языка и школ прекратятся {…} они, наконец, свободно смогут развиваться под управлением лучшего правительства». Единственным хорошим событием, что было в этой войне, считали пленные, это — революция, которая, наконец, принесёт им достойное человеческое существование. «Так как в России до сих пор нет ответственного правительства», татары считали, что «обязаны перед халифом только в религиозном отношении и до тех пор, пока Учредительное Собрание в России не выберет новое правительство»[766].

Свержение царизма в России побудило немецкое руководство в некоторой степени изменить директивы пропаганды, что было связано не только с настроением, господствовавшим среди российских пленных, но и надеждой немецкого руководства заключить сепаратный мир с новым российским режимом. На заседании, прошедшем 2 июля 1917 г. в Военном министерстве с участниками агитационной деятельности среди военнопленных, распределённых по национальному признаку, фон Везендонк сообщил, что ввиду новых обстоятельств в России, агитационная деятельность «не должна быть настроена по отношению к России исключительно враждебно»[767]. По мнению Г. Хёппа, это обстоятельство, которое должно было учитываться и в Вайнбергском лагере, не могло повлиять на решение большевиков о заключении мира, но даёт объяснение тому, с какой целью в газете «Эль-Джихад» было опубликовано обращение под названием «К трудящимся мусульманам России и Востока»[768].

Вообще бурные политические изменения, происходившие в России в 1917–1918 гг., привлекали большое внимание немецких политиков, военных, дипломатов и учёных. И именно в этой связи интерес к татарам, татарскому политическому движению в России в это время резко возрастает, особенно с весны 1918 г. Причём немецкие чиновники рассматривали вопрос о том, как на эти события в своих интересах может повлиять Германия, как можно использовать при этом фактор мусульманских военнопленных. Понятно, что абсолютно полной картины этих попыток мы восстановить не сможем — слишком отрывочны сведения источников, и всё же они достаточно ясно подтверждают последний тезис.

24 марта 1918 г., например, представитель Политической секции Генштаба направил письмо в Военное министерство с поддержкой инициативы Г. Ибрагима освободить 25 военнопленных из Вайнбергского лагеря для последующей отправки их в Россию, причём не просто дать им возможность разъехаться по домам, а направить их в Туркестан, чтобы «поддерживать там татарские требования о самостоятельности». Сам Г. Ибрагим будто бы выразил пожелание разделить их по отдельным местностям, чтобы они доказывали «татарской нации, что Германия и Турция и в будущем будут самыми великими и могущественными державами в мире». Эту инициативу, как отмечено в документе, поддержал МИД, но с условием, что военнопленные в составе указанной группы будут «действительно надёжными»[769].

22 апреля 1918 г. в специальной директиве МИД было прямо заявлено о намерении максимально быстро и широко развернуть работу «по оказанию влияния на мусульманских военнопленных из России» и подготовить соответствующие распоряжения по этому поводу[770]. С этой целью МИД организовывал консультации и заседания с приглашением представителей других заинтересованных

Неупомянутый автор справки считал, что татары в ходе революции остались в стороне от основных политических течений в России, создав мусульманские вооружённые отряды и заняв выжидательную позицию. Поэтому, по его мнению, необходимо было сделать всё, чтобы «укрепить дружеское отношение татар к Германии и сделать всё для развития торговых отношений с этими областями».

«Связующее звено» для реализации мероприятий в этом направлении он как раз видел в мусульманских военнопленных, находящихся в Германии, численность которых достигала 30 тыс. человек (цифры эти никакими документами не подтверждаются и не опровергаются).

Справка показывает, что германская сторона к лету 1917 г. уже накопила довольно большой опыт общения с татарами, потому что в справке уже приводятся некоторые особенности татарского характера и менталитета: «Татарин очень тянется к знаниям, и, как показывают успехи школьных курсов, организованных в лагерях военнопленных, очень интересуется литературой для чтения. При соответствующем отношении он очень быстро воспринимает новые нравы и обычаи. Особенно отличает его от русских чувство чистоты. При надлежащем обращении он очень послушен и исключительно старателен, о чём свидетельствуют высказывания многочисленных работодателей. Особенно привлекает его сельскохозяйственный труд. Он высоко ценит возможность исполнения своих религиозных потребностей». После такой «исчерпывающей» характеристики, составитель справки переходит непосредственно к новым возможностям, которые открывает сложившаяся политическая ситуация в пропагандистской работе с мусульманскими военнопленными. На поверку эти «новые возможности» становились лишь повторением прежних установок, только в новой «обёртке», или же повторением прежних штампов германской пропаганды.

Например, основные линии работы с военнопленными рисовались так: «Следует обратить внимание военнопленных на то, что при прежнем русском господстве они не могли свободно развиваться как народ. Германия является другом мусульман, особенно татар. Она полностью осознаёт их национальную самобытность. Победа Германии — это победа мусульман. Долг мусульман — хорошей работой способствовать победе Германии. Германия является другом других народов не только в преддверии победы над Россией, но и останется таковым в дальнейшем». Такие лозунги и определяли основную линию работы. В то же время здесь появилось и новое содержание, а именно стремление к интенсивному развитию торгово-экономических отношений с областями проживания татарских военнопленных в России. Звучало это, конечно, несколько странно, потому что трудно представить, чтобы пленные, находясь в Германии, могли бы реально способствовать установлению торговых связей Германии с внутренними областями России[771]. Хотя, скорее всего, этот документ представляет собой своеобразный взгляд в будущее, предполагая, что война скоро закончится и военнопленные вернутся домой, Германия явно выражала надежду на то, что они и станут на местах проводниками германского влияния. Поэтому в справке говорится о преимуществах, которые может дать татарам торговое сотрудничество с Германией, т. к. Германия — государство платёжеспособное, а её промышленность процветает.

Интересно, что в справке речь идёт о пропагандистской обработке военнопленных, занятых на работах вне лагеря — это говорит о том, что основная масса военнопленных весной-летом 1917 г. покидала лагерь и фактически выпадала из этой деятельности.

Далее в документе перечисляются те направления, в которых следовало бы двигаться германской стороне, организуя дальнейшую работу с татарскими военнопленными именно с расчётом на будущее:

1. «Просвещение и влияние» (главным средством здесь называлось «реальное дело, хорошее обращение, справедливое признание трудолюбия и успехов военнопленного, внимание к его религиозным потребностям»; считалось, что работа должна приносить радость военнопленным, что их лучше всего использовать в сельском хозяйстве, при возможности полностью изолируя от представителей других национальностей и постоянно демонстрируя им успехи немецкой экономики).

2. «Обучение с помощью слова» (к такому обучению автор справки призывал относиться очень серьёзно и привлекать даже крестьян, которые давали военнопленным работу, представителей охраны, офицеров — они будто бы могли оказывать влияние на пленных в плане пропаганды, в ходе работы «ненавязчиво» рассказывая о преимуществах жизни в Германии, условиях труда, социальном обеспечении и т. п.; необходимым считалось и воспитание отдельных пленных в качестве агитаторов — они могли бы ездить от одной рабочей команды к другой и вести необходимую для немцев разъяснительную работу).

3. «Обучение через прессу» (для татарских военнопленных важными средствами пропаганды продолжали считаться газеты «Русский вестник» и «Эль-Джихад». Главной проблемой оставалась своевременная доставка газеты до всех военнопленных).

4. «Демонстрация подходящих фильмов» (выбор тематики фильмов являлся в понимании автора документа наиболее важным с точки зрения пропаганды, поэтому здесь перечислены желательные для показа сюжеты: переправа немецких войск через Дунай, сюжеты с Западного фронта, немецкие боевые корабли и т. п. Рекомендовалось не показывать фильмы с кадрами событий на Восточном фронте. Из других сюжетов приветствовались: восстановление разрушенных войной городов и областей, санитарная работа, социальное обеспечение, красивые ландшафты, памятники истории и культуры).

5. «Посещение рабочих команд представителями пропагандистских органов и мусульманскими священнослужителями».

Все указанные средства и направления, как следовало из справки, могли в дальнейшем способствовать распространению дружеского отношения к Германии и принести Германии пользу в политическом, экономическом и культурном отношениях.

Как видим, цитированный документ не содержит принципиально новых направлений, предлагаемых для организации пропаганды среди мусульманских военнопленных. В то же время очевидно, что изменение реальной политической и военной обстановки, в первую очередь в России после Февральской революции, а также в положении самих военнопленных, привлечение большинства из них к работам вне лагеря внесли свои коррективы в развитие немецкой пропаганды, и акценты в ней теперь расставлялись иначе, чем раньше.

Татарский батальон «джихадистов»

Создание батальона.Конкретным показателем результатов пропагандистской деятельности, развёрнутой в Вайнбергском лагере с июня 1915 г., являлось число добровольцев, которые изъявили желание принять участие в «джихаде». Некоторые цифры, приводившиеся в немецких документах, в первую очередь в отчётах комендантов, уже приводились выше. «Насколько продвинулась пропаганда — нельзя точно определить», писал комендант Бёлау в отчёте от 10 октября 1915 г. Эта констатация исходила из того, что ещё не было определено точное число пленных, объявивших себя готовыми участвовать в «джихаде»[772].

В декабре 1915 г. под руководством бывшего военнопленного, поручика Н. Рамазанова была создана одна боеспособная рота. Ещё 9 ноября он был отправлен в Берлин в турецкое посольство, где общался на тему создания военного подразделения «джихадистов» с советником посольства Эдхем-беем и выразил желание, как можно скорее отправиться в Турцию. В посольстве ему выразили поддержку и пообещали в ближайшее время выдать ему турецкий паспорт и сопровождающие бумаги[775]. В отчёте коменданта от 14 декабря 1915 г. сообщалось, что в скором времени эта рота должна быть обмундирована и получить турецкую униформу. Подполковник Бёлау считал, что обмундированная рота будет служить эффективным средством пропаганды[776].

После проведения в лагере некоторых мер по устранению нежелательных для пропаганды элементов, о чём уже говорилось выше, к концу декабря 1915 г. был создан батальон из татарских «джихадистов», и планировалось организовать в Вайнбергском лагере принятие военной присяги на Коране[777]. Комендант считал, что было бы очень желательным присутствие на церемонии принятия присяги муллы из турецкого посольства и других дипломатов и обязательное зачтение «джихадистам» «обещаний султана, относительно заботы о них в Турции по окончании войны».

К 12 января 1916 г., благодаря своевременно принятым мерам прибывшего из Стамбула Г. Ибрагима и уходу Османа Кади, который никак не мог войти в доверие мусульман, предоставлению некоторых материальных привилегий (лучшее питание, табак), заявилось ещё 600 «джихадистов»[778]. Этот успех признал и Бёлау[779].

Как уже было упомянуто, среди российских мусульман были и крайне негативно настроенные к «джихаду». В первое время при создании батальона имелись некоторые трудности из-за противодействия «одной группы мусульман», которая вела активную деятельность по переубеждению добровольцев от участия в «священной войне» вплоть «до применения физической силы»[780]. К сожалению, более точных данных об этих военнопленных не имеется. Они организовали контрагитацию против ставшего в январе 1916 г. турецким офицером Н. Рамазанова, которого назвали «продавшимся немецким деньгам предателем». После определённых мероприятий по изоляции и лишению свободы этих лиц группа была ликвидирована.

«Джихадисты» были отделены от других пленных деревянным забором[781]. Они подчинялись строгому расписанию: с 8 до 10 часов — гимнастика и строевая подготовка, с 10.15 до 11.30 — занятия на различных учебных курсах, с 15 до 16 часов — строевая подготовка, с 16.15 до 17 часов — занятия по татарскому языку и правописанию; по пятницам и воскресеньям им предоставлялись выходные дни[782].

Противодействие в виде контрпропаганды и «нежелательных элементов» в начале 1916 г. отсутствовало, однако комендант Бёлау в отчёте от 29 января 1916 г. отмечал некоторое беспокойство добровольцев и рекомендовал максимально убыстрить отправку первого батальона в Турцию. «Подготовленный для отправки в Турцию батальон состоит только из хороших людей, готовых отдать свою жизнь за Аллаха в „священной войне“. Дисциплина и отношение людей примерны. Хороший приём и обращение в Турции придаст им ещё больше сил», — писал Бёлау в своём отчёте от 29 января 1916 г.[783]Ещё 11 января о той же проблеме сообщал Х. Козак, говоря о необходимости ускорить отправку готового к транспортировке батальона татарских добровольцев, так как в батальоне «настроение у людей не очень хорошее, потому что они вынуждены бесконечно долго ждать»[784].

16 января 1916 г. Военное министерство сообщило подробности по обмундированию, снабжению и обучению добровольцев до отправки в Турцию. Согласно этому расходы на питание одного «джихадиста» разрешалось увеличить до 1 марки в день, комендатура лагеря получала на табак для одной команды до 120 марок в день, и кроме того устанавливалась поощрительная выплата в размере 3 марок на одного добровольца в декаду. Уже имеющаяся в распоряжении добровольцев турецкая полевая униформа предназначалась для занятий строевой подготовкой[785].

Отправление первого батальона татарских «джихадистов» в Турцию.Первый транспорт «джихадистов» был отправлен в Турцию 8 февраля 1916 г. (он прибыл в Стамбул по 21 февраля), в его состав было включено 211 арабских военнопленных из Лагеря Полумесяца под руководством старшего лейтенанта Ветцеля[786].

3 марта 1916 г. первые 100 добровольцев и из Вайнбергского лагеря отправились в Турцию в составе второго транспорта под руководством майора фон Хадельна вместе с 756 арабами и 44 индийцами[787]. Комендант Бёлау сообщал, что татарские «джихадисты» под руководством капитана Н. Рамазанова присоединились к транспорту во главе с майором фон Хадельном, они были бодры и в хорошем настроении, выглядели радостными от возможности участвовать в «священной войне»[788]. В Вайнбергском лагере, по сообщению Х. Козака, остались в ожидании отъезда в Стамбул ещё один военный и один рабочий батальоны[789]. В середине апреля в лагере по подсчётам коменданта Бёлау, имелось 5 тыс. человек, заявивших о желании ехать в Турцию (2 тыс. в качестве солдат, остальные — рабочих)[790].

После отправления в Турцию первых 100 добровольцев из Вайнбергского лагеря, долгое время не происходило ни одной транспортировки. С началом весенних полевых работ нехватка рабочей силы в сельском хозяйстве Германии проявилась особенно ощутимо, и применение труда военнопленных стало ещё более необходимым, что коснулось и пропагандистских лагерей.

14 апреля 1916 г. комендант Бёлау сообщал о сложившейся ситуации в Военное министерство — в батальоне добровольцев, по его словам, царило «большое возбуждение, доходящее до депрессии, а в одном случае и до психоза». Вызвано это было тем, что «после получения пять месяцев назад обмундирования и по истечении шести недель после транспортировки последнего отряда они уже не верят в свою отправку в Турцию. Боязнь возвращения в Россию заставляет людей нервничать. Они говорят, что там их ждёт смертная казнь или пожизненная ссылка в Сибирь. Имена добровольцев известны остальным татарам в лагере, среди них могли оказаться те, которые по возвращении в Россию могут донести властям о них»[791]. Комендант считал, что добровольцев необходимо как можно быстрее успокоить, что им следует зачитать указ султана в присутствии ответственных представителей турецкого посольства. Кроме того, он отметил и недовольство Г. Ибрагима сложившейся ситуацией: «Шейх Ибрагим говорит, что он мог бы успокоиться, если 1000 „джихадистов“ и 250 рабочих отправятся в Турцию». Так как в ближайшее время не планировалась отправка добровольцев в Турцию, их

Выступление в Вайнбергском лагере инспектора лагерей для военнопленных области Гвардейского корпуса генерала Аммона не разрядило, а, наоборот, накалило обстановку. «После пяти месяцев ожидания вдруг приезжает генерал, который не может выступать против приказов кайзера, и сообщает военнопленным, что они должны остаться в Германии {…} На каком основании генерал Аммон выступает перед людьми и заявляет им, что они вообще не должны ехать в Турцию, в Германии для них достаточно работы, им будут хорошо платить и обеспечат хорошие условия жизни. Для добровольцев это означает смерть или ссылку в Сибирь, потому что после заключения мира они будут переданы России. Поэтому волнения среди них более чем понятны», — с недоумением описывал атмосферу в Вайнбергском лагере Х. Козак в своём письме О. фон Везендонку от 20 апреля 1916 г. Х. Козак был вообще сильно удивлён увиденным и услышанным. «После возвращения я не узнал лагерь», — писал он (до этого он две недели находился в Австро-Венгрии). В лагере среди пленных стали настойчиво распространяться слухи о том, что они обмануты немцами: «Абдуррешид Ибрагим растерян, — писал Х. Козак. — Его оскорбили словами о том, что он тоже участвовал в этом обмане, рассказывая пленным, будто бы немецкий кайзер, как друг халифа, приказал отправить в Турцию добровольцев»[793].

Г. Ибрагим, в течение многих месяцев агитировавший своих соотечественников для участия в «джихаде», оказался в довольно трудном положении. Получив известие в комендатуре лагеря о решении привлекать мусульманских военнопленных, в том числе и добровольцев к полевым работам, он обратился с письмом к О. фон Везендонку: «Всему миру известно, что немецкий кайзер предоставил мусульманских пленных в распоряжение халифа {…} Я прошу, если это возможно, не направлять на полевые работы мусульманских пленных, заявивших о желании ехать в Турцию, а транспортировать их в Турцию, так как там не хватает людских ресурсов». Имам подчёркивал: «Три миллиона русских военнопленных находятся в руках немецкого правительства, так что отправка 40–50 тысяч мусульман в Турцию не принесёт каких-либо материальных потерь, наоборот, только получит преимущество в моральном отношении»[794].

Коменданту удалось успокоить батальон «джихадистов» обещанием, что они в любом случае будут отправлены в Турцию, о чём он сообщил в отчёте от 29 апреля 1916 г.[795]

И наконец, 5 мая 1916 г. батальон «джихадистов» из 1000 татар покинул лагерь, «люди были в весёлом настроении и радовались, что идут воевать по завету Аллаха»[796]. Приподнятое настроение от наступления долгожданной поездки была выражена и в благодарственном письме, адресованном от имени батальона добровольцев адъютанту коменданта Вайнбергского лагеря лейтенанту Траутманну: «{…} несмотря на то, что многие из нас умрут за святые идеи, мы никогда не забудем Ваше имя. При получении известия о нашем отъезде, Вы ни на минуту не скрыли это от нас и спешили поделиться с этой радостью с нами. Победу Германии принесёт не только сила оружия, но и человеческая любовь и братство, которые мы здесь нашли, и особенно то, что страна имеет таких великолепных и достойных сыновей, как господин лейтенант Траутманн» — под такими словами подписались писарь батальона Й. Мушкевич, фельдфебель батальона Гади Гайфуллин, фельдфебели: 1-й роты — М. Адьюшев, 2-й роты — Сибгатуллин, 3-й роты — Ибрагим Надеев, 4-й роты — Мухсинов[797]. Это был самый многочисленный транспорт «джихадистов», отправленный из Цоссена в Стамбул.

«По информации очевидцев, татарский батальон в продолжение всей поездки оставил только хорошее впечатление», — сообщил Бёлау 30 мая 1916 г.[798]

После отъезда батальона, агитационная деятельность в Вайнбергском лагере прекратилась, и большую часть пленных было решено отправить на работу[799]. На освобождённые места из других лагерей постепенно прибыли 1500 татар в маленьких группах (эта цифра приводится в сообщении коменданта Бёлау от 30 мая 1916 г.)[800].

Военнопленные в Вайнбергском лагере, судя по всему, продолжали записываться в «джихадисты» и после отправки первых отрядов в Турцию вплоть до лета 1917 г.

Об этом сообщал Г. Идриси в Военное министерство от 25 мая 1917 г.[801]Он насчитал 150 новых добровольцев — 40 в самом лагере, 110 в рабочих командах. Эти люди, по словам Г. Идриси, «хотят принять участие в священной войне и порвали отношения со своей прежней родиной и со своими родственниками». Турецкое правительство вновь выразило готовность принять этих людей в Турции, и будто бы великий визирь Талаат-паша и военный министр Энвер-паша, побывавшие в Берлине, отдали приказ турецкому послу известить об этом германское Военное министерство. Интересно, что Г. Идриси было известно о телеграмме турецкой стороны об отказе принимать мусульманских военнопленных (телеграмма посла П. Меттерниха от 16 августа 1916 г. выше уже упоминалась), но он старался её проигнорировать под предлогом, что ни Талаат-паша, ни Энвер-паша, по его словам, такой телеграммы не посылали, а значит «она не имеет никакого значения в данном случае». Г. Идриси был убеждён, что турецкое правительство сейчас высоко оценивает возможность отправки татар, а посольство в Берлине уже известило Военное министерство Германии о необходимости срочного направления этих 150 добровольцев в Турцию. Он просил немецкое руководство принять во внимание пожелания этих людей и дать им возможность скорейшего переезда.

Просьба Г. Идриси и приведённые им цифры о численности добровольцев в мае 1917 г. косвенно подтверждаются другими документами.

Например, по сообщению коменданта Бёлау, в апреле 1917 г. в Вайнбергском лагере находились 20 военнопленных из татар, желающих после войны уехать в Турцию в качестве рабочих. Они были отправлены в недавно созданный учебный отряд[802].

6 июня 1917 г. напрямую в Военное министерство обратились с письменной просьбой об отправке в Турцию в качестве добровольцев 19 татарских военнопленных Вайнбергского лагеря (в конце письма приведён их список с указанием лагерного номера и фамилии)[803]. Правда, из документа непонятно, собирались ли эти люди принять участие в «священной войне» или же переселялись в Турцию в качестве рабочей силы. Неизвестно также, состоялась ли их отправка.

Итак, из Вайнбергского лагеря в Турцию в первых группах было отправлено 1100 татарских «джихадистов», 100 человек из них в начале марта, остальные 1000, составившие один батальон, 5 мая 1916 г. Число пленных, готовых воевать на стороне Турции, однако, не ограничилось одним батальоном. По данным отчёта от 14 апреля 1916 г., численность татар, заявивших участвовать в «священной войне», кроме батальона «джихадистов», составляла 2000 человек[804]. Можно полагать, что они не были объединены в отдельные формирования, во всяком случае подобной информации в источниках не имеется. Оставшимся 2000 «джихадистам» в Вайнбергском лагере

Изменение курса пропаганды в 1916 г. и его результаты

Причины изменения директив пропаганды.Ещё до отъезда татарских «джихадистов» в Турцию, 14 марта 1916 г., Надольны сообщил о необходимости после отправки батальона добровольцев из Вайнбергского лагеря «существенного преобразования и упрощения пропаганды»[805]. 25 марта он повторил то же самое по отношению к Лагерю Полумесяца, объясняя это тем, что «Турция больше не придаёт никакого значения отправке этих добровольцев»[806]. 31 марта он сообщил в Департамент размещения военнопленных при Военном министерстве следующее: «После того, как турецкое правительство заявило о том, что после транспортировки 2000 добровольцев остальных оно сможет принимать только в качестве рабочих и поселенцев, общая пропаганда в целях военного использования в будущем не предусматривается» и «дальнейшая агитация среди пленных должна быть предоставлена по существу Военному министерству и МИД». Участие в пропаганде инстанций Генерального штаба должно было далее происходить только по решению начальника Генштаба и только лишь в группах, для которых остаётся возможность военного применения[807]. В начале декабря 1916 г. Военное министерство распорядилось о том, что пропаганда «джихада» должна быть прекращена[808].

Причиной такого поворота, как считал Г. Хёпп, прежде всего стали случаи дезертирства и неуправляемость «джихадистов», из-за которых были даже случаи отказа командования от управления бывшими военнопленными из Берлина[809]. Например, Герольд Гляйх, немецкий начальник штаба 6-й османской армии, располагавшейся в Ираке, назвал образованный в Стамбуле марокканский батальон «джихадистов» «дикой, развязной ордой». Он сообщал, что никто не хотел брать к себе этих людей, и в конце концов батальон был присоединён к 13-му корпусу и отправлен в июне 1916 г. на Персидский фронт[810].

Отказ Турции от дальнейшего принятия мусульманских добровольцев из Берлина, считает Г. Хёпп, был связан в некоторой степени и с протестами против вербовки «джихадистов» со стороны испанского посольства, которому было поручено соблюдение интересов России и Франции[811].

23 марта 1916 г. О. фон Везендонк отметил, что ещё до отправления военнопленных МИД должен был осознать, что сразу по прибытии в Турцию, после долгого беззаботного пребывания в немецком лагере, воодушевление добровольцев быстро пройдёт. Бывшие военнопленные из Германии, содержавшиеся «в особых» лагерях в качестве «гостей немецкого кайзера» и воодушевлённые иллюзиями о том, что в Турции они будут приняты в качестве борцов за свободу ислама во главе с султаном, вероятно, надеялись на особое внимание и заботу со стороны турецких братьев, но, увы, оказались в совершенно других условиях[812].

О фактах ненадлежащего обращения турецких военных с «джихадистами» и случаях дезертирства сообщалось в тайной дипломатической переписке между Турцией и Германией. Например, в телеграмме немецкой дипломатической миссии в Алеппо, адресованной в МИД, сообщалось, что среди прибывших в Турцию «джихадистов» «разные эксцессы были вызваны тем, что турецкие офицеры недостаточно заботились о них»; их положение в Турции не соответствовало обещаниям, которые им давали в Германии[813]. Германский посол П. Меттерних также высказывался о том, что «джихадисты» разочарованы; как только они оказались в Турции, стали проявлять недовольство и упрямство из-за плохого обращения и недостаточного питания[814].

13 июня 1917 г. рейхсканцлеру Беттману фон Холльвегу из немецкого посольства в Турции передали, что принятие турками алжирских военнопленных из Цоссена совершенно противоречило обещаниям, которые они слышали в Германии. В письме сообщалось, что турки «не в состоянии и не хотят выполнять эти обещания» и что «джихадисты» очень сильно разочарованы, так что будет неудивительно, если вскоре они превратятся в заклятых врагов немцев[815]. К этому письму был приложен отчёт, составленный по рассказам трёх алжирцев, прибывших в Стамбул 19 апреля 1917 г. в составе последнего транспорта из 113 человек. Часть из них дезертировала по дороге в Турцию, один бросился в море от отчаяния. Сразу после прибытия в Стамбул они были опрошены: кто будет нести военную службу, а кто хочет работать в качестве гражданского лица. Всего лишь около 10–15 человек изъявили желание пойти на военную службу, остальные — выбрали работу. Однако в конце концов все они принуждались к военной службе, а при уклонении были наказаны ударами или подвергались голоду. «Джихадистов» даже не могли обеспечить нормальным питанием, несмотря на то, что они участвовали в строевой подготовке, а о получении обещанных денег не могло быть и речи.

Когда два солдата пожаловались в немецкое консульство и затем генералу Баку на плохое отношение со стороны османских военных учреждений, по возвращении в казарму они получили в наказание удары палкой. Никто из этих людей больше не хотел участвовать в войне[816]. Полностью разочаровавшиеся, они стали в конце концов совершенно неуправляемыми и казались турецким военным «чрезмерно избалованными»[817].

Военный атташе германского посольства в Турции генерал Лоссов объяснил, что «недостатки при размещении добровольцев, вызвавшие их недовольство, были связаны с отсутствием Энвера-паши», и сообщил о том, что ничего подобного в будущем не произойдёт[818]. Однако уже в октябре 1915 г. Вангенхайм дал знать о неодобрении Энвером-пашой пропаганды «джихада» в мусульманских лагерях в Германии[819]. Вскоре турецкие официальные лица, посещавшие Вайнбергский лагерь, изменили содержание своих выступлений. Вспомним уже упоминавшиеся выше факты: целью визита в Вайнбергский лагерь турецкого министра образования Назым-бея ещё в декабре 1915 г. было объяснение комендатуре и пленным о целесообразности их постепенного переселения в Анатолию[820], депутат турецкого парламента Мустафа Надим, выступая перед военнопленными в лагере 26 мая 1916 г., также ни словом не упомянул слово «джихад».

В целом турецкое правительство уже не видело в пропаганде «джихада» никакой перспективы, наоборот, теперь оно должно было опасаться панисламизма, который мог содействовать консолидации арабского движения вокруг эмира Мекки Али-Хусейна и быть направлен против самих османских властей. Теперь турецкие власти были вынуждены искать поддержку в идеологии тюркизма и туранизма, и их взор был направлен на территорию Российской империи с многочисленным тюркским населением. Российские военнопленные в Вайнбергском лагере теперь нужны были не для «джихада», а для заселения «нетюркских» территорий Османской империи.

Заселение Анатолии представителями мусульманских, преимущественно тюркских народов должно было стать одним из этапов на пути реализации туранистских устремлений турецких властей, т. е. создания «Туранского государства»[821]. О «великой империи Туран» говорил, например, выступая 22 декабря 1915 г. в Вайнбергском лагере министр образования Турции Назым-бей, который призывал военнопленных переселиться в Анатолию

В телеграмме от 6 января 1916 г. генерал Лоссов сообщал, что находящихся в плену мусульман всех национальностей, не желавших участвовать в войне, турецкое правительство планировало использовать как военнопленных на строительстве железных дорог в Анатолии. Содержание телеграммы позволяет сделать вывод о том, что турецкие власти имели в виду не только временное использование военнопленных, а строили планы по постепенному заселению Анатолии мусульманскими переселенцами: «Правительство будет хорошо обращаться с этими людьми, хорошо платить, надеется, что они постепенно будут поселяться там»[823]. 9 февраля того же года Надольны сообщил о поступлении телеграммы с таким же содержанием от Энвера-паши и заявил о возможности отправления в Турцию ещё имеющихся в Вайнбергском лагере добровольцев. МИД не возражал против этого[824].

Отказ Турции от «джихада» ввёл немецкую исламскую политику в тупик. Германия лишилась своей роли союзника и покровителя мусульман, и её политика на Востоке потеряла идеологическую основу. Пантюркистские и туранистские устремления Турции она не поддержала. В этой ситуации в Германии активизировалась политика «революционизирования» России, что проявилось прежде всего в деятельности «Лиги нерусских народов России», созданной в Швейцарии в марте 1916 г., именно после отказа Турции от пропаганды «джихада»[825].

Прекращение пропаганды «джихада» потребовало разработки новой инструкции для пропагандистов «особых» лагерей. В проекте «Директивы для пропагандистских лагерей», разработанном в марте 1916 г., указано, что «специальная цель» пропаганды, сформулированная в первоначальной инструкции (вербовка военнопленных для участия в «джихаде»), отменяется. «Агитационная деятельность впредь должна ограничиваться побуждением симпатий и интересов пленных к Германии и её союзникам, особенно Турции, для того, чтобы они возвратились на родину с хорошими впечатлениями о Германии, а также изъявили желание поселиться в Турции» — гласит документ. Вопрос о том, будет ли реализовано переселение ремесленников и рабочих в Турцию и в каком количестве — был ещё не решён, и рекомендовалось пока не обсуждать эту тему при ведении пропаганды. В последующем предполагалось делать упор на ознакомлении пленных с достижениями немецкой индустрии, новыми устройствами и правилами их использования[826].

Новые директивы пропаганды повлияли и на содержание газеты «Эль-Джихад», хотя она ещё и продолжала выходить под названием, ставшим уже неактуальным. Обращения к военнопленным приняли другой оттенок, их теперь стали готовить к мирной жизни после войны, агитация была направлена на создание долговременных торговых связей и рынков сбыта в странах мусульманского Востока и России. Например, в одном из майских номеров 1916 г. газета убеждает читателей о необходимости изучения немецкого языка для того, чтобы в будущем военнопленные могли содействовать развитию торговых отношений между Германией и татарами: «Если мы во время войны и не сможем оказать помощи (немцам. —И. Г., Л. Г.), то мы можем сохранить дружбу, оказать им содействие после войны. Вам не следует улыбаться и ставить вопрос, как это мы, бедные татары, изнемогающие под гнётом России, сможем помочь германцам». Главная цель Германии, заявляет автор, — развитие промышленности и расширение сбыта своих товаров. Татары, будучи в хороших отношениях с немцами, могли бы покупать преимущественно немецкие товары и уговорить «не только татар», но и «добродушных неразумных русских покупать германские изделия». По мнению автора, для укрепления торговых отношений следует посылать татарскую молодёжь в Германию для получения образования, и тогда появилась бы возможность построить отношения в области культуры и науки. «Только тогда наступит время, — пишет он, — когда мы освободимся от когтей русских»[827].

Хотя вопросы о времени реализации переселения ремесленников и рабочих в Турцию (во время войны или же сразу после заключения мира), количестве, человек, планируемых переселить, и не были решены до конца, в Вайнбергском лагере продолжала проводиться определённая работа по вербовке. Желающих строить железные дороги среди татар оказалось немного — к концу января 1916 г. таковых было только 100 человек. Бёлау ходатайствовал о разрешении добавки к их питанию, денежной компенсации и сигарет в предусмотренном для добровольцев порядке[828]. Возможно, что это оказало влияние на военнопленных, во всяком случае к 25 февраля число желающих работать в Турции составило 240 человек[829].

Гораздо более высокого результата достигли обещания султана, имевшие отношение к ремесленникам: в апреле 1916 г. количество заявивших о желании переехать в Турцию татар достигло 3 тыс.[830]Но так как в ближайшее время не предусматривалась транспортировка в Турцию, они обязались работать в Германии и были распределены в учреждениях окружной администрации[831]. В мае число желающих поселиться в Турции пленных в Вайнбергском лагере повысилось до 8–9 тыс. человек, половина из которых «была занята на работе вне лагеря, отправке подлежала только вторая половина». Бёлау считал, что до тех пор, пока не решён вопрос о дальнейшей судьбе военнопленных, следует приостановить пропаганду, тем более многие пленные находились вне лагеря[832].

Невыполненные обещания немецких властей и татарские «джихадисты»

После отправки первых двух групп татарских «джихадистов» в Турцию, положение остававшихся было двойственным: с одной стороны, немецкая пропаганда кардинально изменила направление своего развития, с другой — турецкая сторона словно поостыла по отношению к мусульманским военнопленным. Поэтому надеявшиеся на скорое отправление военнопленные вновь находились в безвестности.

В начале июня 1916 г. очередная задержка транспортировки вызвала волнения среди готовых для отправления в Турцию пленных, о чём свидетельствует письмо фельдфебеля 1-го батальона Умарова, адресованное мулле Г. Идриси и отправленное в переводе на немецкий язык Х. Козаком О. фон Везендонку 5 июня 1916 г.: «Наш первый батальон ждёт с нетерпением отъезда в Турцию. Если этого не случится до воскресенья, то мы потеряем веру во все обещания и возьмём своё слово обратно. Вы знаете, что среди нас есть такие, которые не хотят в Стамбул и не оставляют нас в покое, грозятся убить вас и вашего фельдфебеля, так как они получат за это лишь 21-дневное наказание. Пожалуйста, сделайте то, что в ваших силах, освободите нас от этого мучения, которое становится уже невыносимым»[833].

Г. Идриси, обращаясь к О. фон Везендонку 24 июня, заявил, что «отправка мусульманских военнопленных, желающих ехать в страну халифа, чтобы служить исключительно исламу, непонятным образом затянулась». По его словам, после транспортировки батальона «джихадистов» «с тысячами трудностей {…} как со стороны МИД, так и Военного министерства обещали еженедельно отправлять по одному вагону с оставшимися военнопленными {…} но несмотря на то, что прошло восемь недель после этого обещания, не было ни одной транспортировки». После многократных обращений Г. Идриси при посредничестве военного атташе турецкого посольства Шюкри-бея был дан приказ отправить 50 человек, и на следующий же день они были подготовлены к поездке.

18 июля 1916 г., наконец, первые 50 человек были отправлены в Турцию, и Военное министерство обещало направить ещё 500 татар в Турцию в качестве поселенцев. Отъезд второй группы из 50 человек должен был состояться 29 июля, и следующие 8 групп должны были последовать с интервалом примерно 10 дней. Каждому отъезжающему обещали предоставить копию указа турецкого правительства, изданного при посредничестве референта посольства фон Везендонка и отпечатанного в имперской типографии[835]. В документе должно было содержаться разрешение предоставить татарам пашни, скот, денежную помощь: «она (т. е. копия. —И. Г., Л. Г.) выдаётся на имя отдельных татар, наличие служебной печати коменданта Вайнбергского лагеря и его подписи даёт ей силу документа, который будет обязывать турецкие органы власти выполнять сделанное обещание». МИД должен был поставить в известность германское посольство в Стамбуле о вручении этого документа, контролировать его исполнение и отчитываться об этом[836].

Были ли исполнены обещания турецкого правительства, как сложилась судьба татарских поселенцев в Турции — пока ещё остаётся неизвестным. Некоторые письма военнопленных, которые переселились в Турцию после указа султана, показывают, что в определённой степени можно говорить об успехе всего мероприятия. Эти письма были отправлены остававшимся в Германии товарищам и могли быть использованы в качестве средства пропаганды. Отрывки из писем в переводе на немецкий язык были отправлены комендантом Бёлау в МИД и Генеральный штаб 11 сентября 1916 г.[837]Военнопленные описывали свой маршрут, увиденные ими по пути города и страны, были восхищены Стамбулом и возможностью помолиться в мечети вместе с султаном. О своём размещении в Турции они сообщали, например, следующее: «мы уже на месте и получили всё, что нам было необходимо» (Хидиятулла, 8 июля из Стамбула); «теперь мы, 50 человек, все вместе живём в Стамбуле. Говорят, что скоро нас всех разместят по деревням» (Хатмулла Ахмадиев из Стамбула); «мы благодарим Бога, что он отправил нас сюда. Мы очень довольны и живём хорошо» (Кутлузаманов, 8 июля из Стамбула).

Более подробный отрывок был переведён из письма, адресованного в Вайнбергский лагерь Ахметсафе Ризаеву от имени Тархмана Ахметшолки (имя искажено до неузнаваемости переводчиком) от 24 сентября 1916 г.[838]Позволим себе привести отрывок из текста, поскольку он очень содержателен и красноречив: «Все наши семипалатинцы живы и здоровы. Теперь мы полностью свободны, не солдаты и не пленные. Все мои товарищи размещены в разных городах, я один остался в Стамбуле и работаю в типографии. Товарищи, которые живут в разных городах и деревнях, получили всё: лошадей, сельскохозяйственные орудия, дом и по 500 рублей денег. Кроме того, мы получили деньги, остававшиеся в Стамбуле. Если кто-то хочет жениться, то он тут же получит жену. Военнопленные, которые прибыли сюда раньше нас из Австрии, почти все женились. Теперь для нас нет никакой войны, мы не пленные. Пусть Аллах даст вам возможность получить свободу и вернуться домой. Если у кого-то есть желание приехать в Турцию, то пусть он это сделает. Упустить такую возможность было бы глупо. Мы очень благодарны немецкому правительству и особенно цоссенскому коменданту за возможность приехать в Стамбул. Татарский полк мы ещё не видели, они расположены в 50 верстах от нас».

Процитированные тексты подтверждают, что поворот в германской и турецкой пропаганде от абстрактной в целом идеи «джихада» к агитации в пользу переезда в Турцию в качестве «гражданских» лиц имел определённый успех.

Однако в переселении татарских военнопленных в Турцию в новом качестве не всё обстояло гладко.

13 апреля 1916 г. доверенные лица немецкого посольства в Стамбуле представили отчёт о рабочем батальоне, в составе которого было 30 татар, взятых в плен на Кавказском фронте, которые были крайне недовольны поведением турецких офицеров. Сообщалось, что некоторые из этих татар даже совершили самоубийство от отчаяния[839].

31 июля 1916 г. посол П. Меттерних, ссылаясь на мнение генерала фон Лоссова, сообщал из Стамбула в МИД о накопленном «до настоящего времени плохом опыте» с переселившимися уже французскими и российскими мусульманами и рекомендовал приостановить дальнейшую пересылку военнопленных: «люди разочарованы с тех пор, как они сюда прибыли, они недовольны, потому что видят со стороны Турции плохое и недостаточное обращение и тем самым создают трудности как для турок, так и для нас»[840]. Для таких серьёзных заключений, возможно, имелись основания, т. к. не все переселенцы были довольны своим пребыванием в Турции.

Свидетельством того, что рассматриваемая инициатива турецкой стороны в итоге всё-таки была признана не вполне удачной, является телеграмма П. Меттерниха в МИД от 15 августа 1916 г.: «Энвер-паша более не желает, чтобы мусульманские военнопленные отправлялись сюда в качестве переселенцев»[841].

Поселившиеся в Турции бывшие военнопленные, судя по всему, старались установить контакты со своими родственниками в России. В уже упоминавшемся фонде Берлинской государственной библиотеки среди писем военнопленных каким-то образом оказалось письмо одного из таких переселенцев, отправленное из Стамбула в Россию. Автор не подписался, хотя, опираясь на текст, можно установить, что его звали Хабибулла Саттаров. Адрес и дата в письме также не поставлены («это письмо я написал 2 мая или же 18 апреля и отправляю через известного вам родственника» — можно полагать, что это 1918 или 1919 г.), и явно автор маскировался в передаче многих имён, сообщая их намёками или с помощью аббревиатур. Он сообщал, что с «божьей помощью» он решил остаться в Турции — хотя, как отмечено в письме, «для этого есть немало причин», они не названы. Автор просит брата Махмуда помочь с отправкой своей жены Хадичи к нему в Стамбул. Затем он прямо обращается к супруге: «когда все будут возвращаться, то вы будете меня ждать, а я не вернусь», и в очень деликатной форме просит супругу приехать к нему. «Давно уже расстался я с вами, — писал автор, — и, возможно, это прошедшее время изменило и вашу душу {…} Если вы согласитесь переехать в Турцию и жить в Стамбуле, то я буду рад всей душой. Если же откажетесь, то я не имею права обижаться и злиться и настаивать не буду». В то же время в письме выражается большая надежда на приезд жены в Стамбул, и автор довольно много пишет о том, каким образом это можно сделать реально, описывает возможный

Судьбы мусульманских военнопленных в Турции — это очень интересная, практически незнакомая для нашего читателя тема. Очевидно, что в турецких архивах сохранились материалы об этой странице истории[842], изучение которой — дело будущего.

События Октябрьской революции в России и Брестский мир, под которым от Турции стояла подпись великого визиря Талаата-паши, ещё более оживили надежды османского триумвирата во главе с Энвером-пашой на осуществление «стратегии Турана». Младотурки были крайне заинтересованы в контактах с представителями регионов, на которые были направлены их основные стратегические интересы: Азербайджан, Северный Кавказ, Туркестан, Крым. По личному плану Энвера-паши была создана «Армия ислама» во главе с Нури-пашой, которая должна была отправиться в Азербайджан[843]. При этом было решено использовать и мусульманских военнопленных тюркского происхождения, прибывших в Турцию из Германии. В частности, в сообщении, отправленном в Военное министерство в качестве приложения к отчёту немецкого посольства в Стамбуле от 27 февраля 1918 г., сообщалось, что турецкое правительство в дальнейшем намерено использовать мусульманских военнопленных из Германии в других целях, чем прежде. Речь шла о намерении отправлять мусульман на родину первоначально «для ведения политической деятельности». В сообщении указывалось, что турецкое правительство надеется на то, что в будущем эти люди будут служить в качестве военной силы и способствовать установлению доверительных отношений с соседними с Турцией государствами. Поэтому в первую очередь речь шла именно о тюрко-мусульманских военнопленных из Туркестана, Кавказа и Крыма, как отмечал автор этого сообщения майор фон Гинант, оценкой того, насколько соответствуют политическим интересам Германии эти стремления Стамбула, займётся МИД. Тем не менее он выражал свои опасения по поводу того, что поддержка плана объединения туркестанских, кавказских и крымских мусульман под турецким флагом может повредить прежде всего экономическим интересам самой Германии, но, с другой стороны, рассуждал он, невозможен и полный отказ в поддержке союзнику, и предлагал ограничиться «общим согласием» (т. е. без конкретных обещаний по поводу отправки военнопленных из Германии) и тянуть время, оправдываясь техническими проблемами, связанными с необходимостью более объёмного транспорта и продовольственным снабжением. Майор предлагал также отправлять в Стамбул списки военнопленных, чтобы там отметили тех, кто представляет для реализации плана младотурок особую ценность, и таким образом выиграть время до возможного выяснения ситуации на территориях, о которых шла речь[844].

Именно в это время обратился с письмом к О. фон Везендонку и Г. Ибрагим, приехавший в Берлин из Стамбула с новыми планами. Он просил разрешения отправить 25 военнопленных татар из Вайнбергского лагеря в Россию, «например, в Казань, Туркестан, где они будут заниматься пропагандой». Видимо, Октябрьская революция в России вновь пробудила надежду у Г. Ибрагима, который весной 1916 г. покинул мусульманский лагерь, потеряв уверенность на получение реальной поддержки от германо-турецкого союза для освобождения российских мусульман. «Теперь татары ставят перед собой большие задачи: занять Туркестан и Киргизстан для осуществления своих целей, — писал Ибрагим, — возможно, будет борьба между Россией и татарами, так как революционеры (большевики. —И. Г., Л. Г.) борются против самостоятельности отдельных маленьких государств», а также он выразил надежду на поддержку со стороны Германии и сообщил о создании в Стамбуле «комитета из 40 человек»[845], который был отправлен через Чёрное море в Россию, чтобы вести там агитацию. Турецкое правительство обещало в этом деле свою поддержку, «которая частично была выполнена», и это говорит о том, что теперь Г. Ибрагим заручился поддержкой младотурок, надеявшихся восстановить былую славу Османской империи с помощью идей туранизма или тюркизма. Он предполагал, что сам поедет «с двумя соратниками в Россию через Стокгольм, чтобы оставить там соратников в качестве посредников между германским и татарским правительствами». Далее он предлагал послать 25 татарских пленных в Россию с целью «разъяснить своему народу, что Германия и Турция в будущем будут самыми крупными и мощными государствами в мире». Планировалось направить избранных пленных на немецкие заводы для производства ручных гранат и позднее отправить их в Россию через Украину и создать в Берлине комитет для посредничества между Германией и татарским правительством[846]. 28 марта Политическая секция Генерального штаба сообщила о невозможности в данный момент поездки как через Киев, так и через Вильно, и о том, что заявление Г. Ибрагима передано с ходатайством в Военное министерство[847]. Но Военное министерство не торопилось с ответом. Причину этого следует искать в расхождении внешнеполитических интересов Германии и Турции: Вильгельмштрассе не хотело поддержать пантюркистскую политику Турции в России[848].

Надежды Г. Ибрагима в данном случае не оправдались, политическая ситуация в общем не способствовала осуществлению его идей.

Заключение

Пропагандистская деятельность немецких дипломатов, политиков, военных среди мусульманских военнопленных в годы Первой мировой войны являлась частью общей стратегии кайзеровской Германии, направленной на использование идеи «джихада» для привлечения мусульманских подданных Антанты к борьбе против «колонизаторов». Ещё с кон. XIX в. Германия взяла курс на сближение со странами Востока, прежде всего с Османской империей, и ислам представлялся немецким политикам как мощная и реальная сила, способная объединить мусульман против колониального господства, Англии, Франции и России. И всё же до начала Первой мировой войны не было разработано конкретной стратегии по поводу использования этой силы в интересах Германии. Условно говоря, «немецко-турецкий джихад» был результатом во многом интуитивного решения, которое было принято после осознания неудачи плана Шлиффена и невозможности успешного ведения войны на двух фронтах. Таким образом, можно уверенно считать, что стратегия «революционизации» исламского мира, спроектированная Максом фон Оппенхаймом, даже если и опиралась на результаты многолетнего изучения немецкими дипломатами исламских стран, то представляла собой всё-таки поспешно разработанный план и не имела прочной теоретической и информационной базы.

План «революционизации» предусматривал широкомасштабную пропаганду «джихада» в тылу противника и на фронте, а также и среди мусульманских военнопленных. С целью изоляции мусульманских военнопленных от остальных и создания для них такой атмосферы, в которой они могли бы соблюдать религиозные нормы и, таким образом, стали бы более восприимчивыми к немецкому влиянию, были созданы два «пропагандистских» лагеря — Вайнбергский лагерь и Лагерь Полумесяца.

Содержание и способы агитации среди военнопленных, основной целью которой было привлечение мусульман для непосредственного участия в «джихаде», рассматривались нами на примере Вайнбергского лагеря, где были сконцентрированы российские мусульмане. Несмотря на все, казалось бы, чётко продуманные меры по воздействию на пленных через политическую агитацию, с помощью специального обучения, прессы или же предоставления материальных преимуществ, пропаганда, на которую были потрачены значительные финансовые средства, в итоге не привела к какому-либо заметному успеху.

Опыт немецких ведомств по

Почему же масштабная агитационная работа, проводившаяся в течение нескольких лет, в общем, с немецкой педантичностью и упорством, не дала ожидавшегося положительного эффекта, несмотря на все заверения политиков и дипломатов, стоявших у истоков «революционизации» и «немецкого джихада»?

Одной из причин несостоятельности идеи «священной войны», безусловно, можно считать поспешность принятия немецкими стратегами решения о «революционизации» мусульманских народов, недостаток знаний о них, их менталитете и реальных устремлениях. Именно с этим были связаны серьёзные недостатки, касающиеся содержания пропаганды. Например, «отец джихада» М. фон Оппенхайм, судя по конкретным документам, вышедшим из-под его пера, имел довольно туманное представление о российском мусульманстве, представителей которого он предполагал привлечь к «священной войне». Сформулированная им в качестве «приманки» для российских мусульман идея «национальной самостоятельности» не имела никакой конкретики, в результате чего пропагандисты не могли дать каких-либо вразумительных объяснений относительно самого насущного вопроса для российских мусульман — в какой форме будет осуществляться их национальная самостоятельность после войны? По большому счёту немецкие стратеги даже не утруждали себя мыслями о будущем своих предполагаемых союзников, что явилось одной из самых весомых причин неудачи агитации. Ни в одном из серьёзных документов относительно целей, форм и методов ведения пропаганды среди мусульманских военнопленных нам не удалось обнаружить внятного ответа на вопрос — «что в результате немецкой победы получат мусульманские народы?» И эта неясность, на наш взгляд, сыграла фатальную роль в неудаче немецкой пропаганды в отношении мусульманского мира вообще.

Ещё одной из причин неудачи можно назвать недостаток или, можно сказать, даже отсутствие подготовленных кадров для ведения агитации при наличии в Германии весьма квалифицированных востоковедов и исламоведов. Этот факт отчасти осознали и сами организаторы. И все склоки, дрязги между самими «пропагандистами», недоверие их друг к другу, что было нами показано в данной книге, красноречиво иллюстрируют указанную мысль.

По мнению С. Оберхауса, практически сразу после начала пропагандистской кампании на Востоке отдельными лицами стали высказываться замечания относительно её содержания. Критиковался прежде всего слишком «деловой», «академический» стиль пропаганды, которая «поддаётся только образованной элите» и остаётся недоступной обычным жителям Востока[849]. Это было характерно и для агитации среди военнопленных, за содержательную часть которой отвечало в первую очередь ведомство, созданное специально для организации и проведения пропаганды «джихада», — Служба информации по Востоку. А состояла она из немецких и мусульманских учёных-ориенталистов, исламоведов и прочих представителей образованной элиты. Это и предопределило отсутствие конкретности, простоты изложения, одним словом, недоступность содержания пропаганды основной массе мусульман.

К тому же лица, привлекавшиеся к данной деятельности, были чаще всего случайными, они не проходили специальной подготовки, а выбирались на основе двух критериев: владение языком и соответствие их взглядов директивам пропаганды. Порой несоответствие этим требованиям выявлялось только после неудачного опыта работы с пленными, что естественным образом негативно влияло на агитационный процесс. Поспешно созданная структура и не всегда обдуманный подбор кадров также сказывались на работе по воздействию на военнопленных. Между ведомствами, участвующими в создании особых лагерей и организации в них агитации, не существовало чёткого разграничения обязанностей, что нередко приводило к несогласованности их действий.

Одним из значительных факторов, определивших судьбу «немецко-турецкого джихада», следует считать то, что в этой кампании каждая сторона имела свои виды относительно конечных итогов воздействия на мусульман. Пропаганда панисламизма и «джихада» в определённый момент стала угрожать самой Османской империи, так как она могла способствовать консолидации антитурецкого движения среди арабов, считавших турецкого монарха узурпатором власти халифа, и у турецких властей не оставалось иного выхода, кроме как остановить агитацию. Отказ Турции от «джихада» оставил немецкую исламскую политику в безвыходном положении. Это заметно повлияло на ситуацию в лагерях, где была развёрнута пропаганда и тысячи добровольцев ожидали отъезда в Турцию. Задержка транспортировки без объяснения причин, которых не знали не только сами добровольцы, но даже и сами агитаторы, вызвала массу недоразумений среди военнопленных Вайнбергского лагеря. Распоряжением Военного министерства в начале декабря 1916 г. пропаганда «джихада» была полностью прекращена. Германия, для которой союз с Турцией давал возможность позиционировать себя в качестве покровителя последнего самостоятельного исламского государства и действовать от имени союзника халифа, не была заинтересована в поддержке пантюркистских или туранистских устремлений правительства младотурок. Поэтому совместные действия в лагерях в дальнейшем не имели никаких выгодных для неё перспектив. В итоге Германия продолжала пропаганду уже совершенно в ином, чем в начале войны, ракурсе — с целью воспитания военнопленных как убеждённых сторонников Германии.

Но причину неудачи «немецко-турецкого джихада» следует искать не только в организационных недостатках, неадекватном действительности содержании пропаганды или расхождениях политических интересов Германии и Турции. Планы германских стратегов с самого начала были построены на нереальных представлениях об идее «священной войны», которая, по их мнению, должна была заставить мусульман, только-только избавившихся от ужасов войны, опять взяться за оружие. Но идеи «воинствующего ислама» оказались для них чуждыми.

Иначе обстояло дело с переселением военнопленных в Турцию в качестве ремесленников, рабочих и крестьян. Здесь важную роль сыграла гарантия обеспечения людей жильём, необходимым капиталом и орудиями. Стремление пленных татар к переселению в Турцию было вызвано также страхом перед возможными репрессиями со стороны российских властей в случае возвращения их на родину. Среди обитателей Вайнбергского лагеря желающих подобным образом начать новую жизнь в мусульманской стране было немало, хотя выполнить эти планы оказалось не так просто. Эта обширная и многоплановая тема ещё ждёт своих исследователей.

Приложение

1. Текст листовки-обращения к мусульманским солдатам российской армии, составленный Габдеррашидом Ибрагимом[850]

Әй дустлар, әй дошман гаскәре эчендә булган мөселманнар!

Йорт-нигездән, җирдән аерылып, урысларга итагать кылып сугышка керәсез, йөзләрчә-меңнәрчә адәм йөз каралыгы берлән үлемне ихтыяр кыласыз. Кыямәт көнендә Аллаһы Тәгалә сездән: «Әй бәндәләрем, ни өчен сугыштыңыз, ни өчен үзегезнең дустларыңыз вә хәлифәнең мөтәфыйкы булган вә хәлифә берлән гаһед кылышкан дустларга каршы мылтык аттыңыз?» — дип сораса, ни дип җавап бирерсез? Үз инсафыңыз берлән фикер кылыңыз, уйлаңыз, сез дә инсан, сез дә адәм углысыз. Үзеңезгә дошман булган, ничә йөз еллардан бирле каныңызны эчкән урысларга шундый кыйталы

Әй бичара мөселманнар, әй гафил бәндәләр! Шушы хәлләрне уйлаңыз, фикер кылыңыз, урысларга мәсьюн сонып, ничә көнлек дөнья өчен ахирәтеңезне сатмаңыз, дин карендәшләреңезгә каршы мылтык атмаңыз. Германия дәүләте, Германия хөкүмәте, Германия халкы мөселманнарның хакыйкый дустыдыр, чөнки мөселманнарның хәлифәсе булган гази солтан Мөхәммәт Рәшат хан хәзрәтләренең дусты вә гаһед кылышып иттифак булган дустыдыр, Германия падишаһлыгы һичбер заманда мөселманга дошман булган юк, бәлки һәрдаим мөмкин булган кадәр мөселманга ярдәм кылган, мөселманлыкның файдасын уйлаган, хәлифәнең гаскәренә һаман сугыш кораллары биргән. Хәлифә гаскәре арасында бик күп Германия офицерлары бар, шул тарика Германия дәүләте, Германия падишаһлыгы, Германия халкы мөселманнарның чын күңелдән хакыйкый дусты улып, һәрдаим мөселманнар файдасына иҗтиһад кыладырлар.

Әй мөселманнар! Сез гафил булмаңыз, дошманыңызга итагать кылып, дустыңызга каршы мылтык атмаңыз, дин Исламның хараблыгына сәбәп булмаңыз. Хак Тәгалә хәзрәтләренең газабына вә каһәренә мөстәхикъ булырсыз.

Бүген дошманнарга каршы җиһад һәр мөэмингә фарыз гайндер. Җиһадның фарыз гайн булган заманында, һәркем дин өчен сугышкан заманда сез үзеңезнең дин дошманнарыңызга итагать кылып әгълаи (…)[851]кяфер өчен сугышсаңыз, пәйгамбәр галәйһиссәлам хәзрәтләренең хозурында ни дип җавап бирерсез, Хак Тәгалә хәзрәтләренең хозурында ни йөзеңез берлән амәтемез дип әйтерсез? Менә сезгә чын күңелемез берлән хакыйкый дустлык йөзенннән нәсыйхәт кыламыз, сез динеңезнең хараблыгына сәбәп булмаңыз, ничә йөз сәнәләр урыс кулында ихтыярсыз ничә төрле кысымчанлыклар күрәсез, 20–30 миллион мөселман була торып, чирмеш-чуашлар кебек хәкыйрь-хур булдыңыз, җирләреңездән-суларыңыздан аерылдыгыз, шулай була торып, һәмишә шул дошманнарыңызга ничек итагать кыласыз? Бу золмәт, бу хәкарәттән үз динеңезне үзеңез аяк астына таптыйсыз. Әгәр бу гафиләттән уйган(ма)саңыз, дөнья вә ахирәттә хур вә хәкыйрь булырсыз.

Шуны яхшы белеңез: бу сүзләрне сезгә әгъла чын күңел берлән хакыйкый дустлык йөзеннән нәсыйхәт кылып әйтәбез. Валлаһи, Германия патшалыгының куәте һәр тарафта галибдер, хәзер дә Германиядә бер миллион рус әсире бар, дәхи 2–3 ел сугышырга тиярлек куәте бар, Германия коралы һәммә патшаларның коралларыннан артыктыр. Хәлифәнең гаскәре дә Дарданеллда җөмлә дошманнарына каршы галиб булып, инглизләрнең, французларның ничә сугыш көймәләрене батырдылар, никадәр дошман гаскәрләрене тәәллеф кылдылар. Хак Тәгалә дин исламга нәсыйрәт бирде, хәлифәнең гаскәре дөньяда иң куәтле булган дәрья гаскәрләренә каршы ничә айдан бирле сугыш кылып, галиб булып, муафыйк булып чыгачактыр. Шул хәлдә һәмишә сезләр тәмам Русия кул астында мазлум булып, хәкыйрь залил булып калырсыз. Без шул хәлләрне уйлап йөрәкләремез янадыр, сезгә шәфкать вә мәрхәмәт кыламыз. Хак Тәгалә сезләрне шул гафиләт уйкусыннан уйгатып, күзләрегезне ачып, хакыйкый дустларыңызны күрергә, әзәли вә әбәди дошманнарыңыздан сакланырга насыйп әйләсен. Амин!

2. Статьи из газеты «Эль-Джихад» («Әл-Җиһад»)

2.1. Как в Берлине справляли постные дни Рамазана и Байрама[852]

В сердце Европы, в Германии ещё никогда не приходилось встречать в большом количестве Мусульман. На этих днях 12 000 мусульман, сосредоточенных около Берлина, справили свой Байрам Намазэ. Германское правительство не только дало на это своё разрешение, оно даже пошло навстречу, оказав материальную поддержку. Халиф со своей стороны предоставил на Байрам известную сумму, так что была возможность угостить 12 000 человек чаем и разными сладостями. Ислам считает большой честью, что военнопленные сыны его имели благодаря дружелюбному отношению германского правительства возможность праздновать священные дни Байрама по принятому обычаю. Германцы приспособили всю лагерную жизнь к требованиям поста. Для совершения праздничных обрядов халиф прислал специально для этого шейха Хасана Фяхми, который среди 12 000 военнопленных мусульман в лагере Цоссен близ Берлина справлял Байрам Намазэ. Во время молебствия присутствовало много германских офицеров, которые по окончании торжественного богослужения поздравили пленных с праздником. После Байрам Намазэ состоялся торжественный обед, а солдатам-мусульманам была дана полная свобода. Состоялись разные игры и представления, и все были чрезвычайно довольны. Пленные собрали по собственной инициативе 400 марок в пользу Красного Полумесяца. Праздник ознаменовался присутствием следующих гостей: Посла Шейх-уль-Ислама, Его Пр. Турецкого посланника в Германии Хакки Паши[853], его секретаря Эдгем Бэга[854], турецких офицеров, которые в Германии изучают аэронавтику, многих представителей прессы и Германского правительства; кроме того присутствовало много господ, которые практически или теоретически интересуются Востоком. Для Ислама присутствие стольких высокопоставленных лиц на таком большом празднике составляет особенную честь, и мы снова видим, какая искренняя дружба соединяет Германию с Мусульманским Халифатом, и какое тёплое участие германский народ принимает в нашей жизни. Мы, мусульмане, должны всё это принять к сведению и обдумать. Такая любезность со стороны Германского народа должна у нас навсегда остаться в памяти. Дай нам Бог следующий Байрам здоровыми провести у себя на родине.

2.2. Послание султана[855]

1. Военнопленные мусульмане, отправляющиеся в престольный град, дабы принять участие в Джихаде, получат от турецкого правительства по окончании войны, и если того пожелают, подходящие земельные участки для поселения. Правительство окажет им помощь при постройке жилых домов и при устройстве хозяйства. Крестьяне среди них получат необходимые сельскохозяйственные орудия и домашний скот, а ремесленники — нужные инструменты и необходимый капитал для начала дела, они всё это получат безвозмездно, и их коснутся все облегчения, изложенные в других статьях.

2. Также будут приняты и те военнопленные, которые были столярами, машинистами, плотниками, аптекарскими помощниками, сапожниками, рабочими на железнодорожных заводах, виноделами или вообще занимались каким-либо ремеслом, а теперь согласны отправиться в Турцию, чтобы жить там всегда или только временно, в течение войны. Эта категория военнопленных не будет приобщена к Джихаду и не будет привлечена к воинской повинности, но будет немедленно размещена по разным местностям, где этим военнопленным будут отведены жилые помещения и сданы необходимые орудия и инструменты, а также помещения под лавки, виноградники и следуемые денежные суммы, чтобы они немедленно занялись

3. Необходимое содействие будет оказано тем из них, которые пожелают остаться в Турции и обзавестись семьёй и, в частности, им будет дана возможность жениться без затраты денег.

4. Турция уже приняла меры к немедленному указанию работы и свободных помещений для людей, желающих после Джихада остаться в стране или которые, не принимая участие в Джихаде, хотят либо временно, либо навсегда поселиться в качестве ремесленников.

5. Приняты меры возвратить пленным мусульманам свободу и ровный строй жизни, чтобы они больше не пребывали в плену. Германское Правительство оказало пленным мусульманам своё благоволение, равно и доказало оно свою действительную дружбу к высокочтимому Халифату Ислама, не отказав в своём согласии по поводу принятых мер. Пленным мусульманам предоставляется воспользоваться этим согласием и разрешением освободиться из плена и прибегнуть к лону высокочтимого Халифата, дабы обеспечить своё земное и небесное счастье. Германское посольство надеется, что они не оставят неиспользованным это важное обстоятельство.

2.3. Речь лагерного муллы Галимджана Идриси перед военнопленными в день Курбан-байрама 1916 г.[856]

Товарищи! Прошло два месяца, как я обращался к вам с речью и сказал вам, что не могу приветствовать с праздником Рамазан-байрам, так как положение мусульман не даёт возможности с радостью встретить этот праздник. В течение этих двух месяцев, к сожалению, не случилось ничего в мире Ислама, что могло бы сделать нас счастливыми, и потому я сожалею, что должен повторить те же слова, именно, что я и к празднику Курбан-байрама не могу сказать должного приветствия. Что могло бы случиться за эти два месяца в царстве Ислама? Мы могли бы за это время совершить многое, освободив весь мир от этой ужасной кровопролитной войны. Так, например, мусульманские солдаты, числом около 1 миллиона, раз им суждено пасть на войне, могли бы принять смерть в борьбе за свою веру и за свой народ, а не сражаясь против своей веры и против своего народа, т. е. следует пойти против русской армии или по крайней мере отказаться от борьбы в её рядах, как поступили киргизы. Тогда Россия не только не посмела бы направиться за Карпаты, но была бы вынуждена просить мира. Также и 70 миллионов индийских мусульман могли бы присоединиться и, вместо того, чтобы сражаться против турок, прогнать из своей страны около полумиллиона англичан, захватить их деньги и богатства и тем лишить их возможности действовать подкупом на нейтральные страны и продолжать войну. Равно и 12 миллионов египтян, когда они единодушно станут работать, могли бы выгнать полмиллиона англичан из Египта или уничтожить их там, и, заняв Суэцкий канал, так налечь на них, что Англия заключила бы какой угодно мир. Затем и мусульмане в Марокко, Алжире и в Тунисе могли бы освободиться от ига, перестав слушаться французов и подчиняться их интригам, они могли бы сломить французов и тем лишить держав соглашения сильного союзника. 70 миллионов мусульман Китая и 8 миллионов афганцев, бездействующих под влиянием опия и русско-английских денег, могли бы содействовать достижению целей мусульман.

Разумеется, нелегко нам выполнить эту задачу, нам придётся пролить много крови, быть может, больше, чем было пролито до сего времени, но эта кровь не была бы проклята и не была бы грехом перед Богом и пророком. Пророк говорил, что кровь, пролитая за Ислам — самая святая.

Турецкая армия показала за это время много храбрости и добилась необычайных успехов, но они по сравнению с великими задачами Ислама незначительны, время так тяжело и знаменательно, что даже эти необычайные успехи не имеют должного значения, весь Исламский мир должен действовать.

Товарищи! Я сравню наш Курбан-байрам с тем последним Курбан-байрамом, который праздновал наш пророк 1324 года тому назад в одну субботу в Мекке. Они праздновали торжество победы и были свободны. Нам же приходится, исключая турок и некоторых полусвободных мусульман — праздновать этот день под игом наших врагов, подобно рабам. Потому-то, если вдуматься в наше положение, мы не имеем права торжественно праздновать этого праздника, и поэтому я не могу поздравить вас. {…}

Друзья! Если эта война нам открыла глаза, и мы научились понимать пророка и (следуем) его заповедям, тогда эта ужасная борьба была для нас полезна.

Время наступило, нельзя медлить, либо прислушиваться правым ухом и действовать для освобождения Ислама, или же подставить левое ухо погибнуть.

В заключение я благодарю всех гостей, которые считают вас своими братьями и пришли на ваш праздник, чтобы молиться Богу. Особенно мы благодарим представителя Султана, нашего добродетельного Государя — почтенного посла Хакки-пашу, советника посольства Эдгем-бея, высочайшего принца, а также Германское правительство, дозволившему это празднество и его представителю, подполковнику Бёлау мы выражаем нашу признательность и высказываем пожелание, чтобы державам центра и их союзникам была дарована великая победа.

2.4. Әсирләрнең хәлләре һәм аларның милли кирәк-яраклары[857]

Үткән ел «Вайнберг» лагерендагы мөселман әсирләре «Ярдәм» исемле бер театр җыены ясаган иделәр. Вә һәфтә саен берәр театр уйныйлар иде. Шул рәвештә җыйнаган акчаларына лагерьда үлгән әсирләргә бик зур итеп бер истәлек — «памятник» салдырдылар; хәлбуки, хәзергә кадәр Урта Ауропага татар аягы басмады дип әйтерлек иде. Истәлек өстендә татарча итеп шушы җөмлә язылган: «Икенче Вильһельм дәвере хәрб гомумендә Русия әсирләрендән Казан мөселманнары рухына фатыйха». Бу истәлек бер зур гына мәрмәрдән француз вә инглиз әсирләре памятнигыннан матуррак итеп салынган. Югарыда исеме сөйләнгән «Ярдәм» җыены һәрвакыт театр уйнап, бишәр йә унар финикдан (пфеннигтан. —И. Г., А. Г.) җыйный торгач, сигез йөз марка акча табып, бу татар истәлеге өчен бирделәр. Бу җыенда театр уйнаулары шул рәвештә бөтен кыш буена сузылып киткән иде. Әле җәй килгәч, безнең иптәшләребездән бик күбе эшкә киттеләр, театр уеннары да бу рәвештә хәзергә калып торырга тиеш булды.

Татарлар өчен ясалачак истәлек моның белән генә бетмәгәнгә күрә, тагын да бераз акча җыйнарга тугры килде, вә бер көн эчендә 500 маркадан артык җыйналды. Бу акчага сугышта аяксыз-кулсыз калган мескен солдатларга тагыла торган кул, аяк ясатырга карар бирелде. Югарыдагы акчаны җыяр өчен дә зыялы вә яшь татарлар бер арага килеп, «Аң» исемле бер театр түгәрәге ясалды. Бу группа иң әүвәле дүрт пәрдәле «Бәхетсез егет» белә(н) бер пәрдәле уен уйнады. Уен вакытында командан белән бик күп кунаклар театрга килделәр. Уйнаучылар рольләрен бик яхшы чыгарганнар иде. Командан вә кунаклар бик күп итеп кул чаптылар. Аннан соң икенче мәртәбәдә «Солдат» исемле комедия, өченче мәртәбәдә «Туй вакытындагы үлем» исемле дүрт пәрдәле драма белә(н) бер комедия уйналды. Бу өченче уен хакында шуны сөйләп узасым килә:

Барлык расхудларны чыгаргач калган кырык марка мәҗрухлар файдасына бирелде.

Театр уйнаучыларның ясаган истәлек-памятниклары да бу авыр заманнарның иң озакка тарта торган истәлекләреннән булды. Аннан соң кулсыз, аяксыз калган бичара солдатлар да иптәшләре аркасында ясаган кул вә аякка ия булып калдылар. Алар, илләренә кайткач та, кадерле иптәшләренең аларның бәхетсезлекләрен ничек бүлергә теләгәннәрен вә кулларыннан килгән нәрсәнең һәммәсен дә эшләгәннәрен гел исләренә төшерәчәкләр.

Мин хәзер, татар мөселман әсирләренең бер-берсенә ничек ярдәм итешкәннәрен күреп, бик куана башладым. Вә аларның үз илебезгә кайткач та, милли теләкләребезне җиренә җиткерер өчен, шулай бер-берсенә ябышып алга китәрләр дип, бик зур өмет итәм. Шулай иткән чагында гына без дә, башка милләтләр шикелле, мәдәният җәннәте эчендә рәхәт гомер итә алырбыз дип уйлыйм.

Театрдан соң һәртөрле нотыклар сөйләнгәне шикелле, милли җырлар да җырланды. Безнең иң түбән дәрәҗәдә булган кара халкыбызның да аз вакыт эчендә бу кадәр алга китүләре мине искиткеч дәрәҗәдә шатландыра. Аңа күрә мин, бер дә курыкмый вә оялмыйча, бөтен дөньяга карап: «Мин бер татармын! Гомерем буе татар булып калачакмын! Вә без татарлар да башка милләтләр шикелле гомер итәчәкбез!» — дип кычкырам.

2.5. Эштән качмагыз![858]

Әй иптәшләр вә мөселман кардәшләр! Бу соң көннәрдә һәртөрле юк-бар сәбәпләрдән эштән качып лагерьга кайтучыларның хисабы күбәеп китте. Хәрбия нәзарияте әсирләрне эшләтү шөгъбәсендә безгә хәбәр биргәненә күрә, эштән качучы рус әсирләренең саны башка инглиз-французларга караганда йөз дә егерме (өлеш) артык; татарларныкы исә русларга караганда йөз дә ун өлеш күбрәк икән. Шунысы бик гаҗәп: качып кайтучыларның бәгъзеләре аш начар вә эш авырлыгыннан, бәгъзеләре сакчы постларның әшәкелегеннән шикаять итсәләр дә, бәгъзеләре ник качып кайтканнарын һичбер сәбәп берлә күрсәтә алмыйлар. Мәсәлән, бәгъзеләре: «Кич берлә сәгать уникедә уянган чагыбызда ишек бикләнмәгән иде, шуңарга күрә, һичбер нәрсә дә уйламыйча, тоттык та качып киттек, — диләр. — Булмаса, хуҗаларыбыз, сакчылар, эшебез вә ашау-эчүебез һәммәсе дә бик яхшы иде»; бәгъзеләре: «Ике елдан бирле илдән һичбер хәбәр алганыбыз юк, хатын вә бала-чагаларыбызны бик сагындык, эчебез бик пошып, чыдый алмаслык бер хәлгә килдек тә качтык, булмаса, торган урыныбыз бик һәйбәт иде», — диләр. Менә теге югарыда әйтелгән аш начар, эш авыр дип качып килү бик зур юлсызлык булган шикелле, ишек ачык таптым яхуд бала-чагамны сагындым дип качу да бик зур гакылсызлык вә дураклыктыр.

Һичкемгә дә эштән качу ярамыйдыр, чөнки әгәр дә, чынлап та, эшләгән җирендә хуҗасыннан яхуд сакчы солдатлардан бик зур җәбер күрүчеләр булса, үзенең эшкә чыгып киткән лагерь команданына хәлене белдереп, бер шикаятьнамә язып белдерергә тиеш буладыр. Прошение ничек кенә булса да ярый, татарча да, русча да кабул ителәдер. Прошениене шул сакчы солдатлар аркылы яхуд түбәндә язылачак адрес берлән җибәрергә ярый.

Шундый бер шикаять килер-килмәс, тизрәк лагерьдан тәфтиш өчен берәр әфисәр, бер солдат җибәреләдер. Берүк булды, була икән дип, юк-бар нәрсәне шикаять итеп язарга ярамый, чөнки ул вакытта язучының үзенә дә зур җәза күрергә тугры киләдер. Мәсәлән, бугазына кадәрле тамагы туймагач та, ашау-эчү начар дип шикаять язарга да ярамый. Чөнки ул дәрәҗәдә туйганчы ашау хәзерге көндә Русиядә дә бик аз кешегә генә насыйб буладыр. Хәзерге көндә бөтен сугышучы дәүләтләрнең һәммәсе, хәтта диңгезләр патшасы булган инглизләр дә ашау-эчү ягыннан бик кысынкылык күрәләр. Сәбәбе бик мәгълүм: эшләүче азайды, ә ашаучы һаман күбәя тора. Шулай булгач, шушындый авыр көннәрдә безнең һәммәбезгә дә, бераз авырчылыкларга чыдап, Ислам хәлифәсенең дуст вә мөтәфыйкы булган Германиягә кулыбыздан килгән кадәр ярдәм итү бик тиештер. Шуны да онытмаска кирәк: хәзерге көндәге Русиядә булып яткан вә без мөселманнар өчен әгәр дә Русиядә һәр милләтләрнең үз башларына аерым җөмһүрият була калса бик файдалы булыр дип көтелгән зур үзгәрешләрнең дә асыл төп сәбәбе германнардыр. Ник дисәк, әгәр дә Русиягә Германиядән бик нык иттереп таяк тимәгән, үзенең шул бик зур көе авыру карт аю шикелле эшкә ярамый торган хәлсез вә котсыз икәнен сизмәгән булса иде, һаман да шул искечә дәвам иткән булыр иде. Без дә һаман да шул Николай белән Распутинның кураена биюче залим чиновникларның кулында изелә биргән булыр идек.

Боларның һәммәсендә, дин вә милләт кайгыларын бер читкә куя торып, үзебезне генә кайгырткан чакта да һичберебезгә дә качмаска тиешле булып чыгадыр. Чөнки хәрбия нәзарәтенең соңгы фәрманы буенча, эштән качучылар түбәндәге рәвештә нык җәзаландырачаклардыр:

1) һичбер сәбәпсез яхуд юк-бар сәбәп берлә вә яхуд нинди генә бер сәбәп берлә булса да, лагерь команданына прошение җибәреп, җавап алмыйча качып килүчеләр 14 сутка бик каты иттереп, ягъни аш-сусыз, коры бер телем икмәк берлән хәбес ителәчәкләр дә кабаттан әүвәлге җирләренә эшкә җибәреләчәкләр;

2) икенче мәртәбә качучылар тагын да катырак итеп 21 көн төрмәгә ябылачаклар;

3) әгәр өченче тапкыр да качучылар булса — военный суд илә хөкем ителәчәкләрдер.

Иптәшләр! Шулай булгач һичбер нәрсәне уйламасагыз да, һич булмаса, үзегезне үзегез аягыз, хатын вә бала-чагаларыгызга мәрхәмәт итегез. Болай юк җиргә үзен үзе һәлакәткә төшерүчеләрдән Аллаһы Тәгалә хәзрәтләре дә разый түгел. Коръән Кәрим дә {…} бу эшләрдән манигъ итә. Үз кулыгыз берлән үзегезне үзегез һәлакәткә төшермәгез, ди. Шикаять өчен адрес: «Вайнберг-Вюнсдорф. Лагерь команданы». Яхуд шикаятьнамәләрегезне команданга бирегез. Тәртип-тәфтиш өчен йөрүче әфисәр вә унтер-әфисәрләргә биреп җибәрсәгез дә ярыйдыр.

2.6. Әсирләр өчен татарча китаплар турында[859]

«Русский вестник» газетасының соңгы номерларыннан берсендә татарча китап сораган мөселман әсирләргә җавап итеп «Германиядә татарча китап юктыр» дигән бер хәбәр укыдык та шушы түбәндәге игъланны «Әл-Җиһад» ка язарга булдык:

Германиядә татарча китаплар бар һәм күп кенә. Укыр өчен сораучы әсирләргә бушлай һәдия итеп биреләдер. Форсаттан файдаланып укып калырга гына тырышыгыз вә соратыгыз. Соратыр өчен адрес: «Weiberglager. Wünsdorf, b/ Zossen».

Иллюстрации

Макс фон Оппенхайм.1930-е гг. (источник: Bundesarchiv-Bildarchiv, Bild 183-2009-0113-500)

Кайзер Вильгельм II(источник: Википедия)

Общий вид Вайнбергского лагеря.01.05.1915 (источник: Kahleyss, М.: Muslime in Brandenburg — Kriegsgefangene im 1. Weltkrieg: Ansichten und Absichten. Berlin 1998.

Вюнсдорфская мечеть. Фото О. Штиля(источник: Kahleyss, М.: Muslime in Brandenburg — Kriegsgefangene im 1. Weltkrieg: Ansichten und Absichten. Berlin 1998. S. 121)

Внутренний вид Вюнсдорфской мечети, на минбаре — Галимджан Идриси(источник: Bundesarchiv-Bildarchiv)

Гости, приглашённые в Вайнсбергский лагерь по случаю праздника, собрались около главной башни. Фото О. Штиля(источник: Kahleyss, М.: Muslime in Brandenburg — Kriegsgefangene im 1. Weltkrieg: Ansichten und Absichten. Berlin 1998. S. 157)

Празднование военнопленными Курбан-байрама.20.10.1915 (источник: Kahleyss, М.: Muslime in Brandenburg — Kriegsgefangene im 1. Weltkrieg: Ansichten und Absichten. Berlin 1998. S. 148)

Габдеррашид Ибрагим в Вайнбергском лагере(источник: Kahleyss, М.: Muslime in Brandenburg — Kriegsgefangene im 1. Weltkrieg: Ansichten und Absichten. Berlin 1998. S. 140)

Первый номер татарского издания газеты «Эль-Джихад».05.03.1915

Четвёртый номер газеты «Яңа тормыш».20.12.1918

Группа татарских военнопленных. Вайнбергский лагерь. Фото О. Штиля(источник: Kahleyss, М.: Muslime in Brandenburg — Kriegsgefangene im 1. Weltkrieg: Ansichten und Absichten. Berlin 1998. S. 121)

Турецкие депутаты в Вайнбергском лагере.26.05.1916 (источник: Kahleyss, М.: Muslime in Brandenburg — Kriegsgefangene im 1. Weltkrieg: Ansichten und Absichten. Berlin 1998. S. 141)

Немецкие офицеры — члены комендатуры Вайнбергского лагеря. Стоят (слева): лейтенант Вандерс, старший лейтенант Юнг, старший лейтенант Штиль (фотограф), лейтенант Траутманн. Сидят (слева): капитан Мальтцан, капитан фон Альт-Штеттенхайм, капитан Хоффман(источник: Kahleyss, М.: Muslime in Brandenburg — Kriegsgefangene im 1. Weltkrieg: Ansichten und Absichten. Berlin 1998. S. 55)

Татарская столярная мастерская в Вайнбергском лагере(источник: Kahleyss, М.: Muslime in Brandenburg — Kriegsgefangene im 1. Weltkrieg: Ansichten und Absichten. Berlin 1998. S. 111)

Игрушки, сделанные татарскими мастерами(источник: Kahleyss, М.: Muslime in Brandenburg — Kriegsgefangene im 1. Weltkrieg: Ansichten und Absichten. Berlin 1998. S. 108)

Минарет в Вайнбергском лагере(источник: Kahleyss, М.: Muslime in Brandenburg — Kriegsgefangene im 1. Weltkrieg: Ansichten und Absichten. Berlin 1998. S. 124)

Татарский духовой оркестр в Вайнбергском лагере(источник: Kahleyss, М.: Muslime in Brandenburg — Kriegsgefangene im 1. Weltkrieg: Ansichten und Absichten. Berlin 1998. S. 97)

Памятник погибшим в плену мусульманским военнопленным в Пуххайме. Современный вид

Памятник мусульманским военнопленным на кладбище в Церенсдорфе. Современный вид

Военнопленный Хуснутдин Гималетдинов (1893–1945) — автор фотографий. Послевоенное фото(личный архив И. Гилязова, передано А. Гималетдиновым)

Галимджан Идриси и немецкий офицер. Фото Х. Гималетдинова.17.06.1920

Галимджан Идриси в Вайнбергском лагере. Фото Х. Гималетдинова

Ураза-байрам в Вайнбергском лагере. Фото Х. Гималетдинова.17.06.1920

Посещение военнопленных пропагандистких лагерей турецкими и немецкими высокопоставленными лицами. Фото Х. Гималетдинова.Дата неизвестна

Общий вид кладбища в Церенсдорфе. Фото Х. Гималетдинова

Спортивные состязания в Вайнбергском лагере. Фото Х. Гималетдинова.05.09.1919

Раздача хлеба военнопленным в Вайнбергском лагере. Фото Х. Гималетдинова.19.06.1920

Военнопленные Вайнбергского лагеря свершают молитву перед Сабантуем, на переднем плане — Галимджан Идриси. Фото Х. Гималетдинова.14.03.1920

Во время празднования Сабантуя в Вайнбергском лагере. Фото Х. Гималетдинова.14.03.1920

Во время празднования Сабантуя в Вайнбергском лагере, на столбе — Мутыгулла Мухаммедов. Фото Х. Гималетдинова.14.03.1920

Примечания

Фетва — решение высшего духовного лица мусульманской страны (шейх-уль-ислама) о соответствии того или иного действия Корану и шариату.

Нагорная О. С. Другой военный опыт. Российские военнопленные Первой мировой войны в Германии. 1914–1922. М., 2010.

Каппелер А. Две традиции в отношениях России к мусульманским народам Российской империи // Отечественная история. 2003. № 2. С. 129.

Примером этого является, например, известная работа Герхарда фон Менде «Национальная борьба российских тюрок», имеющая примечательный подзаголовок: «исследование национального вопроса в Советском Союзе» (von Mende, G.: Der nationale Kampf der Ru?landturken. Ein Beitrag zur nationalen Frage in der Sowjetunion. Berlin 1936).

«Опоздавшая нация» — так называется один из теоретических трудов Хельмута Плесснера (Plessner, H.: Die verspatete Nation. 2 Auflage. Stuttgart, 1959).

Цит. по: Ротштейн Ф. Начало германской колониальной политики // Военно-исторический журнал. 1939. № 1. С. 79.

См. подробнее: Ряполов В. В. Средняя и Центральная Азия в колониальных планах Германской империи в 1870-е — 1918 гг.: Автореф. дис…канд. ист. наук. Казань, 2009; Шульце Х. Краткая история Германии. М., 2004; Bade, K. J.: Imperialismus und Kolonialmission: kaiserliches Deutschland und koloniales Imperium. Wiesbaden 1982; Berghahn, V.: Das Kaiserreich 1871–1914. Stuttgart 2003; Oberhaus, S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen». Die deutsche Propagandastrategie fur den Orient im Ersten Weltkrieg am Beispiel Agypten. Saarbrucken, 2007; Rohl, G., John, G. G.: Kaiser, Hof und Staat. Munchen 1995; Wehler, H. U.: Bismarck und der Imperialismus. Koln 1969.

Oberhaus, S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 37–38.

О немецкой политике в Турции см.: Иванов С. М. Османская империя в мировой экономической системе (вторая половина XIХ — начало XX в.). СПб., 2005; Петросян Ю. А. Османская империя:

Kampen, W.: Studien zur deutschen Turkeipolitik, S. 44.

Цит. по: Hopkirk, P.: Ostlich von Konstantinopel. Kaiser Wilhelms Heiliger Krieg um die Macht im Orient. Wien; Munchen 1996, S. 43. Глава 2 этой книги подробно анализирует подробности визита императора в Османскую империю (Ibid., S. 40–45). О зарубежном вояже императора Вильгельма в 1898 г. см. также: Richter, J. S.: Die Orientreise Kaiser Wilhelms II. 1898. Hamburg 1997.

Hagen, G.: Die Turkei im Ersten Weltkrieg, S. 31.

Текст тоста, адресованного султану Абдул-Хамиду и 300 миллионам мусульман, приведенный выше, в ходе Первой мировой войны использовался в качестве пропагандистского материала — представители германского МИД способствовали тому, чтобы он был опубликован в большинстве арабских и турецких газет. Кроме того, он распространялся в восточных странах (в том числе и в Индии и Средней Азии) миллионными тиражами в виде яркой цветной открытки — на турецком и немецком языках (Hopkirk, P.: Ostlich von Konstantinopel, S. 43 und Beilage).

Очень любопытно отметить, что с началом Первой мировой войны эта легенда (или же слухи) в изменённом виде, по-видимому, получила распространение и среди мусульманского населения Европейской части России. Так, 22 апреля 1915 г. казанский генерал-губернатор дал указание Департаменту полиции расследовать, действительно ли в Казанской губернии среди татарского населения распространяются слухи о том, что кайзер Вильгельм принял ислам? И что якобы пророк Мухаммад услышал следующие слова Аллаха: «Перед окончанием мира между исламом и христианством будет великая война, и я пошлю на помощь исламу христианского царя или с востока или с запада, который примет ислам и победит христиан». Так что, согласно этим слухам — император Вильгельм будто бы и есть тот царь с запада, который примет ислам и победит христиан. К сожалению, сохранившиеся архивные материалы не позволяют проследить, какие последствия имело указание губернатора, и насколько широко были распространены указанные слухи (НА РТ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 1156а. Л. 8-10 об.).

Hopkirk, P.: Ostlich von Konstantinopel, S. 20–21.

Kampen, W.: Studien zur deutschen Turkeipolitik in der Zeit Wilhelm II., S. 70–77; Oberhaus, S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 39.

Ислам на европейском Востоке: энциклопедический словарь. Казань, 2004. С. 272.

О Джамаладдине аль-Афгани см.: Степанянц М. Т. Мусульманские концепции в философии и политике 19–20 вв. М., 1982; Keddie, N.: An Islamic Response to Imperialism: Political and Religious Writings of Sayyid Jamal al-Din al-Afghani. Berkeley 1968; Keddie, N.: Sayyid Jamal ad-Din al-Afghani. Berkeley 1972; Murtaza, M. S.: Islamische Philosophie und die Gegenwartsprobleme der Muslime. Reflexionen zu dem Philosophen Jamal Al-Din Al-Afghani. Tubingen 2012.

Вообще в позднейшей исследовательской литературе можно встретить самые разные определения «панисламизма»: Никки Кедди, например, считал панисламизм «предшественником национализма» (Keddie, N.: Pan-Islam as Proto-Nationalism, in: Journal of Modern History 41 (1969), S. 17–28; Keddie, N.: The Pan-Islamic Appeal: Afghani and Abdulhamid II, in: Middle Eastern Studies. 2 (1966), S. 46–67). По мнению же Эли Кедури и Арнольда Тойнби, панисламизм был идеологией, конкурирующей с национализмом (Kedourie, E.: Egypt and the Caliphate, 1915–1952, in: Kedourie, E.: The Chatham House Version and other Middle-Eastern Studies. Hannover; London 1984, S. 177–212; Toynbee, A.: The Ineffectiveness of Panislamism, in: Toynbee, A.: A Study of History, Bd. VIII. London 1954, S. 692–695). О анисламизме см. также: Landau, J. M.: The Politics of Pan-Islam. Ideology and Organization. Oxford, 1990; Schulze, R.: Islamischer Nationalismus im 20. Jahrhundert: Untersuchiungen zur Geschichte der Islamischen Weltliga. Leiden 1990.

Hagen, G.: Die Turkei im Ersten Weltkrieg, S. 26; Kampen, W.: Studien zur deutschen Turkeipolitik, S. 62. Подробный анализ роли идеологии панисламизма в Османской империи сделан Кемалем Карпатом: Karpat, K.: The politicization of Islam. Reconstructing identity, state, faith, and community in the late Ottoman state. Oxford 2001.

Oberhaus, S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 88. Любопытно отметить, что уже в начале ХХ в. в европейской исследовательской литературе появились первые публикации о панисламизме, одним из авторов которых был крупный востоковед Арминий Вамбери: Pan-Islamism, in: Nineteenth Century 60 (Oct.1906), S. 547–558. См. также: Vollers, K.: Uber Pan-Islamismus, in: Preussische Jahrbucher 117 (Juli 1914), S. 18–40. Известный востоковед К. Х. Беккер в «Германском колониальном лексиконе», изданном в 1920 г. очень кратко определял панисламизм даже не как идеологию, а как «чувство политического, культурного и религиозного единства мусульман» (Becker, C. H.: Panislamismus, in: Deutsches Kolonial-Lexikon. Berlin 1920, Bd. III, S. 11–12).

Islamkunde und Islamwissenschaft im Deutschen Kaiserreich. Der Briefwechsel zwischen Carl Heinrich Becker und Martin Hartmann (1900–1918). Eingeleitet und herausgeben von Ludmila Hanisch. Leiden, 1992, S. 12.

Беккер, Карл-Хайнрих (1876–1933) — крупный немецкий востоковед и политик. В годы Первой мировой войны — профессор Боннского, а с 1916 г. — Берлинского университета. Впоследствии — в период Веймарской республики являлся Министром по делам культа. См. о нём: Muller, G.: Weltpolitische Bildung und akademische Reform. Carl Heinrich Beckers Wissenschafts— und Hochschulpolitik

Schwanitz, W. G.: Paschas, Politiker und Paradigmen, S. 22–45.

Oberhaus, S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 39–40. Младотурки (также иттихадисты) — европейское название членов турецкой партии «Ittihat ve terakki» («Единение и прогресс»).

Ibid., S. 39.

План Шлиффена — стратегический план, разработанный в Германской империи с целью достижения максимально быстрой победы в Первой мировой войне. Его автором являлся начальник Генерального штаба Альфред Шлиффен. После отставки А. Шлиффена в 1906 г. этот план переработал его преемник Хельмут фон Мольтке. См. подробнее: Ehlert, H.; Epkenhans, M.; Gro? G. (Hg.): Der Schlieffenplan. Analysen und Dokumente. Paderborn 2006; Ritter, G.: Der Schlieffenplan. Kritik eines Mythos. Mit erstmaliger Veroffentlichung der Texte und 6 Kartenskizzen. Munchen 1956. Zuber, T.: Inventing the Schlieffen Plan. German War Planning 1871–1914. Oxford 2002.

Muller, H. L.: Islam, Gihad («Heiliger Krieg») und Deutsches Reich. Ein Nachspiel zur wilhelminischen Weltpolitik im Maghreb 1914–1918. Frankfurt am Main; Bern; New York; Paris 1991; Oberhaus. S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 134.

Oberhaus, S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 90.

Цит. по: Oberhaus, S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 108.

Цит. по: Oberhaus, S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 107.

Цит. по: Oberhaus, S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 108.

Цит. по: von Kampen, W.: Studien zur deutschen Turkeipolitik, S. 66.

Oberhaus, S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 40.

Karsh, E.; Karsh, I. (Eds.): Empires of the Sand. The Struggle for Mastery in the Middle East, 1789–1923. London 1999, S. 109.

Цит. по: Oberhaus, S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 108.

Kroger, M.: Revolution als Programm, S. 368.

Подробнее о жизни и деятельности Макса фон Оппенхайма см.: Bragulla, M.: Die Nachrichtenstelle fur den Orient. Fallstudie einer Propagandainstitution im Ersten Weltkrieg. Saarbrucken 2007, S. 20-23-91-92; Caskel, W.: Max Freiherr von Oppenheim, in: Zeitschrift der Morgenlandischen Gesellschaft 101 (1951), S. 3–8; Muller, H. L.: Islam, «Gihad» und Deutsches Reich. Ein Nachspiel zur wilhelminischen Weltpolitik im Maghreb 1914–1918. Frankfurt a. M.; Bern; New York; Paris 1991, S. 193–200; Kon, K.: Almanya’n?n ‘Islam Stratejisi’ Mimarlar?ndan Max von Oppenheim ve Uc Memorandumu, Istanbul Universitesi Edebiyat Fakultesi Tarih Dergisi, 53, 2011/1. Istanbul, 2012, S. 211–252; Kreutzer, S. M.: Dschihad fur den deutschen Kaiser: Max von Oppenheim und die Neuordnung des Orients (1914–1918). Graz 2012; Kr?ger, M.: Max von Oppenheim — mit Eifer im Auswartigen Dienst, in: Teichmann G.; Volger G. (Hg.): Faszination Orient. Max von Oppenheim, Forscher, Sammler, Diplomat. Koln 2001, S. 106–139; Oberhaus, S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 46–63; Schwanitz, W. G.: Max von Oppenheim und der Heilige Krieg. Zwei Denkschriften zur Revolutionierung islamischer Gebiete 1914 und 1940, in: Soziale Geschichte 19 (2004), S. 28–59; Schwanitz, W.: Die Berliner Djihadisierung des Islam. Wie Max von Oppenheim die islamische Revolution schurte, in: Konrad-Adenauer-Stiftung Auslandsinformationen 2004 (10), S. 17–37; Studt, J.-D.: Max von Oppenheim und der Nahe Osten — Lebensraum oder politische Intrige? in: Asien Africa Lateinamerica 1999 (27), S. 137–157; Treue, W.: Max Freiherr von Oppenheim. Der Archaologe und Politik, in: Historische Zeitschrift. 1969, Bd. 209, S. 37–74.

Меморандум под названием «Denkschrift „Die Revolutionierung der islamischen Gebiete unserer Feinde“» хранится в Политическом архиве Министерства иностранных дел Германии в Берлине (PArch. AA, R 20937, Bl. 53-195). Ниже при цитировании отдельные ссылки даваться не будут. Следует отметить, что текст в полном виде был опубликован в 2001 г.: Epkenhans, T.: Geld darf keine Rolle spielen, II. Teil, das Dokument [Max von Oppenheims gro?er Djihad-Plan]. In: Archivum Ottomanicum, 19 (2001), S. 121–163.

Hagen, G.: Die Turkei im Ersten Weltkrieg, S. 31; McCale, D.: «The Kaiser?s Spy»: Max von Oppenheim and the Anglo-German Rivalry before and during the First World War, European History Quarterly, Vol. XXVII, 1997, S. 201; Schwanitz, W. G.: Paschas, Politiker und Paradigmen, S. 29.

Цит. по: Oberhaus, S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 95.

О Зейналабидине Тагиеве см.: Ибрагимов М. Дж. Предпринимательская деятельность Г. З. Тагиева. Баку, 1990.

Интересно отметить, что М. фон Оппенхайм в 1940 г., уже в совершенно новых условиях, вновь возродил идею «революционизации» мусульманского мира в германских интересах, хотя сам уже достаточно давно отошёл от большой политики. См. об этом: Schwanitz, W. G.: Max von Oppenheim und der Heilige Krieg, S. 39–42. Если учесть, что идеи «джихада» он выдвигал ещё в 1898 г., как уже упоминалось выше, то получается, что он пронёс эту «мечту» практически через всю свою жизнь… Дипломат Карл Шабингер, который возглавил Службу информации по Востоку после М. фон Оппенхайма, отмечал, что размышления фон Оппенхайма относительно панисламизма и возможностей его использования во внешней политике Германии являлись его «любимыми идеями» (Schabinger von Schowingen, K. E.: Weltgeschichtliche Mosaiksplitter. Erlebnisse und Erinnerungen eines kaiserlichen Dragomans, Baden-Baden 1967, S. 115). Любопытно также и то, что термин «революционизация» впоследствии упоминался нацистскими теоретиками в годы Второй мировой войны, когда речь шла о привлечении представителей тюрко-мусульманских народов на сторону Германии, именно в качестве правильной идеологической основы для сотрудничества Германии с мусульманскими народами. См.: Гилязов И. А. Легион «Идель-Урал». С. 216, 313; von zur Muhlen, P.: Zwischen Hakenkreuz und Sowjetstern. Der Nationalismus der sowjetischen Orientvolker im 2.Weltkrieg. Dusseldorf 1971, S. 143–147.

Fischer, F.: Griff nach der Weltmacht. Die Kriegszielpolitik des kaiserlichen Deutschlands 1914–1918. Dusseldorf 2000; Hagen, G.: Die Turkei im Ersten

Oberhaus, S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 118.

Bragulla, M.: Die Nachrichtenstelle fur den Orient, S. 3.

Muller, H. L.: Islam, Gihad («Heiliger Krieg») und Deutsches Reich, S. 201.

Oberhaus, S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 119.

McCale, D.: «The Kaiser?s Spy»: Max von Oppenheim and the Anglo-German Rivalry before and during the First World War, European History Quarterly. Vol. XXVII, 1997, S. 199–219.

Kreutzer, S.: Dschihad fur der deutschen Kaiser. Max von Oppenheim und die Neuordnung des Orients (1914–1918). Graz 2012, S. 15.

Treue, W.: Max Freiherr von Oppenheim. Der Archaologe und Politik, in: Historische Zeitschrift 1969, Bd. 209, S. 37–74.

Такая линия проводится в книге М. Кюнцеля: Kuntzel, M.: Die Deutschen und der Iran — Geschichte und Gegenwart einer verhangnisvollen Freundschaft. Berlin 2009.

См.: Koch-Hillebrecht, M.: Die Deutschen sind schrecklich — Geschichte eines europaischen Feindbildes. Berlin 2008, S. 137.

Kreutzer, S.: Dschihad fur der deutschen Kaiser, S. 16.

Oberhaus, S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 46–63.

Интересно, что Петер Хопкирк в своей монографии, написанной очень ярко и образно, именует М. фон Оппенхайма не только «отцом идеи джихада», но и награждает его весьма экзотичным титулом, называя одним из «соколов кайзера Вильгельма» (к которым он причислял также начальника Генштаба Х. фон Мольтке, сталепромышленника А. Тиссена и др.) (Hopkirk, P.: Ostlich von Konstantinopel, S. 76–77).

Muller, H. L.: Islam, Gihad («Heiliger Krieg») und Deutsches Reich, S. 203.

Kroger, M.: Revolution als Programm. Ziele und Realitat der deutschen Orientpolitik im Ersten Weltkrieg, S. 372.

Шеремет В. И. Босфор. Россия и Турция в эпоху Первой мировой войны. По материалам русской военной разведки. М., 1995. C. 98.

Цит. по: Oberhaus, S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 109.

Muller, H.L.: Islam, Gihad («Heiliger Krieg») und Deutsches Reich, S. 173.

Brauns, N.: Die deutsch-turkischen Beziehungen, S. 109–110; Muhlmann, C.: Deutschland und die Turkei 1913–1914. Die Berufung der deutschen Militarmission nach der Turkei 1913, das deutsch-turkische Bundnis 1914 und der Eintritt der Turkei in den Weltkrieg (Politische Wissenschaft, Heft 7). Berlin 1929, S. 35–36.

Oberhaus S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 40.

Алиев Г. З. Турция в период правления младотурок. М., 1972. С. 248.

Подробнее об этом см.: Фадеева И. Л. Официальные доктрины в идеологии и политике Османской империи (османизм — панисламизм) XIX — начало XX. М., 1985.

Там же. С. 135.

Adam, V.: Ru?landmuslime in Istanbul am Vorabend des Ersten Weltkrieges. Die Berichterstattung osmanischer Periodika uber Ru?land und Zentralasien. Frankfurt am Main; Berlin; Bern; Bruxelles; New York; Oxford; Wien 2002, S. 88. Серьёзная и очень содержательная работа Фолькера Адама, к сожалению, остаётся пока ещё не замеченной отечественными исследователями.

Ibid., S. 79–84.

Ibid., S. 84–88.

Червонная С. М., Гилязов И. А., Горошков И. П. Тюркизм и пантюркизм в оригинальных источниках и в мировой историографии: исходные смыслы и цели, парадоксы и интерпретации, тенденции развития. М., 2003. С. 104.

Там же. С. 105.

Исмаил Гаспринский (Гаспралы) — общественный деятель, публицист и политик. Родился в Крыму в семье дворянина-прапорщика. В 1871 г. уехал в Париж, учился в Сорбонне. С апреля 1883 г. — редактор-издатель газеты «Тарджеман» («Переводчик») в Бахчисарае, первой мусульманской газеты в европейской части России. Выдвинул идею культурного и национального единства всех тюркских народов России на основе «единства языка, мысли и действий». О его деятельности см.: Ганкевич В. Ю. Н?????????????????????????.????????????????????????????????????????????? (1851?1914).??????????? 2000; а службе правде и просвещению. Краткий биографический очерк Исмаила Гаспринского (1851–1914). Симферополь, 2000; Ганкевич В. Ю., Шендрикова С. П. Исмаил Гаспринский и возникновение либерально-мусульманского политического движения. Симферополь, 2008; Гаспринский Исмаил: историко-документальный сборник / сост. С. Рахимов. Казань, 2006; Devlet, N.: Ismail Bey Gaspirali. Ankara 1988; Lazzerini, E. J.: Ismail Bey Gasprinskii (Gaspirali): the Discourse of Modernism and the Russians, in: Tatars of the Crimea. Their Struggle. Durham-London 1988.

Юсуф Акчура — политический и общественный деятель, журналист, первый татарский политолог, социолог и политический историк, происходил из рода татарских суконных королей Акчуриных. Их семья в 1883 г. переехала в Стамбул. Во время обучения в военной школе Юсуф активно участвовал в младотурецком движении. Подробнее о нём см.: Мухаметдинов Р. Ф. Зарождение и эволюция тюркизма (Из истории политической мысли и идеологии тюркских народов; Османская и Российская империи, Турция, СССР, СНГ 70-е гг. XIX в. — 90-е гг. ХХ в.). Казань, 1996; Хабутдинов А. Ю. Формирование нации и основные направления развития татарского общества в конце XVIII — начале XX веков, Казань, 2001; Jorjon F. Torek milletcelege tamirlari. Yosif Aqcura (1876–1935). Kazan 2003. Georgeon, F.: Des Ottomans aux Turcs: Naissance dune nation. Istanbul 1995.

Ахмед Агаев (Агаоглы) — известный азербайджанский государственный деятель и журналист, получивший образование в Санкт-Петербурге и Париже. Вернувшись из Парижа в Россию, он посвятил себя журналистике. Гонения на свободную печать в России и надежды, связанные с младотурецким движением и революцией 1908 г., заставили его эмигрировать в Турцию. В Стамбуле он получил место инспектора просвещения.

Червонная С. М., Гилязов И. А., Горошков И. П. Тюркизм и пантюркизм… С. 111.

Там же. — С. 118.

Цит по: Шеремет В. И. Босфор… С. 94.

Подробнее об этом см.: Гилязов И. А. Пантюркизм, пантуранизм и Германия // Этнографическое обозрение. 1996. № 2. С. 92–103; Мухаметдинов Р. Ф. Зарождение и эволюция тюркизма…; Червонная С. М. Пантюркизм и панисламизм в Российской истории // Отечественные записки. 2003. № 5 (14). С. 152–165; Landau, J. M.: Pan-Turkism in Turkey. A Study from Irredentism to Cooperation. London 1995.

Червонная С. М., Гилязов И. А., Горошков И. П. Тюркизм и пантюркизм… С. 109.

Там же. С. 123.

Шеремет В. И. Босфор… С. 87.

Шеремет В. И. Босфор… С. 95.

Там же.

Ситуация вокруг заключения договора и все сопровождавшие её подковёрные игры детально представлены С. Оберхаусом: Oberhaus, S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 106–115. Текст соглашения был составлен на французском языке, с германской стороны текст подписал посол Х. фон Вангенхайм, с турецкой — Саид Халим. Важно отметить, что согласно пункта 4 договора Германия брала на себя обязательство «в случае угрозы территории Османской империи защищать её при помощи оружия». Текст договора опубликован: Muhlmann, C.: Deutschland und die Turkei 1913–1914, S. 94–95.

Довольно ярко и подробно описана атмосфера вступления Османской империи в Первую мировую войну Ульрихом Трампенером и Петером Хопкирком: Trumpener, U.: Germany and the Ottoman Empire 1914–1918. Princeton 1968; Ders.: Turkey’s Entry into World War I: An Assessment of Responsibilities, in: Journal of Modern History, 34 (1962), S. 369–380; Hopkirk, P.: Ostlich von Konstantinopel, S. 76–88.

Текст воззвания султана Мехмета Решада V опубликован: Hagen, G.: Die Turkei im Ersten Weltkrieg, S. 55–58.

Peters, R.: Islam and Colonialism. The Doctrin of Jihad in Modern History. Amsterdam 1979, S. 10–12.

Schwanitz W. G.: Djihad «Made in Germany»: Der Streit um den Heiligen Krieg 1914–1915 // Sozial. Geschichte, 18 (2003) 2, S.13.

Schaich Salih Aschscharif Attunisi: Die Wahrheit uber den Glaubenskrieg. Aus dem Arabischen ubersetzt von Karl E. Schabinger. Berlin 1915.

Подготовительная стадия и само объявление «священной войны» подробно описаны в позднейших воспоминаниях К.-Э. Шабингера: Schabinger, K. E.: Weltgeschichtliche Mosaiksplitter, S. 102–109.

Schabinger, K. E.: Weltgeschichtliche Mosaiksplitter, S. 106.

Шейх-уль-ислам — в Османской империи высший религиозный авторитет у мусульман-суннитов, второй по рангу после великого визиря сановник государства.

Текст фетвы опубликован, например, в книге С. Оберхауса: Oberhaus, S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 278–279.

Hagen, G.: Die Turkei im Ersten Weltkrieg, S. 4.

Snouck Hurgronje, C.: The Holy War «Made in Germany». New York; London 1915, in: Ders. Verspreide Geschriften. Bonn, Leipzig, 1923. Bd. III. S. 273–274.

Hagen, G.: Die Turkei im Ersten Weltkrieg., S. 4.

Schabinger, K. E.: Weltgeschichtliche Mosaiksplitter, S. 107.

Цит. по: Oberhaus, S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 111.

Можно полагать, что не все немецкие участники «инсценировки» были воодушевлены и вдохновлены идеями «священной» войны: даже Карл-Эмиль Шабингер, непосредственно отвечавший за «антураж» мероприятия, впоследствии вспоминал, что после шествия он вернулся в свой отель и предпочёл остаться там, так как он «достаточно уже насмотрелся этой священной войны». К тому же он выразил свой скепсис довольно отчётливо: «во всяком случае я ни в то время, ни позже не ожидал слишком многого от священной войны» (Schabinger, K. E.: Weltgeschichtliche Mosaiksplitter, S. 108). Стоит учесть, однако, что воспоминания Шабингера писались много лет спустя после окончания Первой мировой войны, так что подобная «прозорливость» задним числом вполне может оказаться показной.

100

Hagen, G.: Die Turkei im Ersten Weltkrieg, S. 5–6.

101

Snouck Hurgronje, C.: The Holy War «Made in Germany», S. 292.

102

Hagen, G.: Die Turkei im Ersten Weltkrieg, S. 4.

103

Ibid.

104

Ibid., S. 5.

105

Muller, H. L.: Islam, Gihad («Heiliger Krieg») und Deutsches Reich, S. 183.

106

Hagen, G.: Die Turkei im Ersten Weltkrieg, S. 5–6.

107

Ibid.

108

Shaw, E. K.; Shaw, S. J.: History of Ottoman Empire and modern Turkey, 2. Vol. Cambridge 1976/77, S. 314.

109

Casewit, S.: Background to the Holy War 1914. Towards an Understanding, in: The Islamic Quarterly, 1985 (29), S. 229; Oberhaus, S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 113.

110

Galli, G.: Dschihad. Der Heilige Krieg des Islams und seine Bedeutung im Weltkriege unter besonderer Berucksichtigung der Interessen Deutschlands. Freiburg/Br. 1915. В этой работе, в основном, перечисляются все надежды и все опасения европейцев, связанные с исламом и взаимоотношениями Германии с мусульманским миром.

111

Grimme, H.: Islam und Weltkrieg. Munster 1915.

112

Kohler, J.: Der heilige Krieg, Berlin 1915.

113

Schafer, R.: Islam und Weltkrieg, Leipzig 1915. Р. Шефер отмечал, что «прежний ислам» представлял собой опасность для Европы, но в настоящее время Турция как союзник полностью сняла эту опасность, поэтому

114

Tschudi, R.: Der Islam und der Krieg, Hamburg 1914.

115

Kampfmeier, G.: Deutschland im Bunde mit dem Islam und die Aussichten des gemeinsamen Kampfes gegen England und Russland, in: Die Vernichtung der englischen Weltmacht und des russischen Zarismus durch den Dreibund und den Islam, Berlin 1915, S. 45.

116

Впервые статья под названием «Священная война, сделанная в Германии» была опубликована в журнале «De Gids» в Амстердаме (Snouck Hurgronje C.: Heilige Oorlog made in Germany, in: De Gids, Amsterdam 79 (Januar 1915) 1, S. 1-33); затем вышла на английском языке: Snouck Hurgronje, C.: The Holy War «Made in Germany». New York; London 1915. В 1923 г. английская версия статьи переиздавалась: Hurgronje C.: The Holy War «Made in Germany». New York; London 1915, in: Ders. Verspreide Geschriften. Bonn / Leipzig 1923, Bd. III, S. 257–284.

117

Becker C. H. Deutschland und der Heilige Krieg, in: Internationale Monatsschrift fur Wissenschaft, Kunst und Technik, 9 (15.2.1915), S. 631–662.

118

Oberhaus S. «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 90.

119

Указанная дискуссия между голландским и немецкими исламоведами впоследствии привлекла внимание некоторых учёных своей остротой, и они дали ей свою интерпретацию. См., например: Heine, P.: C. Snouck Hurgronje versus C. H. Becker. Ein Beitrag zur Geschichte der angewandten Orientalistik, in: Die Welt des Islams XXIII–XXIV (1984), S. 378–387; Schwanitz, W. G.: Djihad «Made in Germany»: Der Streit um den Heiligen Krieg 1914–1915, in: Sozial. Geschichte. Zeitschrift fur historische Analyse des 20. und 21. Jahrhunderts, NF 18. Jg., Juni 2003, Heft 2, S. 7-34; Ders. Paschas, Politiker und Paradigmen: Deutsche Politik im Nahen und Mittleren Osten 1871 bis 1945, in: Comparativ. Leipziger Beitrage zur Universalgeschichte und vergleichenden Gesellschaftsforschung, 14 (2004), S. 22–45.

120

Snouck Hurgronje, C.: The Holy War «Made in Germany». New York, London 1915, in: Ders. Verspreide Geschriften. Bonn / Leipzig 1923, Bd. III, S. 268.

121

Snouck Hurgronje, C.: The Holy War «Made in Germany», S. 259.

122

Grothe, H.: Deutschland, die Turkei und der Islam. Ein Beitrag zu den Grundlinien der deutschen Weltpolitik im islamischen Orient, in: Zwischen Krieg und Frieden, Heft 4., Leipzig 1914.

123

Becker, C.-H.: Deutschland und der Islam. Der deutsche Krieg: Politische Flugschriften, Stuttgart; Berlin 1914.

124

Голландский учёный здесь более всего обращался к довоенным публикациям М. Хартманна: Hartmann, M.: Das Ultimatum des Panislamismus, in: Das freie Wort 11(1911), S. 605–610; Ders.: Mission und Kolonialpolitik, in: Koloniale Rundschau 3 (1911), S. 167–195. Мартин Хартманн (1851–1918) — крупный немецкий арабист и исламовед. Практически всю свою жизнь работал в Берлинском университете. В 1912 г. под его руководством было создано Немецкое Общество исламоведения. См. о нём: Heine, P.: Berliner Islamwissenschaft — ein wissenschaftsgeschichtlicher Uberblick. In: Hopp, G.; Norbert, M. (Hgs.) Berlin fur Orientalisten — ein Stadtfuhrer, Berlin 2002, S. 45–60; Reuschel, W.: Zu Werk und Personlichkeit des deutschen Arabisten Martin Hartmann, in: Arbeiterklasse und nationaler Befreiungskampf. Wissenschaftliche Zeitschrift der Karl-Marx-Universitat Leipzig, Gesellschafts— und sprachwissenschaftliche Reihe, Sonderband 2. Leipzig 1963, S. 159–166.

125

Цит. по: Heine, P. C.: Snouck Hurgronje versus C. H. Becker, S. 380.

126

Becker, C.-H.: Deutschland und der Heilige Krieg // Internationale Monatsschrift fur Wissenschaft, Kunst und Technik, 9 (15.2.1915), S. 631–662. Статья была переиздана в 1932 г.: Die Kriegsdiskussion uber den Heiligen Krieg (1915), in: Becker, C.-H.: Deutschland und der Heilige Krieg, in: Becker, C. H.: Islamstudien: Vom Wesen und Werden der islamischen Welt, Bd. 2. Leipzig 1932, S. 281–304. Цитаты приводятся из последней публикации. Отдельные ссылки на страницы даваться не будут.

127

Цит. по: Islamkunde und Islamwissenschaft im Deutschen Kaiserreich. Der Briefwechsel zwischen Carl Heinrich Becker und Martin Hartmann (1900–1918), S. 82, 123.

128

Snouck Hurgronje, С.: Deutschland und der Heilige Krieg, in: Internationale Monatsschrift fur Wissenschaft, Kultur und Technik 9 (01.05.1915), S. 1025–1034.

129

Ibid., S. 1030.

130

Ibid., S. 1031.

131

Becker, C. H.: Schlu?wort, in: Islamstudien. S. 307.

132

Schwanitz, W. G.: Djihad «Made in Germany», S. 7-34.

133

Heine, P. C.: Snouck Hurgronje versus C. H. Becker. Ein Beitrag zur Geschichte der angewandten Orientalistik, in: Die Welt des Islams XXIII–XXIV (1984), S. 383.

134

Военная цензура Германии по понятным причинам не допускала появления дискуссий на подобные темы в прессе; существование таких опасений указывают некоторые публикации, например, немецкого востоковеда Й. Фробергера. См.: Heine, P.: C. Snouck Hurgronje versus C. H. Becker, S, 384.

135

Ibid.

136

Heine, P.: C. Snouck Hurgronje versus C. H. Becker, S. 384.

137

Schaich Salih Aschscharif Attunisi: Die Wahrheit uber den Glaubenskrieg. Aus dem Arabischen ubersetzt von Karl E. Schabinger. Berlin 1915.

138

Heine, P.: C. Snouck Hurgronje versus C. H. Becker, S. 385.

139

Довольно точная характеристика брошюры шейха ат-Туниси дана В. Шванитцем: Schwanitz, W. G.: Djihad «Made in Germany», S. 12–17.

140

Heine, P.: C. Snouck Hurgronje versus C. H. Becker, S. 387.

141

Schwanitz, W.: Paschas, Politiker und Paradigmen, S. 12.

142

Nachrichtenstelle fur den Orient — это выражение довольно трудно кратко и адекватно перевести на

143

Наряду с главным офисом в Берлине, Служба информации по Востоку имела филиалы в Цюрихе и Стамбуле, сеть филиалов в странах Востока в форме информационных залов.

144

Подробнее о Службе информации по Востоку см.: Bragulla, M.: Die Nachrichtenstelle fur den Orient. Fallstudie einer Propagandainstitution im Ersten Weltkrieg, Saarbrucken 2007; Muller, H. L.: Islam, «Gihad» und Deutsches Reich, S. 193–232.

145

Heine, P.: Die «Nachrichtenstelle fur den Orient» und die deutsche Offentlichkeit, in: Spektrum Iran: Zeitschrift fur islamisch-iranische Kultur, Vol. 19, No. 2 (2006), S. 12.

146

Bragulla, M.: Die Nachrichtenstelle fur den Orient, S. 4; Kestler, S.: Die deutsche Auslandsaufklarung und das Bild der Ententemachte im Spiegel der zeitgenossischer Propagandaveroffentlichungen wahrend des Ersten Weltkrieges. Frankfurt am Main; Berlin; Bern 1994, S. 359.

147

Hagen, G.: Die Turkei im Ersten Weltkrieg, S. 32.

148

Петер Хопкирк, на наш взгляд, необоснованно преувеличивает роль Артура Циммерманна (1864–1940) в проекте «революционизации». Он отмечает, что в его руках было общее руководство этим проектом и что М. фон Оппенхайм и профессор Эрнст Як были его советниками, а сам проект «вскоре получил наименование „план Циммерманна“». Имеющиеся в нашем распоряжении источники не подтверждают столь значительной роли А. Циммерманна в данном проекте. Хотя именно А. Циммерманн как ответственный представитель МИД дал официальное поручение М. фон Оппенхайму создать учреждение для организации пропаганды среди мусульманских народов (Oberhaus, S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 120). Возможно, на мнение историка повлиял тот факт, что А. Циммерманн в 1916 г., правда, на короткое время стал статс-секретарём (министром иностранных дел) Германии (Hopkirk, P.: Ostlich von Konstantinopel, S. 77).

149

Bragulla, M.: Die Nachrichtenstelle fur den Orient, S. 24.

150

В общей сложности в СИпВ, например, в период с мая по декабрь 1915 г. работали 15 немецких и 20 иностранных сотрудников (из последних 11 — на постоянной основе, 9 — привлекались к сотрудничеству нерегулярно). Кроме того, в штате состояли и переводчики с разных языков. В итоге после ряда структурных изменений в 1918 г. персонал СИпВ состоял из 59 сотрудников, включая вспомогательный персонал. См.: Bragulla, M.: Die Nachrichtenstelle fur den Orient, S. 28.

151

См. об этом обществе подробнее: Гилязов И. А. Общество поддержки российско-мусульманских студентов в Берлине. 1918–1925 // Гасырлар авазы = Эхо веков. 1996. № 3–4. С. 193–199. Речь о нём также пойдёт ниже.

152

Карл-Эмиль Шабингер (1877–1967) был дипломированным юристом и востоковедом (изучал персидский и турецкий языки), до войны получил дипломатический статус и работал в Марокко. Свой дипломатический ранг он повысил, когда возглавил СИпВ — стал консулом. В 1918 г. он вновь вернулся на работу в МИД, где проработал до 1924 г. в Отделе Востока. После этого он отошёл от административной деятельности и полностью посвятил себя науке. он, в частности, является автором публикацией о выдающемся сельджукском государственном деятеле Низам аль-Мульке. См. о нём: Busse, H.: Nachruf: Karl Emil Schabinger von Schowingen 1877–1967, in: Islam 1969 (45), S. 94–95, а также его опубликованные воспоминания: Schabinger, K. E.: Weltgeschichtliche Mosaiksplitter. Erlebnisse und Erinnerungen eines kaiserlichen Dragomans. Baden-Baden 1967.

153

Ойген Миттвох (1876–1942) — крупный учёный-востоковед, преподавал в университетах Берлина и Грайфсвальда. Он считается одним из основателей исламоведения в Германии, являлся ведущим специалистом в области арабистики, иудаики. В 1917 г. опубликовал свою версию биографии пророка Мухаммада. См. о нём: Littmann, E.: Eugen Mittwoch (1876–1942), in: Zeitschrift der Deutschen Morgenlandischen Gesellschaft 1950 (99), S. 143–146.

154

Bihl, W.: Die Kaukasus-Politik der Mittelmachte. Teil I: Ihre Basis in der Orient-Politik und ihre Aktionen 1914–1917. Wien; Koln S. 103–104.

155

По данным первой Всеобщей переписи населения 1897 г. численность мусульман в Российской империи составляла 13 889 421 человек, т. е. 11,06 % от общего числа населения империи. См.: Ислам в Российской империи (законодательные акты, описания, статистика) / сост. и авт. вводн. ст., коммент. и прим. Д. Ю. Арапов. М., 2001. С. 324–326.

156

По данным Д. Ю. Арапова, общее число мусульман в российской армии «по штатам мирного времени» составляло: генералов — 9, штаб-офицеров — 56, обер-офицеров — 287, нижних чинов — 39 283. См.: Арапов Д. Ю. «Можно отметить ряд высоких подвигов воинской доблести, проявленных мусульманами» // Военно-исторический журнал. 2004. № 11. С. 42–44. С. Исхаков приводит следующие данные о численности представителей тюрко-мусульманских народов, служивших в российской армии накануне Первой мировой войны: генералов — 10, офицеров — 269, нижних чинов — 38 тыс. из которых мусульманами признавали себя 35, 8 тыс. См.: Исхаков С. Вместе или порознь. Тюрки-мусульмане в российской армии в 1914–1918 гг. // Татарский мир. 2004. № 15.

157

Исхаков С. Вместе или порознь. Указанные цифры, на наш взгляд, требуют уточнения и представляются несколько завышенными. Всё-таки следует принимать во внимание, что в российскую армию в годы Первой мировой войны в армию из представителей мусульман в широких масштабах призывали лишь татар и башкир. На кавказских и среднеазиатских мусульман всеобщая мобилизация не распространялась.

158

Там же.

159

Исхаков С. Вместе или порознь; Его же. Российские мусульмане и революция (весна 1917 г. — лето 1918 г.). М., 2004; Султанов Ф. М. Ислам и татарское национальное движение в российском и мировом мусульманском контексте: история и современность. Казань, 1999; Усманова Д. М. Депутаты от Казанской губернии в Государственной думе России. Казань, 2006; Хабутдинов А. Ю. Формирование нации и основные направления развития татарского общества в конце XVIII — начале XX века. Казань, 2001.

160

Тамарин А. Мусульмане на Руси. М., 1917. С. 31; Арапов Д. Ю. «Можно отметить ряд высоких подвигов воинской доблести, проявленных мусульманами» // Военно-исторический журнал. 2004. № 11. С. 42–44.

161

В 1774 г. по Кючук-Кайнарджийскому мирному договору Россия признала

162

Исхаков С. М. Европа и мусульмане из России: Первый опыт сотрудничества в начале ХХ века // Европа — журнал польского института международных дел. 2003. № 3 (8). С. 106.

163

НА РТ. Ф. 199. Оп. 1. Д. 948. Л. 139–142.

164

НА РТ. Ф. 199. Оп. 1. Д. 948. Л. 152.

165

НА РТ. Ф. 199. Оп. 1. Д. 948. Л.175.

166

Там же. Л. 170.

167

НА РТ. Ф. 199. Оп. 1. Д. 948. Л. 183.

168

Там же. Л. 183 об.

169

НА РТ. Ф. 199. Оп. 1. Д. 948. Л. 186–189.

170

Там же. Д. 1112. Л. 1.

171

Там же. Д. 1026. Л. 86–87.

172

Там же. Д. 1112. Л. 4 об.

173

Там же. Д. 1026. Л. 88.

174

Там же. Д. 1112. Л. 23–24.

175

Там же. Л. 31, 63, 126, 156, 182, 189, 258, 274, 300, 301, 324, 365, 429.

176

Там же. Л. 170.

177

Там же. Д. 1570. Л. 66–66 об., 93.93 об., 119–120, 126 об.; Д. 1123. Л. 22, 27 об., 46 об., 52 об., 62; Оп. 2. Д. 1504. Л. 166 об. 167; 174 об.; 189 об.; 194–194 об., 197 об.

178

Там же. Д. 1022. Л. 2–7, 26–27, 39–41, 60–61, 77–78.

179

Там же. Д. 1108. Л. 95 об.

180

Там же. Л. 96.

181

Там же. Д. 1109. Л. 19.

182

Хабутдинов А. Ю. Формирование нации… С. 277.

183

Исхаки Г. Идель-Урал. Казань, 1991. С. 47.

184

Речь идёт о факте, приведённом в статье С. М. Исхакова: группа татарских и башкирских социалистов в Уфе, среди которых был и большевик Мирсаид Султангалиев, выпустила прокламацию, где призывали солдат-тюрок поднять бунт и покинуть армию. В прокламации говорилось: «русский народ не довольствуется только тем, что им покорены татары, башкиры, туркестанцы, кавказцы и т. д., он хочет покорить ещё турок и персов». Им удалось поднять бунты в солдатских частях в Бирске, Белебее, Стерлитамаке, при подавлении которых были расстреляны несколько татар и башкир (Исхаков С. М. Вместе или порознь.)

185

Кояш. 1914. 19 авг.

186

Кояш. 1914. 27 окт.

187

Сюжет об участии мусульманских депутатов в работе Государственной думы России в последние годы особенно активно и плодотворно изучался Д. М. Усмановой, в том числе и с акцентом на отношение мусульман России к Турции и к Первой мировой войне. См., например: Усманова Д. М. Мусульманские депутаты Государственной думы о российско-турецких взаимоотношениях накануне и в период Первой мировой войны (1907–1916) // Исторические записки. М., 2005. № 8 (126). С. 128–134.

188

Кояш. 1914. 23 нояб.

189

Исхаков С. Вместе или порознь.

190

Там же.

191

Подробнее об этом см.: Миннуллин З. С. Благотворительные общества и проблема закята у татар (кон. XIX — нач. XX в.) // Татарские мусульманские приходы в Российской империи: материалы научно-практической конференции (27–28 сентября 2005 г., Казань). Казань, 2006. С. 30–40; Его же. Временный мусульманский комитет по оказанию помощи воинам и их семьям: образование и деятельность // Ф?нни язмалар. 2001. 295–299 б.; Семёнова Е. Ю. Благотворительные учреждения Самарской и Симбирской губерний в годы Первой мировой войны (1914 — нач. 1918 г.). Самара, 2001; У милосердия древние корни (Благотворительность и милосердие в Казани в годы Первой мировой войны. 1914–1917): сборник док. и матер. / сост. А. М. Дмитриева, Р. Р. Исмагилов, Н. А. Шарангина, отв. ред. Л. В. Горохова, ред. З. С. Миннуллин, науч. ред. Д. Р. Шарафутдинов. Казань, 2003. Кн. 2.

192

Усманова Д. М. Депутаты от Казанской губернии… С. 134.

193

См.: Казанский телеграф. 1914. 26 авг.; Уфимский вестник. 1914. № 196.

194

Инородческое обозрение. 1914. дек. С. 612.

195

Вакыт. 1914. 10 сент.

196

Донесение КГЖУ в Департамент полиции о настроениях инородцев в связи с Первой мировой войной за период с 1 июня по 1 октября 1915 г. // История Казани в документах и материалах. ХХ век. Казань, 2004. С. 354.

197

Ислам на европейском Востоке: энциклопедический словарь. Казань, 2005. С. 247.

198

199

Тормыш. 1915. 12 февр.

200

НА РТ. Ф. 199. Оп. 1. Д. 1022. Л. 6–7.

201

Терёшина Е. П. Отношение населения Поволжья к Первой мировой войне: автореф. дис…канд. ист. наук. Казань, 2006. С. 25.

202

Царская армия в период

203

Цит. по предисловию Д. Ю. Арапова к «Запискам П. А. Столыпина по „мусульманскому вопросу“» // Восток. 2003. № 2. С. 125.

204

Исхаков С. М. Российские мусульмане и революция. С. 118.

205

Червонная С. М., Гилязов И. А., Горошков И. П. Тюркизм и пантюркизм… С. 96.

206

Доклад депутата Государственной думы II и III созывов Садри Максуди на V сессии, заседание 93, 13 марта 1912 года при обсуждении бюджета Министерства Внутренних Дел. Публикация А. Каримуллина // Идель. 1991. № 10/11. С. 89.

207

Исхаков С. М. Российские мусульмане и революция. С. 115.

208

Султанов Ф. М. Татарское национальное движение: история и современность. Казань: Магариф, 1999. С. 70.

209

Цит по: Hopp, G.: Muslime in der Mark: als Kriegsgefangene und Internierte in Wunsdorf und Zossen, 1914–1924. Berlin 1997, S. 22. По инициативе М. фон Оппенхайма в качестве листовки уже в ноябре 1914 г. использовался текст фетвы шейх-уль-ислама, объявленной 14 ноября 1914 г. Тираж листовок на арабском языке составил 5000, на урду — 5000, на турецком — 200, на персидском — 200 экземпляров (Ibid., S. 30). Как видим, тираж наиболее важной пропагандистской листовки был не слишком велик и не идёт ни в какое сравнение с масштабами в общем-то схожих пропагандистских акций Германии в других условиях, в период Второй мировой войны (см. об этом: Гилязов И. А. Легион «Идель-Урал». С. 107–109).

210

См. об этом военном соединении: Брешко-Брешковский Н. Дикая дивизия. М., 1991; Дикая дивизия: сборник материалов. М., 2006; Опрышко О. Л. Кавказская конная дивизия. 1914–1917: Возвращение из забвенья. Нальчик, 2007.

211

См. об этом: Bremm, K.-J.: Propaganda im Ersten Weltkrieg. Stuttgart 2013.

212

Doegen, W.: Kriegsgefangene Volker. Band I: Der Kriegsgefangenenhaltung und Schicksal in Deutschland. Berlin 1921, S. 56.

213

Головин Н.Н. Военные усилия России в мировой войне. Париж, 1939. Т. 1. С. 207.

214

Нагорная О.С. Другой военный опыт. Российские военнопленные Первой мировой войны в Германии. 1914–1922. М., 2010. С. 186.

215

Kohler, G.: Die Kriegsgefangenen-, Internierten— und Militarlager in Osterreich-Ungarn 1914–1919 und ihre Feldposteinrichtungen. Feldpost-Handbuch, Kapitel 60. Graz; Linz 1991; Кунош И. М?селман х?рби лагерьларындагы эш турында. Ленар?амалетдинов публикациясе // Мирас. 1992. № 5. 100 б. Совсем недавно вышла в свет монография немецкой исследовательницы Бритты Ланге о работе австрийских учёных в лагерях военнопленных на территории Австро-Венгрии: Lange, B.: Die Wiener Forschungen an Kriegsgefangenen 1915–1918. Antropologische und ethnographische Verfahren. Wien 2013.

216

Имам Вайнбергского лагеря Габдеррашид Ибрагим на страницах газеты «Эль-Джихад» так обратился к мусульманским военнопленным: «Не думайте, что вы здесь простые пленные, вы здесь настоящие гости Германского Императора. В настоящее время смотрят на Вас Германское правительство и германский народ как на гостей, так как Германское правительство в настоящей войне имеет союзником мусульманский халифат и борется вместе с ним против врагов Ислама, против России, Англии и Франции. И оба они, Германское правительство и Халифат, борются за сохранение Ислама и в защиту ваших прав». (Абдуррашид Ибрагим. К пленным мусульманам // Эль-Джихад (русское издание). 1915. 23 июня.) Здесь и далее при приведении цитат из газеты «Эль-Джихад» стиль автора сохраняется. Полный текст воззвания опубликован Себастианом Цвиклински: Цвиклински С. Политические призывы Габдрашида Ибрагимова к военнопленным российским мусульманам в 1915 г. // История в лицах и личность в истории. Уфа, 2013. С. 251–264.

217

По мнению Герхарда Хёппа, впервые термин «особый лагерь» (Sonderlager) был использован Рудольфом Надольны в документе от 16 февраля 1915 г. (Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 61).

218

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 70.

219

Kahleyss, М.: Muslime in Brandenburg — Kriegsgefangene in 1. Weltkrieg: Ansichten und Absichten. Berlin, 1998.

220

Kahleyss, М.: Muslime in Brandenburg, S. 58. Отто Штиль создал серию из таких фотографий, которые могли использоваться для пропаганды. Он является автором двух альбомов, один из них состоит из портретов военнопленных.

221

PArch.AA, R 21167, Bl. 27.

222

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 35.

223

МИД Германии 30 октября 1914 г. информировал немецкое посольство в Турции о намерении в случае ожидаемого вступления Порты в войну сообщить об этом событии избранным мусульманским военнопленным и отправить их на вражеский фронт с целью ведения агитации среди своих соплеменников (PArch.AA, R 21168, Bl. 62).

224

Автор применяет понятие «turkos», которое широко использовалось и германскими политиками, дипломатами и военными и не имело ясно выраженного этнического содержания, так нередко именовали вообще всех представителей мусульманских народов.

225

Зуавы — военнослужащие французских колониальных войск.

226

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 35.

227

PArch.AA, R 21244, Bl. 2.

228

PAvch. A A, R 21167, Bl. 85.

229

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 38. Рудольф Надольны (1873–1953) — немецкий дипломат, до Первой мировой войны работал вице-консулом в Санкт-Петербурге, а также в дипломатических представительствах в Персии, Боснии и Албании. С осени 1914 г. в Генеральном штабе, где до июля 1916 г. возглавлял Политическую секцию. После войны вновь находился на дипломатической службе, являлся послом в Швеции, в 1924–1933 гг. — послом в Турции, в 1933 г. короткое время был послом Германии в СССР. В своих опубликованных мемуарах он довольно много вспоминает о перипетиях своей дипломатической службы, однако практически ничего не сообщает о своей работе с мусульманскими военнопленными в годы Первой мировой войны (Nadolny, R.: Mein Beitrag. Erinnerungen eines Botschafters des Deutschen Reiches. Koln 1985). Это в

230

См. об этих конференциях: Пустогаров В. В. Первая конференция мира 1899 г. и международное право // Государство и право. 1998. № 2. C. 97-102; Его же. Вторая конференция мира 1907 г. СПб., 1908.

231

PArch.AA, R 21244, Bl. 5–9.

232

Ibid., Bl. 37.

233

Ibid., Bl. 47.

234

Ibid., Bl. 66.

235

PArch. AA, Bl. 126–129.

236

PArch.AA, R 21244, Bl. 134.

237

Bihl, W.: Die Kaukasus-Politik der Mittelmachte, Teil I, S. 84.

238

Отто Гюнтер фон Везендонк (1885–1933) — германский дипломат, дипломированный юрист, с 1908 г. работал в МИД, являлся специалистом по проблемам британских колоний и Закавказья (особенно Грузии). Во время Первой мировой войны активно сотрудничал со Службой информации по Востоку. В 1918 г. короткое время был немецким консулом в Тифлисе. См. о нём: Kassim, M.: Die diplomatischen Beziehungen Deutschland zu Agypten, 1919–1936. Munster 2000, S. 39–40.

239

Bihl, W.: Die Kaukasus-Politik der Mittelmachte, Teil I, S. 84.

240

Нагорная О. С. Другой военный опыт. С. 180. К сожалению, из цитаты не совсем понятен смысл фразы: «действительные основания для отправки». Можно только гадать, в чём состояли эти «основания»? В том, что военнопленные были мусульманами? Если так, то вряд ли все военнопленные мусульмане могли бы поместиться в двух пропагандистских лагерях — их численность была явно больше, чем могли вместить лагеря на своей территории. Значит, должны были быть какие-то ограничения или принципы для перемещения конкретных лиц. Если проводился отбор среди мусульман, то на каких условиях? Данные об этом в известных нам архивных документах отсутствуют. Возможно, процедура была упрощённой или слишком формальной, потому что на протяжении всей войны официальные документы постоянно упоминают о наличии среди военнопленных лиц, «непригодных для пропаганды». Значит, их просто «плохо» отбирали?

241

PArch.AA, R 21244, Bl. 142–145.

242

PArch. AA. R21244. Bl.142–145.

243

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 41.

244

PArch.AA, R 21244, Bl. 85.

245

«Индийских мусульман» планировалось отправить в Афганистан, чтобы они проводили агитационную работу среди местного населения, а также среди индийцев-немусульман и спровоцировали на этих территориях восстание против Англии. PArch.AA, R 21244, Bl. 21.

246

20 февраля 1915 г. один из немецких офицеров, побывавших в Лагере Полумесяца, сообщал, что в целом лагерь уже готов, и здесь находится около 1500 военнопленных-мусульман из французской армии (Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 41).

247

Официального деления мусульманских военнопленных на национальности в германских документах нет, по крайней мере, если речь идёт о статистике. Они в них чаще именуются «мусульманами» или «мухаммеданами». Но определения «татарский» или «татары» в них можно встретить нередко — собственно, татары и составляли абсолютное большинство среди российских военнопленных мусульман. Среди пленных в Вайнбергском лагере были также башкиры и казахи, это подтверждают материалы Звукового архива Университета им. Гумбольдта (Берлин) — Lautarchiv der Humboldt-Universitat zu Berlin. Среди записей на грампластинках, сделанных в лагерях, есть единичные записи на башкирском и казахском языках. В Звуковом архиве хранятся, кстати говоря, и записи периода Первой мировой войны на чувашском, удмуртском и марийском языках.

248

PArch.AA, R 21249, Bl. 64.

249

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 45.

250

Одним из примеров таких лагерей являлся лагерь в городе Пуххайм в Баварии. Его упоминаем и из-за того, что здесь в годы Первой мировой войны был установлен памятник всем погибшим в плену российским мусульманским солдатам (см. фото в приложении). В этом лагере на 21 августа 1917 г. находилось 16 141, а к концу войны, к осени 1918 г., 24 764 военнопленных, из которых 14 072 являлись российскими солдатами. С 1915 по 1919 г. в лагере скончалось 585 человек, из них большинство во время эпидемии «испанки» в 1918 г. На лагерном кладбище нашли успокоение 321 военнопленный из России. Среди них было и несколько десятков мусульман (список похороненных приведён на сайте ОБД «Мемориал»: http://www.obd-memorial.ru). Памятник на кладбище в Пуххайме сохранился до настоящего времени (об этом лагере см.: Frendt, A.: Das Kriegsgefangenenlager Puchheim. Muenchen 1922, а также информацию из Интернета: http://de.wikipedia.org/wiki/Puchheim#Kriegsgefangenenlager.281914-192 0.29).

251

Geheimes Staatsarchiv des Preu?ischen Kulturbesitz (далее — GSAPK), I HA Rep. 208 A, Nr. 239 I, Bl. 83.

252

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 45.

253

Ibid., S. 69.

254

Ibid., S. 69–70.

255

PArch.AA, R 21249, Bl. 65.

256

Ibid., R 21250, Bl. 150.

257

Ibid., Bl. 68.

258

Ibid., Bl. 266.

259

Авраамическими религиями традиционно именуются три религии, берущие начало от легендарного Авраама — христианство, иудаизм и ислам. Видимо, имелось в виду, что указанные марийцы были христианами.

260

PArch.AA, R 21246, Bl. 119.

261

PArch. AA, R 21250, Bl. 66.

262

Ibid., R 21252, Bl. 29–30, 75–77.

263

Ibid., Bl. 34–35.

264

Ibid.,

265

Ibid., Bl. 76.

266

Ibid., Bl. 284.

267

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 46.

268

PArch.AA, R 21250, Bl. 230; R 21252, Bl. 249. Интересно, что комендант лагеря 20 ноября 1915 г. рекомендовал удалить из лагеря переводчиков-евреев (без объяснения причин), предпочитая на их месте видеть немецких колонистов. Здесь же указывалось, что в Вайнбергском лагере на настоящий момент есть четыре таких переводчика из числа учителей, которые в первые недели работы продемонстрировали «усердие и спокойствие». Правда, при этом выражалась тревога, что и они всё-таки попали под влияние русской контрпропаганды, которая пришла из грузинской части лагеря (об этом уже говорилось выше).

269

PArch.AA, R 21262, Bl. 1.

270

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 48.

271

«Отсутствие риса и пшеничной муки, — как сообщал комендант Лагеря Полумесяца фон Хадельн, — являющихся основными продуктами питания для тех, кто строго соблюдает религиозные правила, неизбежно приведёт к увеличению случаев смерти, что отрицательно отразится в отношении других индийцев к пропаганде». Цит. по: Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 48.

272

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 48.

273

Ibid., S. 49.

274

PArch.AA, R 21253, Bl. 238.

275

Ibid., R 21262, Bl. 227.

276

PArch. AA, R 21250, Bl. 228.

277

?л-?и?ад. 1917. 16 июль.

278

PArch.AA, R 21262, Bl. 6–7.

279

Ibid., Bl. 3.

280

Ibid., R 21261, Bl. 281.

281

Галимджан Идриси (в немецких источниках его имя передаётся как Алим Идрис, в цитатах из немецких источников его имя передано в соответствии с оригиналом) — был назначен на должность имама Вайбергского лагеря в марте 1916 г. Подробнее о деятельности Г. Идриси в Вайнбергском лагере речь пойдёт ниже. См. о нём также: Гилязов И. Судьба Алимджана Идриси // Гасырлар авазы = Эхо веков. 1999. № 3/4. С. 158–172; Его же. Общество поддержки российско-мусульманских студентов в Берлине (1918–1925). История возникновения // Гасырлар авазы = Эхо веков. 1996. № 3/4. С. 193–199.

282

PArch.AA, R 21262, Bl. 81.

283

Ibid., R 21261, Bl. 7.

284

Ibid., R 21262, Bl. 22.

285

Ibid., R 21251, Bl. 147.

286

Ibid., R 21261, Bl. 103.

287

PArch.AA, R21261, Bl. 219.

288

Ibid., R 21262, Bl. 66.

289

Ibid., R 21246, Bl, 118.

290

Этот рецепт вложен в один из блокнотов, хранящихся в Восточном отделе Берлинской государственной библиотеки в отдельном ящике среди прочих бумаг на татарском языке. Материалы не каталогизированы, поэтому можно привести только общую ссылку — Staatsbibliothek zu Berlin, Orientabteilung, Ms.or.oct.2144 (далее — Stabi-2144).

291

PArch.AA, R 21249, Bl. 43.

292

Ibid., R 21250, Bl. 223.

293

Ibid.

294

Ibid., R 21255, Bl. 102.

295

Габдеррашид Ибрагим (в немецких источниках его имя передаётся как Абдуррашид или Абдеррашид Ибрагим; в нашей монографии в цитатах из немецких источников его имя передано в соответствии с оригиналом) — известный татарский политик и религиозный деятель, эмигрировавший из России в 1908 г., прибыл в Вайнбергский лагерь в составе одной из первых делегаций из Стамбула. Подробнее о его деятельности в Вайнбергском лагере речь пойдёт ниже. В 2012 г. диссертацию о жизни и деятельности Г. Ибрагима в целом защитил Себастиан Цвиклински, диссертация пока ещё не опубликована, её публикация намечена на ближайшее время (Cwiklinski, S.: Abdurresid Ibrahim (1857–1944). Eine Biografie. Inauguraldissertation zur Erlangung des Grades eines Doktors der Philosophie am Fachbereich Geschichts— und Kulturwissenschaften der Freien Universitat Berlin. Berlin 2012). См. о личности Г. Ибрагима также: Turkoglu, I.: Sibiryal? Meshur Seyyah Abdurresid Ibrahim (Turkiye Diyanet Vakf? Yay?nlar? 256). Ankara 1997; Галимуллин Ф.Ф. Публицистические произведения Г.-Р.Ибрагимова как источник для изучения татарского общественно-публицистического движения (начало ХХ в.): дисс… канд. ист. наук. Казань, 2003; Его же. Ислам императоры // Казан утлары. 2000. № 3. 145–149 б.; Ислам на европейском Востоке: энциклопедический словарь. Казань, 2005. С. 110; Хабутдинов А. Ю. Лидеры нации. Казань, 2003. С. 46–52; Цвиклински С. Исламская модель модернизации? Жизнь Габдрашида Ибрагимова в меняющемся мире (конец XIX — начало XX в.) // Волго-Уральский регион в имперском пространстве XVIII–XX вв. М., 2011. С. 121–136.

296

PArch.AA, R 21255, Bl. 102.

297

Ibid., Bl. 103.

298

Ibid., R 21258, Bl. 25.

299

Bundesarchiv, R 901/85227 (листы в деле не пронумерованы).

300

PArch.AA, R 21249, Bl. 4.

301

PArch. AA, R 21249, Bl. 153.

302

Цит. по: Kahleyss, M.: Muslime in der Brandendurg, S. 105.

303

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 52.

304

Ibid.

305

PArch. AA, R 21251, Bl. 144.

306

Ibid., R 21255, Bl. 103.

307

Ibid., R 21262, Bl. 26.

308

Bundesarchiv, R 901/85234 (листы в деле не пронумерованы).

309

PArch. AA, R 21261, Bl. 10–11.

310

PArch.

311

Ibid., Bl. 82.

312

Ibid., R 1530 (листы в деле не пронумерованы). Текст воззвания опубликован на татарском языке в газете «Эль-Джихад» (?л-?и?ад. 1917. 16 июль).

313

PArch. AA, R 21251, Bl. 145.

314

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 53.

315

Bihl, W.: Die Kaukasus-Politik der Mittelmachte, Teil I, S. 95–96.

316

PArch. AA, R 21260, Bl. 231.

317

Цит. по: Bihl, W.: Die Kaukasus-Politik der Mittelmachte, Teil I, S. 96.

318

Ibid., S. 97.

319

Ibid.

320

PArch. AA, R 21261, Bl. 295.

321

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 53.

322

GSAPK, I HA, Rep. 208 A, Nr. 238 II, Bl. 167–168. Это предписание было получено и Семинаром по восточным языкам Берлинского университета, и на оборотной стороне документа все сотрудники Семинара расписались в том, что они ознакомились с его положениями.

323

Ibid., Nr. 234 I, Bl. 120, 131.

324

GSAPK, I HА, Rep. 208A, Nr. 235, Bl. 90.

325

Ibid., Nr. 234 II, Bl. 86.

326

Во избежание путаницы ниже его имя будет передаваться именно так, как оно упоминалось в официальных немецких документах — Бедри Кемаледдин.

327

Bedri, Kemaleddin: Die Zahne der Tataren. Odentologische und craniologische Untersuchungen. Berlin 1921. Переиздание этой диссертации осуществил в 2013 г. Себастиан Цвиклински: Bedri, Kemaleddin: Die Zahne der Tataren. Eine zahnmedizinische Dissertation aus dem Jahre 1921. Eingeleitet, kommentiert und herausgegeben von Sebastian Cwiklinski. Berlin 2013.

328

GSAPK, I HA, Rep. 208 A, Nr. 126, Bl. 11.

329

Все нюансы деятельности Бедри Кемаледдина в Семинаре по восточным языкам Берлинского университете отражены в документах его персонального дела (GSAPK, I HA, Rep. 208 A, Nr. 126). Здесь же приведена его автобиография, на тот момент, понятно, очень короткая. См. также: Cwiklinski, S.: Die Wolga an der Spree: Tataren und Baschkiren in Berlin. Berlin, 2000. S. 27; вступительное слово С. Цвиклински в книге: Bedri, Kemaleddin: Die Zahne der Tataren. Eine zahnmedizinische Dissertation aus dem Jahre 1921. Berlin 2013, S. 3-10.

330

Готтхольд Вайль (1882–1960) — крупный учёный-востоковед. В Берлинском университете работал с 1914 г., здесь он с апреля 1918 по 1931 г. преподавал татарский язык. С 1931 г. работал в университете Франкфурта на Майне. С 1935 г. в эмиграции, работал в Иерусалимском университете. Г. Вайль является автором сборника татарских текстов, записанных в лагере военнопленных в Вюнсдорфе. См. о нём: Landau, J. M.: Gotthold Eljakim Weil (Berlin, 1882 — Jerusalem, 1960), in: Die Welt des Islams. New Series, Vol. 38, Issue 3, The Early Twentieth Century and Its Impact on Oriental and Turkish Studies (Nov., 1998), pp. 280–285; Гилязов И. А. Военнопленные татары в Германии в период Первой мировой войны // Татарские тексты. На основе пластинок, находящихся в отделе звуков Прусской Государственной библиотеки / изд., перев., аннот. Готтхольдом Вайлем. Казань: Слово, 2009. С. 9–14.

331

Таких свидетельств в фондах Семинара немало: так, в апреле 1916 г. с интервалом в две недели из лагеря Виттенберге были получены для проверки пять книг и одна газета на татарском языке. Г. Вайль довольно быстро отправил их обратно (GSAPK, I HA, Rep. 208 A, Nr. 236 I, Bl. 81, 141; Nr. 236 II, Bl. 2, 11), в мае 1916 г. он дал также положительный отзыв о содержании двух записных книжек на татарском языке из лагеря Шпоттау (GSAPK, I HA, Rep. 208 A, Nr. 236 II, Bl. 108).

332

Ibid., Nr. 237 II, Bl. 171.

333

Ibid., Nr. 239 I, Bl. 34.

334

GSAPK, I HА, Rep. 208A, Nr. 236 II, Bl. 65–66, 82–83.

335

Ibid., Bl. 127.

336

GSAPK, I HA, Rep. 208 A, Nr. 239 II, Bl. 2-10.

337

PArch. AA, R 21026, Bl. 94.

338

GSAPK, I HA, Rep. 239II, Bl. 88.

339

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S.58–59.

340

PArch.AA, R 21252, Bl. 201.

341

PArch. AA, R 21253, Bl. 478.

342

Ibid., R 21254, Bl. 204.

343

В качестве примера довольно качественного исследования писем и мемуаров периода Первой мировой войны назовём диссертационную работу Э. Е. Абдрашитова: Абдрашитов Э. Е. Источники личного происхождения по истории российских военнопленных первой мировой войны (специальность 07.00.09 — историография, источниковедение и методы исторического исследования). Казань, 2003. Правда, письма на татарском языке в этой диссертации не рассматривались.

344

Эти материалы хранятся в Восточном отделе Берлинской государственной библиотеки (см.: Stabi-Orientabteilung Ms.orient.Oct.2144). Материалы не пронумерованы. Ниже отдельные ссылки при цитировании не даются.

345

Искажённое немецкое «bei Berlin» — «под Берлином».

346

Искажённое «Wunsdorf» — Вюнсдорф.

347

Фактически первой обратила внимание на дневники и воспоминания мусульманских военнопленных и проанализировала их содержание Ингеборг Бальдауф. См.: Baldauf, I.: Wie Blatter im Wind. Erinnerungen tatarischer Kriegsgefangenen aus Wunsdorf.Berlin 1916–1919 // Источники и исследования по истории татарского народа: материалы к учебным курсам в честь юбилея академика АН РТ М. А. Усманова / сост. Д. М. Усманова, Д. А. Мустафина; науч. ред. И. А. Гилязов. Казань: КГУ, 2006. C. 420–433. Здесь

348

Намык Кемаль (1840–1888) — крупный турецкий поэт, прозаик, журналист, историк, общественный деятель. Активный участник конституционного движения в Турции в 1860–1870 гг. Считается первым драматургом и романистом в истории новой турецкой литературы.

349

Кечеджизаде Мехмед Эмин Фуад Паша (1814–1869) — турецкий государственный деятель и писатель, великий визирь. Являлся сторонником реформ во внутренней жизни Османской империи.

350

Явно перекликается с образцами творчества военнопленных Вайнбергского лагеря и записи военнопленных, которые находились в других лагерях. Примером могут быть записи военнопленного Султангарая Хабибуллина, оказавшегося в плену 20 августа 1917 г. и бежавшего из плена 8 октября 1918 г. По его словам, он находился в лагере Штюмберк (лагеря военнопленных под таким или созвучным названием, однако, не существовало), привлекался к различным работам. В плену он вёл записную книжку, в которую записывал некоторые факты из жизни и литературные и фольклорные тексты. См.: Солтанг?р?й Х?бибуллин — Беренче б?тенд?нья сугышы?сире // Гасырлар авазы = Эхо веков. 2001. № 1/2.

351

См. О Феликсе фон Лушане: Ruggendorfer, P.; Szemethy H. D. (Hrsg.): Felix von Luschan (1854–1924). Leben und Wirken eines Universalgelehrten. Bohlau; Wien 2009.

352

von Luschan, F.: Kriegsgefangene. 100 Steinzeichnungen von Herrmann Struck, Berlin 1917. С литографическими портретами названных татарских военнопленных можно познакомиться в Интернете по адресу: http://access.cjh.org/query.php?term=tatar_qtype=basic_stype=contains_paging=25_dtype=any_repo=all_go=_1

353

Об О. Штиле см.: Kahlyess, M.: Muslime in Brandenburg — Kriegsgefangene im 1. Weltkrieg, S. 52. М. Каляйс предполагает, что также по проекту О. Штиля с использованием татарского орнамента была возведена и пожарная колокольня в Вайнбергском лагере (Ibid., S. 105, 110).

354

Все указанные фотографии О. Штиля имеют довольно высокое качество, они сохранились на стеклянных фотопластинах в фонде Музея европейских культур в Берлине и доступны для просмотра на Интернет-странице Немецкой цифровой библиотеки (https://www.deutsche-digitale-bibliothek.de)

355

Kahlyess, M.: Muslime in Brandenburg — Kriegsgefangene im 1. Weltkrieg, S. 55–56.

356

По меньшей мере первый из названных сюжетов сохранился. В рамках портала «European Film Gateway» (http://www.europeanfilmgateway.eu/) всем интересующимся оказались доступны сотни тысяч различных документальных фильмов из 16 хранилищ разных стран. Здесь же можно познакомиться с сюжетом «Празднование байрама в мусульманском лагере военнопленных Вюнсдорф под Цоссеном», оригинал которого хранится в Федеральном архиве в Берлине (Bundesarchiv-Filmarchiv). Фильм очень ярко передаёт атмосферу празднования Курбан-байрама в лагерях. Понятно, что операторы больше обращали внимание на экзотическую сторону происходящего — внешность, одежда, обряды. На кадрах запечатлено немало татарских военнопленных. Фильм доступен по адресу: http://www.filmportal.de/video/beiramfest-im-mohamedaner-gefangenenlag er-halbmond-und-weinbergslager-zu-wunsdorf-bei-zossen На том же портале упоминаются в качестве существующих и два других фильма. Однако сами они здесь не приведены.

357

Эти съёмки делались в лагерях военнопленных на территории Австро-Венгрии — Эгер и Райхенберг. Об истории этих документальных записей см.: Lange, B.: Die Wiener Forschungen an Kriegsgefangenen 1915–1918. Antropologische und ethnographische Verfahren.Wien 2013, S. 269–320. За возможность ознакомиться с указанным фрагментами из документальных фильмов выражаю искреннюю благодарность доктору Бритте Ланге (Берлин) — И. Г.

358

Kahleyss, М.: Muslime in Brandenburg, S. 33. Очень резко высказались об «исследовании» Л. Фробениуса и представители некоторых восточных народов — 3 апреля 1917 г. письмо в редакцию журнала «Der Neue Orient» («Новый Восток») написал татарский эмигрант и сотрудник Службы информации по Востоку Мухаммед Казаков. В нём он, в частности, выразил свой резкий протест попыткам автора представить восточные народы в качестве «дрессированных зверей», выступающих в цирке. Он выразил недоумение, как Л. Фробениусу разрешили опубликовать подобную книгу в тот момент, когда Германия поддерживает союзнические отношения с Турцией, а миллионы мусульман в своих молитвах желают союзникам победы. М. Казаков подчеркнул, что иллюстрации книги в виде зверей изображают, например, башкир и сибирских татар. «Тем самым автор затрагивает честь моего народа, и я вынужден заявить, что мне нанесена глубокая рана. Поскольку мои соотечественники, башкиры и сибирские татары, являются для турок братьями по крови, то я считаю, что этот пасквиль и в Турции вызовет самое резкое неприятие» (PArch.AA, R 1529, (листы в деле не пронумерованы).

359

Результатом стали, например, следующие публикации: von Eickstedt, E.: Rassenelemente der Sikh, in: Zeitschrift fur Ethnologie 1920–1921, S. 318–385; Sitte und Recht in Nordafrika. Gesammelt von Dr. Ernst Ubach und Ernst Rackow. In 2 Banden. Stuttgart 1923.

360

О Вильгельме Дёгене см. подробную хронологию его жизни и деятельности с конкретными и подробными ссылками на источники, подготовленную Гердом Зимоном (http://homepages.uni-tuebingen.de/gerd.simon/ChrDoegen.pdf).

361

Doegen, W. (Hrsg): Kriegsgеfangene Volker. Band 1: Der Kriegsgefangenenhaltung und Schicksal in Deutschland. Berlin 1921; Unter fremden Volkern. Eine neue Volkerkunde, Berlin 1923.

362

Интересно, что в настоящее время эти звукозаписи находятся в разных хранилищах в Берлине: грампластинки — в Звуковом архиве при Институте музыковедения и науки о СМИ Университета им. Гумбольдта (Lautarchiv des Instituts fur Musikwissenschaft und Medienwissenschaft der Humboldt-Universitat zu Berlin); цилиндры — в Этнологическом музее (Ethnologisches Museum). В Этнологическом музее группа исследователей под руководством доктора Сюзанны Циглер ведёт большую работу по реставрации и сохранению звукозаписей на «цилиндрах», сохранность которых заметно хуже, чем грампластинок. Об истории двух указанных коллекций, их значении, изучении и перспективах сохранения см.: Ziegler, S.: Die akustischen Sammlungen. Historische Tondokumente im Phonogramm-Archiv und im Lautarchiv, in: Theater der Natur und Kunst. Essays. Herausgeber Horst Bredekamp, Jochen Bruning und Cornelia Weber. Berlin 2000, S. 197–206.

363

См. о нём: Elftmann, H.: Georg Schunemann (1884–1945): Musiker, Padagoge, Wissenschaftler und Organisator. Eine Situationsbeschreibung des Berliner Musiklebens. Sinzig 2001.

364

Татарские тексты. На основе пластинок, находящихся в отделе звуков Прусской Государственной библиотеки / издан, переведён, аннотирован Готтхольдом Вайлем. Казань: Слово, 2009. С. 15.

365

Большинство из этих записей на татарском языке, на двух пластинках записаны рассказ и шесть песен на башкирском, на одной — три песни на казахском («киргизском») языках. Причём песни на казахском языке исполнили один татарский и один башкирский военнопленные. Указанные три пластинки

366

Weil, G.: Die Tataren, in: Unter fremden Volkern. Eine neue Volkerkunde. Нerausgegeben von Wilhelm Doegen. Berlin 1923, S. 177–190.

367

GSAPK, I HA, Rep. 208 A, Nr. 126, Bl. 7, 11.

368

GSAPK, I HA, Rep. 208 A, Nr. 126, Bl. 25. Можно отметить, что вскоре заработная плата преподавателей Берлинского университета выросла многократно: если с марта 1923 г. Б. Кемаледдин получал уже 267 750, а Г. Вайль — 363 600 марок в год (каждый имел нагрузку в 1,5 часа в неделю), то с января 1924 г. заработная плата составляла у Б. Кемаледдина уже 3626 млрд марок в месяц (!), у Г. Вайля — 7251 млрд марок, при той же нагрузке. Понятно, что это являлось следствием экономического кризиса и жуткой инфляции (GSAPK, Rep. 76 Va, Sekt. 2, Tit. X, Nr, 124, Adhib. A, Bd. XVI, Bl. 342, 410).

369

GSAPK, I HA, Rep. 208 A, Nr. 126, Bl. 41.

370

Ibid., Rep 76, Va, Sekt.2, Tit.X, Nr. 124, Bd. 10, Bl. 49, 96.

371

Ibid., I HA, Rep. 208 A, Nr. 126, Bl. 55.

372

PArch.AA, R 21244, Bl. 4.

373

Ibid., Bl. 51.

374

Ibid., Bl. 56, 79.

375

Ibid., Bl. 83.

376

PArch.AA, R 21245, Bl. 72.

377

Ibid., Bl. 165.

378

Ibid., В1. 164. Первоначальные оценки стоимости были от 20 до 80 тыс. марок (Ibid., В1. 32).

379

Ibid., R 21244, Bl. 182.

380

Ibid., R 21245, Bl. 165.

381

Ibid., Bl. 150.

382

Ibid., R 21246, Bl. 22.

383

Хёпп Г. Вюндсдорфская мечеть. Эпизод исламской жизни в Германии, 1915–1930 гг. / пер. с нем. И. Гилязова // Гасырлар авазы = Эхо веков. 1997. № 1/2. С. 178–187.

384

Kahleyss, М.: Muslime in Brandenburg.

385

Хёпп Г. Вюнсдорфская мечеть. С. 179.

386

См. подробно подготовленный сценарий от 6 июля 1915 г.: PArch.AA, R 21249, Bl. 33–36.

387

Эль-Джихад. 1915. 12 авг.

388

Хёпп Г. Вюнсдорфская мечеть… // Гасырлар авазы = Эхо веков. 1997. № 1/2. С. 182.

389

Эль-Джихад. 1915. 12 авг.

390

В документе на имя кайзера необходимость возведения мечети МИД обосновал таким образом: «Известие о возведении мечети найдёт благодарный отклик среди мусульман всех стран». (PArch.AA, R 21245, Bl. 165). Подобная аргументация прозвучала и в заявке на выделение средств на строительство мечети в апреле 1915 г.: «Строительство мечети даст лучшие основания проводить активную пропаганду среди военнопленных». (PArch.AA, R 21245, Bl. 150).

391

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 121.

392

PArch.AA, R 21250, Bl. 2.

393

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 121.

394

PArch.AA, R 21250, Bl. 227.

395

PArch.AA, R 21251, Bl. 103.

396

Ibid., R 21252, Bl. 25.

397

Ibid., R21262, Bl. 171.

398

Ibid., Bl. 95.

399

Хёпп Г. Вюнсдорфская мечеть. С. 182.

400

Гилязов И. Легион «Идель-Урал». С. 87.

401

PArch.AA, R 83817, (листы в деле не пронумерованы). Сообщение из МВД в МИД от 28 января 1922 г.

402

Подробнее о послевоенной судьбе Вюнсдорфской мечети см.: Хёпп Г. Вюнсдорфская мечеть.

403

Bundesarchiv, R 901/85283, R 901/85284, (листы в деле не пронумерованы).

404

Seiler-Chan, Albert-Chalid: Der Islam in Berlin und anderwarts in Deutschland, in: Moslemische Revue 10(4) 1934, S. 53.

405

Hopp, G.: Zehrensdorf — ein islamischer Friedhof? In: Moslemische Revue, 1993. 14 (Oktober-Dezember), S. 215–223.

406

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 132.

407

Списки захороненных находятся в Бранденбургском земельном архиве в Потсдаме: Brandenburgisches Landeshauptarchiv (BLHA), Rep. 2a, I SW, Nr. 1465.

408

BLHA, Rep. 2a, I SW, Nr. 1465, Bl. 188, 208.

409

PArch.AA, R 21260, Bl. 16.

410

PArch.AA, R 21261, Bl. 222.

411

М. Каляйс считает, что, возможно, именно тогда, в 20-30-е гг., могилы некоторых пленных были ликвидированы, а останки перевезены во Францию и Великобританию. (См.: Kahleyss M.: S. 47).

412

См. материалы хроники в журнале «Moslemische Revue» 13(3) 1937, S. 70.

413

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 135.

414

Прямо поверх надписей арабским шрифтом на одном из памятников выцарапано острым предметом: «ДМБ в мае 1972. Ура!». Комментарии в данном случае, увы, излишни… Эта надпись уже сама по себе является памятником…

415

Прекрасное представление о современном состоянии этого мемориального комплекса дают материалы, размещённые в Интернете — фотографии памятников, копии текстов с информационной доски, часть списка захороненных. Это доступно по адресу: http://forum.patriotcenter.ru/index.php?PHPSESSID=5oofqprmssodmludpi2l uj4r21_topic=21090.0

416

PArch. AA, R 21261,

417

Ibid., AA, R 21260, Bl. 367.

418

PArch. AA, R 21260, Bl. 161.

419

Ibid., R 21262, Bl. 93–94.

420

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 139.

421

Нагорная О. С. Другой военный опыт. С. 335.

422

Герхард Хёпп, на наш взгляд, ошибочно полагал, что «до конца Первой мировой войны военнопленные из Вайнбергского лагеря практически не освобождались», и только 15 татарам в октябре 1918 г. по специальному разрешению Военного министерства была дана возможность вернуться на родину, в сопровождении имама Хурматуллы они были отправлены в Киев (Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 141).

423

Bundesarchiv, R 901/86544, 901/86547. Это весьма объёмные дела, листы в которых не пронумерованы.

424

Bundesatchiv, R 901/83771, Abteilung IVA Ru?land (листы в деле не пронумерованы).

425

Ibid., R 901/83811, R 901/81813, R 901 /81814 (листы в деле не пронумерованы).

426

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 141.

427

О немецкой пропаганде во время Первой мировой войны, см., напр.: Bremm, K.-J.: Propaganda im Ersten Weltkrieg. Darmstadt 2013; Hamann, B.: Der Erste Weltkrieg. Wahrheit und Luge in Bildern und Texten, Munchen 2004; Holzer, A.: Die andere Front. Fotografie und Propaganda im Ersten Weltkrieg. 3. Auflage, Darmstadt 2012; Oppelt, U.: Film und Propaganda im Ersten Weltkrieg: Propaganda als Medienrealitat im Aktualitaten— und Dokumentarfilm, Steiner; Stuttgart 2002.

428

Интернет-ресурс: http://ru-ci.ru/Valter_Nikolai_Voennaya_Propaganda.html

429

Schabinger, K. E.: Weltgeschichtliche Mosaiksplitter. Erlebnisse und Erinnerungen eines kaiserlichen Dragomans. Baden-Baden 1967, S. 143.

430

Ibid., S. 157.

431

Такое определение К.-Х. Беккер применил в письме О. Франке от 29 марта 1916 г. См.: Esser, C.; Winkelhane, G.: C. H. Becker (1876–1933), Orientalist und Kulturpolitike, in: Die Welt des Islams, 28 (1988), S. 157–158.

432

PArch.AA, R 21245, Bl. 65–66.

433

PArch. AA, R 21244, Bl. 9.

434

Ibid., Bl. 142–145.

435

PArch. AA, R 21247, Bl. 18.

436

Ibid., R 21251, Bl. 137.

437

Ibid., R 21252, Bl. 183–185. Ниже при цитировании подробные сноски не даются.

438

PArch. AA, Bl. 182.

439

Muller, H.-L.: Islam. «Gihad» und Deutsches Reich, S. 193–204; Oberhaus S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 141–145.

440

Oberhaus, S.: «Zum wilden Aufstanden entflammen», S. 142–143.

441

PArch. AA, R 21252, Bl. 183.

442

Ibid., Bl. 183–184.

443

Ibid., R 21245, Bl. 64–79. Ниже при цитировании отдельные сноски не даются.

444

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 72.

445

Как в Берлине справляли постные дни Рамазана и Байрам // Эль-Джихад. 1915. 5 сент.

446

Яркое визуальное представление о проведении религиозных праздников даёт снятый в пропагандистских лагерях фильм, который мы уже упоминали в предыдущей главе «Празднование байрама в мусульманском лагере военнопленных Вюнсдорф под Цоссеном», оригинал которого хранится в Федеральном архиве в Берлине (Bundesarchiv-Filmarchiv).

447

PArch.AA, R 21250, Bl. 150.

448

Ibid., Bl. 151.

449

Ibid., Bl. 227–229.

450

Как в Берлине справляли постные дни Рамазана и Байрама // Эль-Джихад. 1915. 5 сент.

451

Эль-Джихад. 1915. 20 сент.

452

PArch.AA, R 21250, Bl. 227.

453

Как в Берлине справляли постные дни Рамазана и Байрама // Эль-Джихад. 1915. 5 сент.

454

PArch.AA, R 21250, Bl. 227.

455

Ibid., Bl. 297.

456

Ibid., R 21252, Bl. 36.

457

Ibid., R 21251, Bl. 115.

458

Aus deutschen Kriegsgefangenenlagern. Zweite Folge. Frankfurt am Main 1916, S. 129–130.

459

Праздник Рамазан-Байрам в лагере для военнопленных в Вайнберге // Эль-Джихад. 1916. 6 сент.

460

На первый взгляд не совсем понятное обращение Г. Идриси к военнопленным «товарищи», Г. Хёпп объясняет это надеждой немецкого руководства на заключение сепаратного мира с Россией в случае прихода к власти большевиков. (Hopp G.: Muslime in der Mark, S. 88) Мнение немецкого историка можно опровергнуть тем, что он опирался на русское издание газеты, а речь Г. Идриси была, конечно, произнесена на татарском языке, в котором слова «ипт?шл?р», «кард?шл?р» не носили столь явственной политической окраски, как слово «товарищи» в русском языке.

461

Речь муллы во время празднования Курбан-Байрама в лагере для пленных // Эль-Джихад. 1916. 2 нояб.

462

Эль-Джихад. 1916. 14 нояб.

463

PArch.AA, R 21262, Bl. 95.

464

PArch. AA, R 21262, Bl. 229–230.

465

Ibid., Bl. 230.

466

Хёпп Г. Вюнсдорфская мечеть. Эпизод исламской жизни в Германии. С. 182.

467

Hopp G.: Muslime in der Mark, S. 144–149.

468

PArch.AA, R 21246, Bl. 14.

469

Ахмед Агаев

470

Сабит (Сабитов) Халим (1883–1946) — учёный-богослов, издатель журнала «Ислам меджмуасы». Профессор теологии Стамбульского университета. Уроженец Симбирской губернии С 1904 г. проживал в Турции, где в 1910 г. закончил Стамбульский университет. Позже преподавал здесь историю ислама. Во время Первой мировой войны опубликовал 23 статьи в газете «Эль-джихад» на темы переселения татар в Турцию, «джихада» и т. п. См. о нём: Adam, V.: Russlandmuslime in Istanbul am Vorabend des Ersten Weltkrieges, S. 84–88; Birinci A.; Cavdar R. T.: Halim Sabit Sibay, in: Diyane Islam Ansiklopedisi, cilt XV, S. 336–337; Kon K.: Birinci Dunya Savas?’nda Almanya’n?n Islam Stratejisi. Istanbul 2013, S. 211; Сибгатуллина А. «Тюркист в чалме»: Халим Сабит Шибай // Гасырлар авазы = Эхо веков. 2009. № 2. С. 98–101.

471

После отъезда из России Г. Ибрагим проживал в Турции, где начал издавать журнал «Сират аль-мустаким»; в 1909 г. во время хаджа на горе Арафат призывал мусульман объединиться против христианского завоевания. В 1908 г. отправился в длительное путешествие по странам Юго-Восточной Азии, в Японии выступил с лекциями об исламе, создал «Исламское торговое общество», поставившее перед собой задачу распространения ислама в Японии. См. о нём также сноску 3 на стр. 100.

472

Хабутдинов А. Ю. Лидеры нации. Казань, 2003. С. 48–49.

473

Галимуллин Ф. Ф. Указ. соч. С. 152–160; Adam V., S. 79–84.

474

PArch.AA, R 21246, Bl. 45.

475

Ibid., Bl. 47. впоследствии Х. Сабит ещё не раз приезжал в Германию, вызывая подозрение германских чиновников: 8 августа 1918 г. Х. Козак сообщил О. фон Везендонку, что он намерен собирать сведения о Х. Сабите, потому что тот обладает огромной суммой денег и собирается приобрести виллу в Берлине. По его мнению, Х. Сабит собирал информацию для турецкой стороны (PArch.AA, R 11125, листы в деле не пронумерованы).

476

PArch.AA, R 21247, Bl. 15.

477

Ibid., R 21250, Bl. 171.

478

Ibid., R 21255, Bl. 104. О нём см. также сноску 1 на с. 98.

479

Ibid., R 21258, Bl. 310.

480

Ibid., Bl. 311–312.

481

См. о нём более подробно: Гилязов И. А. Судьба Алимджана Идриси // Гасырлар авазы = Эхо веков. 1999. № 3/4. С. 158–172.

482

PArch.AA, R 21260, Bl. 252–253.

483

PArch.AA, R 21260, Bl. 268.

484

Ibid., Bl. 251–252, 315.

485

Ibid., Bl. 316.

486

Ibid., R 21260, Bl. 268.

487

Ibid., R 21262, Bl. 256, 260. См. также: Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 141, 156.

488

PArch.AA, R 11127 (листы в деле не пронумерованы).

489

Ibid.

490

Казаков Мухаммед — представитель известной татарской купеческой династии, младший сын Мухаммедшакира Казакова. В 1910 г. отец отправил его в Германию, выделив ему часть капитала, на который тот открыл в Берлине мелкую торговлю. Мухаммед женился на немке, у них было двое детей — Махмуд и Марьям. Его брат, видный деятель джадидизма и предприниматель Абдулхамид Казаков с сентября 1908 г. до июня 1910 г. также проживал в Берлине (НА РТ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 505. Л. 141,148, 176). А. Казаков позднее открыл в Берлине фирму, занимавшуюся сбытом сырья (прежде всего кожи и мехов) и посреднической деятельностью. В татарском журнале «Икътисад» в 1911 г. появилась восторженная статья о фирме А. Казакова (см.: М?х?мм?дъяров Ш. Берлинда татар фирмасы // Икътисад. 1911. № 7. 203–204 б.). Дочь А. Казакова Амина была замужем за лидером татарского национального движения в Германии в годы Второй мировой войны Шафи Алмасом. О роде Казаковых см.: Губайдуллин С. Г. Казаковы // Гасырлар авазы = Эхо веков. 2004. № 2.

491

PArch.AA, R 21010, Bl. 58–59.

492

Имеется в виду «Комитет независимости Индии», существовавший в годы Первой мировой войны в Берлине (см.: Revolutionary movement for Indian independence. Berlin 2011). Каким образом выходцы из России были связаны с индийским национальным движением остаётся неясным.

493

Заграница ил? с??д? ит?рг? тел??чел?рг? // Тормыш. 1914. 9 фев. (№ 29).

494

PArch.AA, R 21010, Bl. 65.

495

Ibid., Bl. 81.

496

Ibid., Bl. 84.

497

Ibid., Bl. 85–86.

498

Ibid., Bl. 89.

499

PArch.AA, R 21010, Bl. 90.

500

Ibid., R 21011, Bl. 72.

501

Ibid., R 21252, Bl. 387.

502

Возможно, о нём 27 октября 1918 г. Х. Козак сообщал О. фон Везендонку: «Сегодня Гайфулла углы был у Шабингера и просил об отправке его в Константинополь». Про него в тексте сказано, что он татарин из России, перешёл на немецкую сторону и проживает в Берлине. Он произвёл на немецких чиновников хорошее впечатление, и у них не было возражений против просьбы Гайфулла-углы (Parch. AA, R 21015, Bl. 132–133). Если здесь речь идёт об одном и том же человеке, то мы видим, что его отправка

503

Ibid., R 21253, Bl. 343.

504

PArch.AA, R 21255, Bl. 298–301.

505

PArch.AA, R 21258, Bl. 132–133.

506

PArch.AA, R 21251, Bl. 35–36.

507

Ibid., Bl. 44.

508

Ibid., Bl. 72.

509

Ibid., Bl. 96.

510

Ibid., Bl. 91–92.

511

PArch.AA, R 21251, Bl. 133–134.

512

Ibid., R 21252, Bl. 38.

513

Ibid., R 21253, Bl. 201.

514

Ibid., R 21251, Bl. 162–164.

515

PArch.AA, R 21252, Bl. 79.

516

Ibid., Bl. 47.

517

PArch.AA, R 21252, Bl. 199.

518

Ibid., Bl. 380–383.

519

Ibid., Bl. 163.

520

О. Кади отправил письма К.-Э. Шабингеру очень схожего содержания 14, 15, 22 января 1915 г. и 21 февраля 1916 г. (PArch.AA, R 21253, Bl. 179, 234–235, 344–345, 471, 475). К последнему письму он приложил свою фотографию.

521

PArch.AA, R 21254, Bl. 185.

522

Ibid., R 21008, Bl. 192–195.

523

Ibid., R 21009, Bl. 121.

524

Ibid., Bl. 115–117.

525

PArch.AA, R 21010, Bl. 62–63.

526

Ibid., Bl. 121.

527

PArch.AA, R 21249, Bl. 45.

528

Ibid., Bl. 43.

529

Ibid., R 21246, Bl. 239–242. Перевод текста обращения на немецкий язык, который был отправлен в МИД, опубликован со вступительной статьёй Себастьяном Цвиклински. См.: Cwiklinski, S.: Ein an tatarische Kriegsgefangene gerichtetes Propagandaflugblatt aus dem Ersten Weltkrieg, in: Bertugan, 2004, S. 20–25.

530

Эль-Джихад. 1915. 23 июня.

531

PArch.AA, R 21249, Bl. 44.

532

Ibid., Bl. 45.

533

Ibid.

534

PArch.AA, R 21245, Bl. 155.

535

Ibid., R 21246, Bl. 308–310, 312.

536

PArch.AA, R 21252, Bl. 54.

537

PArch.AA, R 21253, Bl. 42. Любопытно, что имя Мустакимова в некоторых документах на немецком языке передано как «Allaheddin», тогда как в текстах на арабской графике именно как «’Алаутдин».

538

Эль-Джихад. 1915. 7 июля.

539

PArch.AA, R 21251, Bl. 139–140.

540

PArch. AA, R 21251, Bl. 92.

541

PArch. AA, R 21250, Bl. 170–172.

542

Ibid.

543

Ibid., Bl. 188.

544

Ibid., R 21252, Bl. 38.

545

PArch. AA, R 21252, Bl. 199–200.

546

Ibid., R 21253, Bl. 359.

547

Ibid., Bl. 341–342.

548

Ibid., R 21252, Bl. 251.

549

Ibid., R 21254, Bl. 203.

550

По словам Х. Козака, в своём заявлении об отпуске Г. Ибрагим указал, что намерен уехать в Турцию вместе с батальоном добровольцев и приехать обратно с руководителями транспорта (письмо Х. Козака О. фон Везендонку от 7 марта 1916 г. — PArch.AA, R 21254, Bl. 86). В своей резолюции на этом письме О. Миттвох высказал опасение, что он не вернётся — так и произошло. Г. Ибрагим не приехал, ссылаясь на то, что он получил важное поручение Энвера-паши.

551

Cwiklinski, S.: Ein an tatarische Kriegsgefangene gerichtetes Propagandaflugblatt aus dem Ersten Weltkrieg, S. 22.

552

Исхаков С. Европа и мусульмане из России: Первый опыт сотрудничества в начале ХХ века // Европа — журнал польского института международных дел. 2003. № 3 (8). С. 112.

553

Там же. С. 115.

554

Там же. О «Лиге нерусских народов России» см.: Zetterberg, S.: Die Liga der Fremdvolker Russlands 1916–1918. Ein Beitrag zu Deutschlands antirussischen Propagandkrieg unter den Fremdvolkern Russlands im Ersten Weltkrieg. Helsinki 1978.

555

Оповещение Союза нерусских народностей России // Эль-Джихад. 1916. 22 мая.

556

PArch.AA, R 21254, Bl. 203.

557

PArch.AA, R 21258, Bl. 251.

558

Устав «Общества поддержки российско-мусульманских студентов» был отпечатан на немецком языке типографским способом в виде брошюры объёмом в четыре страницы без указания выходных данных. В переводе на русский язык и с предисловием Устав опубликован: Гилязов И. А. Общество поддержки российско-мусульманских студентов в Берлине (1918–1925). История возникновения // Эхо веков = Гасырлар авазы. 1996. № 3/4. С. 193–199.

559

Цит. по: Гилязов И. А. Общество поддержки российско-мусульманских студентов в Берлине. С. 196.

560

Такое мнение выразил сотрудник Военного министерства Вюрц в письме в адрес МИД от 20 апреля 1918 г. Здесь же отмечено, что Г. Идриси обратился в Военное министерство с предложением о создании указанного общества ещё 1 февраля 1918 г. (PArch.AA, R 11125 (листы в деле не пронумерованы).

561

Цит. по: Гилязов И. А. Общество поддержки российско-мусульманских студентов в Берлине. С.

562

Русия м?селман ш?кертл?рен? ярд?м??мгыяте //?л-?и?ад. 1918. 5 февр.

563

PArch.AA, R 11125 (листы в деле не пронумерованы).

564

Г. Идриси обратился к профессору Миттвоху с просьбой о скорейшем приготовлении всех документов, необходимых ему для совершения этой, как он сам отмечал, «очень важной» поездки (PArch.AA, R 11125 (листы в деле не пронумерованы). 22 мая из германского посольства в Вене пришло сообщение о разрешении Идриси ехать в Австро-Венгрию (PArch.AA, R 11125 (листы в деле не пронумерованы).

565

Гилязов И. Общество поддержки… С. 194.

566

PArch.AA, R 21249, Bl. 44.

567

Ibid.

568

Ibid., R 21251, Bl. 60.

569

Ibid., R 21250, Bl. 151.

570

Ibid., Bl. 266.

571

Ibid., R 21251, Bl. 60.

572

Ibid.

573

Скорее всего, имеется в виду пропагандист Алаутдин Мустакимов.

574

PArch.AA, R 21249, Bl. 150–153.

575

Ibid., R 21254, Bl. 17–19.

576

Ibid., R 21261, Bl. 232–236.

577

PArch.AA, R 21261, Bl. 236.

578

PArch.AA, R 1514 (листы в деле не пронумерованы).

579

PArch.AA, R 1523 (листы в деле не пронумерованы).

580

PArch.AA, R 1523 (листы в деле не пронумерованы).

581

Ibid., R 21262, Bl. 24–25.

582

Ibid., Bl. 156–157.

583

Ibid., R 21247, Bl. 161.

584

Ibid., R 21251, Bl. 140–141.

585

PArch.AA, R 21251, Bl. 141.

586

Ibid., R 21252, Bl. 77.

587

Ibid., R 21251, Bl. 142.

588

Kahleyss, M.: Muslime in Brandenburg, S. 52; Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 70.

589

PArch.AA, R 21247, Bl. 118–119; R 21249, Bl. 47–48.

590

PArch.AA, R 21249, Bl. 43.

591

Ibid., R 21250, Bl. 220.

592

Ibid., R 21253, Bl. 29–34.

593

Ibid., R 21258, Bl. 266.

594

Ibid., R 21262, Bl. 130.

595

Ibid., Bl. 207.

596

Ibid., Bl. 230.

597

Ibid., R 21246, Bl. 37–41.

598

Ibid., R 21261, Bl. 236.

599

PArch.AA, R 21256, Bl. 220–221.

600

Ibid., R 21258, Bl. 25–26.

601

Эль-Джихад. 1916. 19 июня.

602

PArch.AA, R 21258, Bl. 26.

603

PArch.AA, R 21250, Bl. 24–26. Список книг приведён.

604

Ibid., R 21251, Bl. 107.

605

PArch.AA, R 21253, Bl. 111–112, 121–139. Список книг приведён. «Томами» в документе именуются в том числе и брошюры небольшого объёма.

606

Ibid., R 21251, Bl. 431.

607

Ibid., R 21261, Bl. 160.

608

?л-?и?ад. 1918. 5 февр.

609

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 101.

610

PArch.AA, R 21244, Bl. 145.

611

PArch.AA, R 21244, Bl. 146.

612

Ibid., R 21247, Bl. 78.

613

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 101–102.

614

Хельмут фон Глазенапп (1891–1963) — крупнейший немецкий индолог и религиовед. В годы Первой мировой войны являлся сотрудником СИпВ, впоследствии профессор Кёнигсбергского и Тюбингенского университетов. Многие его труды по индологии до сегодняшнего дня считаются классическими. См. о нём: von Glasenapp, H.: Meine Lebensreise. Menschen, Lander und Dinge, die ich sah. Wiesbaden 1964; Hoffmann, H.: Glasenapp Helmuth von // Neue Deutsche Biographie (NDB). Band 6. Berlin 1964, S. 427–428.

615

Hopp, G.: Die arabische und islamische Periodika in Berlin und Brandenburg 1915–1945. Berlin 1994, S. 9.

616

PArch.AA, R 21249, Bl. 152.

617

Эль-Джихад. 1915. 5 марта.

618

PArch.AA, R 20939, Bl. 9-10.

619

PArch.AA, R 20939, Bl. 17.

620

Ibid., Bl. 19.

621

PArch.AA, R 21245, Bl. 155.

622

Ibid., R 21249, Bl. 3.

623

Ibid., Bl. 152.

624

Ibid., R 21256, Bl. 174; R 21261, Bl. 81.

625

Ibid., R 21245, Bl. 74.

626

PArch.AA, R 21261, Bl. 177–181.

627

Ibid., Bl. 188.

628

Ibid., R 1512 (листы в деле не пронумерованы).

629

Heine, P.: Al-Gihad — eine deutsche Propagandazeitung im 1. Weltkrieg, S. 198.

630

Открытие думы // Эль-Джихад. 1915. 20 авг.

631

Heine, P.: Al-Gihad — eine deutsche Propagandazeitung im 1. Weltkrieg, S. 198.

632

Праздник Байрама в лагере для пленных в Цоссене и выдержка из речи шейха Абдул-Азиз Шауиша // Эль-Джихад. 1916. 14 нояб.

633

Дозволяет ли мусульманское вероисповедание молиться за царя Николая II и его войско? // Эль-Джихад. 1916. 18 апр.

634

Почему русские ставят татар на фронте в передние ряды? // Эль-Джихад. 1916. 11 сент. Автором этой статьи, скорее всего, был Г. Идриси.

635

PArch.AA, R 21251, Bl. 69.

636

Эль-Джихад. 1915. 5 сент.

637

Эль-Джихад. 1915. 1 дек.

638

Эль-Джихад. 1915. 14 дек.

639

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 102.

640

Ibid., S. 103.

641

Ibid.

642

PArch.AA, R 21261, Bl. 49.

643

PArch.AA, R 21261, Bl. 120.

644

Ibid., Bl. 149.

645

Ibid., R 20867 (листы в деле не пронумерованы).

646

Сибгатуллина А. «Тюркист в чалме»: Халим Сабит Шибай // Гасырлар авазы = Эхо веков. 2009. № 2. С. 98–101.

647

PArch.AA, R 1521 (листы в деле не пронумерованы).

648

Heine, P.: Al-Gihad — eine deutsche Propagandazeitung im 1. Weltkrieg, S. 199.

649

PArch.AA, R 1524 (листы в деле не пронумерованы).

650

Ibid, R 1535 (листы в деле не пронумерованы).

651

PArch.AA, R 1535 (листы в деле не пронумерованы).

652

Ibid., R 11125 (листы в деле не пронумерованы).

653

Ibid., R 1535 (листы в деле не пронумерованы).

654

PArch.AA, R 1535 (листы в деле не пронумерованы).

655

Эрнст Йэк (1875–1959) — публицист, журналист, общественный деятель, автор многочисленных публикаций о военном и политическом союзе Германии и Османской империи. Являлся одним из ближайших единомышленников М. фон Оппенхайма. Именно ему принадлежит определение Турции как «восходящего полумесяца» Востока — так названа его книга (Jackh Ernst. Der aufsteigende Halbmond. Auf dem Weg zum deutsch-turkischen Bundnis. Berlin 1909).

656

PArch.AA. R 1518 (листы в деле не пронумерованы).

657

Ibid., R 11127 (листы в деле не пронумерованы).

658

PArch.AA, R 111 27 (листы в деле не пронумерованы).

659

Ibid.

660

О Втором Всероссийском мусульманском военном съезде см.: Тагиров И. Р. История национальной государственности татарского народа и Татарстана. Казань, 2008; Тагиров И. Р., Шарафутдинов Д. Р. Илиас Алкин — общественный деятель, военачальник, учёный. Документы и материалы. Казань, 2002; Гиззатуллин И.Г. Вошуро: светлые мечты и трагический конец // Гасырлар авазы = Эхо веков. 1999. № 3/4. С. 125–128.

661

PArch.AA, R 11127 (листы в деле не пронумерованы). Эссад Сабит — брат татарского богослова Халима Сабита — профессора теологии Стамбульского университета. В Берлин прибыл с официальной целью обучения экономике.

662

Ibid.

663

PArch.AA, R 111 27 (листы в деле не пронумерованы).

664

Hopp, G.: Muslime in der Mark S. 109.

665

PArch.AA, R 1536 (листы в деле не пронумерованы).

666

Очень любопытно, что все эти имена и географические названия в том же порядке по-татарски представлены в одном из блокнотов военнопленных, хранящихся в Берлинской библиотеке, о которых говорилось в предыдущей главе. Связь между неизвестным автором блокнота и статьёй в газете провести сложно — можно предположить, что он прочитал газету и переписал эти имена себе в блокнот на память.

667

См. подробнее о содержании газеты «Татар иле»: М??диев М. Герман?ире яшел?л?н; Гарифуллин Д. Алман?иренд? «Татар иле» // Гасырлар авазы = Эхо веков. 1996. № 1/2. 221–225 б.

668

PArch.AA, R 21262, Bl. 301.

669

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 105; Цвиклински С. По следам двух татарских публикаций в Германии // Гасырлар авазы = Эхо веков. 2005. № 1. С. 89–91.

670

Эта статья до этого была опубликована на татарском языке в газете «Ил» (№ 30 и 33, за июнь 1917 г.). См.: Цвиклински С. По следам двух татарских публикаций в Германии. С. 91.

671

PArch.AA, R 1513 (листы в деле не пронумерованы). Текст брошюры на татарском языке — в деле.

672

Bragulla, M.: Nachrichtenstelle fur den Orient, S. 97.

673

PArch.AA, R 1515 (листы в деле не пронумерованы).

674

PArch.AA, R 1514, (листы в деле не пронумерованы). Текст брошюры на татарском языке — в деле.

675

Ibid., R 21012, Bl. 19.

676

Ibid., Bl. 153.

677

PArch.AA, 21012, Bl. 208.

678

Ibid., R 1516 (листы в деле не пронумерованы).

679

Hagen, G.: Die Turkei im Ersten Weltkrieg, S. 210–213, 214–217.

680

PArch.AA, R 1517 (листы в деле не пронумерованы). Текст брошюры на татарском языке — в деле.

681

PArch.AA, R 1519 (листы в деле не

682

Ibid., R 1520 (листы в деле не пронумерованы).

683

Ibid., R 1521 (листы в деле не пронумерованы).

684

PArch.AA, R 1521 (листы в деле не пронумерованы).

685

Ibid., R 1523 (листы в деле не пронумерованы).

686

Ibid.

687

Ibid., R 1532 (листы в деле не пронумерованы).

688

PArch.AA, R 1533 (листы в деле не пронумерованы).

689

PArch.AA, R 21026, Bl. 108.

690

Ibid., Bl. 169.

691

Ibid., Bl. 170.

692

Ibid., Bl. 192.

693

Довольно забавную ситуацию с татарским букварём описал в этом письме Х. Козак, сообщая о выборе иллюстраций для него: «для изображения мальчиков и девочек наша сотрудница фрау Шмельцер подобрала изначально татарские народные типы, только Фаузия-ханум была руками и ногами против, потому что считала, что татары будут оскорблены, если не изображать их в европейской одежде, этим как будто будет подчёркиваться отсталость Востока против Запада». Фаузия-ханум — дочь Г. Ибрагима, работавшая в СИпВ.

694

Любопытно, что именно в этот день Г. Михаэлис ушёл в отставку, а его место занял Г. фон Гертлинг.

695

Имеется в виду Мамед-Юсиф Гаджибаба оглы Джафаров (1885–1938) — азербайджанский политик, депутат IV Государственной думы, один из основателей Азербайджанской демократической республики.

696

PArch.AA, R 1535 (листы в деле не пронумерованы).

697

Ibid.

698

Немецкое пассажирское судно «Император», построенное в 1912 г., в то время считалось самым большим пассажирским судном в мире, оно вмещало 4278 пассажиров (см.: Hansen, C. B.: Die deutschen Passagierschiffe, 1816 bis 1990. Hamburg 1990).

699

Parch.AA, R11127 (листы в деле не пронумерованы).

700

Ibid., R 1536 (листы в деле не пронумерованы).

701

Ibid.

702

Ibid.

703

PArch.AA, R 21252, Bl. 183.

704

Ibid., R 21250, Bl. 151.

705

Ibid., Bl. 258.

706

Ibid., R 21251, Bl. 142.

707

Ibid., R 21251, Bl. 141.

708

PArch.AA, R 21250, Bl. 259; R 21251, Bl. 145.

709

Ibid., R 21262, Bl. 231–235. Ниже при цитировании отдельные сноски не даются.

710

Эта запись сохранилась в собрании Восточного отдела Берлинской государственной библиотеки, т. е. там же, что и письма военнопленных на татарском языке — Staatsbibliothek zu Berlin. Orientabteilung. Ms.or.oct. 2144.

711

PArch.AA, R 21262, Bl. 4.

712

?л-?и?ад. 1917. 27 март.

713

Там же.

714

М??диев М. Герман?ире яшел?л?н: Беренче б?тенд?нья сугышы чорында татар солдатларыны??сирлект?ге тормышыннан бер с?хиф? // Идел. 1990. № 7. 30–34 б.

715

Татар театры (1906–1926). Казан, 2003. 180–181 б.

716

Там же.

717

?л-?и?ад. 1917. 27 март.

718

М??диев М. 30–34 б.

719

PArch.AA, R 21261, Bl. 222.

720

Ibid.

721

Bihl, W.: Die Kaukasus-Politik der Mittelmachte, Teil II, S. 93.

722

PArch.AA, R 21250, Bl. 152.

723

Ibid., R 21251, Bl. 297–302.

724

Ibid., Bl. 138.

725

Ibid., R 21245, Bl. 64–79.

726

PArch.AA, R 21252, Bl. 37.

727

В то время ещё не велось официального подсчёта желающих участвовать в «джихаде» так называемых «джихадистов».

728

Ibid., R 21252, Bl. 37.

729

Почему русские ставят татар на фронте в передние ряды? // Эль-Джихад. 1916. 11 сент.

730

PArch.АА, R 21251, Bl. 138.

731

Staatsbibliothek zu Berlin. Orientabteilung. Ms.or.oct. 2144. Блокнот военнопленного Гали Абубакирова.

732

Baldauf, I.: Wie Blatter im Wind. Erinnerungen tatarischer Kriegsgefangenen aus Wunsdorf/Berlin, 1916–1919 // Источники и исследования по истории татарского народа: материалы к учебным курсам в честь юбилея академика АН РТ М. А. Усманова. Казань, 2006. С. 432.

733

PArch.AA, R 21253, Bl. 29–34.

734

Ibid., R 21250, Bl. 150.

735

PArch.AA, R 21250, Bl. 150.

736

Вероятнее всего, Назим Рамазанов был уроженцем Дагестана. Об этом свидетельствует письмо Х. Козака О. фон Везендонку от 25 ноября 1915 г., в котором речь идёт о целесообразности перевода Н. Рамазанова в один из лагерей мусульманских военнопленных в Австро-Венгрии, чтобы «использовать его в пропаганде среди находящихся там дагестанцев и других кавказцев, принадлежащих к „дикой дивизии“» (PArch.AA, R 21251, Bl. 89).

737

PArch.AA, R 21251, Bl. 297–302.

738

Ibid., R 21252, Bl. 56, 85.

739

Ibid., Bl. 284.

740

Ibid., Bl. 29.

741

Ibid., R 21253, Bl. 200.

742

PArch.AA, R 21253, Bl.

743

Ibid.

744

Ibid., Bl. 200.

745

Ibid., R 21254, Bl. 194.

746

Ibid., R 21258, Bl. 101.

747

Ibid., R 21260, Bl. 15.

748

PArch.АА, R 21261, Bl. 15. В первые годы войны в российской армии не хватало военных мулл, и это сильно угнетало моральное состояние многотысячных мусульманских солдат. Лишь весной 1916 г. военное командование всё-таки приняло решение, согласно которому число военных мулл значительно увеличивалось, а приказом Николая II полковым муллам были установлены оклады. Наконец, 5 июля 1916 г., во время Рамазана, появился приказ Николая II о должности дивизионного муллы. Вскоре один из дивизионных имамов А. Якупов утверждал, что «дух войск великолепный», «в настоящее время очень много имамов назначены в войска для совершения необходимых религиозных обрядов». Цит. по: Исхаков С. Вместе или порознь. Тюрки-мусульмане в российской армии в 1914–1918 гг. // Татарский мир. 2004. № 15.

749

PArch.АА, R 21251, Bl. 138.

750

Ibid., Bl. 8.

751

PArch.АА, R 21252, Bl. 132.

752

Ibid., R 21252, Bl. 37.

753

Ibid., Bl. 13.

754

Ibid., R 21252, Bl. 85.

755

PArch.AA, R 21252, Bl. 85.

756

Ibid., R 21253, Bl. 59.

757

Эль-Джихад. 1916. 15 мая.

758

PArch.AA, R 21253, Bl. 58.

759

Ibid., Bl. 161.

760

PArch.AA, R 21253, Bl. 163.

761

Ibid., Bl. 200.

762

Ibid., Bl. 296.

763

Ibid., Bl. 229.

764

Ibid., R 21258, Bl. 158.

765

Ibid., R 21253, Bl. 229.

766

PArch.AA, R 21261, Bl. 230.

767

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 88.

768

?л-?и?ад. 1918. 5 февр.

769

PArch.AA, R 11125 (листы в деле не пронумерованы).

770

Ibid.

771

Такое намерение германской стороны не было пустым звуком, это находит подтверждение в конкретных источниках того времени. 20 апреля 1918 г., например, Г. Ибрагим написал О. фон Везендонку о своём предстоящем путешествии в Россию и предложил свои услуги в установлении торговых контактов с татарскими предпринимателями: например, в сфере торговли кожей и мехами, а также сельскохозяйственной продукцией. Он сообщал, что у него довольно много знакомств в этих сферах, и он также может помочь в организации доставки необходимых для Германии товаров сначала в Киев, а затем уже дальше на запад (PArch.AA, R 11125 (листы в деле не пронумерованы). В письме О. Миттвоху от 6 мая Г. Ибрагим уже уточнял некоторые детали: называл предпринимателей, с которыми Германия могла бы сотрудничать в торговле кожей, — Муртазин, Мусин, Мусабаев, Муратов, Давлеткильдеев; в торговле зерном — Хальфин, Сеитбатталов, Галиев. Здесь он также более конкретно описал маршруты, по которым товар мог бы быть доставлен в Германию (там же).

772

PArch.АА, R 21251, Bl. 138.

773

Ibid.

774

Ibid., R 21252, Bl. 75.

775

Ibid., Bl. 77.

776

Ibid., Bl. 284.

777

Ibid., R 21253, Bl. 11.

778

PArch.АА, R 21253, Bl. 200–201.

779

Ibid., Bl. 201.

780

Ibid., Bl. 200.

781

Ibid., Bl. 188.

782

Ibid., R 21249, Bl. 45–46.

783

Ibid., R 21253, Bl. 335.

784

PArch.АА, R 21253, Bl. 148.

785

Ibid., Bl. 187.

786

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 82–83.

787

PArch.AA, R 21254, Bl. 78. Список татарских добровольцев см.: Ibid., R 21255, Bl. 30–33.

788

Ibid., R 21254, Bl. 194.

789

Ibid., Bl. 203.

790

Ibid., R 21255, Bl. 228–229. Имелись и другие данные о количестве добровольцев. По данным Х. Козака, например, число добровольцев (солдат и рабочих) в Вайнбергском лагере к 20 апреля 1916 г. достигало почти 8 тыс. человек. (Ibid., R 21255, Bl. 286).

791

PArch.АА, R 21255, Bl. 228–229.

792

Ibid., Bl. 228–229.

793

PArch.АА, R 21255, Bl. 286.

794

Ibid., Bl. 231.

795

Ibid., R 21256, Bl. 34.

796

Ibid., Bl. 191.

797

PArch.АА, R 21256, Bl. 192.

798

Ibid., R 21258, Bl. 25.

799

Ibid., R 21256, Bl. 191.

800

Ibid., R 21258, Bl. 25.

801

Ibid., R 21262, Bl. 8.

802

PArch.АА, R 21261, Bl. 255.

803

Ibid., R 21262, Bl. 27.

804

Ibid., R 21255, Bl. 228.

805

PArch.АА, R 21254, Bl. 192.

806

Ibid., R 21255, Bl. 54.

807

Ibid., Bl. 108.

808

Ibid., R 21261, Bl. 25.

809

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 85.

810

Ibid., S. 84.

811

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 85.

812

Bihl, W.: Kaukasus-Politik der Mittelmachte, Teil I, S. 246.

813

PArch.AA, R 21255, Bl. 218.

814

Ibid., R 21258, Bl. 336.

815

PArch.AA, R 21262, Bl. 22–23.

816

PArch.AA, R 21262, Bl. 34.

817

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 84.

818

PArch.AA, R 21255, Bl. 304.

819

Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 85.

820

PArch.AA, R 21253, Bl. 29–34.

821

Туранизмом (или пантуранизмом) в исследовательской литературе обычно называют движение или идею политического, культурного и этнического единства всех тюркоязычных народов, к которым присоединяют и венгров, и эстонцев, и финнов. Туранизм (пантуранизм) в широком смысле понятие более объёмное, чем тюркизм или пантюркизм, объединяющий лишь тюркские народы (см.: Горошков Н. П., Гилязов И. А., Червонная С. М. Тюркизм и пантюркизм. Единство в языке, делах и мыслях. Saarbrucken, 2013).

822

PArch.AA, R 21258, Bl. 26.

823

Ibid., R 21253, Bl. 296.

824

Ibid., Bl. 372.

825

«Лига нерусских народов России» функционировала главным образом в нейтральной Швейцарии, что было с точки зрения германского МИД важно для усиления пропагандистского влияния на Америку и Антанту. «Лига» имела филиалы в Швеции и США. Формально она являлась самостоятельной и нейтральной организацией, но полностью финансировалась Германией. Одним из важных теоретических положений, составляющих основу деятельности «Лиги», было право наций на самоопределение (см.: Греков Б. И. Национальный аспект внешней политики Германии в годы Первой мировой войны (Лига нерусских народов России) // Первая мировая война. Пролог ХХ века. М., 1998. С. 419–431).

826

PArch.AA, R 21255, Bl. 308–309.

827

Эль-Джихад. 1916. 4 мая. Автором, скорее всего, был Г. Идриси, так как написание статей, адресованных именно российским мусульманам, входило в тот период именно в его обязанности.

828

PArch.AA, R 21253, Bl. 335.

829

Ibid., R 21254, Bl. 19.

830

Ibid., R 21255, Bl. 228.

831

Ibid.

832

Ibid., R 21256, Bl. 96.

833

PArch.AA, R 21258, Bl. 40.

834

Ibid., Bl. 124.

835

PArch.AA, R 21260, Bl. 46.

836

Ibid., R 21258, Bl. 334.

837

Ibid., R 21260, Bl. 240–241.

838

PArch.AA, R 21260, Bl. 270.

839

Bihl, W.: Kaukasus-Politik der Mittelmachte, Teil I, S. 247.

840

PArch.AA, R 21258, Bl. 336.

841

PArch.AA, R 21260, Bl. 123.

842

Судьба мусульманских военнопленных в Турции рассмотрена в монографии Кадира Кона: Kon, K.: Birinci Dunya Savas?nda Almanyan?n Islam Stratejisi, Kure Yay?nlar?. Istanbul 2013, S. 219–277, а также в исследованиях Надира Давлета: Devlet, N: I. Dunya savas?nda osmanl?lar safinda carp?san tatar taburu. in: Osmanl? Ansiklopedisi, cilt I, Yenu Turkiye yay. Ankar 1999. S. 575–577.

843

Вдовиченко Д. И. Энвер-паша // Вопросы истории. 1997. № 7. С. 46.

844

PArch.AA, R 11126 (листы в деле не пронумерованы).

845

Имеется в виду, вероятнее всего, «Комитет по защите прав мусульман тюрко-татар России», созданный в Стамбуле в 1915 г.

846

PArch.AA, R 11126 (листы в деле не пронумерованы).

847

Там же.

848

См.: Hopp, G.: Muslime in der Mark, S. 88.

849

Oberhaus, S.: «Zum wilden Aufstande entflammen», S. 144.

850

Текст обращения хранится в Берлинской государственной библиотеке под шифром Krieg 1914-25099 (стиль и орфография сохранены).

851

Слово в тексте не читается.

852

Эль-Джихад. 1915. 5 сент. (стиль и орфография сохранены).

853

Ибрагим Хакки-паша — посол Османской империи в Берлине.

854

Здесь имеет место опечатка: речь идёт об Эдгем-бее.

855

Эль-Джихад. 1916. 15 мая (стиль и орфография сохранены).

856

Эль-Джихад. 1916. 2 нояб. (стиль и орфография сохранены).

857

?л-?и?ад. 1917. 27 март (стиль и орфография сохранены).

858

?л-?и?ад. 1917. 16 июль (стиль и орфография сохранены).

859

?л-?и?ад. 1918. 5 февр. (стиль и орфография сохранены).

Спасибо за чтение

Вернуться к книге