Последний воин

Часть первая - 1

– Соболев! Быстрее давай!

В армии имён нет. Только звания и фамилии – как на вечерней поверке. Когда-то давным-давно, три месяца назад, в прошлой жизни, на гражданке, у Соболева было имя. Но вспоминал он его теперь редко – только когда приходило письмо от мамы: «Здравствуй, Вовочка…»

– Твою мать! Соболев, ты что, оглох?

Соболев торопился, как мог. Проклятая затворная рама никак не вставлялась в пазы ствольной коробки. Наконец, с десятой попытки вроде всё получилось, он захлопнул крышку, взвёл затвор, щёлкнул спуском и побежал к оружейной комнате.

– Предохранитель подними. – Дежурный по батарее стал искать в журнале номер его автомата. Соболев завозился с предохранителем. – Да ствол-то отверни в сторону, дух лопоухий! Не знаешь, что ли – не направлять оружие на людей, даже если оно заряжено!

«Разряжено» – хотел поправить Соболев, но благоразумно сдержался. Делать замечания старшему по званию, а тем более, по сроку службы – себе дороже.

– Всё! – Сержант отметил в журнале возвращение в оружейку соболевского «Калашникова». – Бегом на тумбочку!

И Соболев, придерживая болтающийся штык-нож, помчался и запрыгнул на тумбочку, давая возможность второму дневальному почистить своё табельное оружие. Не на саму, конечно, тумбочку, с томиками уставов и тревожным телефоном (как некоторые могут подумать), а на специальную подставочку возле неё, где дневальному стоять и положено.

Батарея занималась чисткой стрелкового оружия. После обеда у солдата живот набит туго, и ему нельзя сразу давать большую физическую нагрузку, поэтому в расписании в это время всегда ставят политзанятия, изучение уставов или вот, как сегодня… Весь личный состав вытащил свои персональные табуретки в коридор, получил в оружейной комнате автоматы (а кое-кто, вдобавок, пулемёт или даже гранатомёт!) и приступил к священной для армии процедуре. Дневальным суточного наряда тоже пришлось в ускоренном темпе поучаствовать в этом, подменяя один другого.

Открылась входная дверь, и в расположение вошёл замполит дивизиона майор Юрченко – его кабинет находился у них в батарее. Соболеву он нравился – плотный, представительный, словно школьный учитель, голос никогда не повышал, даже если воспитывал, словом, отец родной. Рядовой Соболев свои обязанности знал чётко – если бы замполит вошёл после отбоя, следовало вполголоса подать команду «Дежурный по батарее на выход!». Ну а сейчас…

– Батарея, смирно!

Соболев крикнул громко, но неубедительно. Не получалось у него так, как, например, у старшего сержанта Ахмедова (не путать с Ахметовым – тот сержант младший): «Бат-тарея, смирр-на!». Сразу ноги распрямляются, и руки по швам вытягиваются!

Личный состав вскочил со своих табуреток. Дежурный быстренько защёлкнул замок на двери в оружейку и рванул было с докладом. Майор остановил его движением руки.

– Вольно.

– Батарея, вольно!

Все вернулись к своим занятиям. Офицер подошёл к своему кабинету, находящемуся почти напротив тумбочки с Соболевым, вставил в замочную скважину ключ и вдруг замер.

Рядом с его дверью стоял чей-то автомат, прислонённый к стене. Майор покосился налево, направо – явный хозяин вблизи отсутствовал. Тогда замполит отворил дверь, взял автомат за ствол, глянул на Соболева, приложив палец к губам (Соболев радостно кивнул), и исчез в кабинете.

Дежурный по батарее посмотрел на часы.

– Дневальный! Кричи: «Батарея, сдать оружие!».

– Батарея, сдать оружие!

Заклацали затворы, защёлкали спусковые крючки, бойцы потянулись с автоматами к зарешёченной двери в оружейку. Дежурный уже выпускал оттуда механиков-водителей, чистивших взаперти свои пистолеты. Соболев с интересом ждал продолжения спектакля – чей же всё-таки «Калашников» умыкнул замполит?

Ждать долго не пришлось. Рядовой Алимов второго периода службы, отдавший родной армии уже девять месяцев (то есть тоже дух, только со стажем) бегал по коридору, приставая ко всем подряд:

– Ты моя автомата не видел? Где моя автомата? Ты не видел?

– Алимов, ты чё, автомат посеял?

– Моя автомата чистил, стенка поставил, туалета пошёл, туалета пришёл, автомата нету!

– Ну ты даёшь! Ищи давай резче!

Соболев впервые за последние три месяца испытывал глубокое моральное удовлетворение. Алимов с самого начала относился к нему недружественно и постоянно гнобил при случае, пользуясь преимуществом в сроке службы. То в столовой сгонит Соболева в конец стола, чтобы тот был раздатчиком пищи, то в умывальнике от раковины отожмёт. А уж если попадал с ним в один наряд, то заставлял его одного делать уборку, а сам только стоял на тумбочке.

Последние бойцы уже сдавали свои автоматы. Дежурный выглянул из оружейки с журналом:

– Алимов, ты где? Ну что, нашёл? Ты куда его дел?

– Моя автомата чистил, стенка поставил, туалета пошёл, туалета пришёл, автомата нету!

– Ты чё, совсем дурак? Ищи! Бегом!

Алимов – потный, с бегающими глазами и красными оттопыренными ушами – метался по казарме, залетая в кубрики, заглядывая под койки. Народ вокруг начал понемногу веселиться – не каждый день бывает такое представление.

– Ну всё, Алимов, попал!

– Нельзя оружие терять! Ай-яй! Тюрма посадят, однако!

– Дурак! Ищи скорее! В дисбат загремишь! Потом будешь дослуживать в Воркуте.

– Алимов! Алимов! Туалет смотрел? Дырка, дырка смотри! Автомат дырка упал!

Потерявший оружие солдат был близок к панике. Соболев тихо злорадствовал в душе. Сам бы он такой промашки не допустил. Ещё в карантине ему строго-настрого внушили: получил оружие, расписался за него – из рук не выпускай, спать ложишься – обнимай крепче любимой девушки!

– Ты моя автомата видел? – жалобно спросил у него Алимов, пробегая мимо.

– Не-е, – округлил глаза Соболев.

Из канцелярии по причине оживления в коридоре вышел командир батареи.

– Дежурный! Что за шум, а драки нет?

– Товарищ капитан, у рядового Алимова пропал автомат.

Потеря оружия в армии – это, конечно, ЧП. Соболеву рассказывали, как в прошлом году на учениях солдат из соседнего дивизиона, залезая в самоходку, положил автомат на надгусеничную полку, да там и забыл. Дивизион потом трое суток перекапывал весь полигон. Нашли, разумеется. Не автомат, а то, что от него осталось после того, как по нему колонна гусеничной техники прошла.

Комбат Емельянов, впрочем, особо не заволновался. Слышал ведь, как Соболев кричал «Батарея, смирно!», знает, что в расположении находится старший начальник и ситуацию, конечно, просёк. Тем не менее, вид на себя напустил грозный и внушительный.

– Товарищ солдат, где ваше оружие?

– Моя автомата чистил, – задыхаясь и запинаясь, начал объяснять Алимов. – Моя автомата стенка поставил, туалета пошёл…

Вокруг уже начинали натурально похихикивать. Все, кроме напуганного растяпы, прекрасно понимали, что автомат из казармы, где никого постороннего нет, просто так испариться не мог. Значит, кто-то подшутил. Многие уже начали догадываться – кто, показывая друг другу глазами на замполитовскую дверь. Комбат приступил к воспитанию подчинённого.

– За утрату боевого оружия в военное время военнослужащему полагается расстрел, – сурово стал он отчитывать провинившегося. – Сейчас же, товарищ солдат, вы будете арестованы и отданы под суд! Даю вам десять минут на розыск. Время пошло!

Алимов с удвоенной скоростью заметался по казарме. Соболев не хотел бы быть сейчас на его месте. Несмотря на неприязнь к своему давнему обидчику, в его душе даже шевельнулось нечто вроде жалости. Впрочем, комедию надо было досмотреть до конца, и финал, похоже, был уже близок.

Неторопливо отворилась дверь кабинета, и майор Юрченко вышел в коридор.

– Что тут у вас стряслось?

– Товарищ майор, – официально доложил комбат (хотя вне службы они, как знал Соболев, были друг другу «Саша» и «Лёша»), – рядовой Алимов потерял табельное оружие.

– Вот как? Где этот Алимов?

Преступника подтолкнули к замполиту.

– Как же так получилось, товарищ солдат?

– Моя автомата чистил, – чуть не плача, начал лепетать Алимов. – Стенка поставил, туалета пошёл…

Вокруг откровенно ржали.

– …туалета пришёл… автомата нету…

Майор отступил на шаг в кабинет и извлёк оттуда автомат, опять же за ствол.

– А я-то думал: чьё это оружие здесь валяется… Вот, прибрал, чтоб не потерялось. Этот?

Алимов, обалдев от неожиданно свалившегося на его голову счастья, ничего ответить не смог, только потряс лопоухой головой, протягивая руки к автомату.

– Объявляю вам, товарищ рядовой, три наряда на службу. За небрежное отношение к вверенному вам боевому оружию!

Наказанный воин радостно закивал, вместо того, чтобы ответить по уставу: «Есть три наряда!». Представление окончилось, зрители стали расходиться. Замполит зашёл к себе в кабинет, комбат тоже удалился в канцелярию. Алимов понёс сдавать в оружейку свой наконец-то найденный автомат.

Соболев стоял на тумбочке, ожидая второго дневального – тот куда-то запропастился. В туалете сидит, что ли? Пора уже порядок наводить, наряд сдавать скоро, вон уже следующий дежурный и его дневальные в бытовку пошли – к разводу готовиться.

Алимов, сдав оружие, подошёл прямо к нему.

– Замполита автомата взял – зачем не сказал, а?

– Да я это… – растерялся Соболев, – да я…

Алимов оглянулся по сторонам и неожиданно врезал дневальному под дых. Соболев согнулся пополам и заплакал. Ему добавили оплеуху так, что шапка улетела в угол коридора.

– Чумо!

Соболев, стараясь отдышаться и вытирая слёзы, ожидал продолжения экзекуции, но у Алимова по случаю относительно благополучного исхода косяка было хорошее настроение. Он ещё раз для порядка зыркнул на дневального глазами и пошёл в свой кубрик. Побитый Соболев восстановил дыхание и подобрал шапку. Появившийся наконец напарник спихнул его с тумбочки, пользуясь тем, что служил уже второй год (то есть был черпаком, согласно армейской табели о рангах), и Соболев побежал за тряпкой и ведром – готовиться к сдаче наряда. Он яростно драил пол, вымощенный ребристой кафельной плиткой, а в голове его стояли возвышенные строки, нацарапанные в туалете на пересыльном пункте во Франкфурте:

Товарищ, верь, взойдёт она,

Звезда пленительного счастья,

Когда из длинных списков части

Исчезнут наши имена!

Часть первая - 2

Пересыльный пункт в немецком городе Франкфурт-на-Одере появился в жизни Соболева не просто так, а потому, что призвали его в армию в ГСВГ, то есть в Группу Советских Войск в Германии. Другие могли посчитать это за удачу, ибо советскому человеку было весьма непросто посмотреть воочию на заграничную жизнь, хотя бы даже и в социалистической стране. Соболев, однако же, в армию совсем не стремился, наслушавшись про неё от послуживших людей всего самого нехорошего. Нет, официально, конечно, считалось, что служба в армии – достойная школа для каждого советского юноши, который станет там настоящим мужчиной, почётная обязанность, священный долг и всякий прочий пафос. Но народная молва разносила ужасные слухи о царивших там дедовщине, мордобое и издевательствах, самосудах и самострелах. Поэтому провал при поступлении после школы в институт с военной кафедрой Соболев воспринял, как глубочайшую трагедию в своей жизни.

Делать, однако, было нечего – в октябре ему стукнуло восемнадцать, пришла повестка, и мама со слезами на глазах собрала своего ребёнка в дальнюю дорогу. Весь путь от родного порога до воинской части в этой самой ГСВГ запомнился Соболеву, как сплошная череда поездов, самолётов, медосмотров, построений и перекличек. Затем наступил так называемый карантин или курс молодого бойца, когда он в числе таких же наголо остриженных новобранцев целый месяц в отдельной казарме постигал азы армейской премудрости. Никакой дедовщины или иных ужасов там не было – был сержант, которого все беспрекословно слушались. Ну а потом, после принятия воинской присяги, их всех распределили по подразделениям…

Заслуженный дедушка младший сержант Ахметов приметил Соболева в первый же день и взял над ним шефство.

– Э! Воин! Сюда иди!

Соболев решил с самого начала ни с кем отношений не портить и излучать предельное дружелюбие. Поэтому он сразу же откликнулся на зов и подбежал.

– Чего?

– Не понял… Ты как подходишь к старшему по званию?

Месяц в карантине не прошёл даром, и ошибка была тут же исправлена. Соболев метнулся на исходную, подошёл образцовым строевым шагом и приложил руку к головному убору:

– Товарищ младший сержант, рядовой Соболев по вашему приказанию прибыл!

– Вот то-то… Как служба, дух?

– Да ничего, нормально…

– Ты что, не знаешь, как молодой воин отвечать должен? Говори: «Служба – мёд, служить охота».

– Служба – мёд, служить охота!

– Громче!

Соболев прокричал, что есть силы.

– Вот так… Ну что, дух, старому помогать будешь?

Тут Соболев взял паузу для размышления. В карантине офицеры строго-настрого внушали – никаких просьб старослужащих, не относящихся к службе, не выполнять ни в коем случае! Но офицеры эти там, в карантине и остались, точнее, вернулись в свои подразделения. А тут, в казарме, видимо, свои порядки, и попробуй, поплыви против ветра… Неизвестно, чем закончится.

– Не слышу правильного ответа!

– Так это… смотря что…

– Ты что, душара, по уставу жить хочешь? Будешь…

Соболеву тут же вспомнилась неоднократно слышанная от вернувшихся из армии людей мудрость: «уставщина хуже дедовщины». В нарядах сгноят, строевой замордуют…

– Ну ладно… – протянул он тоном человека, делающего одолжение. – А что делать-то?

Дедушка неспешно оглянулся.

– Пэ-ша старому нужно в порядок привести. Старому некогда. Стирнуть там, подшить…

Время как раз было относительно свободное, между ужином и вечерней поверкой, когда солдату дозволено заниматься личными делами.

– Ну ладно… давай… давайте…

– Да ты что, дух? Я же не могу сейчас без формы ходить! После отбоя займёшься.

Так и повелось. Соболев поначалу рассчитывал, что помощь старому воину в бытовых делах обернётся для него некими дивидендами – сержант, всё-таки, хоть и младший, но вышло наоборот – глядя на Ахметова, и некоторые другие деды стали давать молодому солдату разные поручения – койку заправить утром, например, или сгонять в чипок (в солдатскую чайную, значит) за марафетом. Одним словом, вовсю пользовались его, Соболева, безотказностью, покладистостью и интеллигентностью. И как это положение исправить, Соболев не знал…

До недавнего времени, как слышал Соболев, их седьмая батарея считалась лучшей в полку. А капитан Емельянов (в народе – Емеля), соответственно, гордо носил на своём кителе звезду – единственный из всех офицеров части. Не звезду Героя Советского Союза, разумеется, а «Звезду шерифа» (то есть орден «За службу Родине в Вооружённых силах СССР»), которую, как утверждают злые языки, дают за порядок в тумбочках. И всё было просто замечательно, пока несколько месяцев назад в соседнюю восьмую батарею не пришёл новый комбат, прямиком из Афгана – с сединой на висках и «Красной Звездой» на груди. Восьмая с того времени резко вырвалась вперёд по всем показателям, обретя, правда, при этом репутацию дисбата. Поэтому Емеля значительно усилил личный контроль над порядком во вверенном ему подразделении, и жизнь в седьмой с тех пор весьма осложнилась.

Вот и сегодня он торчал в расположении до самой вечерней поверки.

Личный состав, ввалившись в казарму после маршировки по плацу с песней (вечерняя прогулка, будь она неладна!), выстроился в коридоре в две шеренги – молодые впереди, старослужащие, как и положено, сзади. Старший сержант Ахмедов, исполняющий ввиду отсутствия штатного прапорщика обязанности старшины батареи, скомандовал «Бат-тарея, р-рав-вняйсь! Смирр-на!» и доложил Емеле, что батарея для вечерней поверки построена. Комбат медленно прошёлся вдоль строя, с недовольным лицом осматривая подчинённых.

– Солдат одним своим видом должен убивать всех! – сурово начал он традиционную вечернюю проповедь. – А это что?

Он остановился напротив Соболева и, взяв его за ремень, сильно тряхнул.

– Солда-ат! Что за вид?! Ремень не подтянут! Бляха не чищена! Не подстрижен, не окантован! На ушах висит… Два наряда на службу!

– Есть два наряда на службу, – обречённо выдохнул Соболев. Куда уж сильнее ремень-то затягивать – и так бляха скоро будет тереться о позвоночник. А насчёт остального… Да когда ж ему всё успеть – Соболев туда, Соболев сюда, то выполни, это сделай…

– Совсем распустились! – бушевал комбат. – Живёте, как свиньи в берлоге! Что у вас в тумбочках творится?! Ахмедов, ты проверял сегодня состояние тумбочек? А? Проверял?

– Так точно, товарищ капитан, – подыграл ему старший сержант, – проверял. Никакой порядка нэт. Захожу в один тумбочка – там тапочки стоит по колено в грязи. Завтра этот тапочки в наряд пойдёт. Захожу в другой тумбочка – там баба голый висит. Я её, конечно, отодрал…

В заднем ряду кто-то прыснул со смеху. Комбат свирепо туда обернулся, но нарушителя не поймал. На его скулах заходили желваки, усы встопорщились.

– Чё, сынки, к дембелю буреть начали? Совсем страх потеряли?! Вы у меня под асфальтом ползать будете! Я вас научу Родину любить! – Емеля выдержал грозную паузу. – Старшина, проводи вечернюю поверку.

Комбат развернулся и неторопливо покинул расположение. Лишь только хлопнула входная дверь, ровная линия солдатского строя утратила прежнюю чёткость – деды и наиболее борзые черпаки расслабили мышцы. Кто-то кашлянул, кто-то хихикнул. Соболев, вытянувшись, смотрел перед собой ясным взглядом, стараясь не покачиваться от усталости. Вот уж точно говорят – кто в армии служил, тот в цирке не смеётся… Его злобно пихнули в спину. «Ну, дух, если завтра из-за тебя кросс побежим…» – прошипели сзади.

– Ты, Ахмед, прямо мастер художественного слова! – раздалось из второго ряда, и хихиканье усилилось.

– Разговорчики! – буркнул старший сержант, пряча улыбку. – Команда «Смирно» было!

Он поднял к глазам список вечерней поверки.

– Старший сержант Ахмедов! Я! Рядовой Ерко!

– Я!

– Рядовой Ахпейлов!

– Я!

– Рядовой Шпилькин!

– Я!..

Часть первая - 3

После отбоя Соболеву скорый сон не светил – было ещё много дел, и личных, и, так сказать, общественных. Он за эти месяцы уже понемногу привык к такому распорядку, хотя по утрам, конечно же, не высыпался. Какой-то замкнутый круг – пока в наряде отбегаешь, пока поручения дедов исполнишь, пока себя более-менее в порядок приведёшь – уже и спать некогда. А потом вдруг сам не заметил, как заснул на политзанятиях – и опять тебе наряд!

Вот и сегодня, сменившись с этого проклятого наряда, он по-быстрому, сразу после ужина, пока ещё не крикнули строиться на вечернюю прогулку, побрился, умылся, подшил себе чистый подворотничок и переделал остальные личные дела, которые успел, так как после отбоя дедушке Ахметову опять требовалась его помощь. И только он намылил, как следует, сержантский китель, как в умывальник пришёл Волков из их расчёта – занялся стиркой своего замасленного танкового комбинезона, который был положен ему, как механику-водителю…

Соболев, надо сказать, не просто служил в армии, а, как и все остальные советские военнослужащие, занимал определённую должность – заряжающий самоходно-артиллерийской установки два-эс-три-эм или «Акация». Специальность эта была самая несложная в орудийном расчёте. Ну, командиром орудия или механиком-водителем так просто не стать – для этого нужно полгода в учебке, высунув язык, побегать. Наводчику тоже надо много чему научиться – шкалы там разные, точки наводки, коллиматоры и прочая геометрия. А дело заряжающего простое – открывай громадной ручкой затвор да кидай на лоток снаряд и гильзу с зарядом, досылатель их сам в гаубицу запихает.

А снаряд этот… Соболев его в учебном классе еле от пола оторвал. Сколько-сколько, вы говорите, осколочно-фугасный весит? Сорок три с половиной килограмма? Мама мия…

Слава Богу, на занятиях тяжёлой атлетикой почти не занимались. Выезжали на учебно-боевой самоходке на ВАП (винтовочно-артиллерийский полигон, значит), механик сдёргивал чехол с дульного тормоза и запирался в своём отделении, а командир с наводчиком вовсю наводили орудие на воображаемые цели. А Соболеву делать было по сути нечего, и его постоянно привлекали к каким-нибудь второстепенным работам, а то и вовсе оставляли в казарме в наряде. Вся его деятельность в качестве номера расчёта сводилась к регулярной протирке ключей заряжающего, которыми надо колпачки со снарядов свинчивать да устанавливать дистанционную трубку на шрапнели.

Соболев благодарил судьбу, что не попал в учебную часть – там, говорят, жизнь вообще не сахар. Ну, сержантом стать – ещё куда ни шло, всё-таки начальник, хоть и маленький, и полы мыть не надо. А вот механиком-водителем Соболев быть бы точно не хотел. Знать и уметь надо до фига великого, чтобы эту дуру в исправном состоянии содержать, да копаться постоянно в разных болтах и гайках, в грязи, в мазуте… Смотришь, бывает – личный состав расслабился после обеда, а техник батареи прапорщик Киселёв уже построил механиков-водителей и повёл в парк – фильтры какие-нибудь промывать. Их, механиков, даже в суточный наряд по батарее не ставят. Нет уж, лучше мы с ведром, с тряпкой…

Волков, как и сам Соболев, был без формы, только в тапочках и двух комплектах нательного белья – тёплом зимнем сверху и тонком обычном под ним. Он расстелил свой комбез на кафельном полу, намочил, густо намылил и стал резво натирать жёсткой щёткой, которой обычно драили полы. Серая пена клочьями полетела в стороны, чёрная, словно нефть, вода побежала тонкой струйкой в сливную решётку. Соболев смерил механика презрительным взглядом – тоже мне, дедушка! Не мог какого-нибудь духа заставить. Сам себе стирает.

– Что, попросили? – с наигранным участием осведомился Волков.

Соболев торопливо перевернул над раковиной китель пэ-ша, пряча погон с лычками.

– А ты чего стирку затеял? – спросил он вместо ответа. С Волковым можно было беседовать по-простому, он перед духами не выделывался. – Всё равно ведь завтра в парк идти.

– Да завтра работа не грязная – аккумуляторы менять будем. А потом, в субботу, в караул заступаем. Как раз и высохнет к понедельнику. А то он уже скоро сгибаться перестанет.

У Соболева впервые за последние три месяца появилось вдруг простое человеческое желание – как-нибудь Волкова ущемить. А то, надо же, глазастый какой – лычки высмотрел!

– А тебе что, ефрейтора на дембель не дадут? – поинтересовался он как бы между делом. – Ты ведь старший механик-водитель, это же ефрейторская должность.

Волков фыркнул.

– Ефрейтор! Ха! Перемученный солдат, недомученный сержант!

Он, конечно, выразился более конкретно, по-армейски, но с тем же смыслом.

– Вон – Поремчук, из первого взвода, – продолжал Соболев, – тоже старший, а уже с лычкой ходит! Хотя ещё третий период…

– Так ведь он же образцовый воин! Стенгазету рисует и расписание. А у меня залёты были.

– Какие залёты?

– Да я по весне, как только черпаком стал, приборзел слегка. Чипок наш тогда на ремонт закрыли, я и ломанулся в офицерский буфет за забор. Ну, меня патруль и выловил. Емеля тогда рвал и метал, стёкла от крика звенели – я же ему все показатели испортил.

– И что? Наказали?

– Да не-е… Наряды мне, сам понимаешь, давать бесполезно. Поорал только. А я в следующее воскресенье опять попался. Тут уж он мне воспитательную беседу в канцелярии провёл. Долго потом бок болел – ребро, наверное, сломал. Грозился меня на губу закатать, да не вышло. Как раз учебный период начался – на ВАП-то кто ездить будет?

Соболев замолчал и задумался. Надо же. Раньше считал, что в армии только простые воины руки распускают, а оказывается, и от офицеров огрести можно…

В умывальнике было прохладно, от холодной воды немели руки – горячая солдату положена только в бане, раз в неделю. Соболев подышал на пальцы, подержал их под мышками, согревая, отжал китель пэ-ша, стараясь не светить лычками, и понёс его в сушилку. Дежурный его, конечно, в пять утра разбудит – гладнуть надо, подворотничок пришить…

Часть первая - 4

На следующий день ему снова светил наряд по батарее – нахватал он этих нарядов… Но это – во второй половине дня. А сначала, после подъёма, зарядки, прочих утренних мероприятий и, наконец, долгожданного завтрака, Соболев попал в парк боевой техники – эту самую технику обслуживать и ремонтировать. Менять аккумуляторы им с Волковым пришлось вдвоём – командир орудия с наводчиком как раз тащили службу в суточном наряде. Соболев первый раз участвовал в этой процедуре и поразился, насколько это трудоёмкое занятие. Аккумуляторов было четыре штуки, и находились они как раз позади места механика-водителя, в его тесном отсеке слева от двигателя. Сначала Волков долго гремел там ключами, потом выдвинул оттуда снятое сиденье, и помощник оттащил его в сторону, на большой броневой лист, закрывающий моторное отделение. Затем настал черёд всяких крышек и толстых проводов. Соболев сидел на стволе гаубицы, наблюдая через люк за этим процессом, и ему почему-то вспомнилась выстраданная кем-то мудрость: «Тяжела и неказиста жизнь советского танкиста».

Наконец, наступила очередь этих самых аккумуляторов. Волков подавал их по одному, а Соболев принимал и ставил рядом на броню. Просто так эти громадные ящики в узкий люк не пролезали, приходилось просовывать наискосок, перехватываясь. А весил-то каждый, пожалуй, побольше того самого снаряда, Соболев все руки отмотал. Волков, подав последний, выбрался из своей норы, они слезли с самоходки на бетонный пол бокса и стали снимать на него аккумуляторы с почти двухметровой высоты. Три штуки опустили успешно, а четвёртый Соболев взял за ручку как-то неловко, не удержал под конец, и тяжёлый деревянный ящик обрушился прямо Волкову на ногу.

– А-а, дух поганый! – взвыл механик и от души залепил своему помощнику затрещину.

Эта оплеуха переполнила чашу терпения в душе Соболева. Сколько уже за два месяца перепадало – и как-то не трогало, а тут вдруг захлестнула жгучая обида. Ладно бы от басмача какого-нибудь получил, это в порядке вещей, а то ведь от своего, земляка почти…

– А-а-а-а… – завыл он и бурно разрыдался, отвернувшись и уткнувшись лицом в прижатые к броне руки. – Сволочи… гады… вот повешусь, будете знать… всем вам будет…

На них стали озираться с соседней машины – там тоже возились с ремонтом. Волков торопливо стащил ревущего солдата за воротник бушлата вниз и усадил на аккумулятор – подальше от посторонних глаз. Шутка ли – дедушка молодого солдата ударил! Запросто на губу загреметь можно, как минимум…

– Ладно, ладно, всё, успокойся… – стал он теребить Соболева за руку. – Что и случилось. Ты меня вон – чуть инвалидом не сделал!

Соболев плакал, вытирая слёзы рукавом, но больше не орал – первый псих прошёл. Волков подобрал его слетевшую шапку, нахлобучил на положенное место и присел на соседний аккумулятор.

– Дух безрукий… – недовольно стал ворчать механик-водитель. – Повесится он… Ну и вешайся! Обрадуй маму с папой! Привезут домой в цинковом ящике – кому от этого лучше-то будет?

– У меня папы нет, – сквозь слёзы проскулил Соболев. – Только мама…

– Тем более…

Волков, морщась, стащил с пострадавшей ноги сапог, размотал портянку. Соболев искоса наблюдал за его действиями, вытирая слёзы. Большой палец на ступне посинел, распух и кровоточил. Да-а… Алимов за такой косяк его вообще бы насмерть убил… Механик, как и положено бывалому запасливому воину, достал из кармана полоску старой подшивы, перевернул чистой стороной и замотал пораненный палец. Затем запеленал ногу обратно в портянку и осторожно надел сапог.

– У-у! – замахнулся он на виновника происшествия.

Соболев вжал голову в плечи и закрыл глаза.

– Ну что ты за человек такой! – произнёс Волков с презрением. – Тебя бьют, так ты хоть закройся, руку выставь, блок поставь!

Соболев только всхлипнул – он что, дурак, что ли? Закроешься, помешаешь – только рассердишь, ещё больше попадёт.

– У тебя сколько рост-то? – спросил его дедушка-механик.

– Сто восемьдесят девять…

– Ну вот! Да с твоими рычагами да позволять себя лупить каждому встречному!

– Ну и что, что я высокий… Я даже на турнике подтянуться не могу…

– Эка трагедия! Рахимов, например, тоже не может.

– Ага, он вон какой здоровый! Он там, у себя, штангой занимался, вроде. Или борьбой…

– А ты чем занимался?

Соболев не ответил. Волков поднялся, наступил на раненую ногу, поморщился.

– Я, к твоему сведению, тоже в школе подтягиваться не мог, – сказал он. – А потом, уже в училище, когда армия засветила на горизонте, начали с пацанами на спортгородок ходить, бегать по утрам. Спортсменом, конечно, не стал, но всё-таки в учебке был не последним. И ты бы мог в какую-нибудь секцию походить – с твоими-то данными! Волейбол там, или баскетбол, к примеру. Разряд получил бы…

– У меня разряд есть, – вырвалось у Соболева. – Третий. По шахматам…

– Ну да, подходящий вид спорта для армии.

Соболев обиженно молчал. Хорошо Волкову рассуждать – он в батарею пришёл не духом зелёным, а после учебки – уже бывалым солдатом. Над ним-то, небось, не измывались…

– Ко мне поначалу, когда я здесь только появился, тоже подкатывали, – сказал Волков, словно подслушав его мысли. – Типа, ты молодой, старый воин помогай, пять марка плати…

– А ты? – оживился Соболев. Дедушка Ахметов недавно отжал у него десять марок из ежемесячного жалования. А их и всего-то двадцать пять дали.

– А что я? Послал их всех далеко и подальше. Ещё чего!

– И тебе ничего за это не было?

– Да не, подловили меня как-то в умывальнике. – Волков задрал сбоку губу и Соболев увидел, что у него не хватает одного зуба. – Ну, конечно, махаловка началась, стекло разбили, а тут как раз Емеля в батарею зашёл. В общем, их, всех троих – на губу, а я вроде как пострадавший.

– А потом чего? Они тебе разве не мстили?

– А чего мстить? Подходили потом так, побеседовать – мол, ты, салага, не по понятиям живёшь, традиции нарушаешь, ай-яй-яй, нехорошо. Я им высказался в том смысле, что я вас уважаю, вы меня уважаете, мы с вами уважаемые люди. Тем дело и кончилось.

– И больше не наезжали?

– Не-а.

– Я тоже так сделаю! – мечтательно сказал Соболев.

– Ага, разбежался… Два месяца пэ-ша с лычками стирал, а потом что, спохватился? Сразу надо было себя поставить.

Соболев сник. Прав он, конечно…

– У меня на этот счёт хорошая школа была, – продолжал Волков. – В нашей речнухе первокурсников прессовали – будь здоров! Я-то ладно, ещё дома жил, а те, кто в общаге, – вот уж точно вешались! У входа в училище якорь стоял на постаменте, так его красить не успевали – салаги по ночам напильниками затачивали. Не по своей воле, конечно. Здесь-то ещё что – детский сад.

– Да разве на гражданке такое может быть? – изумился Соболев. – Там же учителя есть, родители…

– Может, конечно. И не такое может. Вот и приходится за свои интересы биться когтями и зубами. Мне батя так всегда и говорил. Когда трезвый был.

– А ты речное училище окончил?

– Ага. На рулевого-моториста. Потому и в учебку на механика попал. Дизель-то – один-в-один, как на буксире-толкаче.

– А в учебке как, тяжело было? – задал Соболев вопрос на давно интересовавшую его тему. Про учебку он тоже наслышался всяких ужасов. Там, говорят, даже в подушку ночью не поплачешь. Лучшее средство от несчастной любви и прочих жизненных огорчений – бег в противогазе…

– Да так… нормально. У нас во взводе тоже был один такой… тормоз отката… вроде тебя. Без отца рос, а мамочка ему попу до самой армии подтирала. Помню, нам форму выдали – ну, хэ-бэ там, шинель, парадку. Время – уже после ужина, к утру надо всё пришить: погоны, петлицы… А он сидит, глазами хлопает: «Я – говорит – шить не умею». А в учебке закон суров – пока все не подошьются, никто спать не ляжет.

– И что с ним дальше было?

– Ну, пришили ему, что положено всем взводом – спать-то ведь хочется… А он и потом всё время – вечно последний. Неопрятный какой-то, неухоженный – мамы-то рядом нету. То в строй опоздает – в туалете сидел, видите ли. А нам из-за него – три круга бегом по плацу. То на политзанятиях уснёт. «Курсант, из какого взвода?» – «Из четвёртого». Четвёртый взвод опять на плац… Потом ему, конечно, объясняли популярно, доходчиво, что он боевых товарищей подводит. Воспитание через коллектив называется…

– И ты его воспитывал?

– Да не-е… Хватало там и без меня… воспитателей.

У ворот бокса вздохнул тормозами взводный «ЗИЛ», послышался голос прапорщика Киселёва. Соболев тоскливо поднялся на ноги – предстояло грузить эти неподъёмные аккумуляторы в машину.

Часть первая - 5

В наряд Соболев после обеда не попал, так как на следующий день их батарея заступала в караул. А в ночь перед заступлением солдата запрещено привлекать к нарядам или работам, чтобы он имел возможность выспаться. Да и берут туда, как известно, не кого попало – требуется быть ответственным, сознательным воином, назубок знающим положения соответствующего устава. Соболеву не составило труда сдать зачёт – для человека, поступавшего в институт, это раз плюнуть. А вот Алимов, например, на самые простые вопросы ответить не сумел, поэтому и стоял сейчас на тумбочке вместо него.

На следующее утро, в субботу, даже традиционный трёхкилометровый кросс отменили – началась подготовка к караулу. После завтрака отобранных для этого серьёзного мероприятия воинов построили, и комбат Емельянов провёл инструктаж – объяснил, где какие посты находятся, как к ним следовать, что и как на них охранять. Потом зачитал список состава караула – кто будет начкаром (то бишь начальником караула), кто его помощником, кто разводящими и караульными. Затем всех распустили отдыхать и готовиться к заступлению в наряд – подшиться, сапоги надраить, ну и всё такое прочее.

– Это ж надо, какое безобразие! – возмущался в бытовке дедушка Линник, водила из первого взвода. – На улице морозы вдарили, заслуженных старых воинов – в парк, на вышке мёрзнуть, а духа сопливого – на второй пост! Совсем Емеля обнаглел – никакого уважения!

Соболев виновато и заискивающе улыбался. Мол, я бы и рад на мороз, да ведь не по собственному хотению, а по воле пославшего мя комбата… Второй пост находился в помещении, в военторговском магазине, и считался самым удачным. На первом, конечно, тоже ничего – в тепле, в штабе, при Боевом Знамени, но там стой два часа навытяжку, как истукан, да ещё и в парадной форме. А тут – знай ходи себе по коридорам…

– Ты-то чего разоряешься? – бросил, не оборачиваясь, Волков, наглаживая парадку (он-то как раз и попал на первый). – Ты ведь тоже на втором. Да ещё и в третью смену – караулку сдавать не надо.

– Так мне положено по сроку службы! А салабону за что такие привилегии?

– Да ладно, пусть чуток расслабится. Его Ахметка и так загнал, как лошадь.

– Ну вот ещё… Соболев! – выкатил глаза Линник. – Дембель в опасности!

Следуя полученным в своё время инструкциям, Соболев бросил своё пэ-ша, которое подшивал, и, вскочив на табурет, протянул руки к потолку, стараясь уберечь от опасности дедушкин дембель.

– Соболев! – тоном учителя насмешливо произнёс Волков. – Следует ответить старому: «Дембель неизбежен, как крах империализма! Опасности на горизонте не наблюдаю». А не лезть на табуретку.

– Э-эх, Волков! – Линник зевнул и поднялся. – Ты в своей учебке по уставу жил, жизни не видел, пороха не нюхал. – Волков при этих словах криво усмехнулся. – А мы здесь на первом периоде все этапы прошли – огонь, воду и велосипед…

Что такое «велосипед», Соболев уже знал. Это когда какой-нибудь спящий дух неосторожно выставит из-под одеяла своё копыто, а ему газетную полоску вставят между пальцев и подожгут. Спит человек, спит и вдруг, ни с того ни с сего, начинает яростно дрыгать ногами, словно педали крутит. Прямо велосипедист мчится на гонках. Очень смешно. Если, конечно, со стороны смотреть…

– …Так что он ещё нам за науку спасибо скажет. Правда, Соболев?

Соболев закивал и нерешительно слез с табуретки.

– На вот, бляху мне почисти, будь добр. Тебе ведь не трудно? Вот видишь, Волков – ему не трудно!

Линник снова протяжно зевнул и пошёл из бытовки в кубрик – хоть немного поспать. Ночью он, как и положено уважаемому старому воину, отмечал с земляками в кочегарке свой юбилейный двадцатый день рождения – чай пил, марафет кушал, картошку в чайнике жарил.

После обеда подготовка к караулу перешла в завершающую стадию. Получили в оружейке автоматы, построились, и комбат Емельянов лично их всех осмотрел. Потом каждому под роспись досталась деревянная дощечка со вставленными в просверленные отверстия боевыми патронами, рядами шесть на десять, сразу видно – все ли на месте. Патроны им выдали перед самым разводом – только набили под бдительным оком комбата магазины, как сразу скомандовали строиться, и Соболев понял, почему.

Ему вдруг ясно представилось, как он вставляет в автомат рожок, опускает предохранитель, передёргивает затвор… А потом – ба-бах, прямо Алимову в живот! А потом так же – Ахметову! А потом – Линнику… Это был бы, конечно, очень радостный для него момент. Только вот потом – всё… Суд. Тюрьма. И сломанная навсегда жизнь.

Погода на улице действительно поменялась. До этого всё слякоть была какая-то – то замёрзнет, то растает, словом, настоящая немецкая зима. А тут вдруг ударило градусов десять. Дома-то это ещё не мороз – так, лёгкий морозец. Здесь же, в Германии, при минус десяти руки немеют, и уши трубочкой сворачиваются, потому, говорят, что влажность воздуха высокая. Соболев совсем задубел, пока стояли на разводе, и благодарил судьбу (и комбата Емелю в придачу), что не попал в парк на вышку.

Его заступление на пост (а он был назначен в первую смену) прошло в строгом соответствии с положениями воинского устава. Соболев чётко исполнил все требующиеся от него доклады и строевые приёмы. Часовой старого караула, судя по повадкам – матёрый дедон, усмехнулся, конечно, но сделал всё не хуже – знай, дух, с кем связался! Оставив сменённого караульного с первого поста в вестибюле, они вчетвером, вместе со своими разводящими, прошлись по коридорам, проверили пломбы на дверях. Потом все ушли, и Соболев остался охранять свой пост. Он без приключений отходил два часа по коридорам, держа автомат в положении «для стрельбы стоя», и, услышав, как хлопнула входная дверь, спустился со второго этажа вниз. Разводящий, которым был его шеф младший сержант Ахметов, излишними формальностями утруждать себя не стал, только опять проверил пломбы и повёл сменённых часовых в караульное помещение.

Служба в карауле Соболеву понравилась. Приятно чувствовать себя не духом каким-то затюканным, а настоящим солдатом, при исполнении, когда в руках заряженный боевыми патронами автомат, да на поясе – подсумок с тяжёлым магазином. Никто до него здесь не докапывался, ничего лишнего делать не заставляли, да оно и понятно – старший лейтенант, начальник караула, всё время рядом присутствует. Нет, тряпка с ведром тут, конечно, тоже была – потом помещение надо будет сдавать следующей команде, но по сравнению с нарядом в батарее это, разумеется, мелочи. А так Соболев сменился, посидел два часа в составе бодрствующей смены (поужинал ещё, конечно – положенную пайку ему оставили), и на следующие два часа завалился, не раздеваясь, на топчан отдыхать перед очередным заступлением на пост.

В первом часу ночи его растолкали – пора. Надели шинели, взяли из пирамиды свои автоматы и, выйдя наружу, во дворе караулки зарядили в положенном месте оружие. Мороз ночью усилился, небо было ясное, со звёздами. Второй разводящий со своими кадрами выдвинулся в парк, ну а Ахметов, Соболев и ещё один воин, одетый под шинелью в парадку, потопали на первые два поста. Как и в прошлый раз, дошли до штаба, сменили у Боевого Знамени Волкова и доплелись, наконец, до магазина. Соболеву было уже не так интересно, как вначале, да ещё и спать хотелось, конечно же. А когда зашли с мороза в тёплое помещение – совсем сморило, прямо хоть спички в глаза вставляй. Навстречу им по лестнице спустился, откровенно зевая, Линник.

– Ну наконец-то, – лениво бросил он, закидывая автомат на плечо. – Еле дождался. Что-то старому совсем тяжело служить стало. Ну что, пойдём пломбы смотреть?

– А-а… – махнул рукой Ахметов. – В другой раз. Вот после духа надо будет проверить.

– Ну да. После духа – конечно…

Соболеву захотелось, разумеется, возразить – как же так? А вдруг какая-нибудь пломба… того? Как он потом докажет, что не виноват?

Но он не решился.

– Ну ладно, пошли спать… Смотри, молодой, неси службу внимательно! Не засни!

Линник, ставший из часового опять простым караульным, потащился за разводящим Ахметовым из вестибюля наружу. Волков, бдительно охранявший у тёплой батареи подступы к посту во время смены часовых, двинулся следом. Соболев остался один.

Первым делом он пробежался по коридорам, осматривая драгоценные пломбы. Нет-нет, всё было в порядке! Поведение оборзевших дедов порядком испортило ему поначалу приподнятое настроение. Надо же, даже тут, в карауле развели дедовщину!

Вторая смена далась ему гораздо труднее, нежели первая. Но Соболев мужественно перенёс все тяготы и лишения воинской службы.

А когда рано утром ему настало время снова заступать на свой пост, в вестибюль навстречу пришедшей смене никто не вышел…

Часть первая - 6

– Линник! – вполголоса окликнул часового разводящий.

Никто не отозвался. В здании стояла мёртвая тишина. Ахметов с Волковым переглянулись.

– Линник! Э! – крикнул младший сержант уже достаточно громко.

И снова ничего не произошло. Соболев стоял позади дедов в некотором отупении после почти бессонной ночи и ждал, что же будет дальше.

– Слышь, Ахмет, не нравится мне это… – тихо произнёс Волков и потянул с плеча автомат – тот самый, алимовский, который замполит не так давно ныкал у себя в кабинете. У механика-водителя своего автомата не было – только положенный по штату пистолет Макарова, никогда не покидавший оружейной комнаты.

Ахметов тоже взял автомат наизготовку. Его обычная самоуверенность незаметно куда-то исчезла, он оглянулся с несколько растерянным видом. В данной ситуации он был старшим, и ему следовало принять какое-то решение.

– Ты, Волков, это… постой здесь, – негромко сказал он и облизнул пересохшие губы. – Соболев! – Сержант призывно мотнул головой, сдвинул предохранитель «Калашникова» вниз и неторопливо двинулся к входу в коридор первого этажа.

Соболев послушно побрёл вслед за разводящим.

– Не тормози, дух, – бросил ему в спину Волков.

И Соболев поспешно перевёл оружие стволом вперёд. Автомат со складывающимся прикладом тем и хорош, что его носят на плече дулом вниз. Просто повернул на ремне вокруг плеча – и готово.

Они прошлись по коридору, осмотрели пломбы на дверях отделов. Ничего странного и подозрительного не обнаружили. Пропавшего часового здесь тоже не было. Он или находился в другом коридоре, выше, или… В мозгу у Соболева всплыла фраза из устава: «Самовольное оставление поста является воинским преступлением». Ведь не мог же Линник куда-то уйти!

Ахметов с Соболевым вернулись в вестибюль. Волков выглянул из-за угла, где прятался, выставив ствол автомата, и отрицательно помотал головой. Теперь предстояло обследовать второй этаж.

До этого момента Соболев воспринимал происходящие события, словно со стороны, будто он смотрел какое-нибудь кино – детектив, например, или про войну. А тут вдруг словно щёлкнул в мозгу какой-то выключатель, и он внезапно осознал – это всё по-настоящему! Тот, кто убрал часового, наверное, притаился там, наверху, вооружённый трофейным «Калашниковым». Похожие мысли, видимо, посетили и сержанта, потому что тот заметно побледнел, помедлил и стал осторожно подниматься по лестнице, держа наготове оружие.

Соболев плёлся позади него, с трудом волоча внезапно отяжелевшие ватные ноги. Ему было страшно, но он покорно шагал по ступенькам, разглядывая мотающийся впереди подол сержантской шинели. Лестница закончилась на удивление быстро, Ахметов заглянул в коридор и вдруг, прижавшись спиной к стене, передёрнул затвор. Лязгающий звук гулким эхом метнулся под высокими потолками.

«Часовому запрещается… досылать без необходимости патрон в патронник» – машинально отметил про себя Соболев. Значит, уже настала эта самая необходимость? Он тоже попытался дёрнуть ручку затвора назад, но его оружие стояло на предохранителе. Сразу сдвинуть тугую скобу не получилось, и Соболев ладонью в трёхпалой рукавице с усилием спихнул её вниз, уперев автомат в коленку. Двойной лязг поспешно взведённого затвора снова нарушил тишину. Поднявшись на площадку, Соболев через силу заставил себя посмотреть в коридор.

В самом его конце – там, где была небольшая ниша с окном – из-за угла торчал солдатский сапог, неподвижный и оттого страшный. Соболева обдало жаром, сердце забилось где-то подмышкой, и ему до смерти захотелось бежать, сломя голову, прочь – в казарму, домой, к маме, куда угодно. Но вместо этого он только перехватил автомат поудобнее и посмотрел на своего командира. Сержант, вспотевший и бледный, совсем не похожий на того, прежнего, надменного дедушку Ахметова, поозирался вокруг, потом принял, наконец, решение и мотнул головой своему подчинённому: мол, ты иди по той стороне коридора, а я по этой. И они медленно, стараясь ступать бесшумно, стали продвигаться вперёд.

Картина, открывшаяся им за углом, была довольно проста и бесхитростна. Линник сидел на полу, привалившись спиной к батарее, раскинув ноги и свесив голову на грудь. Возле него валялся автомат. Больше никого и ничего рядом не было.

– Э! Линник! Ты что? Тебе плохо, да? – хрипло спросил Ахметов.

Он поставил оружие на предохранитель и подошёл к распростёртому на полу часовому.

– Линник! Слышь, Линник! – стал он тормошить сидящего воина за плечо.

Тот вяло зашевелился, с трудом поднял голову, посмотрел прямо перед собой мутным взглядом и снова принял прежнее положение.

– Соболев! – скомандовал сержант, забрасывая автомат в положение «на ремень» и подбирая с пола оружие часового. – Ну-ка, давай, взяли…

Соболев повесил свой автомат на грудь, и они вдвоём подняли с пола бойца, закинув его руки к себе на плечи. Тяжёлый, зараза, отъелся к дембелю – вон, морда кирпича просит! Сначала его тащили, постепенно Линник стал перебирать ногами и поднял голову.

– А-а… чего… куда… – невнятно забормотал он.

По ступенькам лестницы он уже стал переступать достаточно уверенно, и нагрузка на плечи его спутников существенно ослабла. Волков выглянул из-за угла и, помедлив, вышел оттуда, держа оружие в опущенной руке. Ахметов уже спускался отдельно, на обоих плечах у него висели автоматы. Нетвёрдо ступавшего часового поддерживал один Соболев, его складной «Калашников», заряженный и снятый с предохранителя, болтался на шее, тычась дулом Линнику в бок. Волков вдруг метнулся к ним, аккуратно отвёл ствол в сторону и поднял скобу вверх.

– Ты, Соболев, точно, тормоз… – недовольно заметил он.

– Мужики, вы чего? – Линник уже вполне пришёл в себя. – Вы меня куда? А? Что случилось-то?

– Ты чё, очухался, что ли? – зло бросил Ахметов. – Тебя надо спросить, что случилось!

– Да я это… не помню…

– Спать, что ли, пристроился? У батареи.

– Да ну, ты что! Присел, вроде… портянку…

– Ты что, дедуля, нюх утратил? – вступил в разговор Волков. – Какое «присел», какая портянка? Ты же на посту!

Соболеву, который со стороны наблюдал эту дружескую беседу, тут же вспомнились строки из устава: «Часовому запрещается: спать, сидеть, прислоняться к чему-либо…». Вот ведь какая мудрая книга – устав, всё в ней предусмотрено!

– А если бы кто с проверкой зашёл?! – накинулся на Линника Ахметов. – Начкар, к примеру, или дежурный по части? Или Емеля… Вон, в восьмой, комбат каждый раз посты по ночам проверяет! Что бы тогда было, а?

– Подсудное дело… – мрачно произнёс Волков.

Линник совсем растерялся:

– Да это… да я… да вы что… мужики, вы это… никому, а?

Он смущённо умолк, и в помещении наступило тягостное молчание. Сержант потоптался на месте и вздохнул, принимая нелёгкое решение.

– В общем, так, – сердито промолвил он. – Я докладывать не буду… об этом. Но и вы все молчите, как рыбы!

Трое дедов, как по команде, одновременно посмотрели на стоящего чуть в стороне Соболева. Ахметов молча поднёс ему под нос кулак. Соболев кивнул и взял автомат «на ремень».

– Товарищ младший сержант! Рядовой Соболев пост номер два принял! – доложил он.

Деды переглянулись.

– Рядовой Линник пост номер два сдал, – буркнул провинившийся часовой, снимая свой автомат с плеча командира.

Больше никто не проронил ни слова. Разводящий и сменённые часовые в колонну по одному, в порядке своих номеров покинули вестибюль, и Соболев остался, как там написано в уставе, бдительно охранять и стойко оборонять свой пост. Он ходил по коридорам, по лестнице между ними, и его распирало насмешливое злорадное торжество, даже спать совсем не хотелось. Ну Линник, ну дедушка! Заснул в карауле!

По возвращении в караулку занятый своими мыслями Соболев, конечно же, напрочь забыл, что у него патрон в патроннике. А когда, отсоединив рожок, стал сдвигать вниз предохранитель, чтобы предъявить оружие к осмотру, то нечаянно зацепил неудобной трёхпалой варежкой спусковой крючок. Поэтому автомат в его руках звонко бабахнул в кирпичную стенку пулеулавливателя, как раз для таких случаев и предусмотренную. Потом, уже в батарее, пришлось под диктовку взводного писать на этот счёт объяснительную и получить свои честно заслуженные два наряда вне очереди. Но даже этот печальный инцидент нисколько не испортил ему хорошего настроения от осознания своего морального превосходства над старослужащим.

И вообще, после этого караула жизнь Соболева заметно изменилась к лучшему. Дедушка Линник больше до него никак не докапывался, а наоборот – не замечал в упор, делал вид, что его, Соболева вовсе не существует. А когда случайно встречался с ним взглядом, то Соболев позволял себе, значительно так, на него глянуть – я-то, мол, знаю кое-что про тебя! Заслуженный дедушка младший сержант Ахметов также совсем перестал обращаться к нему за помощью и сам наглаживал себе в бытовке дембельскую парадку. И Волков тоже как-то неохотно беседовал с Соболевым до самого конца своей службы. Связывала их, всех четверых, военная тайна…

Да и потом, когда его сослуживцы наконец уволились, и для Соболева потянулся второй период службы, он всегда вспоминал этот случай в трудные моменты жизни, потешался над старым воином, и это заметно улучшало его настроение. Ну Линник! Ну дедушка! Заснул в карауле!

Часть вторая - 1

Вечерняя поверка закончилась, и старшина батареи, опустив список, неторопливо прошёлся вдоль строя походочкой морского волка, недавно сошедшего на берег.

– Сейчас будет отбой! – сурово провозгласил прапорщик Бушков. – На горшок и в люльку! И, не дай Бог, я через десять минут хоть один шорох увижу! Особенно это касается так называемых дедов! Которые тут деды? Шаг вперёд! Бороды нафиг повыдёргиваю!

В полку началась очередная кампания по искоренению неуставных отношений, и добросовестный советский прапорщик, конечно же, не мог остаться в стороне от этого процесса. Он остановился напротив Соболева, который единственный из старослужащих стоял в первой шеренге, и смерил его недовольным взглядом снизу доверху.

– Солда-ат! Что за улыбочка?! Лицо бойца должно выражать скорбь и задумчивость!

Соболев стоял навытяжку, смотря ясным взором поверх широкой прапорской фуражки. Ишь, разошёлся! Говори-говори, всё равно сейчас в свою офицерскую общагу свалишь.

– И свет в кубриках погасить! По команде «Отбой» в армии наступает тёмное время суток! Всё ясно? Разойдись!

Личный состав разбежался по кубрикам. Артиллерия, как известно, войско культурное, у каждого взвода своё помещение на полтора десятка человек, и никаких тебе двухъярусных коек, как в пехоте… Соболев неторопливо разделся, сложил на табуретке обмундирование и залез в свою кровать, стоящую в углу, между дверью и стеной. Место ему, конечно, досталось в своё время неудачное, но поменять его за неполные два года так и не получилось.

Напротив, через проход, уже засопел Степанов – невысокий щупленький солдатик, отслуживший всего три месяца. Соболеву нынче крупно повезло – их со Степановым поставили в один наряд, и молодой дух старательно вымыл всю казарму, вполне согласившись с тем, что это его законная обязанность, а дело дедушки – стоять на тумбочке. Ну вот, наконец-то и мы дожили до почёта и уважения…

Соболев ещё по весне, когда уволились очередные дембеля, и для него наступил четвёртый период службы, попытался завоевать положенный старослужащему авторитет. Как только молодые воины пришли из карантина, он понемногу начал прессовать то одного, то другого, внимательно следя, чтобы жертва не принадлежала к авторитетной национальности. Пару раз этот номер прошёл успешно, но потом у очередного духа нашлись серьёзные земляки в другой батарее, и после проведённой беседы с допустимым физическим воздействием Соболев подобную практику прекратил.

Прапорщик Бушков, видимо, сразу же ушёл, потому что шевеление в казарме продолжалось ещё довольно долго. Наконец всё затихло. Соболев уже задремал, когда дверь открылась, впустив сноп света из ярко освещённого коридора, и в кубрик тихо вошёл дежурный вместе с обоими дневальными. Один из них, впрочем, остался в дверях, наблюдая за пустой тумбочкой и входом в казарму, а второй и сержант подошли к койке Степанова. Соболев, сразу же проснувшись (ибо за время службы выработал достаточно чуткий сон), наблюдал за ними сквозь ресницы. Ещё вечером, во время сдачи-приёмки наряда он заподозрил недоброе: ну, прапор, додумался тоже – поставил в наряд троих земляков! Известно ведь, что джигиты полов не моют…

– Э! Воин! Подъём! – потряс дежурный за плечо молодого солдата.

– А? Чего? – спросонья вскинулся тот.

– Подъём! Пол мыть надо.

– А? Какой пол? Я же не в наряде! – запротестовал разбуженный боец.

– Давай-давай! Ты молодой, мыть полы должен.

– Да не в наряде я! Я уже всё помыл! Сегодня… – отбивался Степанов.

Сержант медленно распрямился и с нехорошей улыбочкой отошёл к дверям, подменив стоящего там дневального. Тот вместе со своим напарником принялся обрабатывать дальше потенциального полотёра. Вдвоём они стащили Степанова с койки.

– Ребята, вы чего? – стал увещевать тот своих сослуживцев-одногодков, вместе с которыми не так давно тянул ногу в карантине. – Да я же не в наряде! Уже сменился…

– Ты чё, борзый, да? – накинулся на него один из них. – Командир не слюшай, да? Сержант не слюшай, да?

Он с размаху закатил Степанову хорошую затрещину, и тот чуть не улетел в сторону, успев в последний момент ухватиться за спинку кровати. Второй дневальный добавил ему сапогом в известное место, и молодой солдат растянулся на полу, опрокинув свою табуретку со сложенной формой.

Дедушка-дежурный стоял в дверях, поглядывая в коридор – не убежала ли куда оставленная без присмотра тумбочка. Происходящее в кубрике, казалось, нисколько его не волновало, на лице были написаны печаль и отеческое сожаление. Нет-нет, никакой дедовщины, что вы. Что вы! Молодые солдаты чего-то между собой не поделили – ну что с них взять…

Соболев удовлетворённо прикрыл глаза. Ну вот и всё. Сейчас пойдёт, как миленький.

Дальше, однако, случилось совсем не то, чего он, Соболев, ожидал. Степанов медленно поднялся с пола, взял за перекладину свою табуретку, неторопливо размахнулся, давая противникам время приготовиться, и запустил её в своих обидчиков. Те неспешно расступились, табуретка пролетела над Соболевым и грохнулась о стену, брызнув отломившейся ножкой.

– Я в наряд пойду и всё вымою, что положено, – угрюмо заявил поднятый с постели дух. – А если по беспределу бить будете – заступлю в караул, патроны получу и перестреляю всех!

Молодые дневальные, не искушённые пока в тонкостях внутриказарменных отношений, обалдело уставились на своего земляка-командира. Что дальше-то делать? Уходить? Или бить? А может быть, сразу того – зарэзать?

В кубрике завозился народ – поднятый шум значительно превысил обычные рамки ночного шевеления. Кто-то поднял голову, кто-то уже с койки вскочил… Сержанту следовало эту ситуацию как-то разрулить, и надо признать – сделал он это довольно грамотно.

– Ха-ха! – надменно произнёс он, подходя к кровати, и дневальные повторили за ним этот смех в точности. – Щутка это был, щутка. – Он одобрительно похлопал Степанова по плечу. – Мусшчина! Молоток-гвозди каптёрка возьмешь – табурэтка чинить…

Троица валкой походочкой неторопливо удалилась в коридор. Степанов подобрал покалеченную табуретку, приставил к койке и по всем правилам сложил на ней своё хэ-бэ так, чтобы китель был без морщинок и складок, а штаны смотрели ширинкой к проходу. Затем забрался в постель и сразу уснул. Народ в кубрике, пошуршав и повозившись, постепенно тоже отошёл ко сну. Через час или около того дежурная смена снова заявилась в спальное помещение. На этот раз без шума и пыли для мытья полов подняли Соболева, и Соболев, конечно, помыл.

Он уже к концу службы совсем перестал переживать по этому поводу и молча делал то, что ему велят. Нравится кому – пожалуйста: кричите, протестуйте, боритесь за свои права человеческие. А он, Соболев, через три месяца домой отсюда поедет – с целыми рёбрами и полным комплектом зубов.

Когда он домывал туалет, туда, шаркая тапочками, приплёлся в трусах и майке заспанный дух Степанов – справил малую нужду, покосился на дедушку, но не сказал ничего.

Часть вторая - 2

В башне было шумно – за перегородкой загнанным зверем ревел двигатель. Дышать в этой жаре было нечем, а открыть люк нельзя – будет ещё хуже, вокруг пыль клубами. Соболева мотало, как тряпичную куклу, на откидном сиденье справа от пушки – месте заряжающего, и он то и дело прикладывался затылком к стальной стенке – хорошо ещё, что башка была в шлемофоне. Те ещё дороги на полигоне…

Батарея с утра опять выдвинулась на занятия по тактической подготовке. Обычно каждые полгода, в конце учебного периода, полк выезжал на какие-нибудь учения – когда на неделю, когда на две, как-то раз даже с боевой стрельбой. А этим летом Соболев, в самом конце службы, под старую задницу, попал в лагеря на целый месяц. Сначала было как будто даже и неплохо – никаких тебе нарядов, мытья полов и прочих казарменных радостей. А потом, конечно, напрягло не по-детски. Погода выдалась жаркая, сухая, словно попали не на полигон в Германии, а куда-нибудь в Африку. На километры вокруг лагеря – ни речки, ни ручейка, только кустики пыльные да чахлые перелески. Да песок кругом – даже не песок, а пыль какая-то мелкая. Говорят, ещё у немцев в войну здесь полигон для какого-то их чудо-оружия был. С тех пор тут ничего путного и не растёт.

Младший сержант Морозов, командир расчёта, откинул верхний люк, высунулся наружу, осмотрелся, стоя на сиденье, и снова сполз на своё место.

– Пожайтис! – крикнул он механику-водителю по внутренней связи, прижав ларингофоны к горлу. – Не отставай! А то опять потеряемся.

Машина дёрнулась, двигатель сменил тон – механик врубил четвёртую передачу.

Самоходки двигались в сплошном облаке пыли. Соболев не раз видел на полигоне такую картину: несётся в стороне какой-нибудь танк – только пушка торчит, да верхний край башни. И как только водители дорогу угадывают? Их машина всегда ходила последней в колонне, на днях так и получилось – пыль рассеялась, а впереди пусто. Морозов с Пожайтисом пытались по следам ориентироваться, да где там – войсками весь полигон забит, вокруг наезжено, словно танковое сражение шло. Так и мотались полдня, искали своих, всю солярку сожгли, пока их наконец комбат сам не нашёл.

Никого, впрочем, не наказали, да оно и понятно – вымотались все до предела. Днём жарища, броня нагревается так, что не дотронуться, ночью тоже духота, никакого облегчения. Как залезут в палатку полтора десятка человек да развесят свои портянки – хоть вешайся. Вода во фляжке тёплая, с запахом хлорки, и чай на полевой кухне с хлоркой, и даже суп… Как там прапорщик Бушков любит повторять? «Хлорка – запах утренней свежести в туалете!» Всё пытаются отцы-командиры победить кишечные инфекции. Один фиг – каждый день санитарный «Урал» в госпиталь отъезжает с заболевшими солдатами. Потери, прямо как на войне…

Соболев, вкусив полевой жизни, стал иногда задумываться – а как же тем-то людям приходилось, в ту войну? И ведь не месяц, не два, а все четыре года! Да ещё когда не игра в войнушку идёт, как здесь, а всё по-настоящему – со стрельбой, со смертью! Вот уж точно – памятники им надо ставить по всей земле и кланяться низко-низко…

Раздался гулкий удар, и Соболева бросило на переднюю стенку башни. Краем глаза он успел заметить, как стальная болванка казённика дёрнулась назад, словно гаубица откатилась при выстреле боевым снарядом. Рёв двигателя внезапно смолк, оборвавшись на высокой ноте.

Морозов, чертыхнувшись, полез из башни наружу. Гусейнов, наводчик, завозился в своём гнезде и стал карабкаться следом – у него своего люка не было. Соболев устало отвалился назад и закрыл глаза. Вздремнуть бы, пока есть время, но невмоготу сидеть в такой духоте. Помучавшись с минуту, он тоже откинул свою дверцу в башенной стенке и выглянул на свет божий.

Самоходка стояла, почти уткнувшись стволом орудия в башню передней машины. Рядом уже начинал толпиться народ. Пожайтис, чёрный от пыли, как африканец (только светлые пятна на лице от очков и респиратора), стаскивал чехол с дульного тормоза. Он понуро сутулился и имел виноватый вид – старался не отставать, а когда из пыльного облака проступила остановившаяся передняя самоходка, затормозить не смог. Соболев слышал (Волков говорил, кажется), что у «Акации» никаких усилителей в управлении нет – для надёжности. Вот и попробуй, останови вручную двадцать семь тонн!

Второй механик-водитель осматривал заднюю стенку своей башни. Лючок, через который на позиции подключают телефонный провод, был сорван с места и висел на одной петле, а больше никаких повреждений заметно не было. Да и что говорить – это же не «Жигули», чтобы такую железную коробку помять, ещё как постараться надо!

– Эй! Морозов! Морозов! Смотри! – раздалось сверху. Соболев задрал голову. Гусейнов сидел на крыше башни и, скаля зубы, демонстрировал своё табельное оружие. – Смотри! Автомат – стрелять из-за угла!

Кто-то в толпе присвистнул. Автомат наводчика представлял собой жалкое зрелище – ствольная коробка помята и согнута под прямым углом, складной приклад почти оторвался, ремень был порван. Гусейнов перед поездкой, как обычно, бросил его в люльку, на лоток досылателя (на положенном месте возить его неудобно), и когда пушка откатилась назад при столкновении, оружие просто смяло, как картонную коробку.

Младший сержант оставил в покое дульный срез гаубицы, который осматривал, и взобрался на башню. Поглядел на изуродованный автомат, поулыбался, покачал головой и, сняв шлемофон, натянул пилотку.

– Ну что ж… Пошли каяться. Пожайтис! – он призывно махнул виновнику происшествия рукой и спрыгнул вниз. – Соболев! Охраняй наш трактор!

Наводчик с механиком тоже поменяли шлемаки на пилотки и поплелись за своим командиром в голову стоящей колонны. Гусейнов тащил смятый автомат в руке – на плечо его было уже не повесить.

Соболев слез с надгусеничной полки в дорожную пыль, зашёл в тень и, закинув своё оружие за спину, прислонился к тёплой броне. Душа его наполнилась ликованием и злорадством. Всё-таки есть на свете справедливость! Так тебе и надо! Гусейнов, несмотря на то, что отслужил ещё меньше года, с самого начала вёл себя нахально и независимо и постоянно наезжал на него, дедушку, находясь под покровительством своих могущественных земляков. Вот теперь-то тебя на губе и научат хорошим манерам! Жаль только, что Пожайтису попадёт – он-то человек тихий, скромный, никому зла не делал.

Расчёт орудия вернулся достаточно быстро. Пожайтис натянул чехол на пушку и сразу же залез в свой отсек. Гусейнов был уже без автомата и по-прежнему скалил зубы.

– Ну что? – небрежно спросил Соболев командира. С сержантом, как только тот пришёл из учебки, у них сразу же сложились достаточно дружеские отношения. Морозов попал в армию всего на полтора года, так как успел окончить институт, и считался то ли духом со стажем, потому что служил второй период, то ли уже черпаком – армейские понятия на этот счёт были весьма расплывчаты. И хотя по сроку службы он был младше Соболева, но по обычному человеческому возрасту превосходил не только его, а даже самого взводного, молодого борзого лейтенанта, недавно пришедшего из училища. Кроме получения диплома Морозов ещё умудрился до армии жениться и даже завести себе беби-киндера. А вот второго заказать не успел.

– А-а… – махнул рукой младший сержант. – Переживём. Мне – выговор, им обоим – по наряду. Автомат спишут, новый дадут.

– А как же… – удивился Соболев. – А что, платить за такой косяк не заставят?

– Да ну… Кто его знает, сколько этот автомат стоит. Да потом, солдат – лицо не материально ответственное. Если бы он, например, самоходку сжёг – ну тогда, наверное, посадили бы.

– Так могли бы и сейчас… на губу…

– Ишь ты, какой кровожадный! На губу… Ты на этой губе-то бывал хоть раз?

– Не-е… А ты?

– Да был как-то в карауле, ещё в учебке. Сторожил этих… сидящих. Лучше туда не попадать. Ничего хорошего.

Соболеву захотелось расспросить сержанта поподробнее о порядках на этой самой губе, но впереди, в голове колонны, фыркнув, завелась самоходка, потом следующая – уже ближе, потом ещё ближе. Рядом с отсеком механика-водителя заныл моторчик – Пожайтис включил маслозакачивающий насос, готовясь запустить дизель.

– По коням! – Командир орудия ловко вскочил на полку и посторонился, пропуская вперёд себя наводчика. «Акация», грохнув двигателем, мелко задрожала. Соболев торопливо обежал вокруг широкой кормы самоходки и полез в свой боковой люк.

Часть вторая - 3

Тактические занятия всегда радовали своим разнообразием. Вчера, например, батарея целый день отрабатывала отражение внезапной танковой атаки. Идёт колонна по дороге, и вдруг: «Танки справа!» – самоходки все разом сворачивают в ту сторону, прыгают по кочкам, по канавам, ломятся по кустам, останавливаются, а стволы уже ползут по горизонту в поисках тех самых воображаемых танков. Соболев себе всю пятую точку отбил на жёстком откидном сиденье.

Ну а сегодня занялись обустройством закрытой огневой позиции. Каждому расчёту требовалось выкопать для своей машины полноценный окоп – чтобы только башня торчала. И всё вручную – одними лопатами, для чего целых двое суток выделили. Гусейнов, конечно, как самый шустрый, сообразил быстро:

– Морозов! Морозов! Давай ковш ставить! Самоходка копать будет!

Каждая «Акация» имела в своём комплекте оборудование для самоокапывания – громадный нож, как у бульдозера, который обычно ездил сзади на корпусе, под башенной нишей.

– Нельзя. Запретили, – коротко бросил сержант.

– Э-э, командиры, какой нехороший работа придумали…

– А почему ковшом нельзя? – спросил Соболев, снимая лопаты с борта самоходки. – Ведь быстрее же будет. Потом только подравняем по краям – и всё…

– Ха! Солдат должен вручную потренироваться. А потом, я слышал, в прошлом году во втором дивизионе главный фрикцион сожгли, когда копали самоходкой. Целую неделю ремонтировались. Вот и боятся теперь.

– Да, было такое…

Солнце уже припекало весьма прилично, поэтому все сразу же разделись до голого торса и принялись откидывать лопатами пылящийся песок. Лопат было только три, и командир орудия, разметив на местности края окопа, принялся рубить топором чахлые кустики. Самоходка возвышалась поодаль, чем-то похожая с этого ракурса на немецкого «Тигра», которые тут, наверное, ползали сорок с лишним лет назад.

Гусейнов поковырялся лопатой с полчаса, потом подобрал ремень с пилоткой, накинул на плечи куртку хэ-бэ. «Морозов, Морозов, я сейчас к земляку в восьмую схожу!». И свалил. Командир орудия молча взял его лопату и стал копать. Постепенно контуры будущего укрытия вполне обозначились среди зарослей кустарника.

Соболев за время своей службы уже достаточно физически развился, окреп и довольно резво кидал песок. Года полтора назад он, наверное, умер бы прямо здесь, на дне окопа, с лопатой в руках. А сейчас – ничего, копал.

Сержант выпрямился, вытер пот со лба.

– Уф-ф… Передохнуть надо. Пожайтис! – крикнул он своему скромняге-механику. – Перекур!

Пожайтис воткнул лопату в землю и сел, где стоял. Морозов с Соболевым присели рядышком на край окопа в противоположном углу. Наводчика всё ещё не было.

– А он что, вообще не придёт? – поинтересовался Соболев. – Мог бы и покопать. Это ведь не женский работа – не полы мыть. Ты что, не можешь его заставить?

– Да, как же, – проворчал командир расчёта, – заставишь его… Сразу земляки со всего полка сбегутся – мол, ты нашего зёму обижаешь.

– И что? Побьют?

– Да не, сержанта-то не побьют, наверное. Но толку всё равно не будет.

– Почему? А если офицерам пожаловаться, комбату?

– Ага, меня же крайним и сделают – типа, командовать не умеешь. Охота им связываться! Вон, Бушков, помнишь – всех земляков в наряд собрал, а сам спать ушёл. Большого ума мужчина наш прапор, голову ему выдали – фуражку носить…

Морозов, как и все во взводе, был, конечно же, в курсе ночного происшествия с табуреткой.

– А Степанов-то молодец, не поддался! – небрежно заметил Соболев, хорошо скрывая свою зависть.

– Ну, я думаю, они и Степанова нагнули б, в конце концов, если им деваться было бы некуда. И никого бы он не перестрелял – попугал просто. Хотя, кто его знает… А так нашёлся ты.

Соболев вскочил. Он-то надеялся, что все уже заснули к тому моменту, когда за ним пришли. А оказывается, шила в мешке не утаишь…

– Ты думаешь, я трус, да?! – закричал он со слезой в голосе. – Трус? Да я… да вот если бы была война… как тогда… тогда я… А сейчас из-за чего кровь проливать – из-за ведра с тряпкой?

Морозову, видимо, стало неловко.

– Да ладно, ладно, не обижайся! Извини. Никто тебя трусом здесь не считает.

Наступило молчание. Соболев потоптался на месте и опустился обратно на песок. Слёзы наконец брызнули у него из глаз, и он, не выдержав, заплакал, закрыв лицо руками.

– Э! Дедуля! Ты чего… – ткнул его в бок сержант.

– Да так… – проныл Соболев. – Наболело. Почему всё время я крайний? Чуть что – сразу Соболев…

– Ты знаешь… – задумчиво начал Морозов, – вот, как бы тебе сказать… Какую бы аналогию привести… Вот, допустим, бегут по лесу десять мужиков. За ними – медведь. Представил?

– Ну…

– Ну вот, о чём каждый из них думает?

– Ну, о чём? – Думать над этой проблемой Соболеву совершенно не хотелось.

– Последним не быть! Понял?

– Ну. И причём тут медведь этот?

– Понимаешь, в каждом человеческом коллективе, в каждом социуме, даже у животных в стае, всегда выстраивается определённая иерархия, своего рода лестница. И всегда кто-то оказывается на последней ступеньке – самый слабый, самый глупый, самый робкий, наконец. Вот его этот медведь и съест – фигурально, конечно.

– Так ведь мы же не животные, не в стае живём. У нас законы, правила…

– Законы-то есть, разумеется. Свобода, равенство, братство! Только вот, когда существует дефицит чего-либо (а он всегда есть) – денег, еды… свободного времени, как в армии, сильный и наглый ищет способы эти законы обойти, чтобы у слабого и робкого отобрать. Так уж люди устроены. Хоть в армии, хоть в школе. Начиная с детского садика.

– Я в детский сад не ходил, – хмуро заявил Соболев, глядя перед собой. – Я дома сидел, с бабушкой.

– Ну вот, первый курс университета жизни тобой был благополучно пропущен. А потом, наверное, догнать так и не получилось.

Соболев недовольно фыркнул. Да, случались, конечно, во дворе, в школе разные ситуации. Но ведь там всегда можно было домой убежать, маме пожаловаться…

– Здесь, в армии, никому до тебя дела нет, – печально сказал он после паузы. – Никто тебя не защитит. Выживай самостоятельно.

– А ты раньше что, никогда самостоятельно не жил? Без родителей?

– У меня только мама.

– Ну, без мамы. В пионерский лагерь ездил?

– Да ездил один раз… Мама приехала через три дня – проведать и забрала меня оттуда.

– А чего так?

– Ага, они надо мной сразу издеваться стали! В первую же ночь всё лицо зубной пастой измазали. Моей же пастой! А чего ты смеёшься?

Морозов отвернулся, скрывая улыбку, покачал головой.

– Да нет, ничего, просто вспомнил, как меня в студенты посвящали в общаге. Рубашка от томатной пасты так и не отстиралась, пришлось выкинуть.

– Иди ты! Что, и в институте это всё творится? Там же люди культурные учатся, интеллигентные…

– Ну да. И развлекаются тоже интеллигентно – всё-таки взрослые. Почти… Это в детской среде – чем младше, тем ближе к первобытному обществу. Чуть что – сразу кулачками махать.

– Так ведь здесь же не дети! Здесь армия…

– А что – армия? Вчерашние дети.

Морозов поднялся и подобрал лопату – надо копать дальше, окоп сам собой не появится.

– Конечно, иногда и совсем дикие случаи бывают, – заметил он напоследок. – Тут уж каждый сам для себя решает – умереть стоя или жить на коленях. Как на войне…

Часть вторая - 4

Тусклое пятно света от сержантского фонарика с плоской батарейкой прыгало по тропинке. Ночь была тёмная, хоть глаз выколи, Луна болталась где-то рядом с Солнцем, с другой стороны планеты – новолуние. Морозов и Соболев брели рядом и беседовали по душам. Двое других воинов плелись сзади и тоже о чём-то болтали на своём языке, ибо были земляками. Караульной смене, конечно, положено ходить в колонну по одному – разводящий впереди, остальные за ним в порядке своих номеров. А-а… В армии много чего положено…

Соболев, истосковавшийся за два года по нормальному человеческому общению, всегда охотно разговаривал на разные темы с сержантом. Тот был человек взрослый, опытный, имеющий обо всём собственное суждение, вызывающий желание быть на него похожим. Словно отец или старший брат. Жалко, что у него, Соболева, раньше, ещё до армии, такого человека рядом не было.

О чём можно говорить за два месяца до дембеля? Только о нём, родимом…

– Снова поступать будешь? – спросил Морозов.

– Ага. Если бы в тот раз не завалился, уже б на третий курс перешёл. Три года из жизни вычеркнуто! Из-за армии этой…

– Почему три? Два.

– Так ведь я же в этом году опоздаю. Теперь ждать до следующего лета. За что мне такая невезуха?

Сержант кашлянул, как он всегда делал, формулируя деликатный ответ.

– Да не переживай, ничего страшного. Поработаешь, денег подкопишь…

– Кем это я поработаю без образования? – фыркнул Соболев. – Чернорабочим?

– Ну почему же… Можешь землекопом – вон как у тебя с лопатой здорово получается! Или уборщиком – полы мыть… Ладно, ладно, не обижайся, шучу я. На самом деле любой труд достоин уважения. Это только у наших братьев из южных республик на этот счёт комплексы: женский работа, не женский… Ты что, у мамы до лета на шее сидеть будешь?

Соболев надулся и ничего не ответил.

– А ты куда поступал? – поинтересовался Морозов.

Получив ответ, весьма удивился:

– У-у, раскатал губу! Да туда без хорошего блата не попасть! Или без золотой медали, как минимум, и комсомольской путёвки в придачу.

– Ну теперь-то можно и не туда, – вздохнул Соболев. – Мне уже военная кафедра не нужна.

– А насчёт того, что два года прошли напрасно, – задумчиво сказал сержант, – то это ты зря. Чем бы ты в это время ни занимался – всё равно ведь жизненный опыт с тобой останется. Пригодится когда-нибудь.

– Ага, конечно! – обозлился Соболев. – Например, полы мыть. Армия, конечно, хорошая школа, но лучше пройти её заочно. Ты сам-то что, сильно сюда рвался? За жизненным опытом!

Морозов усмехнулся, насколько было слышно в темноте.

– Да нет, я и дома нашёл бы, где ума-разума набраться. Конечно, таблицы стрельбы, поправки к прицелу и всё такое прочее вряд ли мне потом пригодится. А насчёт остального… По крайней мере, сыну будет что рассказать. Смогу от чего-то предостеречь, что-то посоветовать…

Он замолчал. Соболев тоже шагал молча.

– Хотя… – заговорил вновь сержант. – К тому времени, думаю, призывная армия уже превратится в наёмную, и никого туда силком забирать не будут.

– Да ну… – усомнился Соболев. – Это же надо будет солдатам настоящую зарплату платить. Никаких денег не хватит.

– А от бесплатного солдата что, много толку? Он же только и думает, как бы дожить до дембеля. А что? Солдат спит – служба идёт.

– Ну как же… – Соболеву стало почему-то обидно за родную армию, и он помимо своей воли начал искать аргументы в защиту существующего положения вещей. – Ведь у нас же армия народная, все должны поучаствовать… готовым быть в случае чего…

– Ты сам-то в армию сильно рвался? Поучаствовать, подготовиться… А? Это во время войны было понятно – защита Родины и всё такое… Да тогда и солдат много требовалось – пушечного мяса. Сейчас ведь совсем другие времена. Техника-то с каждым годом всё сложнее становится. Только-только воин за два года свою специальность освоил, а его – бац – домой, а на его место – молодого духа, которого опять учить надо. Пожайтис вон – на гражданке на тракториста выучился, а до сих пор толком ездить не может. То один косяк, то другой…

Морозов говорил горячо, убеждённо – видимо много размышлял над этим вопросом.

– А что насчёт денег… Так ведь сейчас оружие, снаряжение разное столько стоят, что на этом фоне почти нет разницы, какой размер жалования у воина, пятьдесят марок или все пятьсот. Гораздо важнее, чтобы в эти дорогие игрушки настоящие спецы играли.

– А что, наверху этого не понимают? Глупее тебя? – съязвил Соболев.

– Да понимают, наверное, многие. В Афгане, думаю, точно понимают. Да только… – Морозов, не договорив, махнул рукой. – Везде одна показуха – с виду, вроде, всё по уму, а на самом деле… Прямо, как караул этот.

Караул, конечно же, был ещё тот. Во-первых, часовым не выдавали патроны, что автоматически превращало боевую задачу по охране и обороне важного объекта в некое подобие пионерской игры «Зарница». Ну, офицеров-то, разумеется, понять можно – все солдаты-срочники вокруг с личным оружием шарятся, раздай им патроны – ещё, чего доброго, перестреляют друг друга, счёты начнут сводить.

Во-вторых – от кого тут, на полигоне, и что охранять? В части понятно – там казармы, материальные ценности, рядом населённые пункты, немцы проживают, друзья заклятые. А тут, на десятки километров вокруг – ни одного немца, только советские войска. Разве что только от своего брата-солдата. Здесь ведь как: потерял кто-нибудь лопату, или, допустим, разбил габаритный огонь на самоходке, и начинается… Приходишь утром к месту стоянки техники – а на твоей машине габарита нет. А на следующий день смотришь – опять появился, зато в соседней батарее пропал. До ругани доходит, иной раз и до мордобоя, а не пойман – не вор. В армии, как любит говорить старшина Бушков, нет слова «украли», а есть слово «потерял» (не совсем так говорится, конечно, но близко по смыслу). Волков, помнится, свои габариты даже раскалённым гвоздём подписывал, номер самоходки выжигал, за что ему хорошо влетело от прапорщика Киселёва. Один фиг, не помогло. Так и тянется эта эпидемия до тех пор, пока какой-нибудь толковый лейтенант не принесёт тот злосчастный габарит из рембата.

Поэтому и отношение к службе в карауле было соответствующее. В караульной палатке все спят вповалку – не разберёшь, где бодрствующая смена, где отдыхающая (причём, вместе со своим начальником караула, которому, кстати, ночью и вообще спать не положено). На постах тоже тот ещё цирк. Самым удачным считался пост в парке боевой техники, вернее, два поста в разных концах поляны, где в три ряда стояли машины дивизиона. Пока светло, часовые ещё бродят вокруг да около, а как стемнеет – залезут на самоходку где-нибудь в середине и залягут там, как в секрете. У «Акации» крыша на башне ровная, плоская, как двуспальная кровать. Один лежит, харю мочит, другой вполглаза наблюдает за окрестностями, потом меняются. Как только покажется на тропинке фонарик разводящего, они с самоходки вниз спрыгивают и с двух сторон, внушительно так, окликают: «Стой, кто идёт!»

Ну а Соболеву в этот раз выпало охранять склад боепитания. Этим громким именем назывался большой штабель деревянных ящиков с учебными снарядами – кому они тут сто лет нужны? Вокруг, конечно, ограждение из двух рядов колючей проволоки, и двойные же ворота – внешние открыты, внутренние заперты на замок и опломбированы. Да одинокая лампочка висит на столбе – провод к ней протянут от дизеля. Раньше тут ещё ящик с песком стоял в целях пожарной безопасности (можно подумать, кругом песка мало). Потом как-то раз командир дивизиона застукал часового, который, на нем сидя, спал. Ящик велели убрать. Теперь даже присесть было некуда.

Очередная смена добралась наконец до склада, забрала с собой отходившего и отстоявшего своё часового и отвалила. Соболев, заступив на пост, постоял, повздыхал и несколько раз прошёлся между ограждениями из колючки, как пони по кругу. Спать хотелось ужасно. Да ещё и ночь выдалась тёмная, душная, ни ветерка. Где-то далеко урчали моторы, мигали огоньки, шли какие-то ночные занятия. А здесь, казалось, не существовало ничего, кроме жёлтого пятна света от лампочки на столбе.

Часовому запрещается: спать, сидеть, прислоняться к чему-либо… Соболев присел на корточки, привалился спиной к столбу, и, задрав голову, стал смотреть вверх. Луны на небе не было, и яркие звёзды складывались над головой в загадочные созвездия. Вот они – звёзды пленительного счастья! Скоро дембель. Скоро домой. Наконец-то…

Часть вторая - 5

Грубая брезентовая верёвка, похожая на солдатский брючный ремень, обвилась вокруг шеи, прервала дыхание, и Соболев, вцепившись в неё всеми пальцами, опрокинулся набок в пыль. Руки стали выкручивать назад, кто-то навалился на ноги, а когда удавка ослабла, и Соболев попытался закричать, ему ловко запихали в распахнутый рот его же собственную пилотку.

«Немцы!» – мелькнула у него в мозгу паническая мысль. – «Напали! Сейчас убивать будут…»

Коварные немцы, впрочем, были одеты в обычное советское хэ-бэ (как Соболев успел заметить при тусклом свете лампочки) и столь же знакомые кирзовые сапоги. Да и матерились они на родном Соболеву языке, и даже без всякого акцента.

– Нож, нож снимай! – услышал он приглушённый шёпот и почувствовал, как чьи-то руки шарят у него на поясе.

Штык-ножа у Соболева не было – к автомату АКСУ он не полагался.

Первый шок прошёл, и опомнившийся боец, отдышавшись, завозился, задёргался, стараясь освободиться, попытался кого-то лягнуть…

– Ах ты, падла!

Его успокоили ударом сапога в морду. Потом добавили ещё. Стянутые чем-то ноги загнули назад и примотали к связанным за спиной рукам. Затем обездвиженного часового подтащили за шкирку к неглубокой канаве, опоясывающей так называемый склад в противопожарных целях, и столкнули туда. И всё – неизвестные налётчики скрылись в темноте.

Соболев, немало поворочавшись, с трудом принял пригодное для жизни положение. Ни развязаться, ни вытолкнуть кляп изо рта не было никакой возможности – упаковали его старательно и со знанием дела. Оставалось только ждать прихода разводящего со сменой. Он с трудом осмысливал случившееся, поражаясь, как такое вообще могло произойти. Напасть на часового! На посту! Здесь, на полигоне! Это же какую наглость иметь надо! А может, это свои подшутили? Увидели, что присел, и решили проучить. Да ну, вряд ли…

Время, прошедшее от момента нападения до прихода смены, показалось ему вечностью. Наконец, он расслышал приближающиеся шаги нескольких человек.

– Э! Где же он? Соболев! – раздался голос Морозова.

– Может он там, сзади? – ответил ему кто-то другой, кажется, Степанов.

– Эй! Соболев!

Разводящий и караульные разбрелись по окрестной территории в поисках пропавшего часового. Соболев замычал в своей канаве и поперхнулся, неловко вдохнув носом пыль.

– Соболев! Чёрт! Да где же он?

Соболев снова изо всех сил издал коровье мычание. Спустя какое-то время на его лицо упал слабый лучик сержантского фонарика.

– Ни фига себе!

Несколько рук достали его из канавы на поверхность земли, развязали, поставили на ноги, вытащили из пасти пилотку. Соболев наконец-то прокашлялся, сплюнул набившийся в рот песок.

– Соболев, ты чё? Что случилось-то?

– Что, что… Напали, не видно, что ли?

– Ничего себе! Кто хоть напал-то?

– Да я почём знаю… Солдатня какая-то. Из другого полка, наверное. Трое или четверо…

– Из какого полка? Погоны чёрные, красные? А петлицы какие?

– Да не помню я ничего! Не заметил.

– Ну дела-а… А автомат-то твой где?

– Автомат…

Соболев поозирался по сторонам – автомата действительно не было. Его вдруг обдало паническим жаром – даже сердце, вроде, на секунду остановилось. Вот это да! Оружие потерять…

Морозов походил вокруг склада, посветил фонариком.

– Ну что?

– Нет нигде. Вот чёрт, плохи дела. По головке не погладят. Ну что ж, идти надо, докладывать.

– Кому?

– Начкару, щеглу нашему, кому же ещё. А дальше по инстанции пойдёт. Давай, становись в колонну по одному.

Обратно к караульной палатке все плелись в траурном молчании. Соболев шёл, как в тумане, и в его голове крутились одни и те же печальные мысли. Оружие потерял! На посту! Всё… Суд. Тюрьма. Или дисбат. Господи, ведь два месяца оставалось до дембеля, всего два месяца! Что же теперь будет…

До караулки дошли достаточно быстро – обратный путь всегда кажется короче. Морозов посмотрел на Соболева, покачал головой и полез внутрь.

– Товарищ лейтенант, – раздалось из палатки, – бу-бу-бу…

– А-а… сержант… – послышался сонный голос начальника караула. – Отвали, дай поспать…

– Бу-бу-бу-бу-бу…

– Что-о-о?! – разнёсся над лагерем истошный визг. – Что ты сказал?! Караул, в ружьё!

Караульные, продирая глаза, спотыкаясь и волоча за собой пустые автоматы, полезли из палатки наружу. Начкар-лейтенант, выскочив впереди них, как пробка из бутылки, уже бегал взад-вперёд, размахивая пистолетом, тоже, видимо, незаряженным.

– Так, что же делать… – причитал он. – Караул, строиться! Так, что же делать…

Из офицерской палатки, стоящей почти напротив, вылез комбат. В трусах. Зевнул, почесал пятернёй мохнатую грудь.

– Лейтенант! Ты чё орёшь, как студентка в сортире? Рожать, что ли, собрался?

– Товарищ капитан! – Недавно выпущенный из училища офицер испуганно взял под козырёк, невзирая на то, что комбат был одет не по форме. – Чрезвычайное происшествие… нападение на часового… на третьем посту… похищен автомат…

Емеля перестал чесаться, глаза его налились кровью.

– Который?

– Вот этот…

Соболева вытолкнули из строя вперёд – хэ-бэ всё перемазано в пыли, пожёванная пилотка без звёздочки, под глазом фингал не слабый. Комбат надвинулся на него, дыхнул в лицо коньяком:

– Спал, сука?!

– Никак нет, – торопливо стал оправдываться Соболев. – Напали сзади, из темноты… автомат без патронов… сигнала подать не мог…

У комбата конвульсивно дёрнулась рука – видимо, хотел закатить провинившемуся бойцу затрещину, и если бы рядом не было свидетелей, то, конечно же, врезал бы от души. Соболев инстинктивно вжал голову в плечи.

– Разберёмся!

Емеля забрался обратно в свою палатку. Через минуту вылез вновь – в брюках, сапогах и с мощным фонарём в руке.

– А ну пошли, поглядим…

Комбат двинул по тропинке к складу боеприпасов, освещая дорогу своим прожектором. Сзади маршировал в полном составе караул, исключая тех, конечно же, кто стоял на постах. Напуганный лейтенант в нарушение устава даже не оставил никого в караульном помещении (в палатке, то есть). Соболев брёл без автомата, будто под конвоем, еле переставлял ноги, и настроение у него было совсем поганое.

Сменивший его на посту Степанов был воином сообразительным, несмотря на небольшой срок службы, и отлично понимал, что после такого неординарного события, как нападение на часового, последует вторая часть марлезонского балета. Поэтому не спал и был начеку. Завидев процессию, он тут же спрятался за столбик, на котором висела лампочка, и, выставив оттуда автомат без патронов, срывающимся тонким голоском стал требовать всё, что устав в данном случае предписывал: «Стой, кто идёт?», «Разводящий – ко мне, остальные на месте!», ну и так далее. Наконец все формальности были улажены, и поднятый по тревоге караул выстроился под лампочкой у ворот склада боепитания. Комбат посветил фонарём налево, направо, направил луч внутрь, за колючку – и у Соболева отлегло от сердца. Его пропавшее оружие валялось на песке между ящиками.

Ночные грабители, охотившиеся за штык-ножом, конечно же, были людьми бывалыми и прекрасно понимали, что если автомат пропадёт – такой шмон начнётся по всему полигону, что мало никому не покажется!

– Лейтенант! – недовольно бросил Емеля. – Давай посыльного за начальником склада!

Начальник склада боеприпасов, заспанный и злой, явился довольно быстро, так как обитал в соседней с комбатом палатке. Ворота открыли, автомат достали, склад снова заперли и опечатали. Емеля повертел укороченный «Калашников» в руках.

– Часового заменить! – Он ещё раз свирепо взглянул на героя дня, вернее, ночи. – Морозов, опять твой, что ли? Что у тебя за народ в расчёте? Никому оружие доверить нельзя. Один сломал, другой потерял…

Командир соболевского расчёта сделал неопределённый жест руками – такова, мол, наша тяжкая доля. Комбат пихнул провинившемуся солдату его автомат и, не оборачиваясь, пошёл к палаткам. Караул тоже, в колонну по два, двинулся вслед за ним.

…Над горизонтом в восточной стороне неба уже проступила светлая полоска – близился рассвет. Рядовой Соболев, заменённый в карауле за свой косяк кем-то другим, упал в палатке на дощатый настил, покрытый шинелью, покрепче обнял возвращённое ему оружие и заплакал, уткнувшись фингалом в вещевой мешок.

Часть вторая - 6

Самоходки медленно въезжали с перрона на подогнанный торцом к нему состав и ползли одна за другой по вздрагивающим хиленьким немецким платформам. Впереди каждой пятился командир орудия, подавая механику-водителю знаки: правее, левее. Раньше Соболев, стоя в оцеплении, всё время ждал: когда же какая-нибудь машина грохнется набок – вон, гусеницы-то с обеих сторон свисают! Но так и не дождался ни разу. А в этот раз его голова была занята совершенно другими мыслями.

Ночное происшествие в карауле никак не давало ему покоя. Ну ладно, судить его, похоже, не будут, в дисбат не отправят, но на губу, на гарнизонную гауптвахту, Емеля вполне сослать может. Интересно тебе было, как там живётся, на этой губе? Ну вот, теперь сам и узнаешь…

Соболев в последние дни лагерной жизни был мрачный, неразговорчивый и, пока эшелон с техникой тащился к месту постоянной дислокации, валялся всё время на верхнем ярусе железных нар в вагоне-теплушке, поглядывая в приоткрытое узенькое оконце под потолком. Мимо проплывали поля, населённые пункты, аккуратные немецкие домики под черепичными крышами, проплывала Германия, из которой когда-то, во время войны, так и не вернулся домой его дедушка. И уже другие, совсем неудобные мысли приходили старому воину в голову помимо его воли и желания: а смог бы он, Соболев, постоять за свою страну, в случае чего, если, придя в армию, даже за себя постоять не сумел?

Если бы молодость знала, если бы старость могла… Соболев, умудрённый двумя годами непростой армейской жизни, остро жалел, что никто его раньше не научил, как надо относиться к возможным проблемам в общении с окружающими, как правильно выстраивать с людьми отношения. Некому было подсказать, посоветовать. Пугали его только со всех сторон неуставщиной, дедовщиной, всякими ужасами, а он и поверил, уши развесил и заранее на это настроился. А потом повёлся на первую же провокацию, неправильно поступил и оказался последним.

По прибытию в часть время полетело быстро – начались разные проверки, строевые смотры, как всегда и бывает в конце учебного периода. И никакого наказания Соболеву за его косяк в карауле не последовало. Да и в самом деле – чего такого страшного-то случилось? Убитых нет, раненых нет, оружие всё на месте. А то, что солдату на посту вломили – что ж, так ему и надо, не будет варежку разевать!

А потом наконец настал великий день в конце сентября – вышел приказ (нет, не так – Приказ, с большой буквы!) министра обороны Маршала Советского Союза Соколова об увольнении его, Соболева (ну и остальных его однопризывников, конечно) в запас. И привычная уже за два года служба вышла на финишную прямую. Соболев готовил для предстоящего торжественного возвращения домой свою экипировку, сидя в наряде на табурете возле тумбочки, и никто ему на этот счёт замечаний не делал – дембель всё-таки… Подшивал новенькие погоны и прочие знаки различия на мохнатую шинель, начёсанную железной щёткой, да размещал на кителе блестящие значки, купленные за двадцать марок у каптёрщика Панасяна. И «Отличника Советской армии», которым его не награждали, и «Третий класс», который заряжающему вообще не полагался, и, конечно же, «Гвардию». «Гвардия»-то у него раньше своя была – вручили её торжественно перед строем после принятия присяги воинской, а через неделю украли, пока в бане мылся.

Строились перед штабом партии дембелей с чемоданами и уходили через ворота части на ближайшую железнодорожную станцию, крича марширующим в карантине новобранцам: «Духи, вешайтесь!», как кричали когда-то и им самим. А Соболев, как обычно, нёс службу, ходил через день в наряд по батарее, стоял на тумбочке, мыл полы, и иногда начинало ему казаться, что эта жизнь никогда не изменится, и он навсегда останется здесь, прикованный к этой тумбочке, как галерный раб к веслу. Да и действительно – кто же отпустит из части раньше времени такого ценного, старательного и добросовестного солдата!

Но всё на свете – и хорошее, и плохое – когда-нибудь да заканчивается, и большой белый пассажирский самолёт однажды взлетел с военного аэродрома Темплин, унося его, Соболева, через две границы домой, на родину. Уходил он когда-то в войска в октябре, а уволился с последней партией в конце ноября, переслужив в родимой Советской армии больше месяца.

А дальше настала длинная гражданская жизнь. Отшумела талонами перестройка, развалился на части некогда могучий и нерушимый Советский Союз, и друзья-однополчане Соболева в большинстве своём стали гражданами других, новых и независимых государств. Соболев окончил институт, женился и иногда, употребив за столом больше положенного, рассказывал своим детям, а потом и внукам разные истории про свою службу в армии, про то время, когда она, эта армия, была ещё советской.

Но только никому не говорил он о том печальном случае, который произошёл когда-то с ним в карауле.

И никогда не смеялся над людьми, допустившими какую-либо оплошность.