Амос Оз

О евреях и словах

Глава 1. Преемственность

Амос Оз и Фаня Оз-Зальцбергер

О евреях и словах

Москва, 2016

Amos Oz and Fania Oz-Salzberger

Jews and Words

Перевод с английского Аси Фруман

Серия «Чейсовская коллекция»

JEWS AND WORDS © Amos Oz and Fania Oz-Salzberger, 2012

* * *

Кто же мог

знать, что Бог

изберет

еврейский род.

Уильям Норман Ивер

— Избрали, скорее,

Бога — евреи.

Неизвестный автор

Предисловие

Эта книга — эссе. Публицистическая, теоретическая, дебютная, местами шутливая попытка сказать нечто отчасти новое на чрезвычайно солидную тему. Мы предлагаем вашему вниманию наш личный взгляд на один из ключевых аспектов еврейской истории: взаимоотношения евреев со словами.

Книгу написали отец и дочь. Один из авторов — писатель и литературовед, другой — историк. Мы беседуем и спорим о вопросах, затронутых в книге, с тех пор как одному из нас исполнилось три года. Однако это соавторство нуждается в некотором пояснении.

Лучший способ отчитаться о совместной работе — сразу прямо сказать, о чем наше эссе.

Оно о том, что еврейская история и еврейский народ образуют уникальный континуум, не этнический и не политический. Разумеется, наша история включает в себя и этническую, и политическую линии, но они не являются ее главными артериями.

Оно конечно же о вере, но главным образом — о текстах. Что важно, эти тексты с давних пор были доступны людям в письменном виде. Что характерно, противоречие было заложено в них с самого начала. Даже в самом глубоком еврейском почтении есть нотка непочтительности. Даже к самому высокому еврейскому самомнению примешивается самоанализ, иногда жестокий, иногда уморительный. Знания крайне важны, но семья еще важнее. Эти две главные жизненные сферы постоянно пересекаются. Отцы, матери, учителя. Сыновья, дочери, ученики. Текст, вопрос, спор. Мы не знаем, Божья ли это воля, но еврейскую культурную преемственность всегда обеспечивали слова.

Именно поэтому история нашего народа — именно история, то есть рассказ. В еврейских анналах переплетаются история как наука и история как рассказ. Многие ученые и писатели отваживались войти в этот лабиринт. Мы же отправимся на совместную прогулку по некоторым из его тропинок, чтобы рассмотреть его перекрестными взглядами писателя и историка и присоединить свои голоса к мириадам беседующих там голосов.

В этой небольшой книге мы не пытались охватить ни всю еврейскую словесность, ни даже самые известные или значимые сочинения. Существует множество текстов, которых мы не читали. Жанр эссе позволяет давать подробные, панорамные обзоры и обсуждать масштабные темы, но он также отличается избирательностью, субъективностью и надменной привычкой к обобщениям. И хотя эти недостатки присущи самому жанру, мы берем на себя полную ответственность за каждый подобный изъян — и за многие другие, с которыми может столкнуться читатель. Вот еще один момент, который наша книга пытается наглядно продемонстрировать: в еврейской традиции каждый читатель — корректор, каждый ученик — критик, а каждый автор, и Автор Вселенной в том числе, обречен и обязан вызывать у своей аудитории множество вопросов.

Если наши гипотезы покажутся вам убедительными, тогда, возможно, наш отцовско-дочерний проект имеет смысл.

Тридцатью двумя тайными и чудесными путями мудрости начертал Господь Свое имя: Бог воинств Израилевых, вечный Бог, милостивый и великодушный, возвышенный, обитающий в горних высях, населяющий Собою вечность. Он сотворил эту Вселенную тремя сефарим [исчислениями]: числом, письмом и речью. Десять цифр, по числу сефирот, и двадцать две буквы — вот основа всех вещей.

Еврейская культурная преемственность всегда основывалась на сказанных и написанных словах, на вечно растущем снежном коме толкований, споров и разногласий, на уникальной связи между людьми: беседе между представителями двух или трех поколений в синагоге, в школе и особенно дома.

Наша родословная — не столько родо−, сколько −словная. В определенном смысле Авраам и Сара, рабан Йоханан, Гликель из Гаммельна и авторы этой книги — ветви одного генеалогического древа. В последнее время эту генеалогию ставят под сомнение, говоря: никакой «еврейской нации» не существовало, пока ее не выдумали хитрые идеологи. Ну… мы не согласны. И вовсе не потому, что мы националисты. Одна из целей этой книги — отследить наше происхождение, но есть и другая — объяснить, какое именно происхождение, на наш взгляд, стоит отслеживать.

Мы говорим не о камнях, племенах и хромосомах. Необязательно быть археологом, антропологом или генетиком, чтобы выявить и доказать существование «еврейского континуума». Необязательно быть религиозным евреем. Необязательно быть евреем вообще. Или антисемитом, если уж на то пошло. Нужно всего лишь быть читателем.

В своем замечательном стихотворении «Евреи» ныне покойный израильский поэт Иегуда Амихай писал:

Евреи — не исторический народ

и даже не археологический, евреи —

геологический народ с разломами,

и обвалами, и пластами, и горячей лавой.

Их хронологию надо мерить

по другой шкале измерений.

«Геологический народ». Возможно, эта необыкновенная метафора в полной мере относится вовсе не только к евреям. Но для нас она становится ключевой, когда мы рассматриваем еврейскую связь поколений как — прежде всего — текстовую. «Историческая», этническая, генетическая принадлежность к нации связана с разломами и стихийными бедствиями. Это пейзаж геологической катастрофы. Можем ли мы утверждать, что являемся прямыми потомками, например, галилейских евреев эпохи Римской империи? Вряд ли. Возможно, в наших жилах течет немалая доля крови выкрестов и врагов, пресловутых хазар и казаков. С другой стороны, современные ученые говорят, что некоторые гены сопровождают нас уже довольно долгое время.

Все это очень интересно. Но не имеет никакого отношения к нашей теме.

Генеалогия у нас есть. Рассчитать нашу хронологию, рассказать нашу историю — возможно. Просто «другая шкала измерений» состоит из слов. И именно об этом наша книга.

Для начала хотелось бы объяснить, к какому виду евреев относимся мы сами. Оба мы — светские израильтяне. Такое самоопределение несет в себе сразу несколько смыслов. Во-первых, мы не верим в Бога. Во-вторых, наш родной язык — иврит. В-третьих, в основе нашего еврейского самосознания лежит не вера. Всю жизнь мы читали и читаем еврейские книги, как на иврите, так и на других языках; эти тексты — наши

Что для израильских евреев значит быть светскими? Нечто большее, чем для других современных атеистов. Начиная с мыслителей XIX века, сторонников Хаскалы, и продолжая нынешними ивритоязычными авторами, еврейская светская культура дарит миру неуклонно пополняющуюся библиотеку и неуклонно растущее поле для творческой мысли. Вот краткое изложение одной из идей секуляризма — отрывок из эссе «Мужество быть светским» Изхара Смилянского, великого израильского писателя, известного под псевдонимом Самех Изхар:

…секуляризм — это не вседозволенность, не беззаконие; он не отрицает все традиционное наследие, не поворачивается спиной к культуре, ее влиянию, ее шедеврам; подобные обвинения — не более чем демагогия. Секуляризм — это иное понимание человека и мира: нерелигиозное понимание. Временами любой может ощутить потребность в поиске Бога. И неважно, какова природа этого поиска.

Готовых ответов нет. <…> А значит, нет и готовых поблажек, заранее упакованных и расфасованных. Даже в самих вопросах кроются ловушки: ты платишь свободой за покой. Имя Божье — покой. Но вот покой пропал, свобода растрачена — и что тогда?

Склонные к самоанализу светские люди ищут не покоя, а интеллектуального беспокойства и предпочитают вопросы ответам. Для неверующих евреев, к которым принадлежим и мы сами, Библия — это изумительное творение человеческого разума. Исключительно человеческого. Мы любим ее, и у нас к ней есть множество вопросов.

Некоторые современные археологи утверждают, что Царство Израильское времен Писания было ничтожным карликом в плане материальной культуры. Например, библейское изображение великих построек Соломона — более поздняя политическая выдумка. Другие ученые вообще ставят под сомнение какую-либо прямую преемственность между древним народом Израилевым и современными евреями. Вероятно, Амихай имел в виду именно это, когда писал, что мы «даже не археологический» народ. Но каждый из подобных научных подходов — независимо от того, правдивы ли факты, которыми он оперирует, — не имеет значения для читателей вроде нас. Нашей Библии не требуется ни божественное происхождение, ни материальное подтверждение, и наши притязания на Библию никак не связаны с набором хромосом.

Танах (Священное Писание) на языке оригинала, то есть древнеевреейском — книга изумительная.

Можем ли мы сказать, что «понимаем» ее от первого до последнего слога? Разумеется, нет. Даже знатоки современного иврита, вероятно, порой неправильно истолковывают исходные смыслы многих библейских слов, поскольку в нашем лексиконе их значение существенно отличается от того, которое они имели в древнееврейском. Возьмем, к примеру, изысканный образ из Псалмов: «на них гнездятся птицы,хасида брошам бейта». Для сегодняшнего израильтянина эти слова означают «аист строит дом на кипарисах». Кстати, такая конструкция заставляет задуматься о прекрасной хозяйственности древнееврейского языка, способного сложить из трех слов фразу, которая в переводе становится почти вдвое длиннее. И как мелодичны и поэтичны эти три слова! Все они — существительные, и каждое до краев наполнено смыслом. Но вернемся к нашей теме. Дело в том, что в нынешнем Израиле аисты не селятся на кипарисах. Да и вообще они очень редко гнездятся у нас, а когда тысячи аистов устраиваются здесь на ночлег по пути в Европу или в Африку, то, уж конечно, выбирают не кипарисы с их узкой и остроконечной, как игла, кроной.

Следовательно, мы что-то не так поняли: либохасида— не «аист», либоброш— не «кипарис». Ну и неважно. Сама фраза чудесна, и мы знаем, что в ней говорится о дереве и птице, что этот стих — часть великого гимна Божьему творению, или, если хотите, красоте природы. Читая псалом 104 на языке оригинала, читатель найдет в нем богатую образность, сладостное чистое звучание, сравнимое с магией стихов Уолта Уитмена. Мы не знаем, дает ли псалом те же ощущения в переводе.

Библия пережила свой статус священного текста. Ее литературное великолепие не вмещается в рамки научного анализа и религиозного чтения. Она волнует и восхищает людей подобно великим литературным произведениям: иногда как Гомер, порой как Шекспир, а иногда и как Достоевский. Но на историю человечества Библия повлияла иначе, чем они. Даже если бы из других культовых книг тоже возникли религии, пока еще ни одно литературное произведение не сумело породить ни такого всеобъемлющего свода законов, ни столь убедительных правил общественной морали.

Кроме того, эта книга произвела на свет бесчисленное множество других книг. Как будто сама Библия повиновалась заповеди, которую она сама приписывает Богу: «плодитесь и размножайтесь». И даже если ученые и критики правы и древний Израиль не воздвигал дворцов и не видел чудес — его литературное наследие грандиозно, как дворец, и невероятно, как чудо (опять же, мы говорим об этом в светском смысле).

Но давайте говорить по справедливости. Нам есть что сказать о любимых нами еврейских особенностях, но эта книга ни в коем случае не воспевает сепаратизм или превосходство одного народа над другим. Еврейская культура никогда не была закрыта для внешних источников вдохновения. Даже отзываясь пренебрежительно о явлениях «посторонних» культур, она часто втайне одобряла их. Для нас Толстой — такой же великий столп мировой литературы, как и Агнон, а Томас Манн ни в чем не уступает Башевису Зингеру. Мы очень многое любим и чтим в «нееврейской» литературе и очень многого не одобряем в еврейских традициях. Священные книги — в том числе Библия — при всем их красноречии содержат множество идей, непостижимых для нас, и устанавливают правила, которым мы не намерены подчиняться. Ни одна из наших книг не застрахована от ошибок.

Мы хотим подробно рассмотреть еврейскую модель беседы между поколениями.

В древнееврейских текстах постоянно появляются две ключевые пары: родитель и ребенок, учитель и ученик. Они, пожалуй, даже важнее, чем пара «мужчина и женщина». Слово дор («поколение») десятки раз мелькает в Библии и Талмуде. Обе книги неустанно перечисляют представителей того или иного рода, начиная с отдаленного прошлого и устремляясь в отдаленное будущее. Огромное внимание уделяется основному звену цепи поколений: отцу и сыну. (Пожалуйста, не волнуйтесь насчет матерей и дочерей: они тоже появятся в книге.) На протяжении всей хроники, от Адама и Ноя

Это отнюдь не уникальный феномен. В основе многих — возможно, что и всех — культур лежит отцовско-сыновняя парадигма, сформировавшая их коллективную память, мифологию, общественную мораль и искусство. Многочисленные библейские драмы отцов и детей — общечеловеческие драмы, вечные сказания о любви и ненависти, верности и предательстве, сходстве и различии, наследовании и лишении наследства. Почти все общества чтят неписаный закон: передавать истории от поколения к поколению. Почти все культуры прославляют переход эстафетной палочки от старших к младшим, из рук в руки; это всегда было главной обязанностью человеческой памяти — семейной, племенной, а впоследствии народной.

Но в еврейском контексте этот неписаный общечеловеческий закон имеет свой нюанс. «Ни одна древняя цивилизация, — пишет Мордехай Каплан, — не сравнится с иудеями в активности, нацеленной на то, чтобы обучать молодежь и прививать ей обычаи и традиции своего народа». Справедливо ли такое обобщение? Этого мы не знаем и потому не можем судить. Однако нам известно, что еврейских мальчиков, и отнюдь не только богатых и знатных, знакомили с письменностью в чрезвычайно юном возрасте.

Вот одна из удивительных деталей еврейской истории, остававшаяся неизменной по меньшей мере со времен Мишны: каждый мальчик должен был ходить в школу с трех до тринадцати лет. Эта повинность лежала на всех детях мужского пола и их родителях; осуществляла, а часто и оплачивала учебу община. В школе, нередко состоявшей из одной маленькой комнаты, одного учителя и разновозрастной группы, мальчики изучали древнееврейский — язык, который не был для них родным и уже в талмудические времена не использовался для живого общения, — овладевая им на уровне, позволявшем читать и писать. Десятилетнее обучение было обязательным и не зависело от класса, происхождения и достатка семьи. Разумеется, некоторые мальчики выбывали прежде, чем достигали бар-мицвы, но неграмотными оставались очень немногие.

Секрет заключался в том, чтобы давать мальчикам как можно больше информации в самом раннем возрасте и благоразумно пичкать сладостями, чтобы дети жевали их, разучивая первые буквы алфавита. Другие культуры предоставляли матерям заботиться о сыновьях, пока те не становились достаточно взрослыми, чтобы тянуть плуг или махать мечом; евреи же прививали детям культуру повествования, как только те начинали понимать слова (в два года) и читать их (в солидном возрасте трех лет). Одним словом, обучать ребенка начинали, едва отняв от груди.

Еврейский нюанс проявлялся и в том, в каком сосуде древнее повествование преподносили юношеству. Еще на раннем этапе цивилизации мы начали опираться на письменные тексты. На книги. Великая история и заложенные в ней законы передавались из поколения в поколения на табличках, папирусе, пергаменте и бумаге. Сегодня, когда мы пишем эту книгу, один из авторов — та, которая историк, — проверяет все библиографические ссылки на своем iPad’e и не может удержаться, чтобы не поиграть с мыслью о том, что еврейский текст, и вообще текст как таковой, прошел полный цикл преображений, круг замкнулся: от глиняной таблички до планшета, от стилоса до стилуса.

Теперь мы переходим ко второй паре: наставник и ученик. Их неизбежно порождают все книжные культуры.

Кто был нашим первым Учителем и первым Учеником? В еврейской традиции учителем всех учителей считается Моисей; однако ни Аарон, ни Иисус Навин, впоследствии названные учениками Моисея, не ведут себя так, как подобает ученикам. И великими наставниками они тоже не становятся. Поэтому самой ранней парой «учитель — ученик» мы можем назвать первосвященника Илия и пророка Самуила. Обратите внимание: двое биологических сыновей Илия впали в грех, а его духовный сын достиг высот. В этом заключается горькая истина: дети могут стать для родителей огромным разочарованием, а вот хороший ученик, скорее всего, не подведет.

Послебиблейская религиозная литература держится на учителе и ученике,равеиталмиде. Эти отношения основаны на свободном выборе (Мишна, что характерно, говорит «избери себе рава») и поэтому в некоторых аспектах непохожи на отношения биологических отцов и детей. Хотя во многих других как раз похожи. Конечно, фигура учителя почти всегда вызывала благоговение; однако зачастую уважением пользовались и ученики. В Талмуде мнение мудрого юноши часто признают более верным, чем мнение его наставника. Знаменитые пары равов и талмидов, такие, как Гилель и Йоханан бен Закай, Акива и Меир, являют собой наглядный пример того, насколько истинны и глубоки такие отношения; в них перемешаны любовь, восхищение и вечный спор; так и должно быть. Несогласие (в пределах разумного) — вот в чем смысл подобных отношений. Хороший ученик — это тот, кто обоснованно критикует учителя, выдвигая более свежее и убедительное толкование.

Обычно ученик и рав не были парой, изолированной от общества. Ученики должны были впоследствии стать учителями, неся науку через многие поколения. Вот классическая цитата из Мишны: «И Моисей получил Тору на Синае, и передал ее Иегошуа [Иисусу Навину], а Иегошуа — старейшинам, а старейшины — пророкам, а пророки — Великому Собранию».

В этой цепочке, по словам Рахели Элиор, несправедливо обойдены вниманием священники и левиты. Именно они были первыми переписчиками и учителями Торы. Геологический разлом отделил их многолетнюю традицию от традиции мудрецов Второго Храма, которые утвердили письменный канон и запретили вносить в него изменения, в то же время пролагая новый путь — путь к Устной Торе. «Устная Тора» — это собирательный термин, обозначающий многочисленные раввинистические дискуссии, из которых в конце концов образовались Мишна и Талмуд. Вероятно, сами дискуссии начались вскоре после того, как на горе Синай Моисею была дана Письменная Тора, но документировать их начали, очевидно, только после утверждения библейского текста. Развилась новая модель беседы: на основе канонизированных книг начали возникать обсуждения в вольной форме, толкования и научные страсти. По прошествии нескольких веков эти разговоры тоже были записаны.

В бурную эпоху Второго Храма возникло напряжение между верными тексту жрецами и творческими, склонными к спорам мудрецами. Мудрецы, говорит Элиор, построили настоящую демократию в области споров и толкований; правда, там была своя иерархия, основанная на интеллектуальном превосходстве, но доступ в эту среду был открыт любому склонному к умственной деятельности еврейскому мужчине, независимо от происхождения и общественного положения.

Обратите внимание на необычную динамику процесса. То был не просто переход от устного к письменному; древние устные предания и песнопения превратились в древние письменные тексты, которые постепенно разрастались, проходили редактуру, а в конце концов были сакрализованы — и это действие положило начало эпохе творческих бесед, впоследствии записанных в виде книг. Еврейская культура достигла

Так все это и продолжалось: оттанаим, мудрецов Мишны, эстафетная палочка перешла камораши, мудрецам-талмудистам, затем к постталмудическимсавораим, потом кгеоним, чей расцвет пришелся примерно на 700 г. новой эры, потом кришоним, жившим в эпоху позднего Средневековья, а от них — к ученым начала Нового времени,ахароним; этот термин означает «последние». И действительно, в начале Нового времени еврейская ортодоксальная религиозно-философская мысль остановилась в своем развитии, будучи не в силах расширить дом, который стал ей тесен. Но представители неортодоксальной мысли поддерживали традицию своими способами, пролагая различные маршруты между Моисеем и современностью. Этот новый континуум, открыто и радостно взаимодействующий с нееврейским миром, полный внутренних противоречий, это собрание множества светочей, поднявших новую волну еврейской науки, включает в себя Мозеса Мендельсона (третьего великого Моисея после пророка и Маймонида), Ушера Гинцберга (более известного как Ахад ха-Ам), Гершома Шолема, Франца Розенцвейга, Мартина Бубера, Эммануэля Левинаса, Мордехая Каплана, Авраама-Иехошуа Хешеля и Иешаяху Лейбовича. Все они, по их собственному убеждению, принадлежат к великой цепи еврейской учености, которая началась — и на уровне мифа, и на уровне текстов — с Моисея, первого учителя, на горе Синай.

На некотором отдалении, уже не объявляя себя частью цепи, но имея где-то в глубинах биографии или премудрого учителя-раввина, или начитанную мать, или синагогальное песнопение, стоят Гейне и Фрейд, Маркс и братья Маркс[1], Эйнштейн и Арендт, Герман Коген и Деррида. Они названы здесь не просто потому, что были евреями по национальности — мы не стали бы заниматься самодовольным перечислением имен, — а потому, что в творчестве этих ученых и артистов чувствуется глубокое влияние сокровенного, книжного еврейства.

Есть и третья группа мыслителей. Современные «мятежные» евреи исторически произошли от тех, кто сознательно порвал с ортодоксальной раввинистической наукой, но она все же успела наложить на них свой отпечаток: Иисус, Иосиф Флавий, Спиноза. И так же как в случае с предыдущими двумя группами, здесь можно назвать еще много, много имен.

С исторической точки зрения — если таковая здесь уместна — содержащийся в Мишне обзор еврейской традиции небезупречен и полон пробелов. Немалая его часть окутана мифом. Мы не знаем, существовал ли Моисей на самом деле; Иисус Навин, как мы уже мельком упоминали, выглядит не великим исследователем Торы, а скорее мелким военачальником. Чем именно занимались старейшины? Что можно рассказать о Великом Собрании? Что происходило на раннем этапе вавилонского пленения?

Мы не знаем, и та наука, которой мы доверяем, не дает ответов; однако нам известно, что еще до первого тысячелетия до н. э. у жителей Израиля, говоривших на древнееврейском языке, уже было понятие некой народной общности, основанной на коллективной текстовой памяти. Это понятие —брит, что можно примерно перевести как «завет»; такой перевод передает идею верности евреев Богу (со времен Авраама) и Торе, Устной и Письменной (со времен Моисея).БритАвраама ограничивался его семьей, Моисей же стоял во главе целого народа (на древнееврейском —ам), считавшего себя потомством двенадцати сыновей Иакова, который сменил имя на Израиль. Стало быть, сынами Израилевыми. Были ли Авраам и Моисей чистой выдумкой? Возможно. Но цепочка понятий и текстов тянется с того времени, как первые дети Израилевы начали употреблять терминбрит. И в какой-то момент, не позднее третьего века до н. э., в еврейской культуре установилась письменная традиция, которая с тех пор не прерывалась.

Итак, начиная по меньшей мере с третьего века до н. э., когда евреи стали «геологическим народом с разломами, и обвалами, и пластами, и горячей лавой», их коллективная текстовая память перестала быть геологической; она уже не двигалась неровными скачками, не была затуманена мифами и догадками. Возникла библиотека. Она разрасталась. Сегодня мы храним ее у себя на полках и в ноутбуках.

Изначальнотанаимбыли разбиты по парам: пять поколений руководителей Синедриона, каждое состояло из двух человек, партнеров и оппонентов. Последняя, самая великая пара — Гилель и Шаммай; они были к тому же самыми стойкими интеллектуальными соперниками. Затем возникла Мишна, созданная шестью поколениями мудрецов, каждое из которых возглавлял прямой потомок самого Гилеля Старшего. Мишна насчитывает рекордное число совпадений между биологическими и интеллектуальными династиями. Действительно ли смиренный Гилель произвел на свет стольких выдающихся ученых — неважно. Он произвел их на свет в духовном смысле; вот это уже доказуемо, и этого достаточно.

Два Талмуда: Иерусалимский, с его шестью поколениями мудрецов, и Вавилонский — с восемью, опираются непосредственно на Мишну. Они обеспечивают передачу научной традиции (к тому времени уже зафиксированной в письменной форме) от поколения к поколению. Обе талмудические общины веками рождали как равов, так и талмидов, которые потом сами становились равами.

Обратите внимание на постоянную парность, которая и по сей день преобладает в традиционном еврейском учении. Раввинистическая наука любит работу в парах: либо это равные друг другу оппоненты (как Гилель и Шаммай), либо наставник с учеником. Иногда отец, учитель и оппонент — одно и то же лицо. Можете себе представить, сквозь какие психологические трудности приходится продираться ученику!

Это был очень мужской мир, почти лишенный женщин, аналитический, соревновательный, словесный, движимый энергией либидо. В нем шла жесткая интеллектуальная борьба. «Гилель Старший имел восемьдесят учеников; тридцать из них были достойны того, чтобы на них покоился Божественный Дух, как [на] учителе нашем Моисее, тридцать были достойны того, чтобы ради них остановилось солнце, [как оно остановилось ради] Иехошуа бен Нуна, [а оставшиеся] двадцать — средних способностей». Каморки, в которых проходила учеба, были, по словам их обитателей, почетнейшими помещениями. А раввинистическая наука была и остается уделом сильных духом.

Здесь, в отличие от афинской школы Сократа и некоторых современных учебных заведений, необязательно было происходить из богатой семьи, чтобы слушать наставления Учителя. Среди великих равов были и скромные ремесленники, и рабочие. Шаммай — строитель, Гилель — дровосек, рабби Йоханан — сапожник, рабби Ицхак Нафха и рабби Иехошуа — кузнецы, рабби Йосе — кожевник, Реш-Лакиш — садовый сторож, а рабби Нехемья — гончар. Сейчас этот список активно цитируют в Израиле, где бушуют публичные споры насчет распространенного в ультраортодоксальной среде пренебрежения к современному образованию и профессиональной подготовке.

Некоторая часть того, чем занималисьтанаимиамораим, неинтересна или чужда нам, однако надо отдать им должное: Мишна и Талмуд свидетельствуют о том, что задолго до возникновения европейских университетов существовали огромные иерархические

Сама Мишна проявляет большой интерес к собственным научным источникам. Ее мудрецы задают прекрасные исторические вопросы: почему скрижали Моисеевы стали Устной Торой? Как Устная Тора снова стала Письменной? Почему ранний древнееврейский алфавит вышел из употребления, а вместо него приняли квадратное ассирийское письмо? Рабби Йосе думал, что через много лет после того, как Моисей дал народу Тору, Эзра ввел в обиход ассирийский шрифт, которым и стали записывать Тору. Другой мудрец предположил, что первоначальный свиток был уже написан квадратным ассирийским письмом, но мы утратили свой алфавит в наказание за грехи и заново обрели его только во времена Эзры.

Вероятно, это одна из самых ранних дискуссий в той отрасли науки, которую мы называем сейчас историей книги. Что показательно, даже танаим чувствовали, что некоторые пробелы в истории требуют пояснений. Они ощущали потребность заполнить эти пустоты стройной цепью научных свершений. Мы же, напротив, не поклонники теории о том, что ученая традиция была непрерывна, начиная с самого Моисея. Вполне возможно, что на заре еврейской истории случались периоды, когда образование было весьма скудным — в начале железного века, когда люди выживали только благодаря земледелию, а города возникали и гибли в вихре жестоких войн.

Но ведь Тора родом из того же самого железного века, однако она не признает и не оправдывает возможности вырастить сына несведущим в Писании. У нас нет исторических свидетельств того, что в Античности или Средневековье существовали неграмотные еврейские общины. Совершенно логично было бы предположить, что на протяжении более чем двух с половиной тысячелетий мудрецы и вправду тянули цепочку обучения, в которую большинство евреев могло с большим или меньшим успехом включаться благодаря чтению. Такое вот родство по линии книг.

В нашу постфрейдовскую эпоху пары «учитель — ученик» и «отец — сын», иногда совпадающие между собой и метафорически похожие, представляют огромный интерес. Посмотрите на их отношения в таком ключе: еврейская традиция позволяет ученику — и даже поощряет его — восставать против учителя, не соглашаться, доказывать неправоту наставника (в пределах разумного). В этом есть фрейдистский момент, довольно редкий в традиционных культурах. И в этом суть интеллектуального новаторства (в пределах разумного). Мы не знаем, смогли бы евреи самостоятельно дойти до современных концепций или нет, не получи они мощного толчка из внешнего, нееврейского мира. Но зато мы знаем, что евреи сумели преподать урок этому прогрессирующему миру, продемонстрировав ему такую форму образования, как Диспут, а также рассказав кое-что (об этом свидетельствуют Маркс, Фрейд и Эйнштейн) о мощном образе отца, бунте младшего поколения против старшего и переосмыслении старых истин.

Мы сказали «в пределах разумного», поскольку бунт имел свои ограничения. Нельзя было просто взять и отмести идею Бога, веры и Торы. Тот, кто поступал таким образом, становился изгоем. Даже если он был столь же блистательным и почитаемым, как Элиша бен Абуя, падший столп мишнаитской учености, перешедший к римлянам, — за вероотступничество имя грешника подлежало уничтожению. Но погодите: мудрость Элиши была слишком велика, чтобы стереть память о ней, поэтому его продолжали цитировать и он упоминается в Талмуде под именем «Ахер» — «Другой».

Так мы подошли к вопросу о нескольких ролях божества в многочисленных библейских и талмудических сюжетах. Даже неверующие не могут отрицать, что Бог имеет решающее значение во всех этих историях. Из Творца, единолично создавшего мир, Он превращается в могучего инициатора оперативных мер и перемен, хотя после появления Адама и Евы Он уже никогда не действует в одиночку. Люди всегда стоят за штурвалом истории вместе со Всевышним, а зачастую — и в Его отсутствие. В Библии, а еще больше в Талмуде Бог предстает Отцом, но не христианского типа. Он является родителем всех детей Израилевых; в своей женской ипостаси,шхине, обитающей в диаспоре, Он даже по-матерински лелеет их, но в то же время остается строгим и требовательным Учителем. Таким образом, история иудейского Бога — это история развивающейся концепции отцовства: от древнего, всеведущего, часто гневного Господа воинств до сегодняшнего сиротского вопля человека, теряющего веру, — вопля в пустоту безотцовщины.

Этим обусловлено наше решение писать о Всевышнем как о существе, имеющем пол, и притом мужской. Большинство израильтян даже не знает о нынешних тенденциях: убирать из литургий указания на пол Бога, делать Его двуполым, феминизировать. Наша собственная светская позиция берет свое начало от современного поколения скептиков, которые отказались (как мы увидим на примере Агнона) от Всевышнего как отеческого божества. Или же почувствовали, что Он отказался от них.

Когда рабби Меир призвал Элишу бен Абуя раскаяться, тот — сидя на лошади в шабат! — ответил, что слышал Божий глас, доносящийся «из-за завесы»: «Возвратитесь, дети-отступники [Иеремия 3:14] — все, кроме Ахера». Бог, Отец и Учитель, может простить многих блудных детей, но не Элишу, чье предательство так же огромно, как его прежнее понимание божественной истины. Поэтому Бог отверг сына, который был к Нему ближе всех, и оставил его томиться вовне, у дверей рая. И даже в ад Элиша не мог попасть, поскольку в свое время усердно изучал Тору.

К счастью, помимо отцовско-сыновней парадигмы отношений есть еще и братская. Как утверждает Вавилонский Талмуд, после смерти бен Абуи рабби Меир и рабби Йоханан как-то сумели переиграть ситуацию: перебравшись с листа 15 а на лист 15б талмудического трактата Хагига, вы обнаружите, что душа грешного мудреца Ахера наконец упокоилась с миром, предположительно в раю.

Многие споры проходили строго в рамках приличий, и письменные источники с гордостью пересказывают их. Иудаизм умеет сдерживать свой дух соперничества, не предаваясь ему без остатка — возможно, потому, что после каждого заседания мудрецы могли пойти домой, к жене, детям и горячему обеду. Разумеется, это было исключительно мужское интеллектуальное пространство, однако в нем не было места ни аскетизму, ни целибату.

Говоря о еврейских спорах, нельзя не упомянуть такое явление, какхуцпа[2]. Это слово происходит от талмудического понятиябейт дин хацуф, «наглый суд»: так называлась ситуация, при которой финансовый спор разрешают всего двое судей, хотя кворум, установленный мудрецами для таких случаев, — три человека. Что характерно, талмудисты разошлись во мнениях по поводу того, приемлемы ли решения наглого суда. Некоторые сказали, что приемлемы.Хуцпаможет раздражать, но от нее никуда не денешься.

Талмуд воистину прекрасен, когда он с достоинством повествует о бурных разногласиях. В захватывающей истории о печи Ахная — как мы можем пройти мимо этого восхитительного отрывка? — сам Бог пытается вмешаться в спор мудрецов и терпит поражение. И неважно, что замысловатая

В тот день рабби Элиезер привел все мыслимые доводы, но они их не приняли. Он сказал: «Если галаха согласна со мной, пусть рожковое дерево докажет это!» И тотчас рожковое дерево сорвалось с места и перенеслось на сотню локтей, другие же говорят: на четыреста локтей. «Рожковое дерево не может быть доказательством», — возразили они.

Сам мелочный спор, то ли о печи, то ли о змее, — второстепенен. Завораживает то, что Бог решил вмешаться, сотворив ряд чудес в поддержку рабби Элиезера бен Гиркана. И целое собрание мудрецов сочло эти чудеса несущественными, не имеющими отношения к делу — вот о чем речь.

И снова [Элиезер] сказал им: «Если галаха согласна со мной, пусть ручей докажет это!» И тотчас ручей потек вспять. «Ручей не может быть доказательством», — ответили они. И снова он воззвал: «Если галаха согласна со мной, пусть стены дома учения докажут это», и тогда стены накренились и чуть было не рухнули. Но рабби Иехошуа упрекнул их, говоря: «Как вы смеете вмешиваться, когда ученые мужи заняты галахическим спором?»

Эти злосчастные стены, кстати, так и остались скособоченными. «Поэтому они не упали, из уважения к рабби Иехошуа, но и не выпрямились, из уважения к рабби Элиезеру, и до сих пор стоят накренившись». Мы любим это маленькое отступление, потому что оно проливает свет сразу на два аспекта: талмудическое почтение и талмудический архитектурный стиль.

И вот наступает кульминация. Сам Господь подает голос в защиту рабби Элиезера:

И снова [Элиезер] сказал им: «если галаха согласна со мной, пусть Небо докажет это!» И тотчас раздался небесный глас: «Почему вы спорите с рабби Элиезером, хоть и видите, что галаха во всем согласна с ним?» Но встал рабби Иехошуа и воскликнул [цитируя Второзаконие 30:12]: «Не на небесах она!»

Это судьбоносный момент в истории еврейской философской мысли. Рабби Иехошуа — наш Прометей. Кажется, будто и сам Талмуд замер в безмолвии.

Что это значит? Сказал рабби Ирмияху: «Мы уже получили Тору на горе Синай; мы не обращаем внимания на небесный глас, ибо Ты уже давно написал в Торе на горе Синай [Исход 23:2] — „за большинством следовать“».

Теперь Тора — достояние людей. Мнение большинства побеждает Всевышнего в ученом споре. Ни больше ни меньше.

Если вам интересно, что думал обо всем этом сам Бог — ученые мужи уже задали Ему этот вопрос. И им ответили в той же самой главе:

Рабби Натан встретил [пророка] Элияху и спросил его: «Что Всевышний, да славится Его имя, сделал тогда?» — «Засмеялся, — ответил тот, — и сказал: „Победили меня дети мои, победили меня дети мои“».

Если за всю жизнь вы прочтете одну-единственную страницу Талмуда, пусть это будет Бава Мециа 59 б.

Немалая часть Талмуда чужда нам, светским израильтянам. В нем есть огромные куски текста, которые выше нашего понимания — то ли потому, что они написаны на арамейском, то ли просто потому, что нам они кажутся атавистическими, или формалистическими, или мелочными. Библия же, напротив, полна знакомых нам географических названий, любимых нами описаний природы и безмерно восхищающих нас зарисовок человеческих характеров. Кроме того, Талмуд часто ассоциируют с религиозным или националистическим экстремизмом. Большинство израильских евреев — за несколькими важными исключениями — считают это произведение уделом верующих и фанатиков.

Однако Талмуд — и в особенности эпизод с печью Ахная — проложил принципиально новый путь, отойдя от библейского принятия божественного вмешательства как данности. Как точно и лаконично заметил Менахем Бринкер, «печь Ахная» ознаменовала переход от пророчества к экзегезе.

Это был поворотный момент. Ушел со сцены одинокий пророк, находившийся в прямой связи с Богом. Ему на смену явился толкователь, постоянно ведущий беседу с коллегами, с помощью человеческого разума постигающий священные тексты, которые с этого момента подлежали самым разнообразным прочтениям. Авраам спорил с Богом, Моисей воспроизводил Божьи слова, а мудрецы Мишны и Талмуда распутывали, истолковывали, объясняли — и снова объясняли, но уже прямо противоположным образом — слова Бога, Авраама и Моисея. Пророчество — мистический акт, экзегеза — человеческий. Настолько человеческий, что мистические явления могут в итоге встретить у толкователей холодный прием.

Еврейская книжная ученость, в сущности, началась именно с Талмуда:

Говорили о рабане Йоханане бен Закае, что он не оставил [ничего неизученного из] Писания, Мишны, Гемары, Галахи и Агады, тонкостей Торы и тонкостей книжников, умозаключений от менее сложного к более сложному, аналогий, законов движения солнца и луны, гематрии, разговоров ангелов-служителей, бесов и пальм, притч мойщиков и басен о лисах, великих дел и малых дел…

Бен Закай — один из самых ярких светочей Талмуда. Приведенный выше список литературы, прочитанной всеядным мудрецом, на этом не заканчивается, но общая идея ясна и так. Если бы он жил в наши дни. то представлял бы собой именно тот тип читателя, о котором Вуди Аллен сказал: «Человек, в один присест проглотивший „Поминки по Финнегану“ на американских горках на Кони-Айленде». Обратите внимание на эклектичность: современный рабан Йоханан запоем читал бы Толстого и Тони Моррисон за утренней чашкой кофе, одновременно пролистывая два новостных сайта на своем айфоне и изучая надпись мелким шрифтом на пакете овсяных хлопьев. Нам знаком этот тип читателя. Необязательно быть талмудическим мудрецом (и вообще евреем), чтобы стать членом этого братства.

Но сам рабан Йоханан объяснил свою читательскую прожорливость с подобающим ему благочестием: «Чтобы дать в наследство любящим меня, есть (у меня добро), и сокровищницы их наполню». Это, между прочим, своего рода талмудическая гиперссылка, которая отсылает просвещенного читателя к похвале мудрости из Притч Соломоновых 8:21. В том стихе фраза звучит из уст самой Мудрости, той, что «лучше жемчуга, и ничто из желаемого не сравнится с нею» (8:11). Йоханан совершает то же, что Талмуд часто делает с Библией: берет концепцию мудрости из Притч — юридическую, политическую, практическую — и превращает ее в талмудическую мудрость — книжную. Множество книг. Всевозможные книги.

Вам наверняка хочется узнать, что такое «разговоры пальм». Нам тоже. И нас таких набралась хорошая компания: Раши, великий комментатор священных текстов, тоже был озадачен этими словами. Но другие толкователи сообщают, что если в не слишком ветреный день встать под двумя пальмами, склонившимися друг к другу, то можно перехватить информацию, которой они обмениваются. Итак,

А теперь давайте сделаем небольшое отступление и расскажем кое-что о невербальных составляющих культурной памяти. Мы не знаем, можно ли различить слова в разговоре пальм, однако нам известно, что традиции складываются не только из слов. В каждой культуре есть визуальные, музыкальные и поведенческие символы, и евреи — не исключение. Культурный словарь может включать в себя мимику, позы, жесты, запахи и вкусы. Евреи диаспоры, строя жилища, были обязаны оставлять один камень или один участок стены неокрашенным, в память о разрушении Храма. Этот обычай превратил голый камень в слово, а дом — в книгу. Пока дом стоял, он рассказывал историю. И точно так же по сей день рассказывает историю пасхальное блюдо с символической едой, дополняющее Агаду своей красочной бессловесной речью. Слов у нас и так достаточно.

Эта всепоглощающая любовь к текстам, олицетворением которой стал Йоханан бен Закай, переросла в длинные сложные отношения между еврейскими учеными и письменным словом. О собрате рабби Йоханана, мудреце Йонатане бен Узиэле, было сказано: «Когда он сидел и изучал Тору, каждая птица, пролетавшая над ним, мгновенно сгорала». Это вам не добродушный святой Франциск, беседующий со зверями и птицами. Пылкая страсть рабби к учебе могла легко превратиться в пламя фанатизма. Или по меньшей мере в асоциальность. О рабане Йоханане пишут, что он «за всю жизнь… никогда не вел праздных речей, не мог пройти и четырех локтей, не изучая Тору и не надев тфилин, и никто не являлся в дом учения раньше, чем он».

Вполне возможно, что эти мудрецы были не очень приятными людьми. На протяжении всего Талмуда мы почти (а иногда и совсем) не слышим от них обычных человеческих разговоров. Однако они, по всей видимости, были великими учителями. И вот мы возвращаемся к нашей основной теме: слияние наставника и родителя, сыгравшее столь важную роль в еврейском текстовом континууме.

В христианской традиции биологический родитель и духовный учитель разделены. Если вы католик, то не можете приходиться сыном своему священнику, разве что в образном смысле. Гилель Старший, живи он в христианском мире, не смог бы произвести на свет своих лучших студентов. Лично мы считаем, что всегда хорошо иметь возможность родить и воспитать нескольких учеников. Но не будем идеализировать ситуацию: раввин, который отчаянно пытается сосредоточиться на галахических вопросах в тесном домике, полном орущих детей, при этом крыша протекает, а под ухом супруга бубнит свои супружеские жалобы — неужели этот раввин никогда не завидовал толстячку-пастору, живущему в уютном доме неподалеку?

Ну, как уклончиво говорили на идише там, откуда родом наша семья,азой[3].

Как в Библии, так и в Талмуде древнееврейское существительноебен(«сын») и глаголламед(«учить»), как правило, появляются в одном и том же предложении. Словахорэ(родитель) иморэ(учитель) — однокоренные. Мы уже видели, что талмудический наставник и отец часто совпадают. Йоси бен Хони однажды высказал чудесное, хотя и спорное, предположение: «Человек завидует всем, кроме сына и ученика».

Еврейские письменные источники полны упоминаний об этой уникальной общественной единице: «учитель-родитель». Самые строгие рабби порой проявляли трогательную отцовскую гордость за учеников, а самые нежные родители порой бывали весьма решительными, когда приводили своих чад (зачастую, как вы помните, в солидном возрасте трех лет) в класс, где тех ожидали долгие беспросветные дни унылой учебы.

Образованное потомство — залог коллективного выживания. Мальчиков и девочек воспитывали — в неравных условиях — с четкой установкой на то, чтобы сохранять и нести дальше накопленную мудрость общества. Таким образом практические знания, обычаи и истории передавались из рода в род. В мировой культуре существует тенденция, которая гораздо шире еврейской традиции: воспринимать всех примерных сыновей и дочерей как неких носителей эстафетной палочки. Блудные же сыновья и дочери, «извращающие пути свои», юные бунтари и «сердитые молодые люди» представляют собой угрозу: они могут сломать палочку, средоточие коллективной памяти. Отвернуться от родительских учений. Прекратить рассказывать истории.

Но обратите внимание на одну особенность: у евреев традиция рассказывать истории довольно рано стала предписанием, заповедью, привязанной к конкретному тексту. Народная мудрость в ее устной форме превратилась в свод письменных текстов. С давних времен отцы имели доступ к писаниям, которые они могли зачитывать сыновьям. Формула «из рода в род» была в прямом смысле высечена в камне, начертана на папирусе, пергаменте, а впоследствии на бумаге. Библейское повеление «и скажи сыну твоему» (в оригинале здесь стоит глаголагед, обозначающий устное высказывание) было записано, и запись эта стала канонической. Текстовая цепочка росла, взять хотя бы вышеупомянутое повеление: из книги Исход 13:8 в Иерусалимский и Вавилонский Талмуды, оттуда в труды Маймонида, но, что еще важнее, — в неизменно популярную пасхальную Агаду.

Агада, маленький сборник текстов для пасхальной литургии, вероятно, возник в эпоху Второго Храма, а самая ранняя из ее письменных версий принадлежит перу Саадии Гаона, жившего в X веке н. э. еврейского философа из Египта. Это как раз та книга, которую следует читать за столом; она содержит в себе целый ряд древних молитв, комментариев к Торе, а также песен, пришедших из средневековой устной традиции. «Агада» означает «сказание»; это прямая отсылка к «и скажи сыну твоему». Сказанное слово было поймано и заключено в книгу, но каждый год на Песах, за столом и в синагоге, оно вновь превращалось в устную речь. Отцы и учителя читали, сыновья и ученики слушали, пели, говорили и запоминали. Матери и дочери сидели за семейным столом, где книжная премудрость была разложена по тарелкам. И, думается нам, им тоже доставалось по порции.

На очень раннем этапе рассеяния еврейские семьи поняли, что они должны служить передатчиками народной памяти, содержащейся в письменных текстах. Существует распространенная ошибка — относить начало жизни в диаспоре к последнему разгромленному восстанию 135 года; на самом деле диаспора возникла намного раньше, когда еврейские общины рассеялись по Персидской и Римской империям. «И дни эти, — заключает книга Эсфири, — памятны и празднуемы из рода в род в каждой семье, в каждой области и в каждом городе; и эти дни Пурима не будут отменены среди иудеев, и память о них не исчезнет у потомков их»; текст, вероятно, родом из IV века до н. э., вошел в Библию, но в ту эпоху, которая в нем описана, евреи уже были книжным и живущим в рассеянии на родом; еврейские родители уже наказывали детям помнить историю, передавать ее дальше. И вот уже два с половиной тысячелетия мы, запасшись множеством сортов специальной выпечки, чтобы торжество

Каким чудом эта семейная святыня текстовой памяти смогла продержаться двадцать пять веков? Мы думаем, что это как-то связано с сочетанием хлеба и книг. С уникальным явлением — неким словесным материнским молоком. Со способностью объединять священный обет и семейный обед. Мы считаем, что праздничный стол существовал задолго до синагогальной кафедры и письменного стола ученого.

Но давайте отставим тарелку с едой — на время. Попросту говоря, наш тезис таков: чтобы остаться еврейской семьей, семья эта была вынуждена крепко держаться за слова. Не за любые слова, а на те, которые пришли из книг.

Еврейские родители не просто рассказывали истории, законы и принципы вероучения в семейном кругу; оничиталиих. Даже если члены семьи не имели собственных книг, произносимые ими ритуальные тексты пришли именно из книг. В поздней Античности и в Средневековье папирус и пергамент были весьма дорогими предметами обихода, и странно было бы предполагать, что в каждом еврейском доме Северной Африки или Европы мог отыскаться хотя бы один такой артефакт. Но в синагоге хранился свиток Торы — в позолоченном шкафу, у восточной стены, обращенной к Иерусалиму. И кто-нибудь из живущих по соседству — раввин, школьный учитель, врач, богатый купец — уж точно владел хотя бы несколькими священными книгами и раввинистическими сочинениями. Так что люди имели доступ к текстам, чтение вслух и декламация были в порядке вещей, а значит, содержимое этих текстов знали в каждом еврейском доме.

Даже если на много миль вокруг не было ни одной синагоги и ни одного раввина, кто-нибудь из семьи всегда мог прочесть наизусть несколько отрывков из Торы, несколько важнейших стихов, основные формулировки и костяк Истории. Или хотя бы спеть традиционный напев. Люди все-таки умудрялись передать потомству письменное наследие, пусть и в устной форме. Даже не имея книг, даже еле-еле умея читать, евреи всегда оставались текстовой цивилизацией.

С другой стороны, если еврейское семейство было зажиточным, как у Гликель из Гаммельна (она родилась в XVII веке в гамбургской купеческой семье), то дочери тоже получали образование, даже ходили в хедер для девочек. «Мой отец просвещал своих детей, как сыновей, так и дочерей, в вопросах небесных и земных», — писала Гликель. Впоследствии она стала деловой женщиной и ненасытной читательницей. Читала в основном на идише (который она и ее современники называлитайч), но владела также и древнееврейским и, вероятно, немецким. Как следует из писем Гликель, содержимое ее книжной полки было, по не зависящим от нее причинам, не слишком разнообразным, но тем не менее оно свидетельствовало об интеллектуальном чревоугодии: идишский перевод Библии, этические трактаты, практические пособия, хроники еврейского быта и преследований евреев, пословицы, басни, сказки — довольно-таки широкий ассортимент произведений для светских читателей, — а помимо этого, литература для образованных женщин: сборники молитв о милости (тхинес) и чрезвычайно популярнаяЦэна у-рэна. Эта книга, составленная Яаковом бен Ицхаком Ашкенази, давала просвещенным женщинам, подобным Гликель, возможность заглянуть в мир талмудических и раввинистических толкований — они размещались на странице параллельно оригинальному тексту Писания. Жизнь Гликель из Гаммельна — исключение из общего правила: она была богатой, влиятельной женщиной и одаренной писательницей (ее записки сохранились), однако книги, что она читала, были доступны очень многим еврейским женщинам, а также мужчинам, не принадлежащим к раввинистической традиции непосредственно. Эта идишская домашняя библиотека, в отличие от своих аналогов на других европейских языках того времени, была тесно связана с домашними библиотеками еврейских ученых, а потому могла служить источником знаний для светских людей, стремящихся к интеллектуальному развитию.

В то время как другие традиционные общества сохраняли свою память с помощью схемы «родитель — история — ребенок», еврейский способ выглядел так: «родитель —книга— история — ребенок». Помимо сюжетной и этической составляющих, еврейские истории имели еще и юридическую: они знакомили слушателя с Божьими законами и сводами весьма запутанных правил на разные случаи жизни. Таким образом, с помощью историй ребенку прямо на дому прививалась культура поведения. Тексты книг, закоснелые и трудные для понимания, зато насыщенные и долговечные, отдавались в ушах детей. Разумеется, многие слова приобрели циклический характер, их перечитывали и произносили снова и снова. Еврейский календарь определяет ежедневно, еженедельно, ежемесячно и ежегодно повторяемые тексты. Повторение, конечно, может исчерпать творческую энергию, однако оно также имеет странное свойство закреплять, подпитывать и даже удивлять. Вновь и вновь произносимые строки иногда порождают музыку; еврейская музыкальная традиция во многом основана на звучании повторяемых слов. Дети способны усваивать и запоминать такие текстовые созвучия как любимые колыбельные, на всю жизнь.

Еврейские родительские обязанности включали в себя (а может, и по сей день включают) уникальный академический аспект. «Статус» родителя предполагал некоторый уровень преподавания, основанного на текстах, а «статус» ребенка — необходимый минимум учебной деятельности, хотя бы умение продекламировать несколько основных формул. Это было залогом выживания культуры. Стереотипы XX века, особенно распространенные в США и в некоторой степени — в Израиле, представляют еврейских родителей, главным образом матерей, как властных, чересчур эмоциональных людей, развивающих в ребенке тревожность и чувство вины. Нас, авторов этой книги, не смущают шутки о еврейской маме — они бывают очень ласковыми, а порой и весьма смешными, — но мы смотрим на ситуацию в другой исторической перспективе. В еврейских родительских генах и впрямь заложен великий страх (на то есть множество причин) и внушительный набор требований. Это насыщенная родительская программа, отягощенная смысловой нагрузкой.

Детям предстояло унаследовать не только веру, но и общую судьбу, не только нестираемый след обрезания, но и библиотечный штамп. Молодежь

Итак, на протяжении многих веков еврейских детей — как мальчиков, так и девочек — знакомили с письменными текстами: кусочками Библии, странным древнееврейским словом, несколькими благословениями и молитвами. Дома, в синагоге, в классной комнате всегда находились два или три поколения одновременно. Таким образом, слова, песни и ритуалы могли переходить из уст в уста. Наряду с обычными практиками воспитания детей (формирование привычек, наработка навыков, традиция рассказывать истории) старшие поколения также заботились о том, чтобы их дети и внуки приняли смену, то есть тексты. «Чтобы дать в наследство любящим меня, есть (у меня добро), и сокровищницы их наполню», — гласят Притчи Соломоновы, а рабан Йоханан удачно применяет эту фразу к книжному наследию.

Еврей Иисус из Назарета сказал своим ученикам: «Пустите детей приходить ко Мне и не возбраняйте им, ибо таковых есть Царствие Божие». Повеление звучит очень по-еврейски, но аргументация по сути своей абсолютно христианская: она основана на предположении, что наименее образованные люди наиболее чисты душой. Она связывает невежество с невинностью.

А вот еврейская традиция, как правило (в некоторых хасидских притчах встречаются исключения), не видит в необразованном ребенке ничего ангельского. Еврейские ангелы (малахим) — Божьи слуги, абстрактные сущности, представляющие знание, истину, правосудие и мир; возможно, они крылаты, но неосязаемы и не имеют ничего общего с пухленькими младенцами-херувимами из христианского изобразительного искусства. И дети — не ангелы. В еврейских общинах маленькие дети уже были учеными. Талмуд ласково называет их «малышами-школьниками» (тинокот шель бейт рабан). Очарование этих детей заключалось в их учебе, в том, как они лепечут алфавит, а вовсе не в их невинности.

Соломон, или кто бы то ни было, написавший «Притчи» (автор, явно одержимый идеей мудрости, главным образом своей собственной), сказал, что «сын мудрый радует отца, а сын глупый — огорчение его матери». Возможно, «глупый» сын (ксил) — это совсем уж крайний, безнадежный случай, но даже если взять простое слово «невинный» — там, оказывается, что и там все не так уж невинно. Изначально этот библейский термин означал «цельный» или «незапятнанный» и мог применяться как к жертвенному животному, так и к праведному человеку. Но впоследствии, в пасхальной Агаде, слово там — что показательно — стало обозначать простофилю. Ребенка, которого следует терпеливо обучать еврейской традиции. Невежество и наивность не являются достоинствами. Для евреев не существует никакой sancta simplicitas.

Почему самое любимое еврейское занятие — спрашивать?

В библейском иврите не было вопросительных знаков, но Книга Книг полна вопросов. Мы не считали их, но, судя по частоте употребления слов «что», «как», «кто» и «почему», вполне возможно, что Библия — самая вопросительная из священных книг. Разумеется, многие из этих вопросов являются риторическими, их смысл в том, чтобы славить Бога. Сам Бог — великий почемучка. Ответы на некоторые из Его вопросов могут показаться очевидными, но это не так. Даже нынешние читатели порой бьются над ними, как над сложными мучительными загадками. Вот первые в истории вопросы:

Бог — Адаму: «Где ты?» и «Кто сказал тебе, что ты наг?»

Бог — Еве, а впоследствии — Каину: «Что ты сделала (сделал)?»

Бог — Каину: «Где брат твой Авель?»

И Каин, первый в истории человек, ответивший вопросом на вопрос, и притом в вопиюще непочтительном тоне, вот уж хуцпа из хуцп: «Разве я сторож брату моему?»

Да, брат, ты таки сторож. Или нет?

И ребенок читает. Это не детская литература. Детская литература — современный феномен. В тех, старых еврейских школах мальчики читают о Еве, Змее и Адаме, о Каине и Авеле; они читают вопросы и задают новые. Им приходится воспринимать ответ Каина с той же самой позиции, что и Бог, и взрослые.

Другие библейские вопросы свидетельствуют о так свойственной людям обидчивости — причем зачастую речь идет о Божьей обидчивости. Вспомните его обращение к Аврааму: «Отчего это рассмеялась Сара?» Высшая Сущность всерьез обижена на то, что старая женщина с недоверием отнеслась к обещанию даровать ей ребенка. «Я не смеялась», — протестует испуганная Сара. «Нет, ты рассмеялась», — упирается Бог.

Встречаются и риторически-гневные вопросы. «Кто требует от вас, чтобы вы топтали дворы Мои?» — спрашивает Исаия, негодуя от имени Бога. «Для чего Ты перевел народ сей чрез Иордан, дабы предать нас в руки Амореев и погубить нас?» — спрашивает Иисус Навин, негодуя на Бога. «Зачем ты обманул меня? Ты — Саул», — говорит рассерженная волшебница из Аэндора переодетому царю Израиля, негодуя от своего собственного имени.

Но многие библейские вопросы являются самыми настоящими вопросами. Некоторые из них завораживают своей формулировкой: «Далеко то, что было, и глубоко — глубоко: кто постигнет его?» «Неужели Ты погубишь праведного с нечестивым?» «Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем?» «Какое же преимущество мудрого перед глупым?» «Почему путь нечестивых благоуспешен, и все вероломные благоденствуют?» И самый дивный из них: «Каков путь ветра?»[4]

В Писании есть огромные вопросы и крохотные вопросики. Для талмудистов с их неистощимым дотошным любопытством не существовало слишком мелких, не заслуживающих анализа вопросов. Почему у верблюда короткий хвост? Откуда Моисей знал, где похоронен Иосиф? Что делать с яйцом, снесенным во время святого праздника? Как быть, когда перед Песахом мышь вбегает в дом, уже очищенный от квасного, с кусочком хлеба во рту? И если затем мы видим мышь, выбегающую из дома с похожей добычей в зубах, как понять, та ли это мышь и тот ли это хлеб?

Некоторые из этих вопросов звучат забавно; может быть, так и задумано. Они преследуют по меньшей мере две интеллектуальных цели. Во-первых, они раззадоривают ум: вникая в каждую мелочь, развиваешь в себе пытливость. Во-вторых, Талмуд постоянно переворачивает некоторые из наших привычных представлений о масштабе и важности. В Божьем мире самые малые вещи значат столь же много, сколь и великие. Погружение в хитроумные законы, регулирующие движение мельчайших частиц людской жизни, — это акт веры.

Кроме того, мудрецы-талмудисты явно обладали чувством юмора. Они играли с идеями, посмеивались над коллегами и предками, пародировали собственную ученую деятельность. Многие аспекты Талмуда чужды нам, авторам этой книги — но только не его юмор. И не его пристрастие к вещам, на первый взгляд пустячным.

Евреи Нового времени, балансируя на границе

Один из авторов этой книги — тот, который писатель, — в своей книге о Шмуэле-Йосефе Агноне сказал следующее:

Независимо от различий в талантах, наверное, можно сказать, что травма, трещина в душе Агнона была глубже и болезненнее, чем у них [других писателей]; поэтому его творческое напряжение, мощный поток энергии, глубина его мучений — совсем другого порядка. Боль Агнона и его поколения была злокачественной: неизлечимой, непостижимой, безвыходной. Есть ли Тот, Кто слышит нашу молитву — или нет? Есть ли Правосудие и Судья — или нет? Все поступки наших прародителей — имели они смысл или нет? И если уж на то пошло, имеют ли смысл наши собственные поступки? Имеет ли вообще смысл какой-либо поступок? Что есть грех, и что есть вина, и что есть добродетель? Во всех этих вопросах Агнон не является советчиком или образцом для подражания; он и его герои в ужасе и отчаянии мечутся от одной крайности к другой. Из этого ужаса и отчаяния рождаются великие литературные произведения — отнюдь не только у евреев, но и у других народов, на других языках, в другие времена. И при всей сдержанности, которой пронизан слог Агнона, слог, возникающий «после того, как писатель погрузился в ледяную воду» («Сказание о писце»), при всем его самообладании, маскировке, подавлении чувств, иносказаниях, иронии, а порой даже софистической манере выражаться — при всем этом чуткий читатель различит в его книгах сдавленный крик… открытую рану. Ибо в этом — подлинная основа его творчества.

Агнон остро ощущал грань. «Иногда я стоял среди верующих, иногда — среди вопрошающих», писал он в рассказе «Теила». Конечно, ему следовало бы знать, что некоторые верующие вместе с тем являются и вопрошающими. Но ум Агнона занимали другие вопросы — вопросы новорожденного скептика, теряющего связь со своей религией. Возможно, он чувствовал, что господствующий в его среде ортодоксальный иудаизм утратил тот «вопрошающий» дух, который некогда был присущ Талмуду.

Самые желанные из всех вопросов — межпоколенческие, то есть благодаря которым эстафетная палочка переходит из рук в руки. «Когда спросит тебя твой сын в будущем так: Что (значат) свидетельства и законы и правопорядки, которые заповедал Господь, Бог наш, вам?..» Вот он, ключ ко всему, еврейский философский камень. Это бесценная для педагогов единица памяти, возвращающая каждого к колыбели народа — Книге Исход. Пожалуйста, сын мой, спроси меня.

Обратите внимание: вопрос сына — не просто формальность, рассчитанная на конкретный ответ. Конечно, сын уже принял «Бога нашего», но он (а может, это она) еще не взял на себя то множество обязательств, «которые заповедал Господь… вам», то есть родителям. Еврейским детям всегда разрешалась некоторая доля пытливой непочтительности. Даже по отношению к самым почитаемым текстам. Мы любим их такими, как они есть: и детей, и тексты.

Семя дискуссии заложено в самом процессе чтения. Еврейская философская мысль всегда носила, и носит, характер бурного спора. Мы еще к этому вернемся, а сейчас давайте еще немного углубимся в тему вопросов.

Некоторые формы вопросов являются методами обучения; по принципу работы они не так уж далеки от катехизиса. Есть и другая знаменитая форма, цель которой — служить нуждам общины: таков почти весь жанр респонсов, записей традиционных вопросов-ответов, составляющих повседневную документацию жизни религиозного еврейства. Ребе, кошерна ли эта курица, годится ли она для нашей субботней трапезы?

На еще более высокой ступени учености стоят кушиот, что на талмудическом языке означает «мудреные вопросы»; это проявления интеллектуальной отваги. Самые мудреные из них могли показаться дерзостью на грани богохульства. В особых местах — синагоге, ешиве, доме раввина — люди изучали тексты посредством дискуссии и конкурирующих друг с другом толкований. Талмудические сыновья (биологические или духовные) постоянно состязаются с отцами. Разумеется, речь идет о весьма элитной интеллектуальной родословной. Далеко не каждого приглашали обсуждать — а уж тем более поднимать — «мудреные вопросы». Талмудистов классифицировали в зависимости от того, насколько они достойны войти в эти бескрайние научные дебри. «Пардес», сад учения, — это и акроним, и метафора, обозначающая крутой подъем навстречу логическим трудностям и психологическим опасностям. Углубляясь в сад, человек получал возможность задавать и обдумывать все более сложные вопросы, постигать тайную премудрость, но при этом рисковал потерять рассудок или жизнь в процессе обучения.

А теперь давайте вернемся к детям, поглощающим еду и слова за семейным столом или столпившимся вокруг меламеда в классной комнате. Талмуд установил — а Агада впоследствии популяризовала — некоторые правила семейной дискуссии. Такова была парадигма межпоколенческого общения: молодые задают вопросы, старшие отвечают. Когда мы зачитываем текст Агады за пасхальным столом, вопросы и ответы уже расписаны заранее. Самый младший из присутствующих детей поет «Четыре вопроса», и вся семья отвечает ему. Но обратите внимание: несмотря на свой формальный характер, Агада признает (и рассчитывает на) извечную динамику философского диалога. Эти простые вопросы ребенка за трапезой тоже называютсякушиот, подобно хитроумным талмудическим головоломкам.

Еще один излюбленный пасхальный сюжет о любознательных детях — «Четыре сына»: трое из четырех сыновей (мудрый, злой и глупый) по собственной инициативе задают весьма сложные вопросы. Поскольку в образах сыновей представлены ярко выраженные типы интеллекта, их вопросы различаются степенью утонченности и учености, но каждого ждет индивидуальный ответ. Лишь последнего сына, «который не умеет спрашивать», родителю самому приходится вызывать на разговор («ты сам начни объяснять ему»). Несомненно, самый интересный из всех — «злой» сын. «Что это за служение у вас?» — раздраженно бросает он. С современной точки зрения это типичный подросток, по которому не поймешь, что он думает на самом деле. Происходи дело в другой традиционной культуре, юнца бы выпороли. Не то чтобы еврейские отцы никогда не применяли телесных наказаний, но за пасхальным столом «злой сын» получает словесный ответ, хотя и довольно жесткий; это знак того, что родитель

Мы не пытаемся восхвалять все древние еврейские учительские методики. Они не были либеральными, современными, они не были построены на принципах равноправия и плюрализма. Подобный обмен информацией между родителем и ребенком основан на прописных истинах. Он осуждает то, что в его системе ценностей является пороком или глупостью, а в нашей может быть широтой и оригинальностью взглядов. Но посмотрите на положительную сторону этого образования в формате «вопрос-ответ»: оно было одухотворенным, оно было пронизано игрой, оно порождало идеи, оно поощряло любознательность и оно требовало чтения. Оно насильно вовлекало очень маленьких детей в процесс чтения и в то же время показывало им, каким увлекательным может быть этот процесс. Оно провозглашало, что даже глупый или злой ученик заслуживает ответа, а не только наказания. Нам кажется, что это совсем неплохо для беседы за семейным столом в эпоху, далекую от современности.

А как насчет дочерей?

Дочери бывают разные. Библейские непохожи на талмудических. Среди первых активные и влиятельные женщины порой встречались, среди последних — гораздо реже. Но подумайте о столе, об этом доморощенном семейном приспособлении для передачи текстов из рода в род. Дочери, невестки, тетки, а возможно, и служанки сидели за столом, когда священные тексты читали по книге или рассказывали наизусть. И поскольку эстафетная палочка состояла из слов, девушки как никто другой умели принять эту палочку и понести ее дальше. Позже мы более подробно обсудим еврейских женщин. А пока что ограничимся замечанием: авторы этой книги — не первые отец и дочь, которые решили попробовать свои силы в искусстве еврейской беседы между поколениями.

Во многих темах, затрагиваемых в этой книге, мы отстаиваем идею континуума. Длинной непрерывной линии родства.

В нашем случае это не религиозная концепция. Мы не видим никакого мистического предписания — исторического или божественного, — согласно которому евреи должны были пройти столь долгий путь. Возможно, своим выживанием мы обязаны нескольким раннехристианским ученым, которые решили включить еврейскую Библию в христианский канон. А возможно, еще и нескольким древним мусульманским юристам, которые решили предоставить евреям свободу вероисповедания. На протяжении истории было несколько переломных моментов, когда существование евреев как династии верователей и рассказчиков могло прерваться. В таком повороте событий не было ничего невозможного.

Но всякий раз, когда еврейской вере и еврейскому повествованию позволяли жить дальше (пусть даже их быт и обряды бывали при этом неоднократно и жестоко нарушены), заключенная в них движущая сила оказывалась столь мощной и манящей, что заставляла многих евреев упорно оставаться евреями.

Сила эта была такой убедительной, что благодаря ей талантливые юноши оставались в своих гетто, местечках, меллах (еврейских кварталах в марокканских городах), на «еврейской улице», какими бы бедными и унылыми ни были эти места. Проходили века, они мигрировали: переезжали, бежали, тащились, неся за плечами книги.

Самое знаменитое религиозное высказывание на эту тему гласит, что пока евреи хранят Тору, Тора хранит евреев. Альтернативная версия: пока они берегут (соблюдают) субботу, суббота бережет их.

Наш собственный взгляд на этот вопрос не очень сильно отличается от мнений, приведенных выше, хотя мы и не считаем, что субботой или Торой ведает божественная сущность. Евреев держали на плаву книги.

Разумеется, книги считались священными; но посмотрите на ситуацию с другой стороны, и вы увидите народ, который любил книги так сильно, что сам освятил их. Так что же было раньше: святость или свиток? У нас на этот вопрос один ответ, у верующих — другой. Но обратите внимание, что после разрушения Второго Храма священными остались лишь книги и некоторые слова. И больше ничего. Ни Храма, ни реликвии, ни династии жрецов. Раввины не в счет, это такие же люди, как и все. О священных скульптурах или изображениях и речи быть не могло. У народа, изгнанного далеко за пределы Иерусалима, лишенного скинии и семисвечника, оставались только книги.

И, спасаясь от резни и погрома, убегая из горящего дома или синагоги, евреи забирали с собой только детей и книги. Книги и детей.

Наряду со священными текстами процветали светские: неканоническая литература, мидраши, поэзия, а с наступлением Нового времени и вовсе еретические сочинения. Были книги для ученых мужей и для простого люда, для тех, кто еле умел читать, и для тех, кто отличался философским складом ума. В начале Нового времени появились книги для женщин, но даже задолго до того еврейские женщины уже были знакомы с несколькими текстами, написанными специально для читателей женского пола, чтобы одновременно просвещать и развлекать их. Точно так же и детские книги: это современный жанр, но еще задолго до нашего времени евреи искусно вплетали в Агаду игровые тексты, чтобы позабавить самых младших и приохотить их к родительской библиотеке. Начиная с позднего Средневековья, иллюстрированные книги, вероятно, привлекали и взрослых, и маленьких читателей, но вплоть до Новейшего времени — грубо говоря, до Шагала — еврейские картинки не могли существовать сами по себе, без текстов. Даже в тех случаях, когда разрешалось обходить библейский запрет на скульптуры и изображения, картинки могли появляться лишь для того, чтобы служить словам, иллюстрировать их значение и отражать рассказываемую ими историю.

Но книги остались бы бренными материальными объектами, а святые книги — лишь фетишами, которые легко сгорают дотла, если бы не сам акт чтения. В своем прекрасном и страшном стихотворении Бялик воспевает гниющие старые свитки в заброшенной синагоге, в местечке его детства или в покинутой ешиве его юных лет: «древности в пыли», «вечно мертвые». Непрерывное чтение — будь то просто повторение текста или его свежее толкование — единственный акт, который сохранял, обновлял и заново освящал тексты. Люди читали коллективно и индивидуально, водили указкой по свитку и декламировали вслух, знали текст на память и повторяли его про себя, напевали нигуны и распевали мелодии, возвышали голос и беззвучно шевелили губами. Существовало чтение-молитва, чтение-ритуал, чтение-послание и чтение-аргументация.

До прихода Нового времени ни в одном другом народе такого не было: люди из самых разных социальных слоев систематически работали с письменными текстами, да еще и у себя дома. В средневековой Европе, из-за бедности и неграмотности, чтение дома было делом редким и необычным. В мусульманском мире оно, возможно, было более распространено, но не как семейное занятие. В еврейских домах отцы и матери, бабушки и дедушки молились, благословляли, рассказывали, читали наизусть и пели. Они снова и снова перечитывали и разбирали этот весьма обширный корпус текстов. Дети

Для нас именно этот момент социальной истории является самым важным фактом, связанным с выживанием евреев. В совсем юном возрасте, когда слова бывают волшебными, а истории — завораживающими, они получали особую порцию лексики вместе со сладкими душистыми субботними лакомствами. Неоценимо культурное влияние благословения перед едой:йехи шем адонай меворах ме’ата ве’ад олам, произносимого на древнееврейском с незапамятных времен, с отцовскими сефардскими или ашкеназскими интонациями, сопровождаемого сладкой халой из материнской печи… А песни! А истории — диковинные, страшные и прекрасные!

Конечно, текстовые и вкусовые ощущения соседствуют не только в еврейском мозгу. Стихи и практические знания, еда и празднества смешивались и в других культурах. Вероятно, большинство людских традиций формировалось именно таким образом. Но, представляя себе эти письменно-обеденные столы и эти словесные трапезы, мы, кажется, понимаем, как в еврейском сознании еще с детства установилась особенная прочная связь между пищей и словом.

Мы, неверующие, тоже остаемся евреями благодаря чтению. Конечно, это не только вопрос личного выбора. Мы стали тем, кем стали, из-за многих других факторов: родителей, сионизма, современности, Гитлера, привычки и удачи. Но если и есть какая-то цепочка между Авраамом и нами, то она состоит из записанных слов. Мы из того же теста, из того же текста, что и наши предки. Мы — Атеисты Книги.

Израильские евреи воспользовались возможностью, не имевшей прецедентов ни в еврейской, ни в западной истории. Век тому назад мужчины и женщины, которые заложили основы современного Израиля и модернизировали древнееврейский язык, составили школьную программу, включавшую в себя обширный курс нерелигиозного изучения Библии. Эти первопроходцы были по большей части светскими людьми, но таковыми они стали лишь незадолго до описываемых событий. Их библейская программа возникла под влиянием немецкой филологии и современной литературной критики. Ее главным плюсом стало то, что древнееврейский язык сделался доступен пониманию читателя. Можно спорить о связи между древнееврейским и современным ивритом, можно сомневаться в нашей способности по-настоящему понимать библейскую лексику, но невероятная красота и мощь библейской литературы действительно поразили некоторых детей, носителей новорожденного иврита. Включая нас.

Это продолжалось на протяжении трех поколений. Мы сомневаемся, что нынешних израильских детей до сих пор цепляет Книга Бытия и что подростков до сих пор потрясает Иов. Вот уже несколько десятилетий современный иврит — и язык, и литература — отдаляется от своих библейских основ. Для некоторых либералов Библия стала территорией националистов. И все же большинство ивритоязычных израильтян по-прежнему несет в себе какую-то частичку Танаха. В Израиле по сей день больше осведомленных в Библии атеистов, чем где бы то ни было.

Это дает нам некоторое «конкурентное преимущество». Большинство западных неверующих незнакомы с Библией как с литературным текстом. В отличие от Гомера, она не преподается в школах повсеместно. Подобно Твиттеру, она выдается ломтиками размером в байт. Те цитаты, которые сейчас в ходу, обычно не длиннее одного стиха. Подобные библейские фрагменты все чаще и чаще ассоциируются со священниками, проповедниками, кафедрами и американскими президентами.

С точки зрения израильтянина, тут есть явный парадокс: сегодня во многих светских обществах сама религия прячет Библию, это великолепное произведение искусства, от глаз окружающих. Конституция Соединенных Штатов способствует тому, чтобы Библию не включали в программы государственных школ, поскольку ее ошибочно принимают за (абсолютно и исключительно) религиозный текст. Для культуры это весьма печальная потеря.

Как еврейские атеисты, мы полагаем, что религия — великое человеческое изобретение. В качестве такового она — не обман и не подделка. Скептик может рассматривать еврейские писания, а равно и другие священные тексты, как выдаваемую за истину систему предрассудков. Марксист может считать их орудием угнетения, хотя в данном случае угнетатели представляли собой,небех[5], всего лишь череду хилых оборванных раввинов. Представитель мультикультурных взглядов не найдет в Библии ничего более или менее интересного, чем в любом другом этнокультурном явлении.

Но по нашему светскому мнению, библейские тексты и их литературное потомство являются великим наследием человечества, памятником величия. Мы считаем так потому, что нам повезло испытать существенно новый тип благоговейного изумления. Именно критическое, избирательное, вдумчивое чтение — современное светское чтение Библии — может породить в читателе чувство благоговения. Носители современного иврита, языка, которому нет еще и ста лет, получили новенький билет на древнее зрелище. И те из них, кто не верит в Бога, могут ахнуть при мысли о том, что все это действо создавал вовсе не божественный драматург-он-же-продюсер. За кулисами трудились тысячи и тысячи исторических персонажей и авторов, и все они — простые смертные, составляющие род длиной в три тысячелетия. Это потрясающе.

В библейском спектакле нам нравится не все. Мы не считаем его ни исторически достоверным, ни точным в научном плане. И не черпаем из него нравственный закон. Но мы находим столько верного, хорошего и глубокого в разных уголках еврейской библиотеки, что можем смело утверждать: веру нам заменяет восхищение.

Поговорим о дискомфорте.

Еврейская чувствительность, мании, пунктики свойственны отнюдь не только евреям и не присущи всем евреям поголовно. Как сказал Зигмунд Фрейд, когда его спросили о склонности его единоверцев к неврозу, «у неевреев тоже наблюдается множество неврозов. Но еврей более чувствителен, более самокритичен, более зависим от мнения других. У него меньше самоуверенности, чем у неевреев, и он более нахален — в нем больше „хуцпы“, — и оба этих свойства вызваны одним и тем же». Итак, по мнению Фрейда, набора чисто еврейских неврозов, возможно, и нет, но, несомненно, есть чисто еврейская склонность к ним.

Любую еврейскую черту можно объяснить через психолого-историческую концепцию. В эпоху Нового времени некоторым людям пришло в голову, что еврейство — удачная аллегория человечества в целом. «Вечный жид» — уже не заклейменный проклятием изгой, исключение из правила, а общечеловеческий, глобальный типаж. «Все люди евреи, — эту остроту приписывают Бернарду Маламуду, — но не все об этом знают». Сама универсальность некоторых еврейских переживаний, особенно в наше время, объясняется человечностью этих самых переживаний. Если современный мир и впрямь перенял такие еврейские качества, как экзистенциальная тревога, кочевая неприкаянность, многоязычие и талант посредника, тогда он — современный мир — может плакать вместе с Примо Леви, смеяться вместе с Мелом Бруксом, делать и то и другое вместе с Филипом Ротом.

Однако некоторые аспекты еврейской чувствительности принадлежат не пространству психологии, а более деликатным

Некоторые поведенческие паттерны проявляют себя там, где расцветает еврейская творческая деятельность, особенно это касается современности, начиная с Нового времени, но не только. Первый из таких паттернов — необычайная разговорчивость. Вспомните взаимодействие устной и письменной традиций в библейскую и талмудическую эпохи. Книгопечатание нисколько не умалило этой любви к разговорам. Евреи были словоохотливы во время смертельной опасности и на приволье; в общении с Богом, супругами, местным помещиком; приветствуя собратьев-евреев или совершенно незнакомых людей. Это нервная, настороженная болтливость, которая вьется вокруг древних текстов, переделывая их на новый манер. Евреи много говорят, много цитируют и много спорят: так было всегда.

Почти все остальное проистекает из этой разговорчивости. Правда, библейские персонажи гораздо менее красноречивы, чем их древнегреческие предшественники, но в библейских текстах высказывания имеют больший эффект, чем в древнегреческих; иногда они даже способны менять ход истории. Все начинается с того, что Бог создает мир посредством нескольких кратких фраз, а Адам обретает власть над животными, раздав им имена. (Кроме того, Адам дает имя своей жене после того, как она с полпинка запускает колесо истории человечества, заманив мужа к дереву познания, но Библия не связывает этот акт именования с властью.)

Вспомните о склонности к спорам, от Авраама до «Сайнфелда»[6] или от Сары до Ханны Арендт. Еврейская литература — как Священное Писание, так и комические монологи — демонстрирует неизбывную любовь к противостоянию, к ответной реакции, к хуцпе. И эта многословная непочтительность основана на постоянной привычке к рациональному (хоть и эмоциональному) обдумыванию и на глубоком ощущении важности слов. Евреи всегда пытались логически беседовать с другими, даже если эти другие играли по своим правилам — невербальным, иррациональным, откровенно физическим и жестоким. С особо страшными или грозными оппонентами еврейские устные переговоры становились робким лепетом, но все же упорно продолжались. Возможно, именно поэтому Шекспир — быть может, вопреки самому себе — вложил лучшую речь в «Венецианском купце» в уста самого Шейлока, во всех остальных эпизодах вызывающего презрение:

…я жид. Да разве у жида нет глаз? Разве у жида нет рук, органов, членов тела, чувств, привязанностей, страстей? Разве не та же самая пища насыщает его, разве не то же оружие ранит его, разве он не подвержен тем же недугам, разве не те же лекарства исцеляют его, разве не согревают и не студят его те же лето и зима, как и христианина? Если нас уколоть — разве у нас не идет кровь? Если нас пощекотать — разве мы не смеемся? Если нас отравить — разве мы не умираем? А если нас оскорбляют — разве мы не должны мстить?[7]

Месть может свершиться, а может и не свершиться, но вот несдержанный, болтливый Голос Разума непременно прозвучит, отчаянно пытаясь присоединить остров еврейской «инакости» к материку общечеловеческой нормальности. Такие случаи часто кончались плачевно: слова заглушал звук удара.

Некоторые современные исследователи полагают. что еврейская «ненормальность» является причиной еврейской разговорчивости. В своей книге, названной в честь все того же Шейлока, Филип Рот обзаводится собеседником, который считает еврейскую словоохотливость симптомом вечной двойственности и множественности, вечной подвешенностью между мирами и эпохами, поэтому «внутри каждого еврея было столько болтунов! Заткни рот одному — заговорит другой. Заткни его — и явится третий, четвертый, пятый еврей, которому тоже есть что сказать».

Некоторые из этих внутренних евреев всегда будут беседовать со своими предками, от родителей до Праотцов — или орать на них. Или сражаться с текстами, которые создали предки, с идеями, которые они провозгласили. Именно из-за этой привычки мы и пишем нашу книгу. Именно поэтому мы чувствуем себя вправе поместить древних детей Израилевых и современных евреев в один линейный континуум: не биологический, не этнический, даже не религиозный, а словесный. Ведь столько родителей написало столько текстов, чтобы мы могли беседовать с этими текстами, спорить с ними или, по выражению Рота, тщетно пытаться «заткнуть их».

Помимо психологической «подвешенности» и «двойственности», еврейское многословие — при всем его нервном характере — скрывает в себе еще и рациональную уверенность, в которой нет места трепету и неврозу. Фрейд, рассматривавший еврейскую чувствительность и хуцпу как стратегию выживания для неуверенных в себе людей, видел только часть народного менталитета. На самом деле здесь срабатывает еще и аналитический механизм, в который встроено великое доверие к разуму и своеобразное ощущение своего «я». Спорщик никогда не бывает просто совокупностью чувств, опыта и травм. Он — или она — еще и активный искатель истины, отважный поборник здравого смысла. Здесь работает не только инстинкт самосохранения, но и интеллект. Евреи демонстрируют глубоко укоренившуюся веру в то. что слова способны создавать и пересоздавать действительность, иногда посредством молитвы, но не менее часто — посредством аргументации, поиска истины.

Это непосредственно связано со стремлением найти социальное, экономическое и политическое равенство. На протяжении веков евреи, начиная с социально мыслящего пророка Моисея и заканчивая социалистом XIX века Моисеем Гессом, вели необычные поиски справедливости, которые называлисьтикун олам, что можно примерно перевести как «исправление мира».Тикун оламберет свое начало в каббалистическом учении рабби Ицхака Лурии, святого Ари. В его каббале понятие «тикун» означает духовную починку нашего мира, раздробленного в результате «разрушения сосудов», божественной и нравственной катастрофы. В двадцатом веке израильские дети кричали «сосуды разбились!», когда кто-то нарушал правила какой-нибудь игры.

Неустанное правдоискательство называли и многими другими именами. В Новое время оно влилось в общие течения: социализм, либерализм и коммунитаризм. Оно может быть связано с традиционной замкнутой еврейской общиной, кагалом (кегилой), но оно также стало отправной точкой для основных направлений западной философской мысли — универсализма и гуманизма. В этой миссии есть нечто глубоко эмоциональное (если хотите прочесть пронзительное описание несправедливости, откройте главу 5 Книги пророка Исаии), но все же этот поиск продиктован здравым смыслом. Для некоторых пророков и талмудических мудрецов зло было подобно нелогичному утверждению или нарушению законов геометрии. Правда — прямая линия, а кривда — кривая.

Еще одна, тесно связанная с предыдущей, форма еврейских отношений со словами — юмор. Вероятно, современные евреи отличаются большим чувством юмора, чем их античные предшественники, по крайней мере судя по письменным источникам. Однако же второго праотца назвали Исаак, что значит «[он] будет смеяться», потому что оба его родителя рассмеялись в ответ на Божье обещание, что у Сары, в ее-то бесплодном преклонном возрасте, будет ребенок. Как мы уже упоминали, Сара и Бог вступают в весьма забавный спор

Экклезиаст — считается, что им был царь Соломон, — мрачно относился к веселью. «О смехе сказал я: „глупость!“, а о веселье: „что оно делает?“». Лаконичный, жесткий, замечательно емкий библейский язык редко бывает шутливым. Собственно, некоторые из более-менее смешных героев Библии вообще не евреи. Филистимлянин Анхус, царь Гефский, в гневе прогоняет Давида, который валяет дурака, попав к царскому двору. «Для чего вы привели его ко мне?» — бранит Анхус слуг. «Разве мало у меня сумасшедших, что вы привели его, чтобы он юродствовал предо мною?» Эта фраза необъяснимо отдает идишем: «ну, ойх мир а мешугенер» («тоже мне псих»). Могла ли древняя филистимская шутка каким-то образом послужить основой для фразы на еврейском языке германской ветви?

Колкий, в том числе и по отношению к себе, а иногда прямо-таки самоиздевательский идиш превратил еврейский юмор в искусство, а Граучо Маркс и Вуди Аллен сделали это искусство всемирным брендом. Фрейд не объяснял, почему в еврейской среде страх, гнев и уныние столь часто и столь удачно находят себе выход в шутке. Еврейский юмор почти всегда вербален, поэтому Граучо — гораздо более характерный для него герой, чем Харпо[8]. Язык тела, хоть он и широко используется, почти всегда служит средством передачи смешных словечек. Пантомима, за редким исключением, — не еврейский жанр.

Любовь к спору и юмор порождают еще одну еврейскую черту — непочтительность. Хуцпа (что довольно необычно для народа, стойко хранящего веру, и уж точно нехарактерно для других монотеистических религий) нацелена на пророка и раввина, судью и короля, гоя и единоверца. Исходя из письменных источников, первым ее объектом был сам Всевышний. Порой эта непочтительность сочетается с преданностью (комбинация, явно чуждая другим религиям); в политическом плане она более демократична, чтоб не сказать анархична, чем другие политические системы.

Есть что-то юное, вечно ребяческое в некоторых еврейских взглядах на Бога, раввинов и светские власти. Книга Бытия полна всевозможных отцов и матерей, а также их чад, которые живут под отеческим присмотром Творца. Она изобилует историями соперничества между братьями и сестрами, межпоколенческими склоками. Что показательно, термин «семья» в Библии часто равнозначен термину «народ». Из всех «племен земли» (по выражению пророка Амоса) именно еврейское считало себя наиболее близким к Богу и наиболее ответственным перед ним: «Только вас признал Я из всех племен земли, потому и взыщу с вас за все беззакония ваши». Обратите внимание: таким образом племя, национальная принадлежность, устное повеление и ответственность (а следовательно, и вина) связаны воедино с очень давних времен.

Это возвращает нас к очень чувствительной теме, которой мы уже касались: к детям.

На протяжении бесчисленного множества поколений еврейские мужчины и женщины ужасно боялись — и зачастую вполне обоснованно — за жизнь своих отпрысков. Но не только за жизнь. Родительский страх всегда совмещался с упорным нежеланием избавить детей от еврейской судьбы и от книги, предопределявшей эту судьбу. У повеления «скажи сыну твоему» есть темная сторона: из-за него ваши сын и дочь становятся носителями древнего проклятия, печальной истории; и, конечно, подвергаются всем опасностям, грозящим средневековому или современному еврею. Даже все куриные бульоны на свете не в силах укрепить и защитить от этих опасностей.

Вот еще одна черта еврейского континуума: каждая важная фаза истории сопровождается обилием сильных личностей. Активные, упрямые, разговорчивые мужчины и женщины населяют библейскую эпоху, мишнаитскую и талмудическую эры, столетия жизни в вавилонской диаспоре, золотой век сефардской поэзии и годы пробуждения ашкеназской культуры, равно как и каждую современную главу еврейской летописи. Конечно, это всегда так: историю делают сильные личности; но дело в том, что наши персонажи — не образцовые герои из учебника. Нередко они проявляют вопиющую слабость, часто терпят поражение, взваливают на себя всенародную ношу достояния — текст и память, — которые должны придать смысл их собственной жизни и жизни других людей. И их так много! Так много героев, чьи имена — а зачастую и характеры — нам известны.

Безусловно, у греков было больше богов, зато в еврейской Библии фигурирует больше людей. В Ветхом Завете гораздо больше активных действующих лиц, чем в Новом; число мишнаитских танаев и талмудических амораев превосходит число всех известных историй греческих и римских мыслителей, вместе взятых. Мы говорим только о количестве, не о качестве. Талмудисты далеко не всегда были более выдающимися мыслителями — а библейские герои далеко не всегда были храбрее или мудрее, — чем их античные собратья.

Но обратите внимание, как много людей, настоящих живых людей населяет древние еврейские писания. Ни один автор не станет выдумывать столько действующих лиц, многие из которых лишь упоминаются мельком, не играя никакой значительной роли в сюжете. Письменные источники насчитывают сотни — а некоторые ученые утверждают, что тысячи, — талмудических мудрецов, и у каждого из них своя особая мудрость. Средневековых рабби называли по имени, цитировали и почитали еще в то время, когда христианский мир придавал мало значения индивидуальной философской мысли. Многочисленные, разнообразные персонажи непрестанно высказываются и протискиваются в еврейскую историю. А еврейская история, начиная с царских писцов и заканчивая современными авторами, всегда отлично умела сохранять имена, обрисовывать характеры и передавать индивидуальное звучание каждого голоса.

Приведенный здесь список тенденций не является ни исчерпывающим, ни окончательным. Нельзя сказать, что все черты, которые мы рассматриваем, были присущи евреям в каждой эпохе или географической точке. Но некоторые тенденции красной нитью проходят через еврейские хроники. Они — наши меридианы.

Если Слово — устное и письменное, произнесенное и процитированное — и вправду является разгадкой непрерывности еврейской цивилизации, тогда следует отметать любую попытку построить или разрушить генетическую еврейскую родословную. Несмотря на правило жениться только на своих, которому положили начало Ездра и Неемия и которое продолжают насаждать современные ортодоксы, еврейская преемственность никогда не основывалась на генетике. Авторы этой книги, возможно, отчасти произошедшие от небезызвестных хазар и казаков, ничего не могут сказать насчет предполагаемой генетической, расовой или этнической преемственности еврейского рода. Нас не заботит форма носа. Нас не заботят хромосомы, каким бы интересным ни было их изучение. Наша история «не нуждается в этой гипотезе», как однажды сказал Наполеону Пьер-Симон Лаплас. И нам не нужна гипотеза о существовании Бога (собственно, именно об этом и говорил Лаплас), о божественном управлении еврейскими судьбами.

Итак, повторяющиеся темы, которые наглядно иллюстрируют еврейский культурный континуум, растут на словесном генеалогическом древе. Невозможно быть евреем, не будучи знакомым с определенным набором понятий. Эта система терминов была записана почти с самого начала еврейской истории — сначала на камне, потом в свитках, затем в манускриптах, а теперь и на экране. Еврейские писания, священные и мирские, обязаны своим существованием более ранним еврейским писаниям (хотя редко им одним). Вот так в Народе Книги образуются длинные «династии», совершенно очевидные для вас, если вы — читатель.

Итак, мы рассматриваем еврейскую историю как совокупность текстовых династий; возможно, это послужит объяснением того, почему мы решили написать это эссе вдвоем, как тандем отца и дочери и, что не менее важно, тандем писателя и историка. «Прошлое — это другая страна», — сказал Л. П. Хартли, а Дэвид Лоуэнталь превратил эту цитату в обоснованное историографическое утверждение. И действительно, еврейское прошлое, как часть общечеловеческого прошлого, зачастую приводит нас в удивление и замешательство.

Возьмем четырех исторических персонажей, выбранных почти наугад: пророчицу Девору, царя Ровоама, рабби Акиву и Авраама-Ицхака Кука. Эта компания широко раскинулась вдоль оси еврейской хронологии: XII (вероятно) век до н. э., X (вероятно) век до н. э., I и II века н. э., XIX и XX века н. э. Ни один из миров, в которых жила каждая из названных великих личностей, не близок миру авторов этой книги — ни в материальном, ни в этическом плане. Контексты, в которых они жили, в той или иной степени чужды нам. Их поведение, взгляды, решения могут казаться нам причудливыми, дикими или даже неприятными. Подозреваем, что каждому из этих четверых остальные трое тоже были бы чужды, повстречайся они в каком-нибудь внеисторическом пространстве. Их наряды, речь и мировоззрения разительно отличались бы друг от друга. Они бы даже говорили на разных языках.

Но конечно же все они в некоторой степени понимали бы древнееврейский язык. Каждый бы понял, как зовут остальных — все эти имена происходят от библейских имен или от связанных с Библией корней. Девора — самая старшая из четверых; трое мужчин, возможно, захотели бы — и смогли бы! — побеседовать с пророчицей на ее родном древнееврейском. Более того, у них нашлись бы общие темы для разговора: Иаков и двенадцать колен, Моисей и гора Синай, Земля Израильская, ее природа и население. Весьма вероятно, что каждый из них произносил бы древние названия иначе, чем остальные, но не настолько, чтобы остальные вообще не смогли его понять. Кроме того, каждый из них, разумеется, знал бы тех людей из оставшейся троицы, что жили до него. Возможно, Девора с недоумением смотрела бы на одежду Кука, но раввин, рабби и царь глядели бы на Девору с восхищением и почтением, хоть ее платье и не соответствовало бы местечковой моде.

У всех четверых обнаружились бы общие черты: самосознание, основанное на идее израильского происхождения, сильная воля, безграничная преданность предкам, великая озабоченность судьбой потомства и прекрасное владение словом. Даже Ровоам с его грубыми шуточками — «мой мизинец толще чресл отца моего»; «отец мой наложил на вас тяжкое иго, а я увеличу иго ваше; отец мой наказывал вас бичами, а я буду наказывать вас скорпионами» — этакий тиран-поэт. Девора поняла бы каждое слово Ровоама, и Акива с Куком тоже, разумеется. Каковы были бы их политические взгляды? Как бы они нашли общий язык друг с другом или с авторами этой книги, обсуждая насущный вопрос: какими должны быть границы и тип правительства Израиля? У авторов этой книги есть претензии и к сторонникам Акивы, и к сторонникам Кука. Но все же мы смогли бы беседовать. Некоторые термины были бы общими для всех нас: народ, закон, совет, договор, граница. Другие — скажем, «Еврейское демократическое государство» — для древних евреев звучали бы непривычно, но, думается нам, не совсем непонятно. Особенно интересно, за какие современные израильские партии голосовали бы Девора и Акива.

И самое главное: каждый из нашей четверки прекрасно понял бы (ничуть не удивившись), что мы причисляем их всех и нас самих к одному континууму.

Не следует недооценивать расстояния и различия. Что касается нас, то мы не видим ничего мистического, сверхъестественного — ничего божественного — в еврейской преемственности. Мы не восхищаемся нашими великими пращурами и уж тем более не преклоняемся перед ними. Несколько древних афинян милее нашим сердцам, чем большинство библейских евреев.

Так почему же тогда в еврейских текстах, начиная с самых ранних, столь многое отзывается в нас, звучит так ясно и знакомо? Нас влекут эти сонмы действующих лиц, населяющие старинные и современные еврейские тексты. В них так много плоти, крови и голоса. Время от времени случаются моменты прямо-таки пугающей близости.

Подобное ощущение, конечно, возникает не только от еврейских текстов. «Антигона» может вызвать чувство узнавания, Августин Блаженный может породить в нас эмоциональный отклик, в «Дон Кихоте» звучат знакомые нам глубокие чувства, Чехову не чуждо почти ничто человеческое. Все эти литературные источники интересны и дороги нам ничуть не менее, чем еврейские книги. Некоторые элементы еврейского прошлого очень далеки от нас, а некоторые нееврейские произведения — очень близки.

Поэтому к описанию еврейской родословной, состоящей из текстов и личностей, мы должны добавить одну принципиально важную характеристику. Есть нечто особенное в творческой энергии многочисленных еврейских литераторов, направленной в прошлое, в их общем корпусе текстов, в их способности слышать и понимать друг друга сквозь века, языки и культуры. Все они разговаривают друг с другом. Подобно постоянному спору за бесконечной субботней трапезой, эта беседа продолжается не благодаря любезности или единомыслию собеседников, а благодаря их общей базе данных, великих вопросов и моментов глубинного узнавания.

Само собой, мы не можем сказать — особенно если речь идет о древности, — кто был «исторической фигурой», а кто мифом. Мы не можем сказать, кто «на самом деле» совершил или сочинил то, что ему приписывают. Нам любопытно было бы узнать, но по большому счету это не имеет значения. Историческая правда не есть археологическая правда, сказал Ахад ха-Ам. История может открывать нам истинную правду посредством вымышленных персонажей, аллегорий и мифов. Один талмудист IV века сказал, что библейского Иова не существовало, что он — басня. Другие мудрецы вступили с ним в спор, но теория о вымышленном Иове вошла-таки в Талмуд. Почему ее не стерли из памяти как кощунственную или несостоятельную? Потому что — по крайней мере, нам

Нас глубоко волнует мысль о том, что — по нашему читательскому мнению — мы встроились в огромную череду абонентов одной вечно растущей библиотеки. Что, накопив такую гору взаимосвязанных текстов, прожив столько эпох и пережив столько несчастий — и все это в разговорах, писаниях и чтении. — евреи создали уникальную генеалогию узнавания и близости.

Для нас, например, другом по переписке является не Ровоам, а Иов. В поиске справедливости и мира наш единомышленник — не рав Кук-старший, а пророк Амос и эссеист Ахад ха-Ам. Нам странным образом близка и знакома не Девора — ликующая амазонка, а Девора — саркастичная мать, с ее домашней свирепостью и безжалостной четкостью формулировок. Наш политический соратник — не рабби Акива, который толкнул своих учеников к мятежу, обреченному на провал, а рабби Иехуда ха-Наси, беглец и спаситель науки; с точки зрения военной истории он находится в лагере проигравших, а вот в интеллектуальной истории он одержал блистательную победу.

Таковы наши предпочтения. Разумеется, у каждого читателя они будут свои; вероятно, они вступят в противоречие с нашими; возможно, даже в яростное противоречие. Но если вы — такой читатель (еврейский ли, нет ли), то вы уже член нашей семьи. А здоровые отношения в семье, как мы слышали, строятся на искусстве выражать несогласие словами.

Глава 2. Голос женщины

Рассмотрим самое начало Песни Песней.

Полностью она называется Песнь Песней Соломона.

Верно ли это? И что именно это означает? Была ли она, как утверждают многие поколения мудрецов и ученых, написана царем Соломоном? Или, как заявляют современные исследователи, ее просто традиционно приписывают царю Соломону?

Возможно, она — «Соломона» в другом смысле слова. Посвящена Соломону. Написана для Соломона.

Кем же?

Есть идея, которая кажется нам резонной в психологическом и в грамматическом плане. Давайте рассмотрим заголовок вместе с первым стихом.

«Песнь Песней Соломона. Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина».

Очень красиво, правда? И несколько бессвязно. Обратите внимание: в этих двух кратких строчках фигурируют все три грамматических лица единственного числа. Там есть «меня». Есть «твои». Есть Соломон и «он».

Кто это говорит?

Мудрецы и ученые утверждают, что Песнь Песней — аллегория любви Бога к Израилю и любви евреев к их Богу. Собственно, именно такое прочтение и позволило этому чрезвычайно эротическому тексту войти в библейский канон. Это интересно, но наше любопытство все еще не утолено. К кому относятся «он», «меня» и «твои»?

Мы не принимаем объяснение про «Бога-любовника». Если Соломон просит Бога лобзать его лобзаниями уст своих (что, скажем прямо, куда больше соответствует тель-авивскому стилю, чем иерусалимскому), то следующий стих еще сильнее все запутывает: «От благовония мастей твоих имя твое — как разлитое миро; поэтому девицы любят тебя».

Так кто же это говорит?

Позвольте продемонстрировать вам маленькое чудо. Песнь Песней на древнееврейском — «шир ха-ширим», (שיר השירים, «Соломона» — «ашерли-Шломо», אשר לשלמה (дословно «которая Соломона»).

А теперь мы добавим одну букву, самую маленькую буковку еврейского алфавита —йод. Теперь стих выглядит так: «ашир ли-Шломо», לשלמה אשיר.

Итак, теперь заголовок книги гласит: «Песнь Песней я спою Соломону», что плавно перетекает в: «Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина».

Все становится на свои места, если Певец Песни Песней — это Певица, женщина, которая начинает свою любовную песню к Соломону в первом лице, как пояснение, а затем плавно и интимно переходит ко второму лицу. Ласки твои. Мастей твоих. Девицы любят тебя.

Речь не об исторической правде. Никто не знает, кто написал Песнь Песней и связана ли она с историческим царем Соломоном. Но мы знаем, что язык таит в себе секреты. Добавив к первой строке одну маленькую еврейскую буковку, мы, возможно, открыли нового автора. Женщину.

Назовем ее Ависагой. Была некая Ави сага, хорошенькая молодая женщина, которую привели к старому Давиду, чтобы она согревала его постель по ночам. Неназываемая возлюбленная из Песни Песней — сунамитянка (Шуламит, Суламифь); она может быть и той исторической Ависагой, и аллегорическим образом любовницы. И если страницы самой эротической из библейских книг и вправду принадлежат перу нашей символической Ависаги, то ее безусловно следует признать одной из величайших поэтесс — как Библии, наравне с Мириам и Деворой, так и мировой литературы в целом, наравне с Сафо и Эмили Дикинсон.

Одному из авторов книги (той, которая историк) долгое время казалось, что второй автор (тот, который писатель) просто выдумал этот прием, меняющий смысл текста, с маленьким элементом-диверсантом — буквой «йод». Возможно, именно так оно и было. Но к счастью один или даже несколько современных ученых опередили нас, во всеуслышание объявив фразу «ашир ли-Шломо» — произнесенную женским голосом — убедительной альтернативой каноническому библейскому тексту. Однако в истории человеческой мысли переломный момент наступает тогда, когда старая концепция обрастает современным контекстом. Сейчас авторский голос нашей сунамитянки обрел новое значение. Нам нужно заново пересмотреть образы сильных женщин народа Израилева, которые говорят и поют на протяжении всей еврейской Библии, потому что они крайне важны для Израиля XXI века и для нынешних евреев.

Сегодня некоторые влиятельные еврейские общины не желают слышать женского пения. Ни на сцене, ни на гражданских или военных церемониях, ни даже в душе. Сейчас, пока пишется эта книга, в Израиле бушуют шумные споры по поводу требования ультраортодоксальных евреев заглушить женские голоса и стереть или размыть изображения женщин в публичных материалах. Некоторые рекламщики и даже продюсеры следуют их пожеланиям. Женскому лицу, телу, а особенно — голосу, по утверждению многочисленных раввинов, следует находиться дома. На кону благочестие и скромность, главным образом мужские. Еврейские женщины — это принцессы, заявляют духовные лидеры, и их достоинство и красоту лучше держать подальше от улиц. Разве Библия не говорит нам: «Вся слава дщери Царя внутри» [Пс. 44:14]?

Вообще-то — нет, не говорит. Этот псалом в красочных подробностях описывает, как иностранных невест Соломона, дочерей правителей соседних держав,приводятвнутрь, в Иерусалимский дворец, во всей их пышной красе. Собственно, именно в этом псалме перечисляется столько роскошных предметов убранства, что можно заподозрить придворного писца — который

Но многие поколения мудрецов и раввинов использовали фразу «вся слава дщери Царя внутри» как обоснование для того, чтобы скрывать женщин от взглядов публики. Несомненно, именно так поступал Маймонид. Женщина, писал он в «Мишне Тора», ни в коем случае не является пленницей в собственном доме. Тем не менее,

негоже женщине часто покидать дом: то уходить куда-то, то разгуливать по улице. Муж не должен разрешать жене поступать подобным образом, не должен позволять ей выходить чаще, чем раз или два в месяц, по необходимости. Ибо женщина прекраснее всего тогда, когда сидит в углу своего дома, ведь сказано: «Вся слава дщери Царя внутри» (Пс. 44:14).

Мы не выступаем против раввинистической привычки — и старой, и новой — обыгрывать значения древних стихов. Как можно! В этой книге мы и сами занимаемся подобным делом. Но есть некая разница. В отличие от ультраортодоксов, мы не пытаемся кого-либо обвинять, ограничивать или принуждать к молчанию. Более того, наш подход к самому акту истолкования отличается от традиционного раввинистического подхода. Наши правила таковы: расширяй объем читаемого тобой материала, связанного с нужной цитатой, а не вырывай цитату из контекста. Цени открытие и неожиданность больше своего собственного плана. Признавай недостатки любимых тобой текстов и авторов — и достоинства нелюбимых. Внимательно вглядывайся в абзац, страницу, главу текста, чтобы понять внутреннюю логику.

Библия изобилует женщинами, которые «разгуливают по улице» и не боятся подавать голос. Ты уж извини, Маймонид. В ней фигурирует множество женщин, поющих публично, для смешанной аудитории. Мариам пела, барабанила, а возможно — и танцевала перед всем народом. Девора исполняла песню на собственные стихи прямо с престола, дуэтом с назначенным ею полководцем. Анна, возможно, пела свою хвалебную песнь Всевышнему дома, в одиночестве, но оно явно дошло до СМИ и теперь занимает немалую часть второй главы Первой книги Царств. Эти дамы, как и, вероятно, наша певица Ависага, и три дочери из музыкальной семьи Емана — лишь верхушка айсберга. Есть и много других.

«Все женщины» из поколения Синайского откровения, как утверждает Книга Исход, шли за Мариам «с тимпанами и ликованием». В Первой книге Царств сказано, что «женщины из всех городов Израильских» пели, плясали и били в тимпаны, когда Давид победил Голиафа: «Саул победил тысячи, а Давид — десятки тысяч!» Спросите у царя Саула, что он думал об этом всенародном женском хоре. Ручаемся вам, что пол вокалистов волновал его меньше всего.

А вот древнееврейская грамматика славится своим шовинизмом. Формы мужского рода доминируют, а женские обычно плетутся позади, кряхтя под тяжестью дополнительных суффиксов. Если речь идет о группе, состоящей из одного мужчины и тысячи женщин, то местоимение и глагол во множественном числе, относящиеся к этой группе, будут в мужском роде. Всем известно, что Библия и ее язык глубоко патриархальны. Мы с этим не спорим.

Но почему тот же самый библейский иврит становится почти феминистическим, когда сам того пожелает? В нескольких местах мы сталкиваемся со словосочетанием «певцы и певицы». Вместо того чтобы упрятать этих певиц под всепоглощающую форму мужского рода, вместо того чтобы заглушить женское пение существительным или глаголом в мужском роде — несколько библейских книг (вероятно, написанных в разные периоды) снова и снова употребляют женский род, стоящий рядом с мужским. Откуда такая внезапная чуткость к гендерному вопросу?

Нам кажется, что мы знаем ответ. Оба рода упоминаются тогда, когда нужно что-то подчеркнуть. Возьмем, к примеру, случай со старым Верзеллием. Если вы никогда о нем не слышали, ничего страшного. Это всего лишь восьмидесятилетний старик с большими связями, который засветился в Библии потому, что пожаловался своему другу, царю Давиду — как это порой свойственно старикам, — на возрастные расстройства: мол, он больше не может отличить добро от зла, не чувствует вкуса еды и питья, не слышит голосов певцов и певиц. В этом списке немощей, расположенных в порядке убывания их серьезности, невозможность услышать голоса певиц стала последней каплей. Не верите нам — спросите Давида, который, безусловно, понял рассказ Верзеллия о расстройствах восприятия. Поэтому царь, как говорит нам Вторая книга Царств, скрепя сердце согласился не тащить своего престарелого друга с собой в Иерусалим. Автор библейского текста, возможно, хотел воздать хвалу здравомыслию Давида, в этом-то и заключалась суть данной истории; но для нас кульминационным моментом здесь является женское пение, которое доносится до нашего слуха почти три тысячелетия спустя.

Есть и другой случай, когда упоминаются женщины — когда надо подчеркнуть ощущение всенародности. Оно присутствует в нескольких местах Библии, где мелькают вокалисты обоих полов. Когда евреи возвращались в Землю Израильскую из вавилонского пленения, в числе репатриантов было двести певцов и певиц. Даже талмудические и постталмудические комментаторы, судя по всему, не имели ничего против. «Мужчины и женщины пели по дороге, ибо их восхождение было радостью и прогулкой», — пояснял живший на заре Нового времени комментатор Писания рабби Давид Альтшулер, — хотя, возможно, это его сын Йехиэль-Гилель Альтшулер (их комментарии к Библии, растянувшиеся на два поколения, известны как Мецудот). Проницательное замечание: в древнем Израиле, где доминировали мужчины, самыми радостными торжествами были те, на которых мужчины и женщины ликовали вместе. Чем более смешанный состав, тем веселее.

На протяжении всего своего текста, от Мариам до Ездры, от перехода через Красное море до возвращения из Вавилона, Библия допускает равноправие полов именно в такие моменты всеобщего ликования. Грамматические стены рушатся, когда авторы хотят описать всенародное шествие из плена на свободу. Свобода прорывалась через гендерные и социальные барьеры древних израильтян. Равно как и радость.

Надеемся, что мы ясно изложили свою идею. Остается только поделиться двумя заключительными мыслями на разные темы.

Вот первая из них: патриархальные общества не всегда таковы, какими кажутся. Маскулинные языки таят в себе неожиданные подвохи. Библейские праматери превзошли своих мужей, праотцов, численностью: праматерей на одну больше, и они ничуть не менее знамениты. Иногда если вчитаться, то можно разглядеть, как сквозь основной текст украдкой проступает альтернативная грамматика и альтернативная линия повествования.

А вот вторая мысль: вы заметили, что рабби Давид Альтшулер или, может быть, его сын, называет возвращение в землю обетованную — «прогулкой» (гинюль)? Это существительное в древнееврейском употреблялось довольно редко, пока современный иврит не взял его на

Прежде чем мы перейдем к другим, не столь музыкальным, героиням, давайте ненадолго оторвемся от темы и поговорим о царе Давиде.

Царь Давид был бабником. И не особо утонченным. В пору его юности, после победы над Голиафом, Давида восхваляли и воспевали «женщины из всех городов Израильских». В старости он, возможно, делил постель с великой поэтессой. В промежутке между этим и тем у него было немало жен; безусловно, меньше, чем у его сына Соломона, но Давидовы жены были, пожалуй, поинтереснее.

Тот из авторов, который писатель, в своей книге «И то же море» написал стихи о Давиде с точки зрения молодой женщины из современного Израиля, в главе под названием «Давид глазами Диты»:

Ах, как минул день. Когда мы рассуждали о царе Давиде? Почему

о нем вообще заговорили, помнишь? В субботу вечером <…>

ты мне тогда открыла, что в мужчине

тебя влечет: этакий Шарль Азнавур, Евгений Евтушенко.

Так ты дошла и до царя Давида. Привлекает

тебя голодное его желанье с дурашливостью и лукавством вместе. Еще ты мне с балкона показала замызганный гулящий Тель-Авив. <…>

Однако же Давид, как ты сказала,

в Ерусалиме правил тридцать лет,

в том городе Давида богобоязненном, которого и вида

терпеть не мог, и город не любил его приплясов, выкрутасов

и всех перепихонов. В Тель-Авиве ему бы править больше шло,

болтаться в городе, как генерал запаса, который и родитель безутешный,

и озорник известный, кутила с бабками, король, что пишет музыку и песни,

а иногда дает концерт «Давидовы напевы» в клубе «Цавта», и потом

заходит в паб, чтоб выпить со знакомыми в кругу поклонниц[9].

Талмуд трактует образ жизни царя Давида куда циничнее. В одной пикантной истории Давид отказывается жениться на Ависаге, поскольку у него уже восемнадцать жен, что вполне достаточно для супружеского блаженства. Восемнадцать, между прочим, — символическое число, соответствующее еврейским буквам, из которых состоит слово хай — «живой». Как бы там ни было, согласно этой талмудической притче, упорная Ависага стала насмехаться над Давидом, утверждая, что он просто слишком стар для такого дела. Тогда Давид позвал свою жену Вирсавию и — если верить Раву Иегуде — овладел ей тринадцать раз. Тоже хорошее символическое число из еврейской традиции.

Увы, эта история — типичная для Талмуда — несправедлива к библейским женщинам. Некоторые жены и любовницы Давида, несомненно, были утонченными, волевыми и непокорными, млю чая острую на язык Мелхолу, близкую к совершенству Авигею («весьма умную и красивую лицем») и саму царственную Вирсавию, потомственную победительницу, мать Соломона.

А сейчас давайте остановимся на одном эпизоде из поры зрелости царя Давида. Он повествует о присутствии Бога в разношерстной толпе и о некотором гендерном равенстве.

Когда Давид перенес Ковчег Завета на новое место, в Иерусалим, он был вне себя от радости и «скакал из всей силы пред Господом» полуодетым. Кроме того, он раздал «всему народу, всему множеству Израильтян, как мужчинам, так и женщинам» одинаковые подарки — по три порции разной еды каждому. Но у Давидовой жены Мелхолы, царской дочери, эти пляски вызвали отвращение. «Как отличился сегодня царь Израилев, — саркастически заметила она, — обнажившись сегодня пред глазами рабынь рабов своих, как обнажается какой-нибудь пустой человек!» Возможно, в Мелхоле говорила стыдливость ультраортодоксального Иерусалима, как сказала бы Дита из «И того же моря». А может, она просто была скобкой.

Здесь мы снимаем шляпу перед Мелхолиным мужем. Царь Израиля ответил жене с большим достоинством, и ответ его был очень глубоким. «Пред Господом играть и плясать буду, — сказал Давид жене. — И я еще больше уничижусь, и сделаюсь еще ничтожнее в глазах моих, и пред служанками, о которых ты говоришь, я буду славен». Вот вам и классовые различия, вот вам и великосветские манеры в древнем граде Давидовом. Автор этой истории заканчивает повествование — довольно-таки жестоко — тем, что Мелхола до самой смерти оставалась бесплодной. Подразумевается, что Бог тоже не одобрил ее высокомерных замечаний.

Но в глаза бросается вот что: готовность Давида стать ничтожным, склонность к самоуничижению перед Богом и — еще более смелый шаг — перед миром и его женой (здесь мы имеем в виду жену мира и, что еще хуже, жену Давида). Много веков спустя такое состояние души станет оплотом еврейской веры и юмора. Рыжий царь, который, возможно, жил в начале первого тысячелетия до н. э., во многом — очень еврейский персонаж. И очень по-человечески близкий нам: полный слабостей и страстей, надменности и самоуничижения.

В этой книге мы используем сокращение «до н. э.» — «до нашей эры». Но, говоря о Давиде, можно сказать и что он жил «до Рождества Христова», ведь Давид предшествовал Рождеству в биологическом смысле: согласно Евангелиям от Матфея и Луки, он — биологический предок Иисуса Христа. Возможно, Иисус унаследовал от дедушки Давида смирение и чувство близости к Богу, но уж точно не его чувственность и царственную гордость. Однако оба они пользовались несомненным успехом у женщин.

Что мы можем сказать о намерении Давида «быть славным пред служанками»? Он никоим образом не был феминистом. Не был он и борцом за социальное равенство. Заключительная фраза его речи так эффектна именно потому, что служанки не были ровней даже слугам-мужчинам, не говоря уже о царях. Кроме того, в тексте подчеркивается, что одинаковые порции еды были розданы в подарок всем его подданным, как мужчинам, так и женщинам, — возможно, это говорит об исключительности данного случая. Обычно сильные получали больше, чем слабые, а мужчины — больше, чем женщины.

Даже чудесные библейские социальные законы основаны не на равенстве. Бедная вдова — всегда женщина, а богач, которому суждено обеспечить ее благополучие — всегда мужчина. Законы Моисеевы редко бывают одинаковы для обоих полов. Возможно, они обеспечивают

В этой истории есть еще один намек на равенство. Каждый раз, когда происходит великое божественное событие, мужчины и женщины участвуют в нем наравне: поют и танцуют, как мы уже видели, или немо замирают в благоговейном ужасе — но все вместе. Когда библейский автор хотел показать, что происходит нечто знаковое, он описывал мужчин и женщин, ликующих (или страдающих) вместе. Для Давида «играть и плясать пред Господом» означало плясать перед мужчинами и женщинами, в тель-авивском стиле. Похоже, присутствие Бога среди древних евреев сильнее всего чувствовалось тогда, когда событие было достаточно важным, чтобы объединить людей вопреки всем барьерам, как социальным, так и половым.

Однако справедливости ради надо заметить, что в Библии, равно как и в послебиблейской еврейской литературе, существует множество случаев, когда женщин вытесняют из общественной жизни, затыкают им рот, отделяют от остальных. Большую часть еврейской традиции можно смело назвать шовинистической по нынешним меркам.

Но мы ищем важные тенденции, а не общественные мнения. Здесь мы выделили две «эстафетные палочки» традиции — Давидову тему всенародного межгендерного единства пред Богом и Ависагину тему решительного женского голоса, — которые необходимы для понимания многих еврейских феноменов, как тогдашних, так и теперешних.

Библия. Не Талмуд, не раввинистическая литература и не какая-либо другая еврейская литература, созданная до XIX века. Именно Библия изобилует сильными, деятельными, громогласными, красноречивыми, яркими, единственными в своем роде женщинами.

Многие из них названы по имени. Конечно, женщин с именем меньше, чем мужчин, но уж те, кого назвали, действуют во множестве сюжетов, причем с огоньком и с апломбом. Некоторые героини активно, порой в одиночку, меняют ход еврейской истории. Неважно, из чего она складывается, из фактов или из мифов, все равно эта история настолько же мужская, насколько и женская, от Книги Бытия до Книги Неемии. Две библейские книги названы в честь женщин, Руфи и Эсфири. Рассказчиком Песни Песней, как мы предполагаем, может быть дама. Женщин, упомянутых в Библии, не бессчетное количество, но требуется немалое время, чтобы их сосчитать, и они безусловно идут в счет.

На ум приходят дочери Иова. Не те три безымянные дочери, что погибли вместе со своими семью братьями в начале этой жуткой нравоучительной притчи, а те, что родились в конце книги, как живые символы Божьего вознаграждения и стремления исправить ситуацию (хотя в глазах современного читателя такое «исправление» и выглядит странно). Рождаются семеро новых сыновей, но имена их остаются неизвестными. Рождаются три дочери, и книга называет их по имени, завершая рассказ: Емима, Кассия и Керенгаппух. Девочкам повезло. Они не только навсегда попали в историю, не только — как утверждает Библия — отличались несравненной красотой, но еще и получили наследство наравне с братьями. «И не было на всей земле таких прекрасных женщин, как дочери Иова, и дал им отец их наследство между братьями их». Итак, счастливый сказочный конец этой суровой поучительной притчи включает в себя признание обществом индивидуальности женщины и предоставление женщинам равных с мужчинами имущественных прав. Вот такой позитИов.

В апокрифической книге «Завещание Иова» всё еще более радужно. Воскресший Иов делит свое имущество между семью сыновьями, а когда девушки начинают жаловаться («Разве мы не твои дети?»), отец отвечает, что для них он припас еще более прекрасное наследство. Он дарит дочерям небесные пояса, пробуждающие в них «новое сердце», и дочери начинают петь «ангельские гимны» и произносить «речи небожителей». Эти подарки, в свою очередь, порождают слова высочайшей пробы. Самые прекрасные строки относятся к старшей, Емиме:

И она заговорила языком ангелов, и вознесла свою песнь Богу, подобно ангельским песням; слова же, что она изрекала, ветер писал на ее платье.

Мы считаем, что это изумительно — путь ветра от слова к слову.

Библейские героини — женщины разного возраста и вида, и физические и душевные черты им присущи самые разные. Не все они принадлежат к дщерям Израиля. Не все они — выдающиеся общественные деятельницы. Многие из них глубоко преданы семейному очагу, некоторые — чрезвычайно деловые особы. Среди них есть и смелые новаторы, и убежденные консерваторы или и то и другое вместе. Почти все библейские женщины в том или ином важном смысле способствуют культурной преемственности. Но зачастую, чтобы поддерживать эту преемственность, им нужно совершать нечто из ряда вон выходящее.

Они не вписываются в греческую типологию — либо богиня, либо смертная героиня. Не вписываются и в типологию средневековую — либо святая, либо блудница. Не вписываются в европейскую — аристократия, буржуазия или низшие классы. Не вписываются в британскую — нижний этаж и верхний этаж (хотя порой их шатры не менее изысканны, чем английские особняки). Библейские женщины настолько разномастны, что, по сути, их толпа — это все человечество в миниатюре.

Вот наш парад сильных женщин. Учтите, мы довольно многих пропустили. Мы не называем здесь всех дам еврейской Библии, только нескольких из числа самых интересных новаторов и революционерок.

Ева, Мать Всего Сущего. Она присутствовала у самых истоков, но ее собственное возникновение не вполне ясно. Бог создает ее, безымянную и равную своему товарищу, в первой главе Книги Бытия, где Творец одновременно вдыхает жизнь как в мужчину-адама, так и в женщину-адама. Если не верите, перечитайте стих 27. Но затем начинается вторая глава, и Бог создает Женщину заново, на сей раз — из ребра Адама, лишь теперь ставшего мужчиной. В третьей главе, после древа и змия, Адам дает ей имя Ева. Как раз тогда, когда пара одевается, собираясь покинуть райский сад. Можно сделать вывод, что здесь трудился не один, а несколько библейских авторов, которые пропагандировали разные взгляды на равновесие между мужчиной и женщиной. Пока в один прекрасный день усталый редактор, должно быть, не решил: оставлю обе истории, и пусть читатель сам выбирает лучшую версию или поясняет несоответствие.

За обнаженной спиной Евы маячит Лилит, демоница, пришедшая в эту историю в талмудическую эпоху — вероятно, ее туда вписал бородатый женоненавистник. Но мы воспользуемся правом на поэтическую вольность и включим Лилит в наш парад библейских женщин. Еврейская Библия никогда не позволяла никакой Лилит монополизировать сексуальность, похитив ее у «правильных» героинь. Как и сама Ева, многие сильные библейские женщины сочетают в себе притягательность, амбициозность и некую живость

Сара, почтенная, властная. Ревекка, милая и услужливая поначалу, а затем почтенная и властная. Лия, нелюбимая, искушенная в сексуальных интригах и властная. Рахиль, любимая, искушенная в сексуальных интригах и властная. Четыре очень разные праматери. Мы не будем на них останавливаться, но, как уже было сказано выше, нам интересно их численное превосходство над праотцами. Дело не только в распространенном в древности многоженстве; эти четыре женщины, вместе взятые, затмевают своих троих святых мужей. Все четыре — по-своему сильные и напористые личности, и каждая из них — целый отдельный мир.

Быть может, чтобы вырастить ребенка, и впрямь нужна целая деревня[10]; так или иначе, чтобы вырастить народ, нужна больше чем одна мать (или больше чем одинтипматери).

За ними следует чудесная компания из Книги Исход. Моисей пришел в этот мир и остался в нем благодаря шести находчивым женщинам. Конечно же Иохаведа — его мать, и Мариам — сестра. А также повитухи Шифра и Фуа; неизвестно, принимали ли они Моисея, но, вероятно, именно они вдохновили его семью своим дерзким неподчинением Фараонову приказ) убивать всех еврейских младенцев мужского пода. Третья пара — дочь Фараона и ее сообразительная служанка. Эта необычная шестерка, с ее материнской и просто человеческой отвагой, умением тщательно планировать и действовать сообща, перехитрила злого правителя и жестокие законы. Вместе они спасли мальчика, которому предстояло стать спасителем целого народа.

Много ли еврейских мужчин заметило за эти долгие тысячелетия, что своим величайшим сыном и лидером наш народ обязан находчивости и мужеству четырех еврейских и двух египетских женщин? И где, собственно, был в это время отец ребенка, Амрам? Выпить ходил?

В ходе библейского повествования нам еще будут попадаться пассивные мужья и отсутствующие отцы. Сам Моисей, хоть и не был чужд страха и желания сбежать, к счастью, жил согласно принципам своих матери и сестры. Но, в отличие от них, он не только спасал, но и отбирал человеческие жизни.

Раз мы заговорили о Шифре и Фуе, надо воздать им должное: они как повитухи являются первыми профессионалами среди женщин, упомянутых в Библии. Они фигурируют в повествовании не как чьи-то дочери или жены. Они просто занимались своим ремеслом, и именно поэтому оказались в роли политических бунтарей — которую весьма лихо исполнили. Приказ убить всех новорожденных еврейских мальчиков они нахально проигнорировали. «Эти еврейки — не то, что египтянки, — непринужденно сообщили Шифра и Фуа кровожадному Фараону, — они сильные и здоровые, и рожают очень быстро, еще до нашего прихода справляются».

Мать Сократа, Фенарета, тоже была повитухой — в Афинах, в пятом веке до н. э. Ее имя означает «та, что извлекает на свет добродетель»; Сократ гордился своей «опытной и строгой» матерью. Но в платоновском изложении роль Фенареты заключается лишь в том, что она помогает родиться метафоре для обозначения ремесла своего сына — философского «повивального искусства», искусства извлекать идеи из людских умов.

Мы движемся дальше по Книге Исход — и перед нами снова предстает Мариам, уже взрослая и харизматичная: предводительница, пророчица, автор и исполнитель песен, воодушевительница двенадцати колен. Но давайте не будем впадать в излишний национализм: вот шествуют великие нееврейские женщины, оставляя на глади еврейской истории глубокие следы ногтей. Агарь, жена Потифара, Сепфора (в ее случае следы остались на крайней плоти), Раав, Иаиль, Иезавель и — вошедшая в историю куда более мирно — Руфь. К некоторым из них мы еще вернемся. Была еще царица Савская, но она проносится через Первую книгу Царств подобно залетному ветру или пиар-агенту.

В историю попали две женщины-правительницы, наделенные всей полнотой верховной власти: пророчица Девора и царица Гофолия, нечестивая узурпаторша (а может, законная владычица? Кто знает). В обоих сюжетах присутствует и вторая женщина: либо союзница главной героини, либо мстительница. Девора победила в войне против ханаанеев, но полководец отступающего вражеского войска был убит другой женщиной, Иаилью из племени кенеев. Хотя в тексте Иаиль значится как «жена Хевера», она правит бал сама. Приняв политическое решение стать на сторону победителей-израильтян, она безжалостно убивает своего гостя, невезучего беглеца Сисеру. Итак, Иаиль была одновременно стратегом и бойцом, подобно самой Деворе. Бедняга Хевер, наверно, в это время сидел в баре.

Злая Гофолия умудрилась «истребить все царское племя», кроме малютки Иоаса, спасенного и спрятанного царевной Иосавеф. Немного напоминает историю Моисея, равно как и многие хроники королевских семейств в разных культурах. Однако подобные истории о том, как женщина перехитрила женщину, относительно редки. Из них видно, насколько широк был спектр людских характеров в среде библейских героинь.

Особый интерес для нас представляют три женщины: Мариам, Девора и Анна — потому что они умели работать со словом, высказывали свои идеи и меняли ход истории, в частности посредством вербальных актов. Все они по-матерински опекали кого-то: сына, брата или целый народ. Все три пели великие хвалебные песни Всевышнему, но каждая из них внесла свой личный человеческий вклад в подвиг, воспеваемый в гимне. Мариам пела, когда евреи перешли через Чермное море, Девора — после победы над войском Сисеры, Анна — после своей личной победы над бесплодием. Порой мы ассоциируем этих певиц главным образом с их гимнами, забывая, что сначала каждая из них была главным действующим лицом в событиях, которые она впоследствии воспела.

Рождение и воспитание детей всегда были главной заботой, чтобы не сказать навязчивой идеей, евреек всех времен, начиная от праматери Сары и до современной деловой женщины. Возьмем Фамарь из Книги Бытия — вот уж поистине смелая предпринимательница в сфере продолжения рода. Фамарь была бездетной вдовой двоих хилых мужей, женившихся на ней по очереди, согласно еврейскому закону о продолжении рода. Ее свекр, прославленный Иуда, по понятным причинам решил не женить своего третьего и последнего сына на Фамари. Решив заявить о своем праве на потомство, она оделась уличной проституткой и села ждать на дороге в Фамну; когда появился Иуда, она соблазнила его, оставаясь инкогнито, и забеременела. Всё — по уважительной и законной причине, с библейской точки зрения. Дело увенчалось полным успехом, блистательной победой. Фамарь вдохнула новую жизнь в еврейский род, стала матерью целого колена (да что там — целого Иудейского царства), включая будущего царя Давида. И, если хотите, Иисуса Христа в придачу.

Кроме того, Фамарь отважна. Когда обнаружилась ее беременность, она предстала перед судом за предполагаемый блуд, но была слишком почтительной (что восхищенно отметили

Поразительный поворот уже и без того невероятной истории. Объясняя, кто она такая и кто ее ребенок, эта женщина держала в руках символы власти и будущее величайшего из колен Израилевых. «Она правее меня!» — воскликнул потрясенный Иуда. И сам Бог, вероятно, улыбнулся — судя по тому, что в результате хитроумного биологического проекта Фамари на свет появилась пара живчиков-близнецов мужского пола.

Фамарь — типичная носительница еврейского умения выживать и продолжать род вопреки обстоятельствам. Но более важный урок, как нам кажется, заключается не в идее непрерывности рода, а в законе, повествовании и великой цепи человеческой памяти. В печати, перевязи и трости, удостоверяющих личность. В живучести культуры.

Многие решительные и сознательные матери из Библии, а также из дальнейшей еврейской истории ставили себе целью не только обеспечивать ребенку пропитание, но и давать ему духовную пищу: снова и снова рассказывать древнюю историю, снова и снова учить его древним заповедям, желательно за тарелкой настоящей еды. Моральные императивы и идеи оправдывают биологическое существование и придают ему смысл. В Библии много типов женщин, связанных с материнством: те, что борются за право стать матерью, как Сара, Фамарь и Анна; повитухи, Шифра и Фуа; сестры, особенно Мариам. Даже правительница-пророчица Девора, возможно бездетная, использовала материнство как метафору правления. «Не стало обитателей в селениях у Израиля, — пела она (или, в другом толковании, „не стало вождей во Израиле“), — доколе не восстала я, Девора, доколе не восстала я, мать во Израиле». Примечательно также, что эта великолепная правительница, оратор и воительница, возможно, получила свое имя в честь другой Деворы (в Библии их только две) — кормилицы праматери Ревекки.

Сравните этих дам с великими героинями из греческой мифологии и драматургии: богини зачастую являются девственницами, как Афина и Артемида; они редко рождают на свет людей и редко ведут себя по-матерински. Многие из них — убийцы. Что касается трагических героинь, причиной их трагедии становится потеря или смерть детей или даже их убийство. Антигона, Клитемнестра и Медея выбрали смерть. Древнеизраильские и еврейские героини, напротив, на протяжении веков почти всегда выбирали жизнь. Порой у них получалось плохо, но не в духе античных трагедий. Их героизм почти неизменно связан с выживанием, спасением, преодолением опасности и рождением детей.

Одно из кошмарных исключений — женщина из эпохи Хасмонеев, в некоторых источниках именуемая Анной, которая позволила отряду Антиоха убить семерых ее сыновей, включая самого младшего и нежного, лишь бы не кланяться греческому идолу, а потом бросилась с крыши — или, как утверждают другие источники, в огонь. Этот печальный рассказ конечно же не единственная история о мученической смерти в еврейской литературе, но он необычен своим радикальным испытанием материнских чувств. Эта женщина ближе к Медее или леди Макбет, чем к большинству еврейских матерей, в том числе и мамаш сурового древнего библейского типа. Большинство женщин, безусловно, предпочли бы, чтобы их дети выжили и потом смогли рассказывать народу истории, а не умерли, оставшись в истории народа. Ибо если принцип еврейской преемственности — «жить, чтобы рассказывать», то жизнь ребенка важна не только из-за безусловной ценности самой жизни, но также потому, что сам ребенок есть драгоценная новая глава книги.

Что же касается насильственного обращения в другую веру, это действительно трагедия, ведь потомки обращенныхне помнят. Он или она, возможно, выживут, но не передадут повествование другим. Могла лимать-converso, жившая в Испании после 1492 года, осмелиться на исходе дня шепнуть своим крещеным детям несколько слов из древнего еврейского благословения перед трапезой, «у нотен лехем ле-холь басар», слабо надеясь, что те передадут ее слова дальше?

Ее сестра, оставшаяся иудейкой, изгнанная в Прованс или Марокко, хранила верность священным словам. Видя, как из-за обращения в другую религию или истребления целых общин непоправимо обрываются бесчисленные цепочки памяти, те, кто остались евреями, еще больше укреплялись в своей решимости соблюдать древнюю заповедь: «плодитесь и размножайтесь». Слова Бога, сказанные Аврааму, стали двигателем преемственности, двигателем удвоенной силы, поскольку они приказывают жить и самой памяти, и тем, кто будет помнить.

Кто же была первая «еврейская мама»,идише маме, в истории народа?

Осторожно, это каверзный вопрос. Еврейская мама в том виде, в котором мы знаем ее сегодня, — вообще не библейский типаж. Или, во всяком случае, она действует более мягко, чем библейские матери. Сепфора с явным пылом неофита своими руками сделала сыну обрезание с помощью каменного ножа; некоторые более современные еврейские мамы добиваются не менее сильного эффекта с помощью слов. О стереотипеидише мамемного написано, начиная с ее мучительного комплекса вины до тенденции душить ребенка чрезмерной любовью. Да, мы знаем: некоторые литературные произведения и анекдоты на эту тему — очень злые, а некоторые (и эта группа во многом пересекается с первой) — очень смешные. Или ужасно грустные.

Если бы надо было выбрать показательный текст, мы бы остановились на еврейском трубадуре Ицике Мангере, который ласково говорит матери, что, заставив сына слишком тепло одеться, она лишила его возможности расправить крылья и полететь. Послушайте, как это звучит на идише.

Зог их цу дер маме: «Хер,

золст мих нор нит Штерн,

Вел их, маме, эйнс ун цвей,

балд а фойгл верн».

<…>

Вейнт ди маме: «Ицик кройн,

Нем, ум готес вилн,

Нем хоч мит а шаликл,

золст зих ништ фаркилн.

<…>

Ун дос винтер-лайбл нем,

ту эс он, ду шойте,

Ойб ду вилст ништ зайн кейн гаст

цвишн але тойте».

Х’хейб ди флигл-с’из мир швер,

цу фил, цу фил захн

хот ди маме онгетон

дем фейгеле, дем швахн.

В переводе текст теряет долю нежности, но все же:

Говорю я:

«Не рыдай,

Плакать не годится.

Хоть рыдай, хоть не рыдай,

Раз-два-три, я — птица!»

<…>

Плачет мама: «Ицик мой,

Хорошо, ты — птица,

Только шарфик намотай,

Чтоб не простудиться.

<…>

И бельишко пододень —

Маму не жалеешь! —

Без него ты, дурачок,

Вовсе околеешь!»

Стал

Поджимаю ножки:

Птичке не дают взлететь

Мамины одежки[11].

Типы еврейских родительниц, натягивающих на своих чад бесконечные «мамины одежки», невероятно разнообразны, даже в пределах одного и того же стереотипа. На одном конце этого диапазона находится бедная благочестивая вдова из знаменитого стихотворения Бялика «Моя мать, блаженной памяти» (1931):

Набожной мама была, праведницей беспорочной,

Да осенит ее небо…

Вечер субботний настал, а в доме у нищей вдовицы

Нет ни свечей и ни хлеба.

Чудо: два гроша нашла! Что купить — хлеб или свечи?

Нет труднее заботы.

Сбегала в лавку, вернулась, а в ручечке тонкой —

Две свечи для Субботы[12].

Затем, зажигая свечи на пустом, но застеленном белой скатертью столе, она размышляет о своей бедности и горе — и проливает одну слезинку, которая гасит свечу. С горечью упрекнув Господа за эту неприятность («О мой Бог, Ты отверг приношенье рабы Твоей бедной?»), она проливает волшебную слезинку, которая вновь зажигает пламя.

На другом конце диапазона — бесцеремонная мамаша Элви Зингера из фильма Вуди Аллена «Энни Холл» (1977):

Девятилетний Элви. Вселенная расширяется!

Доктор. Вселенная расширяется?

Элви. Ну, Вселенная — это все, и если она расширяется, то когда-нибудь она треснет и наступит конец всему!

Мать Элви. А тебе-то что? (Доктору.) Он перестал делать домашнюю работу!

Элви. А какой смысл?

Мать Элви. При чем тут Вселенная? Ты в Бруклине! Бруклин не расширяется!

Хотите верьте, хотите нет, но у благочестивой матери из стихотворения Бялика и вульгарной миссис Зингер из фильма Аллена есть кое-что общее. Они обе не постесняются обвинить Всевышнего, если есть за что; обе настоят на том, чтобы их сыновья сделали домашнюю работу, независимо от поведения Вселенной. Эти общие черты принципиально важны для нашей истории.

Бяликовская набожная зажигательница свечей, кстати говоря, — не его собственная мать. Подзаголовок поэмы гласит: «Из бесед цадика из Виледника». Это Исроэл-Дов-Бер, украинский хасидский цадик и автор раввинистических сочинений, живший в начале девятнадцатого века. Его мать была вдовоймеламеда, учителя начальной религиозной школы. Неужели вы думаете, что она бы не стала заставлять своего мальчика сделать домашнюю работу, точно так же, как киномамаша Вуди Аллена с ее менее изящными манерами? Кстати, в некотором смысле благочестивая вдова была-таки предком Бялика: ее сын, цадик из Виледника, был отчимом бабушки Бялика, выросшей в его доме.

Другие еврейские матери, которые и сами были весьма начитаны, являли своим детям образчик эрудиции, тем самым побуждая детей превзойти этот образец. Мы уже встречали Гликель из Гаммельна с ее незаурядным еврейским женским образованием, которое чувствуется по языку ее обширной переписки с детьми. Исаака Башевиса Зингера (насколько нам известно, они с Элви не родственники) сформировала разношерстная библиотека его матери Башевы — не в меньшей степени, а может, и в большей, чем тома раввинистических сочинений из библиотеки его отца. Возлюбленная мать Марселя Пруста — любительница книг Жанна-Клеманс Вейль — родилась в семье образованных эльзасских евреев. Если вы посмотрите на многовековой ряд еврейских мам писателей и философов, то, возможно, начнут проступать некие общие тенденции: бывало и так, что их любовь к чтению относилась только к религиозным текстам, но зачастую они были более светскими, практичными, более сведущими в нееврейской литературе или народных сказках, чем их мужья. Мать Агнона читала сыну рассказы немецких писателей. Причудливый, мрачный и завораживающий украинский фольклор достался от Фани Клаузнер ее сыну, одному из авторов этой книги.

Но давайте вернемся к нашим библейским кандидаткам на звание первойидише маме. У нас две финалистки. Первая — Анна, жена Елканы, мать Самуила (и других). Вторая — Вирсавия, вдова Урии, жена Давида, мать Соломона (и других).

И Анна, и Вирсавия свернули бы горы ради любимых сыновей, мужья же их заботили меньше (в случае Вирсавии с первым мужем вышло особенно некрасиво). Материнская забота Вирсавии носила тот же прагматичный, напористый характер, что и у нашей современницы миссис Зингер. Анна горячо молилась, прося Бога даровать ей ребенка и обещала отдать его в услужение Богу. И родила.

Похоже, обе женщины могут претендовать на первое место. Одна устроила сына священнослужителем, другая ловко сделала сына царем. Возможно, эти профессии — библейские эквиваленты нынешних «врача» и «юриста». Но мы должны все-таки объявить победительницу, и это — Анна.

Когда же вскормила его, пошла с ним в Силом, [взяв] три тельца и одну ефу муки и мех вина, и пришла в дом Господа в Силом; отрок же был еще дитя… (1 Цар. 1:24).

Вот она, праматерь всех еврейских мам, когда-либо отводивших своих свежеподстриженных трехлетних сыновей вхедер, еврейскую школу. Так было повсюду, от Йемена до Литвы: покорми ребенка и отправь его учить алфавит. А еще лучше — научи его азам дома, если можешь. Женщины, учившие своих малышей читать еврейские буквы, сидя за кухонным столом, — вот залог женской грамотности в давние времена.

Библия мягко подчеркивает — на свой сдержанный, лаконичный манер, почти по-отцовски, — что Самуил тогда был совсем маленьким. Как когда-то Иохаведа и Мариам, Анна подсластила себе горечь жертвоприношения тем, что издали наблюдала, как растет ее ребенок. В отличие от семьи Моисея, она могла даже навещать и баловать его:

Отрок же Самуил служил пред Господом, надевая льняной ефод. Верхнюю одежду малую делала ему мать его и приносила ему ежегодно, когда приходила с мужем своим для принесения положенной жертвы (1 Цар. 2:18–19).

То есть она каждый год шила ему новую маленькую курточку, точно по размеру, и библейский автор оценил очарование этого миниатюрного детского храмового одеяния. Анна, а не Вирсавия стала первым воплощением двух сторон еврейского материнства: великой нежности и принципа посылать ребенка учиться в раннем возрасте. С болью в сердце стоит она у входа в храм или школьной калитки, но решительным шагом возвращается домой, чтобы приступить к шитью маленькой курточки на следующий год.

Кроме того, здесь берет свое начало великая еврейская пара — хлеб и буквы. В случае с Анной тема еды началась еще раньше, когда ее бесплодие вызвало потерю аппетита, к вящему отчаянию любящего мужа. Когда настало время исполнить обещание, данное Богу (или, если хотите, Илию-священнику) и привести сына в Силом, она вдобавок взяла с собой мясо, муку и вино. Бесчисленные матери приносили в школу что-то вкусное для

Мы считаем, что это очень мудро.

Путь Самуила, в отличие от пути Соломона, — это дорога, которой на протяжении столетий следовало множество еврейских мужчин: от материнской груди — прямиком в класс при синагоге, где их ждали лакомый миндаль и изюм, алеф и бет. А путь Анны отмечен той душераздирающей двойственностью, которая ожидала стольких будущих еврейских родителей: мой ребенок — не только мой, он принадлежит Богу, а даже если не Богу, то, во всяком случае, учебе, и я должна отдать его, в глубоком и абсолютном смысле слова, в раннем, нежном возрасте.

Вот она стоит и машет рукой, а потом повернется и побредет домой, на гору Ефремову. Одна-одинешенька. Хотя, к счастью, впоследствии у нее с Елканой родились и другие дети.

Шли века, и вот уже многие матери, которые отводят сыновей в школу и идут домой, и сами немного умеют читать. Но даже Анна, как вы увидите, если внимательно прочтете первую главу Первой книги Царств, умела обращаться со словом. Возможно, Анна была неграмотной — об этом книга умалчивает, — но зато именно она подарила нам знаменитую фразу «о сем дитяти молилась я». И ей же принадлежит элегантная игра слов в стихах 27 и 28, где Анна противопоставляет древнееврейские глаголы, означающие «просить» и «отдавать». Извините, это непереводимо.

Во второй главе Первой книги Царств она произносит чудесную хвалу Богу, написанную изысканным поэтическим слогом. Опять же, мы не можем с уверенностью сказать, существовала ли Анна и кто в действительности был автором слов «возрадовалось сердце мое в Господе». Но мы очарованы книжной культурой, которая приписывает это блистательное, тонкое поэтическое произведение скромной женщине. Даже если древний Израиль на самом деле и не был демократичен в плане литературы, его собственные тексты зачастую показывают его именно таковым. Хвалебная песнь, предположительно сочиненная Анной, в сущности, повествует о человеческом равенстве перед Богом, особенно в сфере устного слова: «Не умножайте речей надменных; дерзкие слова да не исходят из уст ваших… Стопы святых Своих Он блюдет, а беззаконные во тьме исчезают; ибо не силою крепок человек». Однако некоторые женщины, подобно Анне, крепки силою слова.

Елкана, отец Самуила, был лучшим мужем во всей Библии. Возможно, чуть-чуть самодовольным, как это бывает свойственно мужьям, — но именно ему мы обязаны одним из самых нежных моментов в древней литературе. «Что ты плачешь, — говорит он, — и почему не ешь, и отчего скорбит сердце твое? Не лучше ли я для тебя десяти сыновей?»

Нет, милый, не лучше. Анна ничего ему не сказала, во всяком случае, никакой ответ в библейском тексте не значится. Но она послушно поела и отправилась в храм помолиться (как оказалось, успешно) о ребенке.

Нам бы хотелось, чтобы на каждой еврейской свадьбе — религиозной ли, светской, смешанной — упоминались слова Елканы, обращенные к его жене. По крайней мере, первая часть его фразы. Он был из тех мужей, которые видят, что происходит: лицо жены, ее отсутствие аппетита, ее печаль. Тот из авторов книги, которая историк, уверена: муж также заметил, во что жена одета.

Надо признать, что Елкана, очевидно, не обращал внимания на домашние ссоры между женами (его вторая супруга, Феннана, насмехалась над бездетностью Анны, а та отчаянно завидовала Феннане, несмотря на свой статус любимой жены). И если уж на то пошло, он не видел, какую боль причиняет Феннане то, что он оказывает явное предпочтение Анне. Как мы уже сказали, Елкана был хорошим мужем — но не идеальным.

Он позволил Анне сдержать клятву и самой распорядиться судьбой маленького Самуила. Подобно Амраму, Елкана — вечно отсутствующий отец, насколько это можно увидеть из текста. Библейские истории обычно скупы на подробности: они рассказывают лишь о том, что считают важным. Анна как раз была важной фигурой для Самуила в его детские годы, так же как Иохаведа и Мариам сыграли ключевую роль в спасении младенца Моисея. Они, а не отец.

И все же библейский автор счел три вопроса Елканы достаточно важными, чтобы записать их. Видимо, его любовь почему-то имела значение для Библии.

В Книге книг есть и другие нежные моменты. Ноеминь, потеряв двоих сыновей, велит своим невесткам, моавитянкам, возвращаться в родительский дом, для их же блага. Все трое обнимаются и плачут, но в Землю Израильскую с Ноеминью отправляется только Руфь: «Куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой Бог — моим Богом; и где ты умрешь, там и я умру и погребена буду». Эта Руфь, чья история немного напоминает историю Фамари, вышла замуж за потомка Фамари, дальнего родственника ее покойного первого мужа — и таким образом исполнила установленное законом обязательство продолжать род. В Книге Руфи нам нравятся личные привязанности: между моавитянкой и израильтянкой, старой и молодой, молодой и старым, женщиной и женщиной, женщиной и мужчиной. Этот текст — не только о сохранении рода. А может, и вовсе не о сохранении рода, а просто о человечности, о возвращении к жизни после несчастья и о новой надежде.

Всякий раз, когда одна из авторов книги — историк — попадает в берлинский квартал Моабит, ей вспоминается Руфь. Этот район несет в себе множество других исторических ассоциаций, в том числе очень мрачных, но Руфь стоит на своем.

Возможно, Анна стала основоположницей интеллектуального воспитания детей, но она не единственная его сторонница среди библейских родителей. Добродетельная жена, «эшет хаиль», которую славит последняя глава Книги притчей Соломоновых, — это верная супруга, заботливая мать, ремесленница, купчиха, менеджер, агент по недвижимости, земледелица, благотворительница, швея, гордость всех мужчин в семье, столп веры и вообще чрезвычайно успешная женщина с хорошим вкусом. Но для нас интереснее то, что эта до невозможности идеальная дама «уста свои открывает с мудростью, и кроткое наставление на языке ее». Кроме того, она дает «урочное служанкам своим», но в оригинале сказано «хок ле-нааротейя», «לנערתיה חק» то есть «…закон девушкам своим»; служанкам или дочерям? Идет ли речь об образовании или только о дисциплине? Трудно сказать. И наконец, наша великолепнаяэшет хаильеще и ведет закулисную политическую деятельность. «Муж ее известен у ворот, когда сидит со старейшинами земли». Его

Во тьме мелькают и другие женщины, упомянутые мимоходом, полузабытые; их слова утеряны или стерты. Но авторы Библии все же позволяют им на минутку выглянуть из-за занавеса. Быть может, Олдама-пророчица заслуживает отдельной книги в Писании, однако все, что от нее осталось, — это одно страшное пророчество, которое повторяется в двух библейских книгах. Но мы хотя бы знаем ее имя, имя ее мужа и его родословную, а также то, что Олдама жила в Иерусалиме.

Другие остаются безымянными, и все же они сыграли серьезные роли в важных историях. Кто такая «умная женщина» из Фекои, которая спасла жизнь Авессалому, рассказав его отцу Давиду мудрую притчу? Кто такая колдунья из Аэндора, которая, сама того не зная, помогла царю Саулу — сначала дерзко упрекнув его за преследование волшебников, вызвала дух Самуила, перепугала царя до полусмерти, а затем, что весьма характерно, приготовила ему вкусный обед?

И кто такая «богатая женщина» из Сонама, которая зазвала пророка Елисея поесть хлеба? Она уговорила мужа устроить гостевую комнату для пророка, сама тщательно продумала обстановку комнаты. Как вы уже знаете, библейские женщины совмещают материнскую нежность с щепоткой прагматизма и житейской мудрости. Когда Елисей спросил ее, не нужно ли похлопотать за нее — у него были знакомства среди высокопоставленных лиц, — та скромно ответила: «Нет, среди своего народа я живу». Ее ответ стал расхожей фразой в современном иврите; так говорят, когда хотят подчеркнуть чью-то политическую и социальную хитрость. Елисей, преисполненный благодарности, не поленился разузнать, что его благодетельница бездетна, пообещал ей ребенка и исполнил обещание. Когда ее сын родился, заболел и умер, Елисей воскресил его. Ни больше ни меньше.

Так совпало, что наша Ависага, Давидова платоническая соседка по постели, возможно — легендарная возлюбленная Соломона, а возможно даже — и тайный автор Песни Песней, тоже была уроженкой Сонама, сунамитянкой. Какое отношение она имеет к «богатой женщине»? Какое отношение умница из Фекои имеет к пророку Амосу из того же самого города? И сколько еще замечательных еврейских женщин попали не на страницы Библии, а в ее мусорную корзину?

Как когда-то писал Бертольт Брехт, по другому, но сравнимому с нашим поводу, — «как много книг, как много вопросов!».

Сейчас последуют три важных предупреждения.

Во-первых: мы никоим образом не пытаемся утверждать, будто в других древних обществах и культурах не было сильных, решительных, отважных, мудрых, открыто высказывающихся женщин. В литературах Древнего Египта и Месопотамии фигурируют мощные женские образы. В Древней Греции и Риме были женщины-литераторы и женщины-философы, а также исторические и вымышленные героини. И сам факт, что среди ключевых библейских женских персонажей, как мы уже подчеркивали, есть нееврейки, доказывает то, что мадианитянки и моавитянки, ханаанитянки и кенеянки, филистимлянки и дочери Фараона вершили древнееврейскую историю так же успешно, как и их еврейские коллеги.

Но если активная и амбициозная ближневосточная дама хотела оставить о себе память, то ей, безусловно, стоило засветиться в библейском рассказе. Идея нашей книги не в том, что евреи были чем-либо лучше других, а в том, что у евреев были особые отношения со словами. Слова становились текстами. Изданное становилось вековечным.

Мы никогда не узнаем, сколько мудрых женщин высказало мудрые мысли в каждой из культур мира. Но если кому-то из них случалось произнести «о сем дитяти молилась я», или «среди своего народа я живу», или «твой Бог будет моим Богом», у нее было больше возможностей прославиться в веках, если свою фразу она говорила в библейские уши. Кроме того, женщина, отправляющая сына служить в Дом Господень или преподающая служанкам закон, имела чуть больше шансов войти в историю. Женщины, которые поддерживали жизнь народных преданий, рассказывали и пели их потомкам, тоже становились частью истории.

Второе предупреждение касается «историчности» всех названных здесь персонажей. Мы прекрасно знаем: возможно, что каждый упомянутый нами герой — выдумка от начала до конца, плод чьего-то воображения, возникший где-то между 1000 и 500 годом до н. э. Мы не предполагаем, что Сара, Мариам или Олдама существовали в действительности. Носуществовали авторы и их язык. Кто послужил вдохновением для библейских историй? Откуда взялись все эти герои и героини, сюжеты и фабулы, диалоги и речевые обороты? Из жизни, вот откуда. Из текстовых родословных.

Археолог может беспокоиться о том, что библейские описания — это «выдумка», но мы работаем в другой сфере. «Выдумка» нас не пугает. Как читатели мы знаем, что в ней содержится правда. Как светские евреи мы не заинтересованы в том, чтобы Моисей или Мариам непременно были реальными людьми. Мы можем сказать, что они жили в обществе, вполне привычном к образу сильной, решительной матери. Цивилизация, способная создать Библию, явно была богата Сарами, Деборами и Олдамами. Эти конкретные личности, быть может, столь же мифичны, сколь и древнегреческие богини (и что с того?), но в их словах заключен реальный, осязаемый человеческий опыт.

Наше третье предупреждение будет простым и грубоватым. Библия — отнюдь не демократичный работодатель, предоставляющий всем сотрудникам равные возможности. Обычно библейские женщины не имели своей собственности и не могли наследовать (за некоторыми примечательными исключениями). Многоженство было распространенным явлением, многомужество — неслыханным делом (если не считать Мелхолы; кому интересно, можете почитать о ней). Супружеская измена каралась смертью, развод мог инициировать только супруг, если ему вдруг захочется, а отцы продавали юных дочерей в рабство. «И нашел я, что горче смерти женщина, — пишет изысканный Экклезиаст. — Мужчину одного из тысячи я нашел, а женщину между всеми ими не нашел».

Мы не понимаем, как чувственную Песнь Песней, глубокомысленную Книгу Притчей (с ее «добродетельной женой») и горькую книгу Экклезиаста с ее невероятным поэтическим слогом можно приписывать одному и тому же автору — Соломону. Не исключено, что разные книги он писал под влиянием разных жен. Или же их написали другие люди — быть может, даже одна-две жены.

Что случилось с активными женщинами в эпоху Второго Храма, Мишны и Талмуда?

Может быть, история жены рабби Акивы поможет ответить на этот вопрос. Согласно одному источнику, звали ее Рахелью, другие же источники имени не называют. Она была дочерью богача, он — простым и уже немолодым пастухом. Она заметила его «блестящий ум и скромность» и спросила: «Если я выйду за тебя замуж, ты пойдешь в Дом Учения?» Акива ответил: «Да». Они поженились, ее отец немедленно отрекся от дочери, и Акива отправился учиться. Он стал одним из величайших еврейских мудрецов. В некоторых версиях этой истории говорится, что он на много

В этой истории — собранной по разным источникам, включая Вавилонский Талмуд — есть своя красота. В ней жена Акивы предстает этакой еврейской мамой, посылающей мужа в школу сразу после свадьбы, когда их брак еще сам пребывает в младенческом возрасте. Но дальше рассказ становится очень небиблейским: жена, жертва отца и мужа, брошена и забыта, и лишь в конце, в качестве хеппи-энда, получает компенсацию — украшение. Акиву окружают надменные ученые мужи, которые сторонятся его жены из-за ее пола. Несмотря на красивые слова рабби Акивы, ворота дома учения захлопываются у нее перед носом.

«Не следует много говорить с женщинами, — сказали мудрецы, — женщины легкомысленны». «Тот, кто обучает свою дочь Торе, — сказал рабби Элиезер, — обучает ее вздору». «Лучше сжечь Тору, — сказал рабби Эльазар, — чем давать ее женщинам». Иосиф Флавий в своем трактате «Против Апиона» пишет: «Жена, говорит закон, во всем хуже, чем муж». Мы не знаем ни одного места в Торе, где сказано подобное. Не исключено, однако, что Иосиф располагал другой версией текста. «Именно потому она должна подчиняться, но не с тем, чтобы муж превозносился над ней, а чтобы она направлялась им, ибо Бог дал власть мужчине».

И так далее.

Существуют и другие мнения — знаток Мишны бен Азай сказал, что каждый должен обучать свою дочь Торе. Другой мудрец утверждал, что «Бог дал женщинам больше разумения, чем мужчинам». Но основное направление талмудической гендерной политики совершенно однозначно. Оно по сей день влияет на ультраортодоксальный иудаизм. Даже сейчас, когда мы пишем эти строки, оно продолжает оказывать сильное воздействие на израильскую и еврейскую общественную жизнь.

Что же случилось?

Большинство исследователей Мишны и Талмуда работали, вели активный образ жизни; но чтобы посвятить себя учебе — новой устной Торе, по определению разговорной, — они заперлись в Синедрионе, домах учения и синагогах, в книжном мире, куда не было доступа женщинам. В отличие от них, библейские мужчины и женщины обитали в гуще истории: живой, земной, кровавой истории. Таким образом, в Библии женщины принимали бурное участие, но от Талмуда их держали на расстоянии.

Давайте рассмотрим другой исторический пример. Вспомните Европу девятнадцатого века, ее обновленный подход к науке. Женщины заправляли салонами, на равных беседовали с величайшими философами и писателями. Но когда очаг интеллектуальной активности переместился в лекционные залы Парижа, Оксфорда и Берлина, эти восхитительные музы остались томиться в своих георгианских, викторианских или бидермейеровских гостиных, пока — почти столетие спустя — университеты не начали принимать их.

В эпоху Второго Храма и Мишны, примерно между шестым веком до н. э. и вторым веком н. э., евреев уже называли евреями, их священные тексты стали каноном, и к тому времени уже успела развиться великая ученая традиция: сначала устная, потом письменная. В 70 году н. э., когда римляне разрушили Храм, культура синагог уже процветала. И после финального, обреченного на неудачу восстания 135 года н. э. диаспоры, уже существовавшие на тот момент, смогли постепенно заменить Израиль. Еврейский мир того периода — это мужской мир: он лишен политической независимости и родины, но полон учености, и опорой ему служит солидная полка с манускриптами.

Женщины разделили судьбу мужчин, но они уже не могли участвовать в формировании еврейской научной мысли, дергать за ниточки в политике, петь перед всем народом. Их слова теперь почти никогда не записывались. Учение стало уделом мужчин. Иерусалимский Талмуд заявляет об этом громко и ясно; и разве во Второзаконии не сказано «…и внушай их детям твоим», то есть сыновьям? Неважно, что стоящее в оригинале древнееврейское слово может означать и «сыновья», и «дети», — главное, что здесь использована мужская форма слова (множественное число, которое может означать как нескольких людей мужского пола, так и смешанную женско-мужскую компанию). Талмудисты не хотели углубляться в дебри альтернативной грамматики. Твоим сыновьям, настаивает рабби Шимон, а не дочерям.

Женщине, чтобы попасть в Талмуд, надо было быть или очень везучей, или очень талантливой. Разумеется, там часто встречаются дискуссии о библейских героинях и многочисленные юридические тонкости касаемо женщин, особенно в трактатах, посвященных им. Но чтобы талмудисты говорили о своих современницах — нет, это уже совсем другое дело. Такие упоминания можно перечесть по пальцам.

В нашей переписи талмудического женского населения — надеемся, что мы никого не пропустили, — есть одна царица, Елена, и уже упомянутая нами Анна, мать семерых мучеников. В нескольких местах мелькает слово «матрона» (матронита), но мы не знаем, то ли это одна конкретная женщина, то ли общее название зажиточных замужних дам, возможно принадлежавших к римской культуре и приходивших с вопросами к различным рабби. Почти все остальные женщины Талмуда — ближайшие родственницы ученых мужей, например, некая Кимхит, которая была так удачлива или добродетельна, что удостоилась чести стать матерью семерых священнослужителей. Когда мудрецы спросили, в чем ее секрет, та объяснила свой успех не мудрым воспитанием, а женской скромностью: «Стены моего дома никогда не видели даже пряди моих волос». Ах вот оно что. Мудрецам, по крайней мере, хватило мудрости ответить: «Многие поступали так, но им это не помогло».

Талмуд также упоминает нескольких жен мудрецов: богатую вдову Марту бат Битус, которая вышла за первосвященника; уже знакомую нам жену рабби Акивы; некую Юдифь, мать слишком многих близнецов (двух ее дочерей Талмуд даже называет по имени — Пази и Тави), о чьем муже сказано, что он был добр к жене, даже несмотря на ее резкий нрав. И еще Има Шалом.

Има Шалом — существенно важный персонаж. Ей присущи некоторые библейские черты. Ее имя в переводе с арамейского означает «Мать Мира». Возможно, это было прозвище; если так, она его заслужила. Има была сестрой великого рабби и женой другого великого рабби, и между двумя учеными разгорелась вражда (талмудического характера). Благородное происхождение Имы — вероятно, вкупе с ее умом — способствовало тому, что она попала в несколько известных историй, где проявила целый ряд очень человеческих качеств: была посредницей, строила планы, давала взятки, помогала бедным и переживала о муже и брате — и не зря, потому что в конце концов один из них стал косвенной причиной смерти другого. Има сказала мудрые слова о произошедшей трагедии: «Эта премудрость пришла из дома отца моего отца: все ворота [то

Есть только две женщины, чья роль в Талмуде важнее роли Имы Шалом. Ялта, дочь главы вавилонской еврейской общины и жена рава Нахмана, несколько раз появляется в Вавилонском Талмуде. Очевидно, она была настоящим ученым и обладала тем еще норовом. Однажды в приступе гнева Ялта разбила четыреста кувшинов с вином, предположительно потому, что гость не дал ей выпить из своего кубка; по другой версии, он оскорбительно отозвался о женском поле. Но, помимо этого, в Талмуде остались ее умные вопросы. Ялта обнаружила, что, когда Тора запрещает нам заниматься или пользоваться чем-то, она при этом всегда разрешает заниматься или пользоваться чем-то подобным. Это открытие — признак хорошего аналитического мышления, и авторы Талмуда, вероятно, были с нами согласны: в шабат Ялту носили в синагогу в паланкине (честь, которой удостаивались только великие мудрецы). Она помогала бедным, особенно ученым. Говорят, что она учила различных рабби, непринужденно беседовала с ними, и, если ее не устраивало мнение ученого мужа по какому-то вопросу, она обращалась к другому.

Наш список завершает Брурия. Предшественница Ялты, дочь и жена танаев, она и сама была выдающейся ученой дамой. Ее способность к учебе была притчей во языцех. Она побеждала в спорах. Она участвовала в знаменитых дебатах. Она удостоилась похвал за успешную полемику с собственным отцом. В письменных источниках осталась фраза рабби Иехошуа, редчайший комплимент: «Хорошо сказано, Брурия!» У нее были студенты и собственные педагогические методы: однажды она пнула парня, который читал урок шепотом, и сказала ему, что текст можно запомнить лишь тогда, когда читаешь вслух. О пинках мы, пожалуй, не будем, но что касается подхода к чтению — хотим обратить на него внимание современных школ. Кроме того, Брурия научила своего мужа молиться не о смерти нечестивцев, а об их раскаянии.

Поздние талмудические тексты утверждают, что Брурия надевала тфилин — то есть совершала исключительно мужской священный ритуал. Каббалист шестнадцатого века, известный как Святой Ари — рабби Ицхак Лурия бен Шломо — объяснял, что душа Брурии пришла «из мира мужчин». Вероятно, она была гениальна, раз сумела проникнуть сквозь все эти барьеры.

Но когда рабби Йосе спросил Брурию: «Какая дорога ведет в Лод?», та отругала его. Вопрос из пяти слов — излишество, хватило бы и трех: «Какая — в Лод?» Так Брурия, женщина-ученый, сама наделившая себя научным статусом, упрекнула коллегу-ученого за ненужную болтовню с женщиной, то есть с ней самой. Разве мудрецы не велели воздерживаться от долгих разговоров с женщинами? Бедная Брурия. Если эта история — правда, значит, она страдала от того, что современные исследователи называют «усвоенной неполноценностью»

Вот так.

Талмуд сильно повлиял на судьбу последующих поколений еврейских женщин. А в некоторых районах Иерусалима, Бней-Брака и Бруклина это влияние имеет место и сегодня.

Но он не смог навсегда заставить их замолчать. Во всей диаспоре (мы имеем в виду и пространство, и время диаспоры) еврейство основывалось на устном слове и — чем дальше, тем больше — на письменных текстах. А в плане слов женщины ни в чем не уступают мужчинам. Талмуд и то признаёт: «Десять мер разговора спустились в мир, и девять взяли женщины». Даже если поначалу эта фраза была задумана как оскорбление, сейчас она имеет совершенно противоположный эффект.

Во всех уголках земли древние еврейские общины удерживали женщин в стенах дома и на коротком поводке. Как пишет Рахель Элиор, «женщины… занимали второстепенное положение — они были социально неполноценны, лишены права высказываться публично, исключены из ученых кругов, их держали в невежестве и подвергали юридической дискриминации — ибо считали их периодически нечистыми из-за менструального цикла, что лишало их святости и возможности учиться». До наступления Нового времени, находясь в изоляции, на обочине общества, зачастую будучи неграмотными и более того бессловесными в глубоком смысле слова, еврейские женщины добивались не бо́льших успехов, чем все остальные женщины мира.

Однако в конце Средних веков в нескольких диаспорах повысился и социальный статус, и уровень эрудиции женщин. У некоторых из них появился доступ к литературе, и они оставили после себя разнообразные письменные памятники. В сефардских общинах, существовавших после 1492 года, было много образованных дам. В Центральной и Восточной Европе их положение тоже улучшилось по сравнению с талмудическими стандартами.

Долгое время они не имели возможности читать, потому что книги были дорогими и хранились в основном в синагогах, домах учения и других мужских святилищах. Поэтому история еврейских женщин тесно связана с материальной историей книг. Когда книги наконец пришли в дома и встали на полки семейных библиотек, начались великие перемены: менялось содержимое дома и семейные обычаи, менялся характер и жанры книг, менялись и сами женщины, которым наконец открыли дорогу к письменному слову. В некоторых регионах Европы книги постепенно становились все доступнее и дешевле, все больше домов наполнялось ими — даже до Иоганна Гутенберга, а уж после него и подавно.

Вообразите себе маленькие свечки, которые постепенно загораются в разных углах большой карты еврейского рассеяния. В Багдаде, Северной Африке, Испании, Провансе, Италии, Франции и дальше, дальше, в Центральной и Восточной Европе, для некоторых женщин постепенно зажигались огоньки образования. Мы представляем себе кабинеты в богатых домах, где жены и дочери раввинов и авторов книг, сановников и купцов потихоньку начинали открывать для себя пергаментные рукописи и книги. А вскоре свечи стали служить им не только для чтения, но и для письма.

Утонченный и малоизвестный женский голос доносится из Каирской генизы — архива манускриптов на древнееврейском языке, случайно найденного в конце девятнадцатого века на чердаке синагоги Бен Эзра в Фустате, каирском Старом городе. Эта находка состоит из сотен тысяч свитков и пергаментов, книг и фрагментов, текстов, которые до того времени были неизвестны или считались утерянными — текстов пера старейшин вавилонской диаспоры (экзилархов), ученых эпохи поздней Античности и Средневековья, а также сефардских поэтов. Многие документы из Каирской генизы — письма, завещания и ходатайства — вполне могли быть написаны или продиктованы женщинами. А один маленький обрывок бумаги, разорванный пополам, содержит уникальное произведение — великолепное короткое любовное стихотворение на древнееврейском, адресованное далекому мужу:

Будет ли возлюбленный помнить свою нежную голубку, державшую на руках единственного сына, когда он уезжал? На ее левую руку он надел кольцо со своей правой руки, на его запястье она надела свой браслет. Она взяла его плащ на память, он же взял ее плащ. Поселится ли он теперь

Оригинальный текст стихотворения — настоящий шедевр. Его автор должен был бы стать великим знаменитым поэтом. А мы даже не знаем ее имени.

Личность поэта была установлена благодаря текстово-детективной работе израильского ученого Эзры Флейшера. Если его гипотеза верна, то крошечный кусочек бумаги с фрагментов стихотворения, озаглавленного «Супруги [или: супруге] Дунаша бен Лабрата», говорит о женском авторстве. Мы ничего не знаем об этой женщине из десятого века. Ее муж был предтечей сефардского золотого века; он первым начал писать светскую поэзию наряду с религиозной. Сколько еще обрывков текстов, выйдя из женских рук, канули в небытие?

Мы представляем, как они учатся читать за кухонным столом, у печи или забившись в уголок кабинета ученого отца. Некоторые отцы, вероятно, подзывали умных дочек к письменному столу, чтобы учить их, читать и спорить. Мы представляем, как отец страдальчески переводит взгляд с сына-тугодума на его смышленую сестру. Или как начитанная мать передает дочерям эстафетную палочку образования, «дает закон девушкам своим».

Наглядным примером являются три дочери Раши. У светоча библейских и талмудических толкований, Рабби Шломо Ицхаки, не было сыновей. И вот в средневековой Франции (а время было мрачное и тяжкое: в период Первого крестового похода погибли тысячи евреев, образование среди еврейских женщин было практически на нулевом уровне) Раши обучал своих девочек Торе и Гемаре. По имеющимся сведениям, как минимум две из них были очень талантливы. Дочерей звали Йохевед, Мириам и Рахель. Их ученые мужья и еще более ученые сыновья присоединились к Раши и вместе с ним создали новую школу философской мысли и толкований. Каким-то образом этот клан мудрецов пережил Крестовые походы, так что преемственность научной мысли успешно сохранилась.

Так они идут через столетия, эти ученые еврейские женщины. Философы и писательницы, купчихи и мыслительницы, замужние и одинокие, сефардские и ашкеназские дамы; кому-то из них повезло иметь отца-вдохновителя, кому-то довелось стать матерью-вдохновительницей. Поначалу их было очень мало, потом много. Вот входят Дульсея из Вормса и Ликориция из Винчестера — еврейки двенадцатого века с пером в руке. В Италии жены и дочери еврейских книгопечатников без посторонней помощи становились издательницами, переписчицами и литераторами. Властные сефардские матроны обладали политическим влиянием; они сами создавали себе доброе имя и авторский стиль: Бенвенида Абрабанель из пятнадцатого столетия, Дона Грация Наси и Девора Аскарелли из шестнадцатого. Оснат Баразани из Курдистана стала женщиной-раввином, таким же великим раввином, как ее отец и дед. Или даже более великим. С потрясающей Гликель из Гаммельна мы уже встречались. Восемнадцатый век породил Фреху бат Йосеф, марокканскую поэтессу и автора молитв. Рахель Морпурго, жившая в девятнадцатом веке, писала религиозные и светские стихи, которые впоследствии были опубликованы в сборнике «Арфа Рахели».

Древнее искусство женского разговора, которое упомянул и высмеял Талмуд, достигло поистине грандиозных высот в эпоху Просвещения среди хозяек берлинских салонов: Доротеи Мендельсон-Шлегель, Рахели Варнхаген, Генриэтты Герц. Они были прелестны и изысканны, легко находили общий язык с учеными, философами и писателями-романтиками, очаровывали и превосходили их умом, время от времени выходили за них замуж. Несколько десятилетий спустя Сара Бернар, дочь парижской музы и неизвестного отца, потрясла французскую театральную сцену и попала в кинематограф.

Почти в то же самое время на другом конце Европы — в среде чрезвычайно консервативного восточноевропейского еврейства — гений Ханны-Рахели Вербермахер, Людмирской девы, затмил и посрамил хасидских лидеров. Несмотря на их яростное сопротивление, она обзавелась учениками, стала самым настоящим хасидским ребе и оставалась таковым, пока ее не выдали замуж в надежде, что это заставит Людмирскую деву замолчать. Но она и после этого смогла расправить крылья и уехать в Иерусалим, где, по слухам, продолжала учить своих верных последователей до самой смерти.

Да, еврейских женщин часто принуждали молчать, как почти всех женщин в других культурах до наступления Нового времени. Те, о ком мы знаем, те, кого мы назвали, — лишь маленькие яркие пятнышки на большом темном покрывале, населенном миллионами людей, о которых мы никогда не услышим.

Оснат Баразани — еще одна еврейка, вопреки всем преградам занявшая должность раввина и просиявшая ярким светом в истории (которую традиционно писали мужчины) благодаря мощи своего интеллекта уже в ту эпоху — в семнадцатом веке, в городе Мосуле. Читая об Оснат, можно получить некоторое представление об упорном, аскетическом выживании евреев-и-слов. В одном из источников сказано, что Оснат попросила Бога запечатать ее утробу, чтобы она могла направить всю свою энергию на учебу — но только после того, как родит сына и дочь. Другая история гласит, что ее синагога сгорела дотла, но только после того, как Оснат произнесла некое заклинание, так что священные книги остались невредимы. Вот опять, тот же набор: дети и книги. Основа непрерывности традиции.

Девятнадцатое столетие и начало двадцатого для многих еврейских женщин стали поистине благодатным временем. Во всех уголках Европы, зачастую продолжая носить традиционный наряд и по-прежнему ведя хозяйство, они дорывались до книг и читали, читали с неутолимой жаждой, прокладывали путь своим дочерям и внучкам. Теперь это были уже не только священные тексты, не только религиозные сборники для женщин, такие, как «Цена у-рэна», но и романы, стихи, история, география, научные и практические пособия, современные языки. К концу девятнадцатого века, как утверждает Ирис Паруш, еврейки были самыми активными читательницами Европы.

Даже сохраняя очень традиционный образ жизни, эти женщины теперь могли найти достойное применение своей мудрости. В прекрасных семейных мемуарах Исаака Башевиса Зингера «Папин домашний суд» фигурирует его чрезвычайно умная и начитанная мать, преданно служившая его набожному отцу, для которого имел значение один лишь Талмуд. Отец никогда не смотрел на женщин, и даже не предлагал стул истицам, приходившим к нему в дом в поисках правосудия. Но вот прабабушку Зингера по отцовской линии, Гинде-Эстер, так почитали за мудрость и благочестие, что рабби Шалом из Белза самолично усаживал ее среди гостей на своем тише (исключительно мужском застольном собрании) всякий раз, когда та приходила к нему. Гинде-Эстер даже носила молитвенную рубаху — сугубо мужской атрибут. Таков был сложный спектр отношений, в котором жили еврейские интеллектуалки: уже на пороге современности, но все еще в четырех стенах, в то время как новые возможности мелькали за пределами дома.

Мириам Кон из Гамбурга, жена раввина Йозефа Кона, руководила его деятельностью, разрешала судебные тяжбы вместо мужа, бесстрашно критиковала его учение и играла ключевую роль в ежедневном преподавании Торы внуку. Мириам, безусловно, была не единственной — и даже не самой известной

В каком еще традиционном обществе найдется так много женщин, которые еще до наступления Нового времени были упомянуты в письменных источниках, названы поименно, имели свое мнение и открыто высказывали его?

К началу девятнадцатого века стало еще больше Брурий, Ялт и Им Шалом, рвавшихся к образованию, хотя большинство лекционных залов все еще было закрыто для них. И когда высшие учебные заведения наконец открыли свои двери для евреев и для женщин, те были более чем готовы.

Не прошло и двух поколений, даже одного: еврейки сразу же, немедленно прорвались на передовую линию науки, как только им позволили. Химик и физик Эльза Нойманн, первая женщина, получившая докторскую степень в Берлинском университете (в 1899 году), за девять лет до того, как представительницам ее пола официально разрешили поступать в университет. Лиза Мейтнер, вторая женщина, защитившая докторскую диссертацию по физике в Венском университете и, по мнению многих, достойная Нобелевской премии. Бактериолог Лидия Рабинович-Кемпнер, учившаяся в Бернском университете. Философ-политолог Симона Вейль. Ханна Арендт, блиставшая в Кенигсберге, Марбурге и Гейдельберге. Врач и ученый Рахель Штраус (урожденная Гойтейн) и историк Зельма Штерн, выпускницы Гейдельбергского университета. Немецкие и австрийские еврейки положили начало женскому научному прорыву; их примеру последовали другие, например британский биофизик Розалинда Франклин. Мы просим прощения за многочисленные не названные здесь имена. Если женщин Талмуда можно перечесть по пальцам двух рук, то для их современных коллег понадобятся сотни рук.

В 1897 году, когда наш двоюродный прадед (и прапрадед соответственно) Иосиф Клаузнер приехал в Гейдельберг, он подумал, что оказался в раю. Там была такая чудесная компания интеллигентов, собиравшаяся за кружкой пива в кабачке после философских семинаров. Столько умных женщин. А среди них — так много евреек. Хотя вообще-то Клаузнеру было все равно, еврейки они или нет.

Эпоха немецко-еврейского процветания оборвалась резко и жестоко. Когда гитлеровская Германия пыталась стереть все признаки еврейского существования и заглушить каждый еврейский голос, пол не имел никакого значения. Половина затихших голосов принадлежала женщинам. Не менее важная, чем вторая половина.

Нынешние Мариам уже не зависят от своих братьев, Брурии — от мужей, а Оснат — от отцов. Евреи больше не превосходят в чтении никакие другие народы и культуры. Женские голоса звучат повсюду или почти повсюду, это неотъемлемая часть жизни.

Наш замысловатый рассказ о вовлеченности в общество и исключении из него, о громких и приглушенных голосах относится не только к еврейским женщинам. Его можно читать как общечеловеческую притчу о выживании посредством памяти. Десятки персонажей, объединенных этой главой, образуют не генетический род, а ряд людей, которые несут полные идей тексты, упрямо и бережно передают их детям вместе с молоком и хлебом. Мы никогда не узнаем, произошла ли Ялта от Сары, были ли в Людмирской деве гены Ялты. Важно то, что Ялта читала о Саре и что Ханна-Рахель Вербермахер изучала тексты о Ялте. Дело не в биологическом предке, а в непрерывности рассказа. В наследии, формирующем идентичность. Вот они, текстовые эквиваленты печати, перевязи и трости Иуды.

И конечно, в ребенке, который понесет их в будущее. Спросите у Фамари. Уж она-то понимала в этом толк.

Глава 3. Время и вневременность

Евреи интересовались временем с незапамятных времен.

Каждую цивилизацию очень волнует вопрос ее прошлого — ведь это, наряду с другими вещами, и делает ее цивилизацией. Поэтому библейские повести и талмудические притчи, раввинистические дискуссии и сефардская поэзия, труды мыслителей эпохи Хаскалы и хасидские сказки, равно как и современная еврейская наука и литература, представляют собой совокупное наследие, которое ничем не отличается — разве что, быть может, чуть большей разветвленностью — от генеалогических древ других культур.

Древнееврейские истории о сотворении мира, повествование о первой семье, сказания о временах до− и после потопа, да и сам потоп — все это во многом схоже с вавилонскими, ассирийскими и греческими мифами. Даже если монотеизм был нашей фирменной специей, само блюдо было общим. Да и Книга Бытия не так уж монотеистична: в текст успели пробраться всяческие первобытные божества и побежденные демоны. Кто такая Теом, мелькающая в самом начале (Быт. 1:2), в общепринятом переводе «бездна»? Она подозрительно похожа на вавилонскую Тиамат, богиню хаоса и моря. Была ли Теом ископаемым языческим божеством, все еще достаточно сильным, чтобы пролезть в Библию? И кто такие «большие морские чудища» (в каноническом переводе «рыбы большие»), появляющиеся на пятый день творения, и почему текст выделяет их среди всех прочих Божьих тварей? Кто такой Левиафан?

Левиафан! Он веками будоражил людскую фантазию, порождая яркие образы — начиная с Томаса Гоббса, продолжая Германом Мелвиллом и заканчивая «Пиратами Карибского моря». Эти мрачные, унылые строки из Книги Иова, вероятно, потрясли не одну детскую душу: «О! ночь та — да будет она безлюдна; да не войдет в нее веселье! Да проклянут ее проклинающие день, способные разбудить Левиафана». О! Те картинки в воображении юного читателя! Вот маленький Исаак Башевис Зингер, впервые в жизни выбравшийся за пределы людных варшавских улиц, чтобы вместе со своим бывалым другом Борух-Довидом отправиться на берег реки.

— Это Висла, — сообщил мне Борух-Довид. — Вот так она течет до Данцига. — А потом? — Потом в море. — А где Левиафан? — Далеко, на краю света. Значит, книги все-таки не врут: мир полон чудес[13].

Для Исаака — хотя, возможно, не для Борух-Довида — все чудеса рождались в книгах. Лишь потом они отражались в реальной жизни, навеянные воспоминанием о словах, пробужденные книжным Левиафаном.

Из нескольких великих ученых, которые годами влияли на наше прочтение Библии, один из авторов этой книги (та, которая историк) с благодарностью вспоминает Умберто (Моше-Давида) Кассуто и Йехезкеля Кауфманна. Они научили нас искать остатки языческого, идолопоклоннического, мифологического под толстым монотеистическим панцирем Библии. Их заманчивые идеи просачивались в наши светские уроки Библии. Они показали нам, что критика может быть восхитительной.

Одним словом, еврейское прошлое тесно связано с прошлым других народов. Когда Иосиф Флавий, урожденный Йосеф бен Матитьяху, писал свою историю евреев на греческом языке в первом столетии н. э., уже было понятно, что все истории постоянно пересекаются. Лишь твердолобый культурный сепаратист мог игнорировать всеобщие тенденции. «Народ живет отдельно и между народами не числится»? Да ладно тебе, Валаам. Взаимодействие, в результате которого

Собственной истории у нас куда больше, чем собственной географии. Словно древний Форрест Гамп, мы загадочным образом появляемся в каждом важном месте ближневосточных и европейских анналов. Наши имена, слова, понятия, идеи сегодня всплывают повсюду. В Америке есть Вифлеемы, в Гонконге — Ребекки, в Берлине — Моабит. Кажется, нет ни одного места, которого мы не коснулись бы. Однако на протяжении веков многие евреи оставались, по их собственному мнению, на обочине истории. Жившие в диаспоре раввины с мессианским уклоном, которые отождествляли конец еврейского изгнания с концом времен, жили в ожидании трубного гласа, который мог прозвучать со дня на день. В некоторых регионах евреев хоронили с ветками в руках, чтобы им было чем рыть подземные ходы в Иерусалим, когда Мессия протрубит в рог; сегодня некоторые евреи тоже склонны жить по своему коллективному внутреннему хронометру. Многих других ждало резкое пробуждение, когда история двадцатого столетия ворвалась в их еврейское время и уничтожила его. Сионизм, марксизм, секуляризм, современность, смерть от рук Ваффен-СС.

Некоторые из еврейских способов строить отношения со временем, по нашему мнению, восхитительны и экстравагантны. Порой даже Его Величество Время буянит, вертится волчком и делает пируэты. Вспомните двух поистине вневременных евреев — пророка Захарию и Альберта Эйнштейна. Захария предвидел грядущий день — «ни день, ни ночь», точную дату которого знает один лишь Бог. Эйнштейн же изменил наше представление о времени, включив его как один из факторов в свою теорию относительности, и съязвил: «Единственное, для чего нужно время — это чтобы все не случилось одновременно».

Даже если бы мы могли, то все равно не стали бы углубляться в эйнштейновскую концепцию взаимодействия времени и пространства, поскольку не видим в его теории относительности ничего специфически еврейского (кроме ее откровенной хуцпы). Вы, возможно, удивитесь, но Библия не упоминает никакой «святой земли»; единственное священное место — иерусалимский Храм, благословенная Гора Господня. Однако в Библии фигурируют многочисленные «святые дни». В эти дни всех людей, независимо от ранга и пола, приглашали принять участие в «священных чтениях». В Талмуде древнееврейский язык, который к тому моменту уже вышел из ежедневного бытового использования, стал «святым языком». Таким образом, потеряв Иерусалим и его Священную Гору, евреи все еще могли взять с собой в горькое изгнание нематериальные, неосязаемые святыни: язык, чтения и вечно повторяющийся, регулярно приносящий утешение календарь «святых дней».

Надо сказать, что у евреев никогда не было одной устоявшейся философии времени. Таковых было несколько. Например, время могло принимать форму круга. Лучше всего об этом сказал Экклезиаст (1:9–11):

Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но [это] было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после.

Весьма отрезвляет, да. Однако упоительная хандра Экклезиаста не помешала ему трудиться над стихами. Его неповторимый слог светится в этих строках, говоря нам: «Смотри, вот это новое!» Мы уверены, что автор — по традиции им считается Соломон, хотя его лексика свидетельствует о более поздней эпохе, — обладал поэтическим эго и надеялся остаться в памяти потомков. И остался. Совершенно заслуженно.

Возможно, вы спросите, почему мы считаем, что Экклезиаст — это он, а не она. Раз Песнь Песней могла написать женщина, почему следующий том на библейской полке не может принадлежать женскому перу? Ну, если хотите, назовите это интуицией опытного читателя, но мы держим пари, что Книга Экклезиаста — мужской текст. Апатия и пресыщение жизнью, пышное многословное отчаяние вкупе с чувством собственной правоты — это мужские характеристики, причем весьма аристократические. Автором вполне мог быть и сам Соломон.

Но ощущение бессмысленности времени вовсе не было типичным для древних израильских писателей до Экклезиаста, равно как и для еврейских писателей после него. Мы думаем, что оно довольно-таки нехарактерно и сейчас. Даже венский психотерапевт Виктор Франкл, переживший Терезиенштадт и Освенцим, потерявший почти всех, кого любил, в своей книге «Человек в поисках смысла» (1946) гораздо активнее использовал слово «надежда», чем слово «отчаяние». Аналогичным образом и Миша из «Якова-лжеца» Юрека Бекера говорит себе и своим товарищам из гетто: «Нет, есть все-таки резон говорить о будущем». Холокост не породил современного Экклезиаста. Самоубийства он породил, это да. Отдельных людей, проигравших битву за смысл жизни, — тоже да. Но после Освенцима никто не написал строк в духе «нет ничего нового под солнцем». О кольцеобразности или повторяемости истории речь больше не шла.

Итак, давайте рассмотрим линейный подход. Существует новая, возникшая после эпохи Просвещения концепция линейного времени, которую легко узнают наши современники. Мы движемся в светлое будущее, или же катимся к ужасной техногенной катастрофе, или (что, как нам кажется, наименее вероятно) приближаемся к голой бессобытийной равнине конца времен. Вот три стороны одной и той же монеты современности. Это светская концепция, которая уходит корнями в общечеловеческое прошлое и ведет в созданное нами же будущее. В ней нет никакой сверхъестественной концовки.

Мифологическая или религиозная идея линейности — совсем другое дело. Здесь начало и конец носят неземной характер. У древних греков были мифы о примитивной начальной стадии человеческого существования (впоследствии писатели ассоциировали их с Аркадией) и о чудесной жизни после смерти, окончании времен, Элизиуме. Может сложиться впечатление, что у этих мифов были явные еврейские эквиваленты. Разве Эдемский сад не соответствует древнегреческим историям о начале, а «последние дни» Исаии не подобны их историям о конце?

Ну, Эдем из Книги Бытия, возможно, вполне похож на другие мифы о возникновении человечества. Но вот еврейская конечная станция вызывает сомнения. То, что Исаия подразумевает под «последними днями» — это не греческий Элизиум, и уж тем более не христианское Второе пришествие, и не Армагеддон, и не Судный день. События из видения Исаии происходят на земле, при этом политика все еще имеет значение, и жизнь все еще носит физический характер.

Мы не можем устоять перед соблазном сделать лирическое отступление насчет Армагеддона.

Иоанн Богослов назвал место, где произойдет последняя битва между Сатаной и Богом: гора Мегиддо. Слово «Армагеддон» происходит от греческой формы древнееврейского «Хар Мегиддо». Это реальная географическая точка, часть горного хребта Кармель. Там находилось одно из древнейших известных науке поселений в данном регионе;

В своей смелой книге «Раскопанная Библия: новый взгляд археологии на Древний Израиль и происхождение его священных текстов» два археолога, которых мы уже упоминали — Израэль Финкельштейн и Нил Ашер Зильберман, — заявляют, что научные открытия чем дальше, тем больше противоречат библейскому повествованию или, по крайней мере, не подтверждают его. Давид и Соломон правили бедным, политически незначительным государством. Иерусалим был большой деревней. Древняя Иудея оставила нам мало материальных артефактов, да и эта оставшаяся горстка бедна содержанием. Безжалостный вывод: Давид и Соломон, их города, их слава — все было преувеличено последующими правителями и их сообразительными летописцами. Эти монархи из династии Омридов сочинили и обнародовали бурные события давидовской эпохи в собственных интересах. Можете назвать это благонамеренной выдумкой или пиаром. Подтасовка фактов, одним словом.

Мегиддо тоже, по мнению Финкельштейна и Зильбермана, не было великим Соломоновым городом, как свято верили их предшественники-археологи, преклонявшиеся перед библейскими условностями. Омриды построили укрепления вокруг Мегиддо, но до того поселение мало чем могло похвастаться. Наша великая история о Сауле, Давиде и Соломоне — не говоря уже обо всех персонажах, которые предположительно жили до них, — это более позднее произведение, возникшее из старинных сказок писцов того самого царя Иосии, который погиб в долине Мегиддо.

Книга Финкельштейна и Зильбермана считается провокационной. Некоторые археологи разделяют их мнение, другие ученые утверждают, что библейские истории слишком утонченны и урбанистичны для текстов, написанных в такой (если верить авторам книги) примитивной среде. Кроме того, некоторые — в том числе и мы — отказываются приходить в смятение от прочитанного. Наша Библия состоит из замысловатых текстов, а не из неутешительных археологических находок. «Литература и историография, — пишет Рахель Элиор, — фиксируют лингвистический, исторический и культурный аспекты цивилизации гораздо четче и аккуратнее, описывают окружающий автора мир намного лучше, чем куча камней, чьи невнятные послания нельзя расшифровать однозначно».

Во время бурных публичных дебатов, начавшихся еще до выхода «Библейских раскопок», Наоми Шемер — величайший поэт-песенник Израиля — бросила памятную фразу: «Я не специалист в области археологии, но какое нам дело, случилось все это или нет? Допустим, библейские истории никогда не происходили наяву, а были только баснями; я думаю, что эта басня куда живее, чем камни».

Нам-то как раз есть дело, мы были бы очень рады узнать, «случилось все это или нет», будь такое возможно. Для нас Библия представляет собой затейливый коктейль из фактов, мифов и художественной выдумки, которая может нести в себе глубокие истины. Но мы всем сердцем согласны с Шемер касательно ее основной мысли. Величие древнего Израиля — не в городах и царях. Материальная культура тогда вполне могла быть примитивной, здания — топорными, одежда — грубой. Возможно, что роскошный дворец Соломона на самом деле был непрочной постройкой, враньем или сказкой. Скажем честно, древнееврейская архитектура вовсе не является нашим главным объектом гордости.

Но вот тексты прекрасны, словно дворцы.

Книга Бытия, Книга Исаии, Притчи Соломоновы — это наши пирамиды, наша Великая Китайская стена, наши готические соборы. Они нерушимо стоят среди потока времени. На них выросло великое множество поколений: от Мишны до Хаскалы, от средневековой сефардской поэзии до современной ивритской литературы, от Готхольда Эфраима Лессинга до Уильяма Фолкнера — все могли пить из этих глубоких колодцев.

Наша книга повествует не о современных событиях. Мы озвучиваем свой подход к еврейской истории и преемственности поколений не затем, чтобы привязать его к нынешнему израильско-палестинскому конфликту. Но мы не можем не видеть политического значения, которое имеет наша концепция еврейской «текстовой родословной» и наша вера в то, что книги — превыше памятников материальной культуры. Наше чувство еврейской истории, которое происходит прямиком из Библии, не нуждается в поклонении Библии как слову Божьему. И для нас вовсе не принципиальна «историческая точность» Библии. И мы уж точно не намерены использовать священные тексты как основание для того, чтобы претендовать на всю территорию легендарной империи Соломона и на каждый из ее древних камней. Кроме того, мы не собираемся спекулировать на библейском образе Иерусалима как великого города с роскошными постройками. Наше наследие состоит из нескольких скромных географических точек и великой библиотеки.

Мы с радостью разделим нашу расплывчатую, мерцающую библейскую географию с нашими палестинскими соседями, если они тоже согласятся отказаться от части своего прошлого ради будущего. Что до книг — о том, чтобы считать их исключительно нашим достоянием, никогда и речи не шло.

А теперь вернемся к Мегиддо.

Сейчас это кибуц, основанный теми, кто пережил Холокост, и бывшими партизанами. Он находится у подножия большого археологического лагеря. Полные автобусы туристов приезжают посмотреть на то, во что превратился Армагеддон. Но для многих поколений израильтян, выросших на детской литературе на иврите, это название вызывает совсем другие ассоциации: слово из первой строчки любимой детской книги, написанной поэтессой Леей Гольдберг, — из всей нашей литературы именно она ближе всего к классическим западным детским стихам. Приводим эту строфу в подстрочном переводе: «Плуто — щенок из кибуца Мегиддо, / У него есть все — каша и кость? / Но все дело в том, / Что он устал сидеть тут один».

Вот что делают слова — они играют с нами. В оригинальном тексте слово «кость» повторяется дважды: второй раз в обороте «все дело в том» (дословно «вся кость в том», где «кость» означает «суть»). Если два разных смысла, которые слово «кость» имеет в этом стихотворении, слышны даже маленькому читателю (или совсем крошечному слушателю), то глазам взрослого предстают дополнительные слои двусмысленностей. Слова порождают разные значения в разных ушах, эпохах, культурах и языках. Твой Армагеддон — мой кибуц Мегиддо. Полянка щенка Плуто из стихотворения Гольдберг — поле последней битвы с Антихристом из Откровения Иоанна Богослова. Мой детский стишок — твой апокалиптический миф. И это одна из многих причин нашей любви к словам.

Исаия и Михей писали о «последних днях». Даниил упоминал загадочный «конец чудных происшествий». Обратите внимание: их фразы относятся к времени, а не к месту. Это не рай, не Элизиум. «Конец» станет частью истории человечества. Это грядущая эра блаженства, но блаженства физического и даже политического: в нем будут и еда, и жилища, и

Во всех остальных библейских текстах «последние дни» обозначают отдаленное, но реальное историческое будущее — как, например, «грядущие дни» в судьбоносной речи Иакова, обращенной к его двенадцати сыновьям. Язык повседневной жизни плавно переходит в язык обещанного Богом блаженства. То же самое можно сказать о следующем идиллическом образе: «каждый под виноградником своим и под смоковницею своею». В Книге Исаии и Книгах Царств эта фраза, слегка меняющаяся от текста к тексту, относится либо к минувшему периоду, либо к политическому обещанию. Но в Книге Михея она относится к «последним дням». Словом — да, на земле и тогда будут виноградники и смоковницы, чтобы под ними сидеть. И они останутся частной собственностью людей. Но свой виноградник и смоковница будет у каждого человека. Мы все будем есть, пить и перестанем бояться.

Столетия спустя раввинистическая литература и мидраши, попав под влияние языческой и христианской эсхатологии, породили расплывчатый образ Судного дня и неземного вечного блаженства. Но есть нюанс: даже в этом абстрактном потустороннем еврейском раю подают кушанья и напитки. Ибо как можно целую вечность изучать Тору без еды? Поэтому еврейский стол даже в загробной жизни ломится и от книг, и от лакомств.

По одной из версий, рай — это грандиозный нескончаемый банкет. Пир только для благочестивых мужчин; благочестивый пир только для мужчин. Праведники будут вкушать мясо Левиафана и дикого быка (которого также называют Бегемотом) и пить «заготовленное для них вино». Гемара утверждает, что сам Бог будет подавать блюда, приготовленные из чудовищ, после того как те прикончат друг друга. Хасидский фольклор с радостью пересказывает эту историю, добавляя, что Левиафан и Бегемот представляют два типа интеллекта: неземной и земной. В своем романе «Туда, куда идет ветер» писатель Хаим Беэр — выросший в ортодоксальной иерусалимской семье и знающий каждый закуток, каждую щелочку еврейской книжной премудрости — чудесно обыгрывает эту историю.

Но жены пирующих праведников, по доброй талмудической традиции, не присутствуют за столом. Они становятся скамеечками у ног своих мужей. В прямом смысле слова. Ну, по крайней мере, им не нужно готовить обед.

Что напоминает нам о маленьком шедевре Ицхока-Лейбуша Переца под названием «Шолем байс» («Семейное счастье»). Это рассказ о простом носильщике и его жене, действие которого происходит в Польше конца девятнадцатого века. Хаим и Ханна бедны, довольны жизнью и горячо любят друг друга. Хаим, вероятно, неграмотен, но каждую субботу ходит в синагогу, чтобы «послушать Тору». Ханне не хватает денег на еду, но она печет, варит и жарит так вкусно, будто это «ангелы готовили», и наизусть знает субботнюю молитву. Их старший сын учится в хедере. И пусть Толстой перевернется в гробу — это история о счастливой семье!

Только вот Хаим волнуется о том, достоин ли он вечного блаженства.

Однажды после чтения он подошел к меламеду и сказал дрожащим голосом:

— Рабби! Научите, как мне удостоиться на том свете рая. <…>

— Приноси, например, каждый вечер ведро воды в синагогу, дабы изучающие Тору имели, чем утолить свою жажду.

У Хаима стало радостно на душе. Это он может.

— Рабби! — спросил он дальше. — А жена моя?

— Когда муж сидит в раю в кресле, жена служит скамеечкой для его ног. <…>

Когда Хаим пришел вечером домой, чтобы произнести молитву прощания с субботой, Ханэ сидела и тихо молилась. Он увидел ее, и сердце у него больно сжалось.

— Нет, Ханэ, — воскликнул он, — не хочу я, чтобы ты служила скамеечкой для ног моих. Я наклонюсь к тебе, Ханэ, подыму и посажу возле себя. Мы будем сидеть в одном кресле вместе, рядом, как теперь. Нам так хорошо вместе! Слышишь, Ханэ, вместе будем мы сидеть. Господьдолжен будетсогласиться. Он согласится, Ханэ!..

Курсив не наш, он стоит в оригинале. До чего же выразительный рассказ! Подобно микрокосму, он содержит в себе почти все темы, которые мы поднимаем в этой книге: семья и учеба, еда и текст, гендерное неравенство и протест против него, минувшие времена и вневременная загробная жизнь наряду с суровой реальностью повседневной жизни. В нем есть то живучее сочетание почтения и непочтительности, которая отличает лучшие произведения еврейской литературы. В нем есть даже тот редкий, но периодически всплывающий момент, когда Богу, при всем уважении, дают понять: спасибо, мы сами как-нибудь разберемся.

Обычно еврейские тексты не уделяют очень уж много внимания концу времен. Мы показали, как словосочетание «последние дни» можно понимать в житейском смысле: как некий отдаленный момент земной жизни. Возвращение из диаспоры, предвиденное Иеремией, и нападение Гога, предсказанное Иезекиилем, тоже происходят в рамках политической реальности.

Но еврейский взгляд на линейное время непохож на современное ви́дение хода истории. В знаменитой парадигме прогресса, возникшей в эпоху Просвещения, время предстает стрелой, выпущенной из прошлого в будущее. Современное сознание «глядит вперед», или «движется вперед» к светлому будущему, и «уходит корнями» в прошлое.

Иврит же выдвигает совершенно другую идею. Говоря на иврите, мы буквально стоим посреди потока времени спиной к будущему и лицом к прошлому. Само нашеположение телаотличается от позиции, с которой западная цивилизация рассматривает время.

Этим удивительным открытием мы обязаны современному ученому-талмудисту, раввину Адину Штейнзальцу, чью мысль развила писательница Шуламит Харэвен в своем блестящем эссе «Язык как мидраш». «Штейнзальц когда-то дал такое определение еврейскому времени: это как если бы человек, говорящий на иврите, стоял на берегу реки, обратив взгляд вверх по реке, против течения», — пишет она. Ивритское словокедемозначает «древность», но производное от негокадима— это «вперед». Ивритоязычный человек в прямом смысле слова смотрит вперед в прошлое.

Аналогичнолефанимозначает и «давно» и «перед» — или, если буквально, «к лицу». Харэвен также подмечает, чтоахарейнуозначает «после нас» в двух смыслах: «позади нас» и «в будущем». Возьмем библейские «последние дни», которые мы только что рассматривали; в оригинале они называютсяахрит ха-ямим. Подобно вышеупомянутомуахарейну, ахритИсаии и Михея происходит отахор— «назад».

Между прочим,ахортакже означает «зад», как в той чудной талмудической колкости: «Зад льва лучше зада женщины». Но не будем

Если рав Штейнзальц видел нас, носителей иврита, людьми на берегу реки времени, глядящими вверх по течению, то нынешние авторы скорее видят нас пловцами в этой реке — которые, конечно, движутся вниз по течению, но ногами вперед, а лица их обращены назад, к далекому истоку.

Можно ли сказать, что это реакционная позиция? С одной стороны — да. Некоторые из сегодняшних евреев действительно ориентированы на прошлое в таком смысле, который другие евреи (включая нас самих), считают ограниченным и деструктивным.

Но с другой стороны, это еврейское назадсмотрящее движение вперед — метафора человеческой жизни как таковой. Вот современный образ, который нам где-то попался, но не можем вспомнить где: жизнь — езда в машине с непрозрачным лобовым стеклом. Все, что остается, — зеркала заднего вида. Все мы обречены вести машину таким способом.

В том, чтобы двигаться в будущее, никогда не упуская из виду прошлое, есть свое преимущество. Будьте осведомлены и избирательны; помните истории минувшего и сами решайте, что будет красоваться в гостиной, а что — пылиться в подвале. Пусть былые обиды порастут быльем, а вечно актуальные вопросы снова всплывут на поверхность.

В связи с чем стоит рассмотреть, как любопытно ведет себя этимологическая родня слова кедем. Кедем означает как «древние времена», так и «восток». Вероятно, «восток» — более раннее из значений слова. Возможно, оно связано с месопотамским происхождением Авраама. Ученые давно уже связывают Эдем с Месопотамией; вспомните, что Бог поселил Адама и создал Еву из его ребра «в Эдеме на востоке»,ган бе-эден ми-кедем, омываемом четырьмя реками, в том числе Тигром и Евфратом. Одно поколение спустя, убив Авеля, Каин поселился «в земле Нод, на восток от Эдема».

Еще более выразительно словокадима, производное откедем. В Библии оно означает «на восток от», в Талмуде — «впереди» или «перед», в современном иврите — «вперед», «дальше». Итак, сейчас это слово, попав под влияние идишского модернистского термина форвертс (פארווערטס), стало означать движение в будущее, однако его древний смысл свидетельствует об обратном направлении: лицом к прошлому.

Для евреев из диаспоры «востоком» была уже не Месопотамия, а Иерусалим. Что не соответствовало географической правде в случае с евреями Вавилона (современный Ирак), а также персидскими, йеменскими и индийскими общинами. Но европейским и североафриканским евреям это подходило. Трижды в день мужчины молятся, повернувшись в сторону Иерусалима, и в каждой синагоге есть Восточная стена. Таким образом, каждый набожный еврей в буквальном смысле глядит вперед, на восток и в направлении далекого прошлого — и все одновременно. И все в одном слове.

Разнообразием значенийкадиманапоминает латинскоеorient, означающее «восход», «восток» и «направление». Но в случае скадимасмесь получается еще пестрее, поскольку здесь задействованы и прогресс, и древность. Вот почемукадима— одно из самых мощных слов в лексиконе современной еврейской репатриации.

Когда сионистское движение пробудило иврит от его книжной дремы, у старых слов возникли новые интересные значения. Самый известный пример — первые две строфы эмоционального стихотворения Нафтали-Герца Имбера «Тикватейну» (Галиция, 1878 год). Годы спустя эти строфы переименовали в «Хатиква» (Надежда) и сделали государственным гимном Израиля. Вот подстрочный перевод оригинального (впоследствии слегка измененного) текста:

Пока в сердце все еще бьется душа еврея,

И в края Востока, вперед [кадима],

На Сион устремлен взгляд, —

Наша надежда еще не утрачена,

Древняя надежда

На возвращение в землю отцов,

В город, где разбил лагерь Давид.

Здесь по-прежнему присутствуют Восток и Древность, но в сионистском мышлении преобладает «впередсмотрящее» значение словакадима. Это был новый, поистине революционный подход: никакого божественного спасения, никакого коллективного воскресения из мертвых у врат Иерусалима — только человеческое решение заявить свои права на библейскую землю, концепция современного светского государства и культурного возрождения.

Поэтомукадима— уникальное лингвистическое существо, прогрессивное и в то же время отрицающее прогресс. Евреи веками стояли в потоке Времени лицом к прошлому и спиной к будущему. Пока не нагрянуло Новое время и не встряхнуло их, заставив развернуться в противоположную сторону (что во многих случаях было залогом выживания).

Уверяем вас, большинство носителей современного иврита живут не прошлым. Мы разделяем западное ви́дение прогресса. Но наш язык тайно использует другой компас. Его древнееврейский взгляд по-прежнему направлен назад, через тысячелетия — к самому Аврааму, ведущему свой клан и свои стада из Ур Касдима в Землю Обетованную.

А теперь давайте рассмотрим другой еврейский подход ко времени. В нем нет линейности, даже линейности-задом-наперед. Он вообще отрицает хронологию как идею.

«Для Торы не существует „рано“ и „поздно“». Судя по письменным источникам, первый человек, сформулировавший этот принцип, — один из мудрецов Мишны, рабби Элиезер, сын рабби Йосе из Галилеи. Он положил начало целому канону еврейского искусства толкования; среди его последователей — сам Раши. Повторяя фразу рабби Элиезера на разные лады, они настаивали на том, что суть Торы — оригинального ли текста или же толкования — не принадлежит времени; это экстракт чистейшей, вечной истины.

Нахманид, в свою очередь, возражал. Тора — не вневременной текст, утверждал этот мудрец тринадцатого века, рожденный в Каталонии и погребенный в Земле Обетованной. Согласно ему, мы должны обратить внимание на библейскую хронологию и последовательность событий в повествовании. Конечно же этот великий ум средневекового Сфарада, Моше бен Нахман, тоже верил, что Библия надиктована непосредственно Богом. Лишь на заре современности гигант Барух Спиноза открыто сказал, что библейские тексты — это абсолютно земные (и потому не застрахованные от ошибок) исторические хроники; что они содержат погрешности и противоречия и что их следует рассматривать с научной точки зрения, под лупой филолога.

Спиноза пострадал за свое прозрение. В 1656 году он был изгнан из амстердамской общины португальских евреев. Этот юноша двадцати трех лет от роду, возможно, был первым современным евреем и уж точно первым смятенным мыслителем из числа современных евреев. В Иерусалиме до сих пор нет улицы, названной в его честь. Но исчезло ли имя Спинозы из памяти его народа? Спросите еврейскую молодежь, которая начала читать его труды на немецком в восемнадцатом веке (среди читателей были Мозес Мендельсон и Соломон Маймон). К концу девятнадцатого века дискуссии о Спинозе на идише и переводы его работ на древнееврейский стали доступны студентам восточноевропейских ешив — они читали все это тайком, разложив на коленях под столом, чтобы учитель не увидел. Возможно, некоторые из их учителей и сами читали те же тексты. Спиноза — один из первых голосов Нового

Однако Спиноза не был первым, кто отважился отрицать правдивость древнего библейского повествования, относя его к разряду абстракций и выдумок. «Когда жил Иов?» — вопрошает Иерусалимский Талмуд, и мудрецы спорят: был ли он современником Авраама? А может быть, Иакова? Происходила ли история Иова одновременно с событиями, описанными в Книге Судей? Или в Книге Эсфири? Каждую гипотезу подтверждают убедительно и тщательно подобранные выдержки из текстов. Спор длится до тех пор, пока рабби Шимон бен Лакиш не устает от всей этой игры. «Иова не было, — заявляет он, — и никогда не будет». В Вавилонском Талмуде есть известная фраза, аналогичная его высказыванию: «Иова никогда не существовало, он был не живым человеком, а притчей».

Что созвучно комментарию Наоми Шемер и нашей собственной позиции в дискуссии о библейской археологии: какая нам разница, что представляет собой Писание — факт или притчу? Расхождения Библии с научными открытиями не умаляют ее достоинств. В хороших историях есть своя правда, и существуют разные способы воздвигнуть дворец для потомства. Даже Талмуд — чьи ученые, несомненно, считали библейский текст святой правдой — осмелился предположить, хотя бы в отношении неуловимого Иова, что некоторые истины являются не историческими, а аллегорическими.

Так что единой позиции, слава Богу, не существует. Нахманид не соглашается с Раши насчет важности библейской хронологии, становясь предтечей иконоборца Спинозы. Шемер спорит с такими же светскими, как она сама, Финкельштейном и Зильберманом. А мы, авторы этой книги, которым чужды многие утверждения Талмуда, славим его утонченный символизм и искусство рассказа.

Теперь мы отвлечемся от потока времени, в какую бы сторону он ни струился, и перейдем к прекрасной притче о саде. В еврейской литературе есть несколько знаменитых прогулок по садам; все они отдаленно напоминают ту самую первую прогулку по Эдему. В Песни Песней, к примеру, рассказчик (легендарный Соломон? или, возможно, Ависага?) входит в «ореховый сад посмотреть на зелень долины, поглядеть, распустилась ли виноградная лоза, расцвели ли гранатовые яблоки?». Но последующие поколения были очень далеки от подобного эротического садоводства. В постбиблейских толкованиях вся Песнь Песней, естественно, рассматривается как текст о благочестивых взаимоотношениях детей Израилевых и их возлюбленного Творца.

Талмудическая версия прогулки предсказуемо аллегорична. Сад — это Тора со всеми ее дебрями, лабиринтами, где кроются опасные тайны.

Мудрецы говорят: четверо вошли в сад: бен Азай, бен Зома, Ахер и рабби Акива. <…> Бен Азай глянул — и умер. <…> Бен Зома глянул — и повредился в уме. <…> Ахер глянул — и обрубил побеги. Лишь рабби Акива вошел и вышел с миром.

Помните Ахера? До того как стать «Другим», он звался рабби Элиша бен Абуя, и эта история считается объяснением его отступничества. Он «обрубил побеги», то есть лишил потомков и мишнаитскую школу своего несравненного интеллекта и ушел к римлянам, в чужую науку — самое страшное предательство, но Талмуд все же оставил его на своих страницах. Безымянного и непрощенного.

Вот одна из убедительных трактовок притчи о саде: сокровенные пучины еврейского учения предназначены не для всех. Есть определенные уровни интеллекта и веры: один позволяет погрузиться глубоко, другой — еще глубже, третий — глубже всех. Тех, кому окажется не под силу потаенная мудрость, ждут (по нарастающей) смерть, безумие и потеря веры. Лишь Акива прошел этот путь и остался цел и невредим.

Соответственно в Тору можно войти через четыре разных двери, в зависимости от того, что вы за читатель. Нахманид насчитал четыре уровня толкования текста. Его категории соответствуют тем, о которых говорили средневековые христианские богословы: буквальное толкование, моральное, аллегорическое и анагогическое (или мистическое). Последующие еврейские ученые, например Моше де Леон, называли четыре входа в Тору так:пшат, ремез, драшисод(прямой смысл, намек, глубинный смысл и тайна). Этот диапазон достаточно широк, чтобы охватить все разновидности еврейского чтения, от рационалистского до оккультного.

Первые буквы словпшат, ремез, драшисод— как учит нас великий каббалист рабби Ицхак Лурия, прозванный святым Ари, — в сочетании дают древнееврейское словопардес, то есть сад. Вот наш древний круг и замкнулся. Сад, уже ставший метафорой, теперь становится акронимом.

Ученые, изолированные от библейского орехового сада земных наслаждений, веками жили среди словесных плантаций. Даже святой Ари, проживавший высоко в Галилейских горах, в дивно прекрасном Цфате, не смотрел ни на что, кроме букв. Слова и другие смысловые единицы, особенно числа, могут вывести читателя на мистический путь вечной мудрости. Вот на что стоит смотреть. Никакой другой пейзаж не нужен.

Разумеется, талмудисты и их потомки не думали, что вся Библия — чистая выдумка. И Шемер тоже так не думала. И мы, живущие в современном Израиле среди реальных и словесных садов, тоже так не думаем. Конечно же Библия содержит в себе некоторые исторические факты. Наряду с этими фактами и несмотря на них, она знает много такого, о чем неспособна рассказать история как наука.

Идея талмудистов, с которой мы согласны, заключалась в том, что древние притчи работаю! даже тогда, когда им нельзя найти земное подтверждение. Художественная литература — в отличие от вранья и сознательного искажения фактов, — при всех своих выдуманных сюжетах и играх с реальностью, рассказывает нам такие вещи о Вселенной и человечестве, которые мы не можем не признать подлинными и глубокими. Как когда-то писал один из авторов книги (тот, который писатель), порой факты становятся смертельными врагами истины.

Мы покидаем сад, и перед нами встает основная концепция еврейской вневременности. Это поразительная концепция. Она и не циклична, и не линейна. И не трактует библейские тексты как аллегории. Вместо этого она утверждает, что все происходит одновременно. Все когда-либо существовавшие умы являются современниками.

Возьмем рассказ о том, как Бог, Моисей и рабби Акива встречаются на горе Синай. Это старинная талмудическая история, и мы благодарны израильскому мудрецу нашего времени, Хаиму Беэру, за то, что он первым обратил на нее наше внимание.

Моисей взошел на небеса, чтобы получить Тору, и увидел, что Всевышний, да святится Его имя, украшает буквы Торы венчиками. Моисей спросил Всевышнего: «Владыка Вселенной, зачем Ты это делаешь?» Ответил ему Всевышний: «Через много поколений должен родиться человек по имени Акива бен Йосеф. Он извлечет из каждого венчика на этих буквах тысячи тысяч законов».

Вот мы на горе Синай. Народ Израилев с нетерпением ждет

Божья педантичность завораживает. Мы к ней еще вернемся. А пока что скажем вот что: мы не знаем ни одного другого божества (в том числе и в других монотеистических религиях), которое бы смертный застал за вырезанием узоров над буквами для другого, будущего смертного. Боги обычно таким не занимаются.

После того как Всевышний объясняет, почему Он слегка нарушил свою синайскую повестку дня, Моисей, кажется, чувствует легкую ревность. Возникает интеллектуальное соперничество, столь распространенное в еврейской традиции. Подобные состязания могут запросто перескакивать через поколения; в данном случае один древнееврейский гигант мысли смотрит на достижения другого гиганта, который младше его на пятнадцать веков.

Сказал Моисей: «Владыка Вселенной, позволь мне увидеть его». Сказал ему [Всевышний]: «Обернись». Моисей [оказался в доме учения рабби Акивы], прошел восемь рядов назад и сел. Не поняв, о чем идет речь, он смутился, но, когда они добрались до одного вопроса, ученики спросили учителя: «Откуда вы это знаете?», и тот ответил: «Это закон, полученный Моисеем на Синае», и тогда Моисей утешился.

Почему он утешился? Потому что удостоверился, что его имя и личность останутся в памяти потомков. В этом рассказе Моисей получает возможность увидеть свое вековечное значение в еврейской истории, которое сохранится в непостижимых для него грядущих условиях, в непонятных ему грядущих дискуссиях и текстах. Моисей — историческая личность встречается с Моисеем — бессмертным пророком. Эта встреча происходит вне времени, и вместе с тем она полна острого ощущения времени.

Затем он вернулся к Всевышнему, да святится Его имя, и сказал: «Владыка Вселенной, у Тебя есть такой человек [Акива], а Ты даешь Тору мне!» Он ответил: «Молчи, ибо таково мое повеление».

Что происходит? Моисей проявляет благородство, как это свойственно мудрецам? Или он просто напрашивается на комплименты, как это свойственно обычным людям? Или какой-то автор, живший в Месопотамии во втором веке н. э., пытается рассказать нам что-то о своем почти что современнике, рабби Акиве? Но сам Акива играет здесь пассивную роль, и для него все закончится очень плохо. Моисею предстоит извлечь из этой истории мрачный урок о пределах человеческой славы и человеческого понимания.

Тогда сказал Моисей: «Владыка Вселенной, Ты показал мне его учение, покажи мне его награду». — «Обернись», — сказал Всевышний, и снова Моисей обернулся, и увидел, как взвешивают его [Акивы] мясо на базарных лотках. «Владыка Вселенной, — вскричал Моисей, — такое учение — и такая награда!» Он ответил: «Молчи, ибо таково мое повеление».

Эта история — потрясающая, сразу по нескольким причинам. Моисей здесь настолько живой и по-человечески понятный, что его можно потрогать. Бог элегантно разыгрывает две карты. Первая — отцовское дружелюбие: он терпеливо отвечает на вопросы Моисея и показывает ему вещи, которые тот не смог бы увидеть сам. Вторая — высокомерная загадочность: он готовит Акиве ужасный конец, а Моисею бросает унизительный приказ «заткнись и повинуйся». Вот они, границы божественного откровения и людского понимания.

Вероятно, Бог был в таком же настроении, когда отвечал Иову (38:4, 5,16–18):

Где был ты, когда Я полагал основания земли? Скажи, если знаешь. Кто положил меру ей, если знаешь? Или кто протягивал по ней вервь? Нисходил ли ты во глубину моря и входил ли в исследование бездны? Отворялись ли для тебя врата смерти, и видел ли ты врата тени смертной? Обозрел ли ты широту земли? Объясни, если знаешь все это.

Для нас в рассказе о Моисее и Акиве самое удивительное — выход за пределы времени. Способность заглядывать в будущее сама по себе банальна: почти во всех культурах есть провидцы, к их числу принадлежат и древнееврейские пророки. Более того, это не научно-фантастический рассказ о машине времени, поскольку вся его суть заключается в том, что на самом деле Моисей не путешествовал во времени.

Скорее это драма о столкновении интеллектов. Поистине еврейская тема. Покажите мне двух мудрецов, и я покажу вам хорошее состязание. Уже в наше время Агнон довел этот сюжет до наивысшей точки развития в своей новелле «Двое мудрецов из нашего городка». Прекрасно зная о древнем происхождении раввинистических дебатов, Агнон намекал на другой отрывок из Талмуда: «Двое ученых живут в одном городе и не могут прийти к соглашению относительно галахи; когда один умирает, второй уходит из города». Здесь речь идет конечно же о «споре во имя небес», а не просто о какой-то давней ссоре.

В нашей истории бессмертный Автор Торы (по сравнению с этим статусом его статус Автора Вселенной кажется почти второстепенным) сталкивает двоих из своих величайших учеников. Сюжет построен на идее вечной целостности Торы. Акива не смог бы завоевать такой авторитет среди своих современников, не будь вся премудрость толкований, все прозрения ученых, все выведенные из Писания законы изначально заложены в две скрижали завета.

Но если Акива стоит на плечах Моисея, а Моисей получает Тору от Бога, разве это не нормальный линейный процесс?

На самом деле — нет. Вспомните узоры, вручную вырезанные Богом на скрижалях для Акивы, который прочтет Его текст много веков спустя. Отношение Бога к Акиве — не только глубоко личное, но и, странным образом, благоговейное. Он украшает буквы Торы венчиками, чтобы доставить Акиве удовольствие. Он откладывает сам акт дарования Торы ради Акивы. Задержка выходит существенная, то есть этот небольшой промежуток времени имеет значение, даже при том, что огромный период от Моисея до Акивы куда-то исчезает. И все это — не привычная нам временная ось, а метахронологическая область, в которой сосуществуют и взаимодействуют божество, люди и тексты.

Мы, конечно, можем рассмотреть последовательность событий с исторической точки зрения и предоставить вам приблизительные даты жизни всех участников в духе старых добрых учебников. Рассказчик — талмудист Иехуда бар Иехезкель (Вавилон, 220–299 н. э.), он цитирует своего учителя Рава (также известного как Абба Ариха, Вавилон, 175–247 н. э.). История повествует о трех персонажах, живших в далеком прошлом (по отношению к этим двоим талмудистам). Моисей, по предположениям ученых, жил примерно в четырнадцатом веке до н. э. Рабби Акива родился около 50 года н. э. Бог, понятное дело, не имеет возраста.

Но зачем этой истории какие-либо даты? Всевышний, Моисей и Акива, Иехуда бар Иехезкель и Абба Ариха

Но все же земное время, безусловно, имеет значение. Тот факт, что Акива живет в отдаленном от Моисея будущем, означает, что Акива знает больше него.

Давайте рассмотрим следующую историю (на этот раз взятую из мидраша).

Моисей снова поднимается на гору Синай и застает Бога за учебой. Он не видит Создателя, но слышит, как тот устно проговаривает текст, как это любят делать еврейские ученые.

Почему Бог учится? Ну а почему нет? Он что, не еврей, что ли? А ведь именно этим и занимаются евреи.

Он поглощен вопросом, который принадлежит далекому будущему еврейской мысли. А именно: Бог изучает мишнаитский спор о Рыжей корове. Это странный казуистический вопрос, ставший символом талмудической науки во всей ее мелочной педантичности или восхитительной аналитичности в зависимости от вашей точки зрения. Рыжая корова без единого пятнышка — редкое и ценное существо; Книга Чисел описывает ее ритуальный убой и сожжение. Пепел этой коровы нужен для ритуалов очищения, особенно тех, что касаются первосвященника. Талмудический спор посвящен мелким физическим деталям, из-за которых корова может оказаться негодной для выполнения очистительной функции. И поскольку мы не любим спойлеры, то не скажем вам, какой новый роман Майкла Чабона красиво обыгрывает это древнее предание.

Но вернемся к нашей истории. Как рассказывает мидраш Танхума, Бог не только изучил спор о корове, но и стал на сторону одного из спорщиков, точно так же, как и в случае с печью Ахная, о которой мы говорили в первой главе. Нам нравится это талмудическое божество, которое не хочет быть ни Господом воинств, ни Небесным Часовщиком, а желает быть Великим Небесным Ученым. И вот, о чудо, Он снова поддерживает точку зрения все того же рабби Элиезера бен Гиркана, известного нам по истории с печью Ахная. Но на этот раз никто уже не выступает против Бога. «Сын мой», — ласково говорит Он Элиезеру.

Бедный Моисей опять терзается ревностью или, по крайней мере, пребывает в шоке. «Повелитель Вселенной, — говорит он. — Тебе принадлежит все сущее на небе и на земле — а Ты повторяешь галаху ради человека из плоти и крови?»

И тогда Бог напоминает Моисею, что в еврейской традиции люди из плоти и крови могут иметь очень большое значение. «В будущем один праведник появится в моем мире, и начнет он с вопроса о Рыжей корове». После чего Владыка Вселенной возвращается к учебе, прилежно и демонстративно продолжая с того самого места, где его так грубо прервали: «Рабби Элиезер говорит…»

А что же Моисей? На этот раз он просит позволения неувидетьвезучего мудреца, апородитьего: «Повелитель миров, пусть он [Элиезер] произойдет от моих чресел!»

У мидраша счастливый конец. Бог небрежно бросает: «Конечно, он произойдет от твоих чресел».

Оцените красоту этой истории: она объединяет в себе сыновей и учеников, биологическую родословную и интеллектуальную преемственность. Моисей ведет себя как персонаж из «Назад в будущее», но его надежда на то, что рабби Элиезер — его дальний потомок, касается в основном интеллектуального продолжения рода. Это уже знакомое нам явление: родитель и учитель приравнены друг к другу, ребенок и ученик воплощены в одном лице.

Мы снова проходим весь путь от Десяти заповедей до самого изощренного талмудического анализа — путь, параллельный генеалогическому древу Моисеева потомства. Заметьте, что в обеих историях — про Моисея и Акиву, про Моисея и Элиезера — Бог играет как техническую роль (машины времени), так и драматическую — отца, отдающего предпочтение одному из соперников-сыновей. Он даже изучает галахические законы, выведенные Элиезером. Но настоящая драма разворачивается между двумя смертными — предком и потомком, первым учителем и грядущим учеником, первоисточником и толкователем. Это драма людей, которые стремятся каким-то образом стать такими же вечными, как и обсуждаемые ими идеи.

И время таки важно. Толща лет — и эпох — в еврейских историях имеет огромное значение. Иначе Моисею было бы незачем становиться предком Элиезера бен Гиркана.

Еврейская цивилизация, по ее собственным подсчетам, охватывает период почти в шесть тысячелетий длиной, начиная с сотворения мира, и примерно в три с половиной тысячелетия, начиная с Моисея. Если же мы переберемся на твердый исторический грунт и решим придерживаться нашей словесной родословной, перечисляя книги на полке, — выйдет как минимум две и три четверти тысячи лет.

Редко бывает, чтобы истории народов оставались под таким жестким контролем собственных и только собственных персонажей, как в нашем случае. Конечно, древние израильтяне упоминаются и в письменных источниках других народов, но самая важная — по мнению главных участников событий — информация была запаяна в текстовые капсулы и передавалась исключительно в еврейской среде, из поколения в поколение. Мордехай Каплан полагал, что иудаизм выжил в диаспоре потому, что никто — уж точно не местные доминирующие цивилизации (до наступления Нового времени) — не стал отвоевывать у евреев сердца и умы их детей. «Иудаизм функционировал как цивилизация, — пишет он, — поскольку обладал монополией на первые годы воспитания ребенка». Мы считаем, что здесь налицо крепкая связь между еврейской привычкой цепко держаться за свою историю и еврейской родительской традицией передавать потомкам интеллектуальную эстафетную палочку.

Еврейские анналы противоречат поверхностному утверждению о том, что историю, дескать, пишут победители. Даже терпя поражения — и притом ужасные, — древние израильтяне, а впоследствии евреи всегда старались сами излагать случившееся. Они прямо и честно сообщали потомкам обо всем плохом, что с ними произошло: грехе и наказании, разгроме и изгнании, катастрофе и бегстве. Эта история — не из приятных, но ее постоянно и неуклонно рассказывают сами участники. Для многих детей она была и остается захватывающим, волнующим и в конечном счете воодушевляющим наследием.

Но такую историю нелегко рассказывать детям. В ней больше жертв, чем героев, а царей и замков уже два тысячелетия как нет. Рыцари в сияющих доспехах — это крестоносцы, которые вспарывали нам животы своими блистающими средневековыми мечами. В текстах других народов, начиная с «Кентерберийских рассказов» Чосера и заканчивая чудесными сказками братьев Гримм, мы — плохие парни. Да еще и

До Хаскалы конца XVHI–XIX века еврейских детей не учили истории в греческом, римском или западном понимании слова. Были исключения из правила, в основном среди образованных сефардов и некоторых итальянских евреев, но основная масса юношей-студентов занималась Торой. Их учили Запоминать, Заучивать и Спорить. Видимо, было в этом какое-то очарование, раз в таком юном возрасте они добровольно оставались в маленьком темном хедере, потом в полуразвалившейся синагоге, а затем — на всю жизнь — в полном ограничений, изолированном, зачастую безрадостном еврейском мире.

В своей книге «Израильтяне в Берлине» один из авторов «Евреев и слов» (та, которая историк) спрашивает, что удерживало молодежь в лоне традиции. В разгар европейской зимы, когда рождественские елки сверкали на деревенских площадях, когда гойские таверны были полны света и смеха, и девушки с волосами соломенного цвета заправляли веселой пирушкой, и золотые эполеты блестели на широких плечах офицеров — как еврейские парни и девушки умудрялись держаться в стороне от всего этого? Что сдерживало юношеский мятеж, как усваивалась дисциплина и чувство долга, как идея отчуждения от внешнего мира снова и снова овладевала десятками поколений? Конечно, многие таки покидали еврейский мир. Бесчисленное множество людей по принуждению или добровольно отреклось от иудейской веры — тем самым отказываясь и от принадлежности к еврейскому народу — и исчезло из хроник; однако было предостаточно евреев, которые предпочли поддерживать огонь традиции.

История, которой учили тогдашних детей, — не наш стандартный школьный курс. И не «еврейская история» в том смысле, в котором мы понимаем это словосочетание сегодня. То была иная концепция, сочетавшая в себе чувство божественного присутствия и бурную человеческую деятельность. Ее суть заключалась в непреходящей силе слов. В каждой порядочной классной комнате, какой бы темной и жалкой она ни была, присутствовали Моисей, Акива и Элиезер бен Гиркан. «Обернись, — слышал порой способный мальчик, — и ты сможешь сесть за парту эпохи Мишны, в восьмом ряду, и послушать. А когда станешь чуть постарше, то сможешь и участвовать в спорах».

Итак, библейские герои и мудрецы-талмудисты настаивают на том, что они — наши современники. Они идут рука об руку с учеными людьми, но также приходят и к неученым (таким, как Хаим-носильщик и его жена Хана). Вот они, живые и осязаемые одноклассники всех маленьких мальчиков — и некоторых везучих девочек — в Багдаде, Барселоне и Белостоке.

В такой вневременной картине мироздания несложно представить себе Моисея, сидящего сзади в классе рабби Акивы. Или даже самого Бога, поправляющего очки для чтения перед тем, как склониться над рассуждениями рабби Элиезера относительно вопроса о Рыжей корове.

Не подумайте, что все это истории о привидениях. Речь не идет о спиритическом сеансе или воскрешении мертвых. Это вечно живая компания беседующих ученых. Мудрость бессмертна.

Однако юного еврейского студента всегда и везде побуждают сказать что-нибудь новое. Несмотря на то что Тора уже и так целостна и вечна. Несмотря на то что с символической задней парты на него смотрят величайшие еврейские умы. Каждый мальчик в день своей бар-мицвы, каждый жених под свадебным балдахином должен произнестихидуш. То есть «новинку». Не просто повторить древнюю истину. Не просто задать несколько вопросов и согласиться с мудрыми ответами. А именно что поведать миру свежую идею, непривычное толкование, неожиданную связь между тем и этим. Хоть человек и окружен гигантскими книжными шкафами, но все же ему предлагают высказать оригинальную мысль.

Если вам интересно — да, мы считаем, что успех, которого нынешние израильтяне достигли в сфере высоких технологий, в каком-то смысле родом из этих интеллектуальных источников. Мы имеем в виду традиции, а не хромосомы. Какая разница, произошел ли кто-либо из наших изобретателей от чресл Моисея! Любовь кхидушу— вот единственно важный геном. Правда, современным высокотехнологичным системам не помешало бы иметь встроенный скрипт, автоматически отсылающий к некоторым из подзабытых Десяти заповедей.

В Новое время у евреев развился новый вид отношений-через-время с персонажами из их общего прошлого. С конца XIX и до середины XX века, когда писатели и учителя начали использовать пробудившийся от сна древнееврейский язык, их литературными героями стали библейские персонажи. Ведь древние израильтяне, так же как и сами первопроходцы-сионисты, поднимали бучу из-за территорий, занимались земледелием и войной — и были не очень склонны к умственному труду. Новый ребенок, рожденный на земле предков, должен был стать силачом, а не интеллектуалом. Но это возвращение к Библии — не просто повторное разжигание костров еврейской культуры. Герои современной еврейской художественной исторической прозы еще и погружены в раздумья, охвачены смятением, наделены яркой индивидуальностью; порой они безуспешно пытаются избежать своей еврейской судьбы. Новая волна вдохновения породила целый ряд прекрасных книг, начиная с библейского романа XIX века «Любовь в Сионе» Авраама Many, в котором действуют Амнон и Фамарь, продолжая изящным историческим романом А. Б. Иегошуа «Путешествие на край тысячелетия», изобилующим средневековыми раввинами и умными еврейками, и заканчивая цитирующими Библию и Талмуд героинями Цруи Шалев, которые то влюбляются, то охладевают.

Впоследствии молодые израильские композиторы начали класть на музыку древние и средневековые еврейские стихи. Особенным успехом у них пользуется чувственная, пикантная поэзия сефардского золотого века, а также некоторые знаменитые псалмы и молитвы. Если вы полазите по вебсайтам израильской музыкальной индустрии, то обнаружите, что Шломо ибн Габироль и Иегуда Галеви из Испании одиннадцатого века, Иммануэль Римский и Даниэль Даян из Италии тринадцатого века, Шломо Алкабец и Израэль Наджара из Цфата шестнадцатого века увековечены не только в названиях тель-авивских улиц. У давно умерших поэтов есть поклонники в джинсах и с дредами, исполняющие песни на их стихи в израильских клубах. После стольких веков воспроизведения в печати и синагогальном пении эти поэты теперь обзавелись дискографией и клипами.

Где-то там — быть может, примостившись в уголке модного кафе на тель-авивской улице, названной в его честь, — наверное, улыбается лексикограф Элиезер Бен-Иегуда. Он был самым рьяным из тех, кто возрождал древнееврейский язык для современности. Он единственный воспитывал своих детей исключительно на этом языке. Бен-Иегуда был бы счастлив узнать, что полновесные мудрые слова библейских и средневековых еврейских стихов столь близки сердцам молодых израильтян двадцать первого века. Так оно и тянется, от Кордовы до YouTube, по милости филолога — сумасшедшего русского еврея. Родословная.

Празднуя культурное возрождение Израиля, человек рискует забыть о нескольких

Первые еврейские писатели и художники, принявшие современность во всей ее хаотичной и болезненной полноте, были не из тех, кто безмятежно наслаждается красочным культурным достоянием своего народа. Это были мятущиеся души. Их отношения со своим древним наследием никогда не были простыми, уютными и самодовольными. Да, Генрих Гейне играл с еврейскими сказками и «Еврейскими мелодиями», но его глубоко тревожил шекспировский Шейлок, а еще больше — Джессика, коварная дочь Шейлока. Любя великого Барда, Гейне отказывается приписывать ему антисемитские тенденции, но страдает от антисемитизма среди немецкого среднего класса, к которому принадлежал и он сам.

Именно неоднозначный характер гейневской реальности и вдохновил поэта на исследования — в романтическом духе — старинных преданий его народа. Он старался быть немцем настолько же, насколько был евреем, и со временем становился все более немецким. «В самом деле, поразительно, какое глубокое сродство существует между евреями и германцами, этими народами — носителями нравственности», — писал он. Оба народа не только обладали библейским менталитетом, не только были непримиримыми врагами римлянам; их объединяет еще более глубинное сходство. «Оба народа в основе своей так походят друг на друга, что древнюю Палестину мы могли бы воспринимать как Германию Востока, между тем как нынешнюю Германию следовало бы считать родиной Священного Писания». В ретроспективе эта попытка выглядит безнадежно обреченной; возможно, она казалась трагичной даже самому Гейне.

Евреи, Слова, Немцы: эти строки Гейне — не просто ранний предвестник трагедии немецких евреев. Это еще и ключевые опорные точки для евреев Нового времени, которые все еще были хорошо знакомы со своими традиционными текстами, но уже тосковали по своему месту среди окружавшего их народа, в европейской современности и в глобальной картине человечества. Гейне стал воплощением катастрофы: нацисты сожгли его книги на Бебельплац, и его Лорелея — немецкая нимфа, увековеченная Гейне в стихотворении 1824 года, — плюнула в лицо своему автору в 1933-м.

В еврейских анналах и мировой истории был краткий миг, когда евреи, воспитанные в традиционном духе, лоб в лоб столкнулись с предложением (или соблазном) современности. На протяжении одного или двух поколений они жили в обоих мирах одновременно. Это была не двойная принадлежность, а скорее невосполнимая утрата, ампутация, при которой невозможен протез. Они покидали старую синагогу ради блистающих новинок современности. Меняли пыльные истины на сладкий грех и горькую неопределенность. Всходили на борт корабля с билетом в новую жизнь, отягощенные тоской и чувством вины. Идиш висел у них на шее, как убитая горем мать. Во сне им являлся бородатый силуэт, сгорбившийся над столом в пустой классной комнате. Вот мир, к которому принадлежал Гейне, и Зигмунд Фрейд, и Франц Кафка, и Вальтер Беньямин, и Эльза Ласкер-Шюлер. А также Сол Беллоу и Бернард Маламуд. У каждого из них были серьезные, неразрешимые проблемы со Временем. Все они по-своему пережили внезапный конец старого времени и необъяснимый страх перед новым.

Как правило, этот момент разрыва длился всего лишь одно поколение. Европейские евреи перебрались из местечка в город, из ешивы в университет, от Книги Бытия к Гете за одну жизнь. Евреи из мусульманских стран обычно были более открыты окружающим их обществам, но и они, поддавшись соблазну или уговорам, начали мигрировать, покидая свое древнее материальное и духовное наследие. Такое впечатление, что в двадцатом веке весь мир куда-то едет. Но трещина, порожденная отступничеством, разрыв, причиненный переездом, и напряженный характер индивидуализма, детища индустриальной эры — в душах евреев Нового времени все это было до боли обострено. Среди сионистских писателей и мыслителей нет никого, кого можно назвать безмятежным, гармоничным, умиротворенным. Все они были беспокойными искателями, некоторые — с мессианским уклоном, некоторые увязли в яростных спорах с отвергнутым ими Богом, многие попали в уже не поддающийся расплетанию переплет из любви, ненависти и чувства вины по отношению к своим убитым семьям, исчезнувшему пейзажу своего детства. В отличие от ирландцев, итальянцев и других эмигрантов из Старого Света, у нас было так: вскоре после того, как мы покинули старый дом, он прекратил свое существование, в прямом смысле слова был стерт с лица земли. Не осталось никакой «травы у дома», к которой можно было бы вернуться или хотя бы тосковать по ней. Еврейские эмигранты считали, что сожгли за собой мосты, ведущие к местечку — но, обернувшись, с ужасом увидели, что сгорело само местечко, а вместе с ним — отец и мать. Их судьба была страшнее, чем судьба жены Лота, но они не окаменели. Вынужденные смотреть в будущее, они двинулись дальше.

Могло ли современное Возвращение в Сион — бурно интересуются некоторые вроде как светские евреи — означать, что Мессия уже пришел? Мессия не как человек, но как действие: его приход означает, что еврейская история замыкается, как круг, вопросы эпохи изгнания находят свои ответы, все встает на свои места. Некоторые израильские евреи считали Шестидневную войну 1967 года явлением мессианского характера. Разве Маймонид не сказал, что законы природы не изменятся с приходом Помазанника, что мы будем жить как и прежде и выполнять религиозные и юридические обязанности как и прежде? Маймонид цитирует знаменитую фразу из Талмуда: «Единственное различие между нынешним миром и временами Мессии — порабощение [Израиля другими] царствами». Таким образом, для евреев политическая свобода может означать наступление «последних дней». И некоторые израильтяне — современные, политически сознательные израильтяне — всерьез верили, что шаги Мессии можно услышать на холмах Иудеи и Самарии.

Ибо если Конец Света — реальное историческое явление, чьим признаком является политическая независимость Израиля, так почему бы не считать сионизм громкими, приближающимися, несущими надежду шагами Мессии?

Это мнение было и остается мнением меньшинства. Над основателями сионизма, несомненно, витал легкий религиозный дымок, но их смятенная, наводненная грехом религиозность не имела ничего общего со старой патриархальной раввинистической школой. А первопроходцы Израиля, новые писатели и лингвисты, творившие на иврите, в большинстве своем были слишком светскими, чтобы воссоздавать священную эсхатологию; слишком современными, чтобы пояснять новорожденную независимость Израиля мистическим преданием о конце времен; слишком тревожными и противоречивыми, чтобы радоваться независимости, забыв

Глядя на сионистов, которые движутся в потоке истории, пытаются изменить историю, проливают кровь в истории — и собственную, и кровь других народов, — можно сказать, что они идут отдельно от всех остальных евреев своего поколения (или двух соседних поколений), шагая меж двух огней: древнего света субботних свечей и пламени новых идеологий. Возрождение говорящего на иврите государства на территории Земли Израильской — совершенно модернистский проект, не потому, что нация, населяющая это государство, была «изобретена искусственно», а потому, что боль от ампутации и хаос сталкивающихся идентичностей — это принципиально новые явления. Равно как и пронзительное чувство не-целостности, беспокойной и творческой не-целостности, которая преследует и вдохновляет израильтян по сей день.

Сионизм танцует с еврейским прошлым, и в танце этом есть великая печаль. «Заново войдя в историю», по выражению некоторых пионеров сионизма, евреи оказались в почти незнакомой им роли нападающей стороны на полигоне истории. Они привыкли быть другой стороной — то есть беззащитной жертвой. Сионизм хотел положить конец еврейской жертвенности путем «нормализации» нашего существования, вернуть нас в семью народов. В некоторых отношениях он это сделал. Успешно. Но пока что, вопреки надеждам отцов-основателей, большинству израильских евреев по-прежнему хорошо знакома и роль нападающего, и роль жертвы.

Самсон с его невероятной физической силой — особенно любимая израильтянами фигура. На протяжении двадцатого века он привлекал представителей самых разных политических идеологий, очаровав как сиониста-ревизиониста Зеева Жаботинского, так и выдающегося писателя и борца за мир Давида Гроссмана. Каждый из них посвятил Самсону целую книгу. В середине столетия, во время кровавой Войны за независимость 1948 года, военному по имени Абба Ковнер было приказано назвать разведывательное подразделение бригады Гивати. Он выбрал название «Самсоновы лисы», в честь трехсот лисиц, которым этот самый буйный библейский персонаж поджег хвосты и напустил на филистимлян. Этот батальон сражался с нападавшей египетской армией на плоскогорье у южного побережья — то есть в родных пенатах самого Самсона. Разве начитанные молодые военные могли избежать литературных ассоциаций с Фараоном или филистимлянами? Название батальона и проявленный им героизм стали притчей во языцех; ему посвящена одноименная хвалебная песнь Ури Авнери, который впоследствии стал антивоенным активистом, открыто выступающим за мир между израильтянами и арабами.

Ковнер до того руководил еврейским движением Сопротивления в вильнюсском гетто, затем вырвался оттуда и присоединился к лесным партизанам. Его мать убили в Понаре, брат погиб вместе с другими партизанами. «Мы не пойдем на бойню, как ягнята», — объявил он в 1941 году обреченным на гибель евреям из молодежных организаций Вильнюса. Через три года из его вдохновенных юных слушателей в живых осталась лишь малая горстка.

Впервые за тысячи лет, в худший момент своей истории выживания, евреи смогли пойти путем, отличным от пути ягнят. В Варшаве и Вильнюсе это означало выбрать смерть в сопротивлении. На полях Иудеи в 1948 году это означало стать Самсоновыми лисами.

Есть еще одно еврейское вневременное ощущение — ощущение застывшего момента.

В данном случае мы уже не играем с потоком времени, отводя его в сторону, чтобы далекие друг от друга поколения могли встретиться, вдохновить друг друга и поспорить. Вместо этого берется некий отрезок истории, необязательно великий или памятный — и замирает. Люди увязают в нем, как будто вмерзают в лед.

В Польше XVI века лед покрыл ортодоксальное еврейство: сюртуки, платья, меха, чулки, шляпы, косынки и бороды застыли, словно скованные внезапно ударившим морозом. Вы можете увидеть их сейчас на улицах Иерусалима, жаркие черные одежды под палящим солнцем. В определенном (и важном) смысле слова эти ультратрадиционные евреи живут вне времени.

Для верующих и сам Иерусалим испокон веков существует вне времени. Они называли его Ир-Олам, «вечный город». И тогда, когда Иерусалим лежал в руинах, захваченный победителями, и когда современный Израиль забрал его себе, некоторые обожатели называли его не иначе как Град Давида — юный, еще никем не тронутый город, в чьем сердце возвышался неизменный Храм. Не Первый Храм, а просто Храм, ведь речь идет о городе без будущего, который греется в лучах вечного полудня. Для этих обожателей Иерусалима, столпившихся у Стены Плача, любовь не может быть не чем иным, как постоянным оплакиванием.

В более широком смысле и сама диаспора была застывшим моментом. Многие из первых сионистов, начиная с Теодора Герцля, отстаивали концепцию еврейского «возвращения в историю», считая жизнь в изгнании намеренным уходом из хроник человечества. Но этот подход изначально не был сионистским. В семнадцатом веке венецианский раввин Симха (Симоне) Луццатто в своем «Очерке о евреях Венеции», предназначенном как для еврейских, так и для нееврейских читателей, уже высказал подобное безжалостное соображение:

Евреи <…> не желают искать новых путей к улучшению общего положения своего народа, поскольку верят, что любое значительное изменение, которое с ними происходит <…> зависит от вмешательства высшей силы, а не от человеческих стараний. Указ об изгнании из Кастилии и соседних королевств <…> затронул около полумиллиона людей <…> включая мужей, наделенных выдающимися способностями, и государственных советников. <…> Но ни один человек из столь большого числа не осмелился выдвинуть решительное предложение о том, как спасти их от горького изгнания.

Луццатто утверждает, что евреи кротки и покорны королям именно потому, что пассивно принимают свою историческую судьбу. Обратите внимание на взаимосвязь посылов, обращенных к двум целевым аудиториям: упрек, адресованный евреям, и вместе с тем заверение в безопасности, адресованное их нееврейским правителям.

Чтобы заново войти в историю, нужно действовать. Мрачное наблюдение Луццатто эхом отзывается в боевом кличе еврейского национального движения. Но к концу девятнадцатого века, помимо сионизма, появились и другие силы, заставившие евреев — как отдельных индивидуумов, так и группы людей — из режима покорности судьбе перейти в современный режим «человеческих стараний», меняющих ход событий. Вневременной «пузырь» жизни в диаспоре лопнул. Еврейская история начала размораживаться. Мужчины, женщины, семьи, целые группы пускались в путь: в Америку, в Палестину, в современную культуру, в светский поиск своего «я», в огромное количество идеологий.

Для очень многих было уже

Последний из аспектов еврейской вневременности — это пустота. Больше никакой реки, текущей из прошлого в будущее, никакой встречи поколений в вечной классной комнате, никакого застывшего момента, ни Храма, ни черных шляп.

В 1961 году, когда Иехиэля Динура (Файнера) вызвали давать свидетельские показания на суде над Эйхманом, он заговорил не от своего имени, а от имени Кацетника 135633.Кацетник— идишское слово, производное от КЦ (KZ, немецкое сокращение от Konzentrationslager), то есть «лагерник», 135633 — персональный номер заключенного. Под этим псевдонимом он писал свои книги.

Там, на планете Аушвиц, время шло иначе, чем здесь. Каждый тамошний миг двигался по кругу другого времяисчисления. Годы в аду длиннее световых лет.

У обитателей «планеты пепла» не было имен, супругов, родителей, детей. В их мире не существовало ни памяти, ни кедем, ни учебы, ни спора, ни стола. Личность исчезала. Еврейство исчезало. У Кацетника тоже отрезали имя, и он так и жил дальше — с отрезанным именем. Его Аушвиц — это анти-Эдем: Адам дал имена Божьим созданиям, нацисты отобрали у них имена и уничтожили этих созданий.

В такой вневременности, в отличие от всех остальных видов вневременности, обрывались все нити еврейской межпоколенческой связи и вообще людского существования. Кроме слов. Пока не исчезли и слова.

Написано карандашом в запечатанном вагоне

Здесь в этом эшелоне

я Ева

с сыном Авелем

Если увидите моего старшего сына

Каина сына Адама

скажите ему что я

Дан Пагис

Глава 4. У каждого есть имя, или Нужен ли евреям иудаизм?

Известно, что каждый имеет три имени:

то, которым зовут его отец и мать,

то, которым его зовут люди,

и то, которое он сам заслужил.

Лучше всех то имя, которое он заслужил сам.

Мы, евреи, печально известны своей неспособностью прийти к согласию насчет чего-либо, что начинается словами «Мы, евреи». Например, кому принадлежит изречение «Мы, евреи, — такие же, как все, только еще больше»? Даже в этом вопросе мы не согласны друг с другом. Если погуглить фразу, то первые же десять результатов припишут ее Генриху Гейне, Зигмунду Фрейду и Аббе Эвену. Но почти каждый самоуверенный еврейский индивидуум имеет что сказать от первого лица множественного числа. Вот и мы тоже.

Эта глава посвящена коллективности и индивидуальности, вечной человеческой тематике, «только еще больше». В ней мы остановимся на абстрактном термине «иудаизм», на существительном во множественном числе — «евреи» — и на немалом количестве отдельных евреев, многие из которых отличаются весьма яркой индивидуальностью. Здесь мы дадим волю сильным чувствам, как негативным, так и позитивным. Неслучайно эта глава начинается и кончается цитатами из стихов израильских поэтов двадцатого века.

Иегуда Амихай, которого мы уже цитировали в главе 1, знал, как обращаться с первым лицом единственного и множественного числа. Вот еще один отрывок из его поэмы «Евреи»:

Евреи словно фото, выставленные в витрине,

все разного роста, живые и мертвые,

женихи и невесты и достигшие бар-мицвы мальчики с младенцами.

Отретушированные копии пожелтевших снимков.

Порою кто-то приходит, выбивает окно

и сжигает фото. Тогда они начинают

заново снимать, и заново проявлять,

и вновь выставлять их, страдающих и улыбающихся.

Амихай запечатлел их всех в одном кадре: группу индивидуумов (а евреи всегда были индивидуализированным обществом) из разных поколений, каждое из которых по-своему уязвимо, «все разного роста»; их свели вместе семейные узы и праздничный снимок, они жмутся друг к другу под жестокими ударами тех, кто бьет окна и сжигает фотографии. Стихотворение переходит к следующему образу:

Евреи как первобытный заповедник,

где деревья стоят вплотную, и даже когда умрут,

не могут упасть — их подпирают живые.

Катастрофы всегда заставляли нас, разбитых вдребезги и сожженных, возвращаться обратно к Началу, опять и опять «заново проявлять» негативы. Начиная с завоеваний Тита и кончая «хрустальной ночью», каковы были шансы на то, что упрямый индивидуум избежит коллективной судьбы и коллективного забвения?

При рождении ему дали имя Людвиг Пфойфер. Родился он на юге Германии, в ортодоксальной еврейской семье, которая в конце концов сбежала от нацистов в Иерусалим. Служил в британской армии, потом сражался в израильской Войне за независимость. Он поменял имя, потерял свою религию, стал писать стихи на вселенские темы, горячо и убедительно выступать за мир. Но он никогда не отдалялся от своего народа. Новая еврейская фамилия, которую он взял себе вместо прежней, Амихай, означает «мой народ жив». От значения, которое это древнее имя приобретает в свете Холокоста, просто дрожь берет. Противопоставьте такому имени постмодернистское или антисионистское мнение, заявляющее Амихаю и его поколению: «Твой народ, его возрожденный язык и земля его предков — чистой воды фикция», и дрожь превратится в крик. Однако Амихай не кричал. Его еврейско-израильская идентичность нашла свое проявление в мягкой, ласково-ироничной поэзии. Даже в его интимной любовной лирике еврейский рок витает у изножья кровати. «Иногда нас двое, иногда — мириады», — писал он в одном из стихотворений. В основе этого двойного «мы» неизбежно лежит «мы» множественное.

А что же Бог?

Сведущий в еврейской религиозной традиции и в многослойном древнееврейском языке, мудро примирившийся с собственной светской позицией, Амихай написал эти строки стихотворения «Евреи»:

А что же Бог? А Бог остается,

будто запах духов красавицы, что когда-то прошла

мимо них, но они не успели увидеть ее лица,

и остался лишь запах, различные запахи,

создатель различных запахов.

Последняя фраза — благословение, пришедшее из Вавилонского Талмуда: «Благословен Создатель различных запахов». Амихай был хорошо знаком с Галахой, поэтому, скорее всего, знал, что это благословение произносят, сталкиваясь с разными ароматами, но только не с запахом женщины. Лишь образованный вероотступник и по совместительству искусный мастер слова мог столь изящно поставить еврейское божество в

И тем не менее светское израильское еврейство Амихая уходит корнями в традицию, вдохновителем которой был именно Ницше.

Некоторые из величайших еврейских авторов начала двадцатого века, писавших на иврите, бунтовали против еврейской коллективной идентичности, основанной на религии. Их протест был направлен против всеобъемлющего абстрактного понятия «яхадут» (иудаизм). При этом протестующие чувствовали себя евреями до мозга костей. Они не собирались принимать иную веру или причислять себя к другому народу. Вместо этого они пытались выделить себя как современных еврейских индивидуумов из тесной системы координат ортодоксального иудаизма.

«Нет никакого иудаизма, кроме нас самих и наших жизней», — писал Йосеф-Хаим Бреннер — студент, бросивший ешиву, солдат, дезертировавший из русской армии, потенциальный-но-неудавшийся (из-за слабого здоровья) земледелец, лишенный энтузиазма сионист, мятущаяся душа, один из наших лучших писателей. Его убили арабские повстанцы в Яффе в 1921 году. Вердикт Бреннера был прямолинейным и в то же время тонким:эйн яхадут(нет иудаизма) вне нас,ехудим(евреев). «Нет верований, которые мы бы считали обязательными <…> Наше еврейство заключается в самих наших жизнях, в наших сердцах и чувствах. Нам не нужны логические определения, абсолютные истины и письменные обязательства».

Современник Бреннера, Миха-Йосеф Бердичевский, рожденный в семье украинских хасидских раввинов, предпочитал не отрицать иудаизм, а понизить его в статусе. «Евреи имеют первенство перед иудаизмом, — писал он, — живой человек стоит выше, чем наследие его предков». На языке оригинала, иврите, в его высказывании звучит библейская терминология: «Мишпат ха-бехора ла-ехудим аль ха-яхадут». Бехора, право первородства, пришло к евреям именно из иудаизма; этим атрибутом человека наделила религия. Но и сам призыв Бердичевского к индивидуализации глубоко «коллективен»: ведь он вложил могучий древнееврейский язык в революционный, новый иврит, возрожденный язык нового еврейского народа, полного стойких и сильных личностей — индивидуумов.

Его подход может показаться очень модернистским: новаторское «изобретение» народного самосознания, что было на руку тогдашним критикам сионизма, осуждавших его как искусственный национализм. Но на самом деле это не так. Хоть Бердичевский и был модернистом, однако он сознательно затеял пылкую дискуссию с представителями ушедших поколений. Конечно, на него повлияли идеи тогдашнего европейского национализма, но у старого доброго Михи Йосефа были и более древние источники вдохновения. Подобно писателям Бреннеру, Бялику, Агнону и мыслителям Ахаду ха-Аму и Зееву Жаботинскому, Бердичевский делал ставку на тысячелетнюю историю споров о природе еврейской государственности.

За десять веков до возникновения сионизма мудрец Саадия Гаон писал: «[Еврейский] народ является народом лишь благодаря своим Торам», то есть Устной и Письменной Торе. Вот вам и новаторское изобретение — или там коварная фальсификация — еврейской народности. Как минимум в десятом веке н. э. мы уже находим не толькоконцепциюеврейского народа, но и намек на то, что идет некийспоро его (народа) природе. В двадцатом веке Бердичевский и его современники с большим апломбом присоединились к этому спору. Сионистское движение, явно отмеченное печатью европейской «весны народов», подняло свои ставки до небывалых высот.

Бердичевский был не согласен с утверждением, что народ существует лишь благодаря своим Торам. Как объясняет Менахем Бринкер, в своем блистательном обзоре еврейской народности он сознательно кидал камни именно в огород Саадии. «Мы были народом и думали то-то и то-то, но народом мы былине потому, что думали то-то и то-то», — пишет Бердичевский. Курсив наш; дополнительный акцент здесь не помешает. Еврейский народ или нация («ам» или «ума» соответственно) — термины, которые употребляются как синонимы и в древнееврейском, и в современном иврите, — по мнению Бердичевского, живет бок о бок со своей религией, но также и за ее пределами. Люди и вера сосуществовали на протяжении длинного исторического периода, но они не сводятся друг к другу.

Какова наша позиция в полемике Саадии и Бердичевского, которая перескочила из десятого века в двадцатый и остается чрезвычайно актуальной в двадцать первом? Наше мнение включает мнения их обоих, но перефразированные. Чуть изменив слова Саадии, мы скажем: «Народ является народом лишь благодаря своимтекстам». Уточняя высказывание Бердичевского, скажем: «Народом мы были не потому, что думали то-то и то-то, а потому, чточиталито-то и то-то». Как видите, наши расхождения со средневековым философом и сионистским писателем не мешают нам всем оставаться представителями одной и той же родо-словной. Если нам повезет, то вскоре наша собственная теория словесности как народности подвергнется атаке интересных контраргументов.

Могут ли евреи существовать вне (или до) иудаизма? И что это означает?

Бердичевский, сын раввина, сбившийся с пути истинного — сбившийся настолько, что получил высшее образование в Берлине и защитил докторскую диссертацию в Бернском университете, — хотел, чтобы народ, «евреи», имел приоритет перед религией, «иудаизмом». Но он очень своеобразно понимал идею народности. Он был страстным читателем Ницше. Подобно некоторым другим ранним сионистам (здесь нам приходит на ум решительный Макс Нордау), Бердичевский мечтал вознести свой незаслуженно оскорбляемый народ на высоту некого нордического величия. Вслед за немецким философом он утверждает, что евреи зачастую обладают героическими качествами. И что еврейская история — это прежде всего история великих личностей, а не верований, концепций и ритуалов.

Однако Ницше — не единственный источник подхода «люди прежде всего!». Возможно, что и Бреннер, и Бердичевский обращались к хасидским идеям. В конце восемнадцатого и девятнадцатом веках хасидские ребе и сказители исповедовали мистический и по сути своей эгалитарный подход к еврейским индивидуумам — не только великим мудрецам, но и бедным, всеми презираемым и ничтожным людям. Все они — потенциальные собеседники Господни. Одинокий путник в лесу, скромный ремесленник, маленький мальчик, который издает бессловесный крик в синагоге и тем самым открывает небесные врата, «скрытый праведник» — все это образы из хасидских притч, в которых проявляется свойственное эпохе ранней современности увлечение той же самой темой: конкретный человек, внезапным и чудесным образом постигающий глубокую глобальную истину благодаря своей маргинальности.

Быть может, часть такого увлечения имеет отдаленное христианское происхождение. (Сам Ницше ругал эту религию — в то же время, кажется, будучи сторонником христианской концепции героизма, — что, впрочем, не относится к данной истории.) Хасидская симпатия к немому нищему и неграмотному ребенку абсолютно нехарактерна для вековой еврейской традиции книжной учености. Переключение внимания на бедных и бессловесных — трогательная дань социальным реалиям местечка, многочисленным полуграмотным, голодным, занятым физическим трудом представителям восточноевропейского сельского еврейства. Но здесь слышится и отзвук христианского учения: смиренный невежда, святая

У еврейского индивидуализма есть и другие источники — глубже, чем Ницше, старше, чем христианство. Мы полагаем, что они немного отличаются от основных источников западного индивидуализма, хотя эти два мировоззрения взаимосвязаны. В данной главе мы попробуем отделить «евреев» от «иудаизма», выдвинув предположение, что наше живучее сообщество упрямых словолюбивых личностей определяется чем-то большим, чем просто «иудаизм».

Между собирательным названием «Израиль» и существительным во множественном числе «евреи» всегда существовало некоторое напряжение. Оно возникло еще во время Первого возвращения в Сион, когда евреи вернулись из Вавилона под предводительством Неемии, оставив в Вавилоне большую общину. Подобным напряжением (выраженным в тех же терминах) проникнуто и Второе возвращение в Сион с последующим возникновением современного Государства Израиль.

Поищите слово «еврей» или «евреи» (ехуди, ехудим) в Еврейской энциклопедии — вы не найдете его там. Удивительно, но наше грандиозное справочное издание, которое двое ученых, ортодоксальных евреев, начали выпускать в Иерусалиме в середине двадцатого века, не считает, что данный термин заслуживает статьи: «Евреи— см.Народ Израиля», небрежно бросает оно. И это, говорит один из авторов нашей книги (тот, который писатель), одно из самых значимых и важных духовных решений, принятых редакторами энциклопедии, в том числе довольно-таки неортодоксальным еврейским ортодоксом, философом Йешаяху Лейбовичем. Оно имеет смысл и с точки зрения лексики. Термин «Народ Израиля» вмещает в себя термины «еврей» и «иудаизм», а не наоборот.

В короткой энциклопедической статье «яхадут» Лейбович пишет, что это слово очень редко появляется в Мишне и Талмуде, а до них так и вообще никогда. Его можно встретить в эллинистических источниках, но в еврейской литературе до Нового времени, даже в раввинистических текстах, его очень мало.

Один из авторов книги (тот, который писатель) считает, что термин «яхадут», наряду со своим эквивалентом «иудаизм», на сегодняшний день является критерием «подлинной идентичности» для ортодоксов, их инструментом, посредством которого они направляют неверных на путь истинный. Нас, светских евреев, обвиняют в том, что мы отдалились отяхадут; а вот они близки к нему более чем кто-либо другой. Легкий дух упрека, внушающего чувство вины, витает вдоль израильских линий тектонического разлома — таких, например, как линия между светским ивритоязычным Тель-Авивом и его ультраортодоксальным пригородом, частично идишеязычным Бней-Браком. Другая трещина, менее драматичная, но чем далее, тем более осязаемая, отделяет «национально-религиозных» евреев от светских, однако обе группы, в отличие от матерых ультраортодоксов, сосуществуют внутри основной части общества — современной, главным образом сионистской. Эти трещины продолжают длинную череду неоднозначностей, связанных с именами, которыми евреи сами себя называли.

Контекст, в котором сегодняшние ортодоксы употребляют слово «яхадут», по идее, должен бы вызывать у всех улыбку. В нем звучит ирония истории. Ведь тот же самый термин, в его немецкой форме —Judentum— в девятнадцатом веке взяли на вооружение европейские просвещенные евреи,маскилим; особенно его любили прогрессивные религиозные реформаторы. СуществительноеJudentumхорошо подходило для случаев, когда искали, что бы поставить наравне со словами «христианство» и «ислам». Оно звучало научно и солидно. Это была возвышенная версия восточноевропейского народного термина «идишкайт» (то есть как бы «еврейскость») — теплого, сочного, красочного слова, которое постепенно стало предметом сладостно-горькой ностальгии для тех, кто пережил войну, и для детей мира, который мы потеряли.

Пророк Амос не относился ни кидишкайту, ни кJudentum. Если бы его назвали евреем, «ехуди», он бы охотно признал, что и вправду родом из Иудеи, из город Фекоя. Но Амос не был представителем «еврейского народа». Подобная терминология для него звучала бы так же бессмысленно, как и для царя Давида.

На протяжении всех своих поколений до девятнадцатого века народ Израиля называл себя именно так: «народ Израиля» (бней Исраэльилиам Исраэль). А свод своих нравственных законов они называлиТораимицвот(заповеди), а неяхадут. Но в сегодняшнем Израиле ортодоксы и ультраортодоксы используют этот новомодный «яхадут», чтобы укорять светских евреев, которые не соответствуют их стандартам благочестия и послушания.

Многие из нынешних ортодоксальных евреев, как в Израиле, так и в любом другом месте, считают слово «иудаизм» буквальным переводом слова «идишкайт», подразумевая под этим, что невозможно отделить религию от национальности, а религию с национальностью — от традиций и обычаев, а обычаи — от одежды, а одежду — от привычек, а привычки — от слепой покорности раввинам. Евреям, по их мнению, следует оставаться аутентичными, а не подражать гоям. Нам говорят, что обычаи класть венки на могилы, петь государственный гимн, стрелять из ружей на военных похоронах, вывешивать флаг — нееврейские штучки. При этом ортодоксы ходят по улицам в одежде польской шляхты семнадцатого века, поют чудесные хасидские напевы, основанные на типично украинских мелодиях, и в экстазе танцуют украинские народные танцы. Они спорят с нами, светскими людьми, в лучшем случае используя логику Маймонида, которую тот перенял у Аристотеля, или же обвиняют нас в недостаточной преданности народу, приводя гегелевские аргументы, знакомые им по раву Куку. Но от нас они требуют верности еврейским «корням».

Один из авторов книги (тот, который писатель) хочет подчеркнуть, что некоторые аспекты идишкайта близки его сердцу как компоненты еврейской цивилизации,тарбут исраэль. Но они не являются центральными или единственно важными ее компонентами. Автор не имеет ничего против такого иудаизма, который включается во взаимообмен с другими культурами, охотно дает и берет взаймы. На этом построена каждая культура, за исключением закрытых, вроде Северной Кореи. Но даже закрытые цивилизации на самом деле попросту отрицают правду; а правда в том, что взаимодействие есть всегда.

Арамейский язык в Вавилонском Талмуде — не наш и произошел не от нас. Он принадлежит арамейцам. Аристотелева логика, которую использовал Маймонид, — не наша и произошла не от нас. Даже мезуза изначально не была нашей: по крайней мере внешне она представляет собой персидский артефакт.Тарбут исраэль, вечно взаимодействующий с другими культурами, — великая река, что дарует и принимает.

Другой автор книги, историк, не столько волнуется об унизительном для светских евреев использовании терминаяхадут, сколько восхищается тем фактом, что до Нового времени ни в древнееврейском языке, ни в идише не было слова, означавшего только религию и ничего больше.

Прозрение Бердичевского насчет того, что евреи имеют

Замечательно — хотя это вовсе не единственный такой случай, — что коллективное имя «Израиль» произошло от имени конкретного человека. Иаков был третьим патриархом, родоначальником племен, мужчиной, снедаемым желаниями, и робостью, и тоской; человеком, который боролся с Богом, с мужчинами, с женщинами. И одолевал их.

Слова важны, и столь же важно их отсутствие. Языки не подносят нам лексических излишеств на тарелочке. Но зато бывает, что глубокая концепция требует сразу нескольких разных слов. Поэтому в еврейской Библии нет отдельного термина «религия» в том смысле, в каком мы понимаем его сейчас. И с другой стороны, в ней есть довольно много терминов для ключевого понятия — «закон»:хок, мишпат, тора, мицва, мусар, дин, дат. Последнее слово в этом списке, встречающееся в Библии довольно редко, в итоге стало означать еще и «религия», но лишь потом, в талмудическую эпоху.

Если много раз перечитывать слова в их контексте, читатель, возможно, будет вознагражден нарастающим чувством узнавания. Несмотря на скептицизм современных теоретиков, мы верим, что опытный и чуткий нос способен почуять легкий дух исходного значения даже в очень древнем тексте. Исходного значения! «Что хотел сказать автор»! Можно улыбнуться сравнению, попробовать на вкус идиому, посмаковать метафору — и таким образом получить представление о том, что чувствовали древние слушатели или читатели этого текста. Вероятно, мы упускаем немалую долю изначального смысла и ощущения, а зачастую и вовсе обречены на неверное толкование, но порой удается уловить суть. Внимательный читатель сумеет различить чуть заметные изменения значения, проследить за преображением функции слова. Он соберет достаточно материала, чтобы понять: в Библии «дат» означало одно, а в Вавилонском Талмуде — другое.

Библейский лексикон свидетельствует о том, что для древних израильтян Бог был прежде всего законодателем, а сами они — юридическим обществом. У Джона Баньяна было хорошее выражение на эту тему: «Двенадцать колен, подчиненных закону». Лишь позже в игру вступило неюридическое чувство веры, как в следующей фразе Баньяна: «Дети Божьи, подчиненные Евангелию». Это больше подходит христианам. Для древних израильтян Бог был великим небесным законодателем.

Чтобы получить представление об их юридической культуре, познакомьтесь с пятью дочерьми Салпаадовыми. Вот они: Махла, Ноа, Хогла, Милка и Фирца.

Эти настойчивые барышни могли бы поселиться в главе 2. Но с каких это пор сильные женщины позволяют запихнуть себя в одну-единственную главу? Прошли те времена, когда книги по истории содержали специальный небольшой раздел, обычно ближе к концу, в которой они нехотя, «для галочки» упоминали женщин, отличившихся в истории. Пять сестер, о которых мы сейчас поговорим, даже не упомянуты в главе 2, где и без того собралось много сильных женщин. Дочери Салпаадовы нужны нам здесь, в этом конкретном контексте — и вот они, встречайте.

Махла, Ноа, Хогла, Милка и Фирца потеряли отца, а братьев у них не было. Израильтяне уже почти окончили своей сорокалетний поход по пустыне, и вскоре каждому колену Израилеву, каждому клану и каждой семье предстояло осесть на своем обещанном земельном участке. Вероятно, до того библейский закон давал право наследования лишь сыновьям. Позднейшая дискуссия свидетельствует о том, что такое «чисто мужское» наследование имело практические причины: если бы чья-то дочь-наследница вышла замуж за чужака, племя бы навсегда утратило свою землю. Но наши пять женщин чувствовали, что имеют право на будущее имущество своего отца. Они знали, что правосудие на их стороне. Обратите внимание: они не возносили молитв Богу, не приставали к друзьям с квечем (квеч— идишское слово, означает что-то вроде «жалоба», только еще в десять раз жалобнее). Они поступили так, как всякий человек, «подчиненный закону», — обратились в суд. А суд был внушительный: «…и предстали пред Моисея и пред Елеазара священника, и пред князей и пред все общество, у входа скинии собрания».

Именно такое собрание, которое упоминается в Пятикнижии и, несколько реже, — в Книге Иисуса Навина и Книге Судей, натолкнуло европейских читателей Нового времени на мысль, что древнее израильское государство было самой настоящей республикой, пока люди не захотели себе царя, как рассказывает нам Книга Царств. Джон Мильтон и другие республиканцы в Англии (а еще раньше — в Голландии) в разгар пробуждения парламентаризма в XVII веке считали, что древним израильтянам не следовало отказываться от республики ради монархии.

Надо сказать, о древнеизраильских политических институтах мы знаем очень мало. Библия не говорит о том, как осуществлялось разделение труда (если таковое вообще было) между правителем и священнослужителем, вождями племен и старейшинами, и как, собственно, функционировало пресловутое «все общество». Ясно одно: оно было преисполнено глубокой коллективной преданности закону; возможно, то было первое подобное общество в истории человечества. Недаром Джон Селден, английский юрист XVII века, посвятил большую часть своих трудов исследованию Моисеевой правовой системы, которую он считал максимально близкой к совершенному естественному праву — наиболее близкой из всех существующих систем.

Но вернемся к пяти дочерям. Они передают свое дело в руки Моисея и собрания, допуская, что их отец умер «за свой грех», но не считая этот грех настолько тяжким, чтобы из-за него вся семья лишилась наследства. «За что исчезать имени отца нашего из племени его, потому что нет у него сына? Дай нам удел среди братьев отца нашего».

И Моисей предпринял ожидаемый юридический шаг: он «представил дело их Господу».

Обратите внимание: Моисей не молился и не просил. Не стал он и ждать мистического знамения или совершать одно из своих знаменитых чудес, чтобы проверить справедливость их притязаний. Он просто передал дело в суд следующей инстанции — наивысшей. Вердикт не заставил себя долго ждать:

И сказал Господь Моисею: правду говорят дочери Салпаадовы; дай им наследственный удел среди братьев отца их и передай им удел отца их; и сынам Израилевым объяви и скажи: если кто умрет, не имея у себя сына, то передавайте удел его дочери его; если же нет у него дочери, передавайте удел его братьям.

Эта блистательная история в присущей Библии лаконичной манере рассказывает кое-что о древней израильской юриспруденции и общественных отношениях. Женщины не были равны мужчинам по статусу, но благодаря своей аргументации могли добиться победы, а в плане прав — при определенном стечении обстоятельств — имели первенство перед своими родственниками мужского пола.

Рассказ продолжается. Когда Земля Обетованная замаячила на горизонте, соплеменники наших девушек из рода Манассии снова устроили слушания дела во главе с Моисеем и вождями колен.

И тогда, чтобы уже решительно положить конец этому земельному вопросу, Бог огласил предписание «о дочерях Салпаадовых: они могут быть женами тех, кто понравится глазам их, только должны быть женами в племени колена отца своего, чтобы удел сынов Израилевых не переходил из колена в колено; ибо каждый из сынов Израилевых должен быть привязан к уделу колена отцов своих <…> ибо каждое из колен сынов Израилевых должно быть привязано к своему уделу». И девушки вполне удачным образом вышли замуж за своих двоюродных братьев.

Не упустите брошенное вскользь «они могут быть женами тех, кто понравится глазам их». Нам нравится, что эта реплика звучит небрежно, как будто женщины в общем-то и так могли свободно выбирать себе мужей. В современных ультраортодоксальных еврейских общинах это до сих пор не очень-то практикуется. А если распоряжение выходить лишь за представителей своего племени кажется вам несколько несправедливым, то вы наверняка будете рады узнать, что после заселения Земли Израильской это божественное предписание было отменено и женщины получили возможность выходить и за мужчин из других племен.

Моисеева Тора стала правовым кодексом за много веков до того, как древнееврейское слово «дат» приобрело значение «религия», и за тысячелетия до того, как возникли термины «иудаизм» и «яхадут». Рассказ о дочерях Салпаадовых повествует о юридическом прецеденте и о внесении поправок в конституцию. Кроме того, она представляет собой одну из глав истории о том, как народ приобретал суверенитет. Разумеется, вполне возможно, что весь этот рассказ — аллегория: пять молодых незамужних девушек, словно пальцы чуткой руки, явились настроить правовую систему Древнего Израиля, как струны музыкального инструмента. Но это уж точно не благочестивая поучительная притча. Вся суть истории в том, что верховный законодатель и судья — Бог ли, человек ли, как хотите, — проявил благоразумие и внес поправку в закон. Или, по крайней мере — как сказали бы строгие толкователи Талмуда, — прояснил значение существующего, но неверно понятого закона. Более того, если тот же самый закон о женском праве наследования впоследствии был изменен еще раз, когда наследницам разрешили выходить за мужчин из других племен, тогда мы имеем дело с еще более ярким случаем: пересмотром и исправлением конституции.

Неизвестно, существовали ли дочери Салпаадовы на самом деле. Они нам нравятся, и мы надеемся, что да. Но вот идеи, выраженные этими персонажами, уж точно существовали, и существуют до сих пор. Они стали наследием «двенадцати колен, подчиненных закону» — федерации, состоящей из отдаленных друг от друга, но все же тесно связанных людей; федерации, которая совмещает в себе разграниченные сообщества, конфликтующие интересы, различные мировоззрения и непостоянные союзы между племенами; вечно пытается уладить свои раздоры и утолить свои желания юридическими способами: путем спора и рассуждения. Даже когда побеждает насилие, когда худшие черты человеческой натуры берут верх, это общество возвращается обратно, к правопорядку и переговорам: в его историях столь часто пересекаются личные и конституционные драмы.

Словом, древний Израиль был полноценной политической и правовой цивилизацией, а не просто сборищем единоверцев. Подобно пяти дочерям, мы тоже заявляем о своих правах на это наследие. К счастью, большая часть современного мира разделяет ту же библейскую жажду правосудия, основанного на законе.

Когда же «сыны Израилевы» стали «ехудим», евреями?

Этот термин появляется во Второй книге Царств и в Книге пророка Иеремии; там он относится конкретно к представителям колена Иуды (Иехуды). Иеремия упоминает одного достопочтенного персонажа с занятным именем Иегудий, сын Нафании (то есть Иехуди бен Нетаньяху). Но затем, гораздо ниже по течению, в самом конце библейской эпохи (хотя не факт, что эта книга была составлена или канонизирована в последнюю очередь) случился сдвиг терминологии. Книга Эсфири использует слово «евреи». Люди, которые теперь живут в изгнании, рассеявшись по Персидской империи, уже не являются израильтянами в географическом смысле слова. Их имя поменялось.

Где-то между разрушением Первого Храма и возведением Второго израильтяне стали евреями. Библейское повествование причисляет большинство вавилонских пленников к колену Иуды, которое, по имеющимся сведениям, включало в себя представителей нескольких других колен: Вениамина, Симона и изрядную порцию потомков Левия. На реках вавилонских прозвище «ехуди» превратилось из племенного во всенародное. Народ, названный в честь одного конкретного праотца, Иакова/Израиля, переименовался в честь его сына Иуды, почтенного предка почти всех евреев, что выжили и вернулись на свою библейскую родину. Того самого Иуды, свекра Фамари, который, сам того не зная, стал отцом ее детей-близнецов. Все эти рассказы продолжали жить и процветать; их записали на папирусе и высекли в камне.

Десять колен Израильского царства, которые к тому моменту уже считались потерянными, канули в небытие. Изгнанники из Иудеи вывезли в своем багаже огромную историю, спасли и переделали свою коллективную идентичность. Многие из них присоединились к той или иной волне походов на родину (в том числе под предводительством Ездры и Неемии) и таким образом стали участниками легендарного «Возвращения в Сион». Другие, возможно, все это время оставались в Земле Израильской и не отправлялись ни в какое изгнание, но о них история умалчивает. Вернувшись на землю предков, евреи-репатрианты проявили себя как чрезвычайно энергичные, обладающие национальным самосознанием, решительностью и лидерскими качествами — чем очень походили на своих символических потомков, родившихся два с половиной тысячелетия спустя, сионистов, которые вымечтали и осуществили Второе Возвращение. Те, кто пришел домой из Вавилона, поистине изобрели Израиль заново: новый Храм, новый календарь, новые законы о запрете смешанных браков, политика усиления народного самосознания, канонизация текстов и новая ученая традиция, основанная, опять же, на текстах.

Большая и, очевидно, процветающая еврейская община осталась в Вавилоне и создала там главный очаг талмудической традиции. Израильтяне принадлежали лишь Земле Израильской, но евреи, с первого дня существования этого собирательного имени, жили в большом мире. В словеехудимс самого начала было заложено нечто глобальное.

Эту мысль красиво сформулировал пророк Захария, который, вероятно, вернулся из Вавилона вместе с Ездрой. В его пророчествах фигурирует одинехуди; вот раннее упоминание термина в его новом, всенародном смысле (Захария 8:23):

Будет в те дни, возьмутся

Как нам кажется, самый сильный момент пророчества заключается в том, что ранний «иудей» Захарии — футуристический, вселенский еврей. Он будет принадлежать многим народам (и делать для них нечто важное), а не только своему народу и своей земле. Возможно, Захария просто был знатоком новых модных словечек и любил щегольнуть ими, но значение, в котором он использует словоехуди, придает всей фразе глубину: оно фиксирует момент перехода, символический мостик от «израильтянина» к «еврею». От Моисеева сородича, стоящего на земле своих предков, к бродячему книжнику, гражданину мира — еврею, чьего Бога присвоили многие другие, но чей статус зачастую был куда менее завидным, чем думал Захария.

Теперь давайте вплотную займемся «иудаизмом». Мы не собираемся избавляться от него, боже упаси; мы лишь хотим, чтобы его перестали использовать как собирательный термин для всего еврейского. Он слишком скучен, чтобы подменять собой все богатство еврейских историй и идентичностей.

Слово «иудаизм» происходит из средневековой латыни. Английское «Judaism», согласно словарю Oxford English Dictionary, используется в языке с 1251 года. Изначально оно служило административным обозначением в официальных и юридических документах о доходах государственной казны, полученных от евреев. «Новые хроники Англии и Франции» Роберта Фабиана (1516) — один из старейших английских текстов, использующих слово «Judaism». Но этот термин, равно как и «Jewry» («еврейство») и их разнообразные аналоги из других европейских языков, был в ходу только среди христиан. Они маркировали и зачастую клеймили евреев или их концепции. Джон Мильтон презрительно писал о «мертвых иудаизмах». Христиан, которых подозревали в симпатии к евреям, обвиняли в «иудаизации».

Сами евреи, которые были изгнаны из Англии в тот период, когда термин «Judaism» вошел в обиход, не употребляли его. Вот маленький сравнительный пример лексических предпочтений: слово из Второй книги Маккавейской — которое в оригинале, на греческом, обозначает израильтян — в Библии короля Якова переведено на английский как «Judaism»[14], а в переводе на древнееврейский, выполненном в девятнадцатом веке, стоит «адат исраэль», то есть «община Израиля».

Другие народы называли их евреями или иудеями. Сами евреи, говоря возвышенным языком ученых, придерживались термина «Израиль», который мог использоваться как существительное во множественном числе. В Восточной Европе возникло уже упомянутое нами слово «идишкайт», уютное и бытовое. Сегодня оно вызывает ностальгию, как старые домашние тапочки. От него веет субботним обедом, пожелтевшими страницами книг, седобородыми раввинами и острыми на язык тетушками. Поскольку слова обладают запахом, мы можем отметить, что запахидишкайтапротивоположен запахуиудаизма, хотя словарные определения этих слов и пересекаются между собой. Любители слов прекрасно знают, что словари рассказывают нам далеко не все.

Еврейско-испанский язык, на котором говорили сефардские евреи после изгнания с Пиренейского полуострова в 1492 году, произошел от кастильского диалекта, приправленного древнееврейским и другими средиземноморскими языками. Для обозначения евреев в этом языке использовались главным образом существительные «джудио» и «джудиа» и существительное множественного числа «лос эбреос». Но более абстрактный термин «джудезмо», который теперь иногда трактуют как «иудаизм», в действительности был названием самого языка сефардов, одним из многих его имен.

Мы уже высказали предположение, что язык не изобретает ненужных ему слов. Евреи, их тексты и языки многие годы обходились без абстрактного термина, «-изма», обозначавшего их коллективную идентичность.

К началу девятнадцатого века слово «иудаизм» стало солидным, даже в английском языке. Теперь его с удовольствием приняли и сами евреи, в основном благодаря немцам. Как и академическое «Judentum», «Judaism» стал обозначать всю совокупность понятий — еврейский народ, его религию, разнообразие его культур, фольклоров, ритуалов и обычаев. В немецких университетах появилась иудаика,WissenschaftdesJudentums(«наука о еврействе»). Теперь еврейские ученые могли присоединиться к своим преимущественно протестантским современникам в изучении этой новой дисциплины. Ее немецкое название легко превращается в ивритское «яхадут» — это современное слово, которое не существовало ни в библейской, ни в талмудической, ни в средневековой версии древнееврейского языка.

Грубо говоря, «яхадут» — термин, который не любили Бреннер и Бердичевский, концепция, которая давила на них своей коллективной мистической всеохватностью, зародилась в бесстрастной научной среде берлинских лекционных залов.

Конечно же ни один из авторов этой книги не предлагает отменить слово «иудаизм». Мы знаем, что в наши дни оно необходимо как в лексическом, так и в эмоциональном плане, как для евреев, так и для неевреев, ученых и простых людей. Но наше понимание себя самих как евреев, которое росло вместе с нами в среде современной светской израильской культуры, имело мало отношения к «яхадут». Этот термин оставляет нас равнодушными, даже если его не бросают нам в лицо претендующие на превосходство религиозные ортодоксы. В историях, которые мы здесь рассказываем, речь идет не об «иудаизме», а об израильтянах и евреях, о череде личностей, связанных между собой посредством текстов, борющихся с Богом и друг с другом, образующих пестрый калейдоскоп. Евреи и их слова — это куда больше, чем иудаизм.

Что возвращает нас к теме языков. Древнееврейский/иврит, идиш, еврейско-испанский (он же ладино) и еврейско-арабский являются родными только для самих евреев; все они используют еврейский алфавит. Великие еврейские тексты написаны на арамейском, койне, арабском, итальянском, немецком, английском, французском, русском и нескольких других языках. Сейчас некоторые из них вымерли, а некоторые перестали порождать выдающиеся произведения еврейской литературы. (В случае с немецким такая формулировка — жутковатое преуменьшение.) В наш век языковой глобализации и быстрого перевода почти вся новая еврейская литература выходит в основном или на английском, или на иврите. Поэтому наша глобальная беседа, в которой принимают участие как евреи, так и неевреи, теперь удобным образом свелась к двумlinguae francae. В этом слиянии есть трагизм: потеряно столько прекрасных миров и слов, идиш и ладино почти исчезли. Хотя здесь мы, возможно, ошибаемся: и в Израиле, и во всем мире наблюдается небольшое, но значительное возрождение идиша среди молодежи, и вымерший быломаме-лошнробко процветает в университетских кампусах и в искусстве, далеко за пределами своих твердынь — ультраортодоксальных общин.

Но все же два основных нынешних языка евреев — это иврит и английский. Оба очень активны в этой роли. Между ними все еще существует некая трещина, но возводится много мостов; наша книга, написанная на английском двумя людьми, для которых родным языком является иврит, — одна из попыток построить такой мост.

Этот процесс можно противопоставить Вавилонской башне. Со времен падения Иудейского царства евреи, рассеянные по всему миру, еще никогда

«Когда-то, в пятидесятые, — вспоминает Сол Беллоу, — я пришел к Ш. Агнону в Иерусалиме, и, когда мы сидели и пили чай, болтая на идише, он спросил, переводили ли меня на иврит. На тот момент еще не переводили. С очаровательным лукавством он сказал, что это очень печально. „Язык диаспоры долго не проживет“, — пояснил он. И тогда я почувствовал, что надо мной витает вечность, и осознал свою ничтожность. Однако не потерял присутствия духа, и, чтобы дать пищу его остроумию и поддержать беседу, спросил: „Что же станет с такими поэтами, как бедняга Генрих Гейне?“ Агнон ответил: „Его прекрасно перевели на иврит, так что выживание ему обеспечено“».

Это, конечно, старосветское культурное высокомерие. Что признал бы и сам Агнон, ничуть не смутившись. Вероятно, весь проект по возрождению нашего языка и государственности, запущенный в двадцатом веке, держался на такой вот вопиющей хуцпе с щепоткой самоиронии. Но в основе своей его утверждение правдиво: языки еврейской культуры никогда не были равноправны. Ее стержнем всегда был древнееврейский, и он проходит через всю (по крайней мере, до двадцатого века) еврейскую литературную традицию. Арамейский язык Талмуда, греческий Иосифа Флавия, арабский Маймонида и немецкий Мозеса Мендельсона — все они питались из древнееврейских источников. Сентиментальные «Еврейские мелодии» Генриха Гейне — романтическая дань мертвому языку. Но не думайте, что он был мертв; древнееврейский никогда не умирал полностью. Для раввинов, для учеников ешивы, для каждого человека, молившегося на святом языке трижды в день, для всех, кто собирался за субботним столом, он всегда оставался живым. После его предполагаемой кончины на нем были написаны тысячи книг, до и после изобретения книгопечатания: священных и светских, молитв и раввинисгических респонсов[15], писем и путевых заметок, учебников грамматики и поэтических сборников, этических трактатов и медицинских трудов.

В сфере священного,кодеш, древнееврейский всегда был основополагающим языком евреев. Но даже в обыденной земной жизни, которая является противоположностьюкодеш— в сфере будничного,хол, — он никогда не исчезал полностью. Многие из его слов поселились в ладино и идише. В некоторых обстоятельствах он служил языком общения для странствующих евреев, купцов и искателей приключений, которые жили по разные стороны сефардско-ашкеназской «границы» и случайно встречались в пути.

Великим чудом языкового возрождения стал золотой век сефардской литературы — период бурного развития поэзии на древнееврейском в Испании, Провансе и Италии, длившийся с X по XV век. Из-под пера Дунаша бен Лабрата, Шломо ибн Габироля, Иегуды Галеви, Иммануила Римского и их современников вышли прекрасные тексты, в которых были икодеш, ихол, молитва и эротика. Их поэзия живет и здравствует в Израиле и сегодня, но в свое время великие сефардские авторы не смогли вернуть спящий древнееврейский язык в повседневный обиход. Ведь на тот момент детей вот уже тысячу с лишним лет как не растили на этом языке.

В отличие от латыни, древнееврейский не умер во второй раз в XVIII веке. В то время на смену научнойlingua francaЕвропы пришло разнообразие современных языков. Французский, английский, затем немецкий возглавили литературу, науку и философию. Древнееврейский еще только начал сонно приоткрывать глаза, услышав зов писателей и публицистов Хаскалы, еврейского Просвещения. В начале двадцатого века древнееврейский переплюнул латынь: вместо того чтобы уступать место современным языкам, он сам стал таковым.

Древнееврейский возник заново как разговорный язык в конце XIX столетия. Русско-еврейский лексикограф-мечтатель Элиезер Бен-Иегуда был не единственным и даже не первым, кто занимался его возрождением, но иерусалимский дом и семья Бен-Иегуды стали самой знаменитой лабораторией этого проекта. Раввины и ученые, просветители из диаспоры и пионеры сионизма — все приняли участие в чуде; чуде не божественного, но человеческого происхождения. Изумленные наблюдатели заметили, что вот уже два с половиной тысячелетия никто не занимался любовью на древнем языке.

Погодите-ка. Мы в этом не уверены. Почитайте, например, чувственные стихи Иегуды Альхаризи, а тогда уж судите сами. Средневековая эротическая поэзия на древнееврейском, безусловно, очень формализована. Она использует устоявшиеся шаблоны; некоторые из них пришли из арабского. Разумеется, ее библейские источники могут показаться чистейшей аллегорией. Но неужто еврейскому мужчине никогда не случалось прошептать (на древнееврейском) что-нибудь о «любезной лани и прекрасной серне» (Прит. 5:19) на ушко женщине, которая бы ответила ему словами «Друг мой похож на серну или на молодого оленя» (Песн. 2:9)?

Говорят, что многие фразы звучат лучше на идише и, возможно, также на ладино — но эти строки прекраснее всего звучат на древнееврейском. Если вы не имеете возможности прочесть их в оригинале, поверьте нам на слово.

Сефардские общины читали Песнь Песней в синагогах в канун субботы, а зачастую и в кругу семьи, за праздничным столом. Помните библейское сочетание «святых дней» и «священных чтений»? Сюда можно добавить еще кое-что: канун субботы — самое подходящее (и, более того, предписанное раввинами) время для наслаждения святым супружеским долгом. Песнь Песней, как вы уже знаете, — идеальный текст для этого священного обряда. Мы всё сказали!

Поэты сефардского золотого века мастерски переводили библейские фразы в эротическую плоскость. Большинство этих авторов были известны как раввины, и когда подписывались, то рядом с именем указывали «раввин», но это не мешало им сочинять изысканные непристойности. Аллегории? Отнюдь. Это была блистательная, бесстыдная, сексуальная, порой гомосексуальная поэзия о плотской любви.

Сейчас сефардским поэтам уже тысяча лет. И то, что их стихи, святые и грешные, превращаются в песни и звучат со сцены в Иерусалиме и Тель-Авиве, пройдя весь путь от синагоги до телевидения и от оперы до ночного клуба, — для неверующих нас это самое настоящее небожественное чудо. Ни больше ни меньше.

Мы считаем, что нам выпала уникальная удача родиться в эпоху современного иврита, как раз после того, как он вернулся к жизни — одним (и двумя соответственно) поколениями спустя. Статья Википедии о древнееврейском/иврите гласит: «Традиционный язык иудаизма. Современный иврит возрожден и адаптирован как разговорный и официальный язык Государства Израиль в XX веке». Вот вам история библейского масштаба, рассказанная с библейской простотой: великий язык внезапно восстал из мертвых.

Как мы уже убедились, язык вообще-то не умирал, и даже во время его долгого сна были люди, умевшие писать и даже говорить на нем. И все же его возрождение — невероятный подвиг.

Многие из древних слов подошли и

Современный иврит — величайший лингвистический стартап нашего времени. За двадцатое столетие число ивритоязычных людей во всем мире возросло с почти нуля до десяти с лишним миллионов. Сейчас, по самым скромным подсчетам, на Земле живет от шести до семи миллионов людей, для которых он является родным, и более трех миллионов людей, которые владеют им как иностранным, включая израильских арабов и евреев из диаспоры. Представьте себе: на иврите говорит больше людей, чем на датском. Или на литовском. Или — что самое приятное — на австрийской разновидности немецкого. Кто бы мог подумать!..

Однако возрождение иврита имело бы куда меньшее значение, не начни он (еще в самом раннем возрасте) рождать достойную литературу. А также науку, публицистику, драматургию и кино, и все это разносится и откликается эхом далеко за пределами ивритской культуры. Агнон, Бялик, Бреннер и многие другие смогли взобраться на старо-новый помост и произнести с него некоторые важные вещи о человеческом, а не только еврейском существовании. Современная ивритская культура говорит со всем миром. Раньше, напротив, она переводила и цитировала, заимствовала и присваивала тексты и слова из других языков. Из всех свершений сионизма иврит — наиболее творческое, диалектическое, глобальное… и наименее противоречивое.

Древнееврейский язык, конечно, всегда был открыт внешнему влиянию. Некоторые из его самых древних слов пришли из аккадского — например, «эден» (Эдем). Древнееврейский впитывал египетские и ассирийские слова, множество арамейских, персидские, греческие и латинские. Впоследствии в него попала арабская и турецкая лексика. Во время своей вековой зимней спячки он состоял в близких отношениях со своими собратьями: ладино и идишем. Современный иврит использует сефардское произношение и идишско-германский синтаксис, а в его постоянно развивающемся словарном запасе есть изрядная доля русского, немецкого, польского, французского и английского, а также арабского. Взамен он дал европейским языкам несколько прекрасных слов, и очень возвышенных, и вполне низменных: от «аллилуйя» и «аминь» до «ганеф» (вор) и «хуцпа».

Тех, кто изучает международные отношения древнееврейского языка, ждет много приятных сюрпризов. Знаете ли вы, что слово «макабрический» произошло от Маккавеев? Или что «сидр» — потомок слова «шехар» (крепкий напиток)? Некоторые даже предполагают, что немецкое слово «Heirat» (брак), чьи этимологические предки неизвестны, происходит от фразы, которую каждый еврейский жених произносит во время свадебной церемонии: «харей ат мекудешет ли» («этим [кольцом] ты посвящена мне»). Возможно, гипотеза неверна, но слишком уж она прелестна, чтобы умолчать о ней.

Аналогично некоторые из самых чудесных наших слов, в том числе повседневную еврейскую лексику, великодушно предоставили нам многочисленныегоим. Приверженцам «чистокровного» «иудаизма» стоит обратить внимание. Аккадский подарил древнееврейскому слова «книга» и «учиться». Слово «кошер» — арамейского происхождения. Слово «пиют», которое обозначает литургическое стихотворение, было без зазрения совести скопировано с греческого ποιητής. Даже «дат» (то есть «закон», а потом и «религия») заимствовано из персидского. Довольно-таки интерактивный словарь для народа, который «живет отдельно и между народами не числится».

И последний, но важный момент: самодовольный термин «Народ Книги», который особенно любят израильские политики и организаторы литературных фестивалей, пришел прямиком из Корана. Наши мусульманские собратья подарили это возвышенное звание — а вместе с ним и политическую толерантность — библейским религиям, включая евреев и христиан. Мы не знаем, скольким евреям известно, кому они обязаны национальным книжным титулом.

Теперь вот что: если какой-нибудь антисемит читает нашу книгу (браво, что дочитал до этой главы!) и рассчитывает найти в ней подтверждение утомительному стереотипу о евреях-плагиаторах, то пусть не надеется. Его собственный язык — точно такой же гибрид. Все наши языки и культуры постоянно занимаются мелким воровством. И очень хорошо. Иврит здесь — не исключение, а отличный пример.

Мы остановились на иврите (хотя, конечно, не так подробно, как он того заслуживает) потому, что твердо верим: невозможно погрузиться в «иудаизм», не вглядевшись в его язык и цивилизацию. Мы имеем в виду как древнееврейский, так и нынешний иврит. Во времена, когда большинство евреев поворачивались к миру спиной, оставаясь одинокими и презираемыми в своем упорном служении традиции, их древний язык лежал недвижно, как спящая красавица. Эта красавица уже тогда была «нечиста», она была гибридом, полным иностранных влияний, до того как проснулась и оказалась в новом мире словесных и культурных взаимоотношений.

Но всякий раз, когда в свет выходит еврейский текст на каком бы то ни было языке — от полуарамейского Книги пророка Даниила до шолом-алейхемовского идиша, от Маймонидова арабского до английского Эммы Лазарус, — он всегда отчасти вскормлен, явно или косвенно, материнским молоком древнееврейского.

И отсюда мы переходим обратно к евреям, этому существительному во множественном числе, состоящему из собрания отдельных личностей. Одним из ключевых и характерных элементов древнееврейской культуры является главенство индивидуума.

Мы уже мельком упомянули, что мощный индивидуализм библейских и более поздних еврейских текстов — это не трендовый индивидуализм современной западной теории. Еврейскую культуру отличает глубокий и древний атрибут — главенство отдельно взятого мужчины или женщины, созданного (-иной) по Божьему образу и подобию, но в то же время принадлежащего нескольким человеческим множествам. Посмотрите, как Книга Бытия в стихе 1:27, у самой колыбели творения, курсирует между гендерами и местоимениями: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их». Сама грамматика в этом кратком стихе колеблется между двумя взаимодополняющими полюсами: мужчиной и женщиной, единственным и множественным числом. Этот момент — еще более древний, чем Эдем и есть еврейский индивидуализм в двух словах.

Мишна комментирует Книгу Бытия четко и решительно:

Сотворен был только один человек, чтобы ты знал: тот,

Вавилонский Талмуд повторяет эту фразу, внося в нее мелкое, но существенно важное изменение: «одну душу израильскую», гласит он. Сегодня некоторые цитируют общечеловеческую версию, а другие — произраильскую, порой в щекотливом политическом контексте. Поэтому мы хотим выразить свою позицию предельно ясно: мы отвергаем талмудическую добавку. Мы отправляем ее в подвал, пусть пылится там вместе с другими ненужными предметами, доставшимися нам в наследство. А вот мишнаистская фраза, напротив, занимает почетное место в нашем доме. Абсолютно каждая душа — это целый мир, и неважно, израильская она или нет. Вот то еврейское культурное наследие, которое мы выбираем.

Маймонид, между прочим, на нашей стороне. В своем труде «Мишне Тора», написанном примерно посредине между эпохой Мишны и нашей эпохой (плюс-минус пара столетий), он придерживается мишнаитской версии фразы, не включая в нее «Израиль». Молодец, Маймонид!

Эта драгоценная идея — «каждая душа есть мир» — может заключать в себе два смежных значения. Вот первое из них: жизнь какого бы то ни было человека исключительно важна. И правда, раз мужчина и женщина были созданы по образу и подобию Бога, значит, любая жизнь священна. В отличие от некоторых христианских и мусульманских трактовок понятия «душа», еврейское «нефеш» почти полностью относится к земному, а не загробному существованию, «потому что кровь естьнефеш». Что (мимоходом) может объяснить вам, хотя бы отчасти, логическую подоплеку правил кошерного забоя животных. В нашем контексте уравнение выглядит так:нефеш— душа в ее еврейской форме — есть полнокровное телесное существование.

Термин «пикуах нефеш», дословно «присмотр за душой», означает спасение жизни других людей. Когда речь идет о жизни и смерти, практически все другие божественные указания теряют силу. Эта юридическая концепция,пикуах нефеш, является основополагающим законом; он отменяет почти все остальные законы. Даже шабат, говорит нам, рабби Йосе. И здесь Вавилонский Талмуд снова выходит со своим плакатом «Только для Израиля!», утверждая, будто ради спасения жизни нееврея нельзя нарушать законы шабата. Мы с радостью отмечаем, что многие раввины в сегодняшнем Израиле, включая рава Кука, полагают, что жизнь нееврея заслуживает спасения даже в шабат, точно так же, как и жизнь еврея. Некоторые считают иначе, и нам их мнение кажется отвратительным.

Мудрецы-талмудисты не были поклонниками жертвенности; в их понимании три закона Моисеевых стоили того, чтобы за них умереть. Они объединены общей характеристикой «ехарег у-валь яавор» — «умри, но не нарушь»: запрет на идолопоклонничество, на неправедную половую связь и на кровопролитие. Отдай свою жизнь (или жизни других), лишь бы не преступить три ключевых правила. Авторы этой книги присоединяются к множествусовременныхевреев — быть может, ко всем современным, по определению, евреям — в их желании отправить первый из трех смертельных запретов все в тот же пыльный подвал. Второй надо переформулировать. А третий, готовность пожертвовать собственной (или чужой) жизнью, чтобы избежать кровопролития, — открыт для интерпретаций. Одна из таких интерпретаций является единственным обоснованием справедливой войны в нынешнем понимании этого термина. Подобные талмудические предписания следует воспринимать осторожно, разбавлять их и сочетать с другими этиками, необязательно еврейскими. Как и многие другие образцы древней мудрости, он слишком буен, чтобы позволить ему существовать самостоятельно.

Но красотапикуах нефешзаключается в самом правиле, а не в исключениях из него. Помимо смертельной троицы, упомянутой выше, все остальные грозные Божьи законы становятся гибкими, если на кону человеческая жизнь. Этот принцип можно назвать наоборот: «яавор у-валь ехарег», «нарушь, но не умри». И здесь земной, житейский еврейский менталитет проявляется во всей своей полноте, не желая прославлять мученичество (хотя у нас есть несколько знаменитых мучеников), игнорируя обещание праведной загробной жизни и предпочитая плоть и кровь, то естьнефеш. Вот чем объясняется выбормарранос, португальских и испанских евреев, насильно обращенных в христианство, — они крестились, чтобы выжить, но зажигали свои маленькие огоньки еврейской традиции тайком, за закрытыми ставнями. Вещей, ради которых стоит умирать, очень мало. А тех, ради которых стоит жертвовать детьми, еще меньше. Когда сомневаешься, выбирай жизнь. Как сказано в классической цитате из Второзакония, «жизнь и смерть предложил Я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое». А Экклезиасту, знавшему толк в смерти, принадлежит самая прекрасная во всей Библии маленькая похвала жизни: «Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце».

А раз все мужчины и женщины были созданы по Божьему образу и подобию, значит, свет сладок для всех глаз, все жизни священны, и законы шабата необходимо нарушать ради спасения любого человека.

Второе значение фразы «кто спасает одну душу — словно спасает весь мир» завораживает еще больше первого. Оно изложено в том же самом разделе Мишны, с той же кристальной ясностью. Смертный, гласит Мишна, чеканит много монет одним чеканом, и все они похожи друг на друга, а Царь над царями царей отчеканил каждого человека чеканом Первого Человека, но ни один из них не похож на другого. Поэтому каждый должен говорить: «Ради меня создан мир».

Основная идея этого абзаца, созвучная первому значению, в том, чтобы призвать читателя к безоговорочной личной ответственности за жизни других. Каждый человек есть уникальная версия Первого Человека, отчеканенная индивидуально, по Божьему образу. Только злодеи, глядя на горести других людей, говорят: «Разве это моя беда?» Остальные же понимают, что — выражаясь словами Джона Донна, английского поэта с библейским складом мышления, — «нет человека, который был бы как остров».

Но обратите внимание на то, как Мишна размышляет о людском разнообразии. Это дополнительное прозрение, которое простирается дальше, чем само утверждение о святости каждой души. По идее, можно было бы ратовать за святость каждой жизни, даже если бы мы все были идентичны, подобны Адаму, как горошины из одного стручка или монеты одного чекана. Но Мишна идет дальше: каждая душа — это «целый мир», а каждый такой мир отличается от всех остальных.

Это индивидуализм не западного, а еврейского образца. Одна личность не важнее группы людей, и «я» не важнее, чем «ты» или «мы». Дело обстоит иначе: каждый из нас должен быть бесконечно важен для других и для коллектива, потому что каждый — уникальная вариация Божьего образа. Или если вы светский человек, но тоже считаете еврейское культурное наследие своим, то скажем так: каждый из нас есть уникальный осколок человечества. Неповторимый, незаменимый и при этом — часть целого.

Неудивительно, что главные еврейские книги — Библия,

У всех у них есть имена. Начиная с того момента, как Бог назвал Адама Адамом, а тот дал имена всем животным и Еве, Библия явно обожает называть людей по имени. Легко представить себе сотни людей, которые вылезают из тьмы, пробираются сквозь туманы времен, расталкивают друг друга локтями, стремясь вырваться вперед, чтобы их упомянули, записали, запомнили.

Вот они стоят плечом к плечу, выстроившись на веки вечные. Знакомьтесь: Елицур, сын Шедеура; Шелумиил, сын Цуришаддая; Наассон, сын Аминадава; Нафанаил, сын Цуара; Елиав, сын Хелона; Елишама, сын Аммиуда; Гамалиил, сын Педацура; Авидан, сын Гидеония; Ахиезер, сын Аммишаддая; не забудьте о Пагииле, сыне Охрана; Елиасафе, сыне Регуила; и конечно же об Ахире, сыне Енана — все они как-то умудрились протиснуться в первую главу Книги Чисел.

Мы не хотим их обидеть. Все это были очень уважаемые люди, «избранные мужи общества, начальники колен отцов своих, главы тысяч Израилевых. И взял Моисей и Аарон мужей сих, которые названы поименно». Именование важно. В еврейской традиции анонимность никогда не пользовалась почетом. Не только начальники колен и пророки, но и «тысячи Израилевы» всегда хотели, чтобы их увидели и услышали. Древнеизраильская и еврейская склонность давать и получать имена напрямую связана со значимостью — и чувством собственной значимости — индивидуумов. А также с тщеславием, конечно. Но и с ответственностью тоже. За поступком стоит тот, кто его совершает, за потомком — родители, за толкованием — толкователь.

Хотите еще? Откройте Книгу Бытия, главу 11, где исправно перечисляется вся мужская линия родословной от Сима до Авраама; почитайте бесконечные цепочки династий в начале Первой книги Паралипоменон, или возьмите 26-ю главу Книги Чисел, еще один длинный список имен… погодите. Здесь есть кое-что интересное.

И сказал Господь Моисею, говоря: «сим в удел должно разделить землю по числу имен; кто многочисленнее, тем дай удел более; а кто малочисленное, тем дай удел менее: каждому должно дать удел соразмерно с числом вошедших в исчисление» (Чис. 26:52–54).

Обратите внимание на связь между именем, правом на имущество, землей и собственностью. Посмотрите: тогдашнее новое израильское государство, которое Моисееву народу вскоре предстоит покорить и заселить, было задумано как самая настоящая республика. Мы имеем в виду такое государственное устройство, при котором многочисленные граждане, владеющие равной собственностью, не слишком богатые, не слишком бедные, образуют костяк стабильного гражданского общества. Это система, основанная на политической силе множества, а не малой горстки и не одного человека.

Республика— это не еврейское слово, а латинское. Греки и римляне были первыми, кто создал политическую теорию республики, а также других форм государственного устройства. Еврейская Библия, хоть в ней и есть места, имеющие к политике самое непосредственное отношение, — все же не учебник политологии. Но один из авторов нашей книги (та, что историк) и кое-кто из ее коллег убеждены, что библейская юриспруденция, а также отдельные библейские рассказы, пророчества и поэтические тексты насквозь пропитаны политическим мышлением. В приведенной выше цитате Книга Чисел открывает нам чрезвычайно важную информацию, которая легко теряется в гуще Аминадавов и Ахиезеров: древнеизраильское государство было задумано как аграрная республика мелких землевладельцев, практически равных по материальному положению; как конфедерация племен, живущих каждое на своем участке земли. Страна справедливого распределения благ.

Возможно, такую форму она приобрела лишь в ретроспективе, и авторы Библии, описывая ее, выдавали желаемое за действительное, но все же это был благородный замысел: двенадцать колен, подчиненных закону, Богу и своим скрупулезно составленным хроникам.

Так что Иосиф Флавий был не совсем неправ, когда для удобства своих греко-римских читателей классифицировал древний Израиль как «теократическую республику». Не такую теократическую, как государства, управляемые исламским духовенством, — нет, здесь смысл в том, что сама конституция страны приписывалась великому небесному законодателю, который затем отошел в сторонку, оставив свой народ оперировать земными юридическими инструментами в пределах Своего закона. Есть ли Бог на свете, является ли Бог Законом — для нас это почти что несущественно. Нас завораживает то, что под властью этого Бога, или Закона, жило и процветало общество — то ли в реальности, то ли в повествовании, выдававшем желаемое за действительное, — которое попыталось наделить практически всех своих членов имуществом на равной основе. В юбилейный год люди возвращали имущество первоначальным владельцам, которые когда-то имели несчастье потерять его. В субботний год отпускали на свободу рабов и прощали долги. И в целом все должны были оставаться свободными, сытыми и уважаемыми.

Речь шла не только об имуществе. Старое антисемитское клише, связывающее евреев с деньгами, упускает из вида тонкости еврейской экономической этики, которая почитает собственность, но в то же время строго ограничивает ее во имя более высоких материй. В древнем Израиле — реальном или вымышленном — множество мелких собственников, крепко стоящих на ногах, означало разнородное сообщество политически активных граждан. Многоголосье индивидуумов.

Но и среди тех, кто стоял ниже на социальной лестнице — безземельных, — никто не должен был оставаться нищим и голодным: ни вдова, ни сирота, ни «пришлец, поселившийся у вас». Именно к этому классу принадлежали Ноеминь и Руфь, когда явились в Вифлеем. Но колосья, которые они подбирали между снопами на Воозовом поле, не были милостыней, одолжением, проявлением доброты Вооза.

Дело в том, что древнеизраильская цивилизация основывалась на законе и порядке, а не на добросердечии и филантропии. Эти колосья уже не принадлежали Воозу. Для богача они были стандартным налогом, а для бедных женщин — законной субсидией.

Кто же такая «Сара, дочь Асирова» (или «Серах, дочь Ашера»), которая проникла в сугубо мужской список глав семейств, имеющих право на земельную собственность в Земле Израильской? Эта дама упоминалась и раньше, в Книге Бытия, и некоторые толкователи считают, что она дожила до почтенного возраста в несколько тысяч лет. Мидраши приписывали ей всевозможные волшебные знания, в том числе «секрет избавления», из-за ее предполагаемого долголетия. Но если мы воспримем контекст всерьез и вспомним, что Сара фигурирует в переписи населения, целью которой было раздать людям недвижимость, то увидим, что перед нами еще одна сильная женщина, ставшая (лично или через потомков) очередным исключением из правила наследования по мужской линии.

Смотрите, смотрите, вот идут дочери Салпаадовы! Они появляются сразу же за Сарой, в следующей (двадцать седьмой) главе Книги Чисел. И неудивительно, ведь их история — часть все той же истории переписи населения, редкий случай: семья, состоящая из одних женщин. Как вы помните, Библия прилежно называет их всех по именам, и

Мы уверены, что вы не будете против, если мы еще раз повторим их звучные имена: Махла, Ноа, Хогла, Милка и Фирца. От этих слов веет легендой. Было подмечено, что на библейском участке племени Манассии, расположенном по обеим сторонам реки Иордан (и отчасти захватывающем территорию современной Иордании, Палестины и Израиля), есть как минимум три географических названия, которые звучат очень похоже на «Махла», «Хогла» и «Фирца». Были ли они земельными наделами трех дочерей? Или, быть может, наоборот — легенда о пяти сестрах возникла из этих старинных топонимов?

Вполне возможно, что дочери Салпаада — выдумка, равно как и три дочери Иова, рожденные в тот период, когда он вернулся к жизни после катастрофы — Емима, Кассия и Керенгаппух. Кто сказал, что эти имена непременно должны принадлежать реальным людям, женщинам из плоти и крови? Что касается дочерей Иова, наша читательская интуитивная догадка совпадает с талмудическим высказыванием, которое мы цитировали в предыдущей главе: Иова никогда не существовало, он — притча.

Но есть одно странное совпадение.

Может быть, вы помните, что Иов дал дочерям «наследство между братьями их». Если сопоставить эту фразу с эпизодом о дочерях Салпаада, она начинает прямо-таки бросаться в глаза. Ситуация с дочерьми Иова еще более радикальна, ведь Емима с сестрами даже не были последними в роду. Но складывается впечатление, что через обе истории проходит некий общий мотив. Возможно, Книга Иова сознательно перефразировала притчу из Книги Чисел. Возможно, автор предполагал, что читатели распознают аллюзию.

Выдумка это или исторический факт — мы, вероятно, никогда не узнаем. Но у нас на руках есть концептуальная и текстовая связь, незримо проходящая сквозь разные библейские книги, эры и жанры. В случае с мужчинами она работает бесперебойно; с женщинами — реже, но ярче. Это связь между именем и значимостью, правом на что-либо, самостоятельностью.

Наша Библия представляет собой огромный Ноев ковчег, набитый мужчинами и женщинами, которые пытаются спастись от потопа забвения. Желание быть названным по имени отразилось в еврейском законодательстве (или законодательство впитало в себя дух сильных личностей?), где признание, почтение и право на собственность функционировали как части одного целого. Зачастую — как, например, в истории дочерей Салпаада — это желание еще и помогало людям открыто высказываться, быть отважными и упрямыми и не бояться длиннобородых стариков.

Талмуд тоже богат индивидуумами, правда, он главным образом сосредоточен на ученых мужах. Авторство некоторых талмудических высказываний не установлено, но никто не выбирает анонимность сознательно. Никто не стесняется назвать свое имя публично. Никто не творит без подписи, как это делали средневековые христианские художники из чистой любви к Богу.

Если вы никогда раньше не открывали Талмуд, то при первом знакомстве вас поразит обилие имен на каждой странице. Поименно известны около 120 танаев (толкователей Мишны) и 760 амораев (толкователей Талмуда). Некоторые исследователи указывают гораздо большие величины: по их подсчетам, общее количество талмудистов в Вавилоне и Израиле превышало 2000, другие называют число 3400. Мы здесь говорим не о качестве — только о количестве. Вообще-то мы считаем, что десяток греческих философов, драматургов и историков оставил миру куда более изысканное литературное наследие, чем эти тысячи талмудистов. При всем уважении к Книге Чисел, величие культуры измеряется не в числах.

Но в этом огромном столпотворении ученых мужей есть что-то завораживающее. Так удивительно обнаружить, что столь многие яркие личности, сосредоточенные в двух совершенно разных общинах, но принадлежащие к одному маленькому народу — который потерпел военное и политическое поражение, — занимались интеллектуальной деятельностью лишь из любви к таковой.

И израильские, и вавилонские толкователи Талмуда жили относительно бедно, под гнетом чужеземных владык. Мы уже упоминали, что многие из них зарабатывали на жизнь тяжелым трудом: они были сапожниками, кузнецами, торговцами. Но, начиная со второго века до н. э., многочисленные евреи умудрялись прославиться только благодаря своей учености. Сформулируем четче: начиная с поздней Античности и до ранней современности, большинство попадавших в историю евреев попадали в нее потому, что учились.

У них больше не было пророков и царей. Их наука процветала не во дворцах, не в академиях победоносных империй. Их культура не порождала героев и бойцов, которые бы защищали их, правителей, которые бы покровительствовали им, или благодетелей, которые бы покупали им книги и приборы для научных исследований. Скромный героизм этих людей проявлялся в четырех стенах неказистой учебной комнаты, где они занимались — презираемые иноверцами, незащищенные и никем не воспетые. Их соборами были слова.

Когда Бреннер боролся со стереотипами, навязанными нам иудаизмом, а Бердический настаивал, что евреи должны иметь первенство перед иудаизмом, они рассуждали в духе, типичном для модернистов начала двадцатого века. Их дерзкие речи свидетельствовали об индивидуалистской тенденции, которой положила начало новая философия, главным образом немецкая. Но вместе с тем они продолжали некоторые древние еврейские традиции. Бреннер и Бердичевский чувствовали, как порой чувствуем и мы сами, что «иудаизм» — удобная, условная абстракция и что с ее помощью очень легко подстричь под одну гребенку все разнообразнейшие еврейские ипостаси. И забыть, что каждая душа есть целый мир.

Конечно же, община невероятно важна. Личность человека определяется другими личностями, даже если он спорит и ссорится с ними. И законами, даже если он протестует против них, бунтует или попросту игнорирует. Пока у нас есть общие слова, мы остаемся общиной. А община была и остается естественной формой еврейской жизни, начиная с шатров Иакова и кончая сегодняшними кибуцами. Даже Тель-Авив, который наводнен яркими индивидуальностями, ищущими себя, — город более семейный, уютный и коллективный, чем любой другой известный нам мегаполис.

Нет человека, который был бы как остров, сказал великий Донн. Один из авторов книги (тот, который писатель) добавляет: верно, никто не остров, но все мы — полуострова. Отчасти мы живем сами по себе, окруженные темными водами, а отчасти соединены с континентом, с другими полуостровами, с существительным во множественном числе.

Мы закончим главу стихотворением современной поэтессы, которая творила на иврите и подписывала свои произведения одним лишь именем без фамилии: Зельда. В 40-х годах в Иерусалиме она была любимой учительницей одного из авторов нашей книги (писателя), тогда еще второклассника. А еще она была двоюродной сестрой великого любавичского ребе. Никто из хасидов не осмелился бы читать ее сейчас; мы надеемся, что это втайне делают их жены.

Одно из самых известных стихотворений Зельды, «У каждого человека есть имя», — ее личная трактовка фразы из мидраша Танхума, взятой нами в качестве эпиграфа к этой главе.

У каждого человека есть имя,

данное ему Богом,

данное ему матерью и отцом.

У каждого человека есть имя,

данное ему его походкой и улыбкой;

и одеждой его. <…>

У каждого человека есть имя,

данное ему грехами его

и тоской его.

У каждого человека есть имя,

данное ему врагами его

и любовью его.

У каждого человека есть имя,

данное ему праздниками его

и трудами его[16].

Но израильтяне неправильно поняли суть. Стихотворение Зельды — не только о смерти, и даже не преимущественно о смерти. Оно о жизни. В нем присутствует древнее еврейское ощущение индивидуальности-через-принадлежность, которое отмечает каждого печатью Адама, но не дает никому стать похожим на другого и не позволяет никому оставаться полностью одиноким.

Эта истина — не чисто еврейская, она гораздо глубже. Она общечеловеческая. Все мы получаем свою идентичность от других людей и вещей. Именами нас наделяет все то, что мы когда-либо знали и делали.

Кстати, ее полное имя — Зельда Шнеерсон-Мишковская.

Эпилог

А ты, Даниил, сокрой слова сии и запечатай книгу сию до последнего времени; многие прочитают ее, и умножится ведение.

(Дан. 12:4)

Хот эр гезогт![17]

В этой маленькой книжке мы попытались сказать что-то свое об измерениях еврейской истории. Быть может, вы разглядели некие следы диалога, порой даже спора, между двумя авторами: небольшой конфликт между поколениями, разные точки зрения, свойственные разным гендерам, или изящные стычки художественной и документальной литератур. Другими словами, мы надеемся, что вписались в сюжет, пусть и в качестве второстепенных персонажей.

Невозможно перечислить все источники, вдохновившие нас на написание этой книги. Некоторые из них названы в тексте, включая нескольких современных ученых; некоторые перечислены в нашем благодарственном слове и библиографическом списке. Мы постарались воздать должное всем, кому могли, но как поблагодарить всех архитекторов и строителей словесного города, в котором мы живем?

«Ваши дети — не ваши дети, — писал ливанско-американский поэт Халиль Джебран. — Они — сыновья и дочери жизни, что тоскует по самой себе». Мы, как типичные еврейские родители, не можем вот так просто отказаться от прав на своих отпрысков. Но можем переформулировать Джебрана следующим образом: «Ваши идеи — не ваши идеи. Они — порождение книжной полки на вашей стене и языка, в котором вы живете».

Не будучи специалистами по еврейской истории, мы обращались к ней из своих собственных сфер — литературы и европейской интеллектуальной истории, а также искусства вести повествование. Возможно, что по ходу дела мы успели рассердить как ученых специалистов, так и религиозных ортодоксов. Но мы будем только рады дебатам. Мы с удовольствием выслушаем поправки первых (или продолжим спорить с ними) и будем держаться в стороне от вторых (но продолжим спорить с ними). И пусть наши противоречия бурлят и дальше. И пусть нам предстоит бодаться друг с другом до конца времен, и люди прочитают наши споры, и умножится ведение.

А пока что послушайтесь старой еврейской поговорки, не берите в голову. Вам вредно.Хот эр гезогт!Все это лишь слова.

Но прежде чем сокрыть слова сии и запечатать книгу сию, по элегантному выражению пророка Даниила, мы хотим сказать еще кое-что насчет пересекающихся областей шутки, самобичевания и спора.

Мы знаем, что вы уже слышали этот анекдот, но все же, пожалуйста, потерпите.

Еврейская бабушка гуляет по пляжу с любимым внуком, и вдруг большая волна сметает мальчика и уносит его под воду. «Дорогой мой Всевышний! — кричит бабушка. — Как Ты мог так со мной поступить? Я всю жизнь страдала и никогда не теряла веры. Постыдился бы!» И минуты не проходит, как еще одна большая волна приносит ребенка обратно в ее объятия, целого и невредимого. «Дорогой Всевышний, — говорит она, — конечно, это очень мило с твоей стороны, но где его шапочка?»

Да, анекдот бородатый, зато настоящая классика. Но о чем он, собственно?

На первый взгляд, разумеется, он — о еврейской бабушке, которая представляет собой двойную порцию еврейской мамы. Как уже говорилось, мы ничего не имеем против анекдотов о еврейских мамах, поскольку многие из этих шуток втайне являются хитрыми маленькими похвалами, воспевающими объекты своих насмешек. Итак, бабушка ведет себя развязно, бесцеремонно, придирается к мелочам и внушает чувство вины, даже когда ее собеседник — сам Творец Вселенной. Мило. Но погодите, здесь есть еще кое-что.

Где в этой истории Бог? Не исключено, что его там вообще нет, а притча повествует просто о двух волнах, женщине и ее внуке. Но если допустить, что обе волны послал всеведущий Бог, то Он ведет себя, извините, как слабак. О чем Он вообще думал? Ортодоксальный аполог быстро объяснил бы ситуацию тем, что Всевышний испытывал бабушку.Азой. Нам, еретикам, кажется, что это скорее бабушка испытывала Всевышнего.

А теперь заглянем глубже. Здесь кроется смелая теология. Мы уже не шутим.

В отличие от большинства адептов большинства религий, наша бабушка не сдабривает веру благоговением. Она обращается к Всевышнему со здоровой долей хуцпы. Придирчивая и прижимистая, нахальная и невежливая, она все же великолепна в своей несентиментальной преданности. Но кому именно она предана? Внуку или Богу?

Осторожно. Вы что, и вправду хотите столкнуть две бабушкиных преданности лоб в лоб? Даже сам Бог не хочет знать ответа на этот вопрос. А поскольку мы лично знакомы с бабушкой, то можем вам сказать: после того, как официальная часть анекдота окончилась, Он, по всей вероятности, смиренно вернул шапочку.

Ведь, как мы попытались показать в этой книге, хотя многочисленные поколения евреев твердо верили, что без Бога не было бы никаких внуков, в глубине сердца они знали и то, что без внуков не осталось бы никакого Бога.

Существует еврейская теология хуцпы. Она представляет собой сложную смесь веры, любви к спорам и смеха над собой. Результатом ее является уникальное непочтительное почтение. Нет ничего настолько святого, чтобы над ним нельзя было подшучивать. Можно смеяться над раввином, над Моисеем, над ангелами и над самим Всевышним.

У еврейского смеха долгая история, которая зачастую пролегает бок о бок с историей еврейских слез. Уже давно стала традицией горько-упоительная самокритика, нередко переходящая в самоуничижение — которое зарекомендовало себя как надежный

Никто из тех, кого мы знаем, не сочтет нашу пляжную бабушку богохульницей. Бабушке задает тон сама Библия с ее Авраамом и Иовом, которые пререкаются с Всевышним из-за Его неудачного (по их мнению) божественного вмешательства. Вслед за Библией приходят талмудисты, которых мы встречали в изысканной притче о печи Ахная: они велят небесному гласу убираться восвояси и не мешать их ученому спору.

А если уж можно обращаться таким образом с самим Богом, то что уж говорить о великих героях или знаменитых раввинах! В анекдоте, пришедшем из Вильно, у одного местного умника спросили, почему ложе царя Соломона охраняли, согласно Песни Песней (3:7), «шестьдесят сильных вокруг него, из сильных Израилевых». Зачем так много? Тот ответил, что разгадка кроется в самом тексте: ведь это былиеврейскиегерои!

Вам это кажется самоиздевкой? Нам — да. Великолепной самоиздевкой. Если можете выдержать еще немного, то вот вам шпилька в адрес хасидских чудотворцев:

Старый Ребе и его свита зашли в еврейский трактир. Трактирщик имел наглость не выйти навстречу гостям. В гневе Ребе повелел: «Да превратится это стропило, под которым не живет ни один праведник, в змея изгибающегося!» [Как видите, даже в гневе Старый Ребе помнил Книгу пророка Исаии 27:1.] Все были потрясены, трактирщик с женой взмолились о прощении. Старый Ребе сжалился над ними и взял свое проклятие обратно. «Да останется стропило стропилом!» — прогремел он.

И, представьте себе, оно осталось точь-в-точь таким же, как и было. Люди со всего света по сей день приезжают в трактир, чтобы своими глазами узреть чудесное стропило.

Вы уже, наверное, заметили, что библейские цитаты всегда служили отличным материалом для анекдотов. Поэтому, как мы недавно обнаружили в анналах Интернета, в наши дни студент израильской ешивы может без зазрения совести написать, что его мобильный телефон «объял трепет» (оборот, который изначально относился к вождям моавитским, дрожащим перед Богом Израиля, Исход 15:15), имея в виду, что он перевел телефон в виброрежим перед тем, как в класс зашел учитель.

Нет ничего настолько святого, грозного или обожаемого, чтобы его нельзя было высмеять. Ситуация одна и та же, что с бабушкой, что с Богом: в шутке зачастую спрятана хитрая маленькая похвала. Но порой эти шутки просто, откровенно и восхитительно злы.

От Моисея и Исаии до Шмуэля-Йосефа Агнона и Филипа Рота евреи охотно описывали собственные недостатки — индивидуальные ли, коллективные ли — с лихостью умелого самоаналитика. «Как бы худо ни было, надо продолжать жить, даже если это вас убивает», — сказал Шолом-Алейхем, корифей восточноевропейского еврейского юмора. И он знал, о чем говорит: зачастую «это» и впрямь убивало.

В Новое время проснулись языки диаспор — ладино, идиш, английский, — и еврейский фольклор и литература хлынули из них во всем своем печальном веселье. Нельзя не отметить, что своим прекрасным чувством юмора, зачастую окрашенным иронией или сарказмом, ладино может потягаться с идишем. «Wa llego Mose, wa ya me alegri!» — говорили в сефардских общинах Северного Марокко, — «Вот пришел Моисей, и вот как я ему „радуюсь“!» Подобные горькие шутки родственны идишскому стилю. Сефардо-ашкеназская граница порой была весьма дырчатой, как в этническом, так и в культурном смысле (пример тому — юг Франции, Италия, Балканы и дальше на север: Бессарабия и Украина, где жили некоторые предки авторов этой книги с сефардскими фамилиями). Так почему бы ладино и идишу не обладать родственным чувством юмора? Их интеллектуальные двигатели — а у всякого хорошего юмора есть интеллектуальный двигатель — схожи между собой. Равно как и их коллективные психологические характеристики. Еврейская судьба и тоска, память и изгнание, бедствие и словесная броня, а также та непочтительная почтительность, которая была и остается одной из самых стойких еврейских традиций, — все они присутствуют в обеих культурах. Этот список применим и к сефардам, и к ашкеназам.

Итак, Моисей может прийти, а мы по-прежнему будем жаловаться. «Я знаю, что мы избранный народ, — говорит шолом-алейхемовский герой, — но, Господи, не мог бы Ты хоть раз избрать какой-нибудь другой народ?» Вуди Аллен создал новый тип веры, Атеизм Неудачников: «Как я могу верить в Бога, если буквально на прошлой неделе мой язык затянуло в каретку электрической пишущей машинки?» Да еще и оскорбление, в придачу к богохульству: «Мало того что Бога нет, так еще и сантехника в выходные не дозовешься».

Израильтяне пытаются следовать этому примеру, особенно когда стараются избежать пафосного чувства собственной непогрешимости, незаметно убивающего здоровый смех над собой. «Итак, — спрашивает репортер, — последние тридцать лет вы молились у Стены Плача, чтобы между евреями и арабами наступил мир. И что? Как ощущения?» — «Как об стенку горохом», — отвечает иерусалимский раввин.

Люди, считающие, что над Богом и Его пророком смеяться нельзя, заслуживают уважения, а возможно, даже зависти. Победоносная история сделала Аллаха и Мухаммеда неприкосновенными в глазах верующих. Три тысячелетия неурядиц сделали Моисея и его Бога уязвимыми как для кровожадных врагов, так и для язвительных еврейских шуточек. «Сорок лет в пустыне, — проворчала когда-то Голда Меир, — и в итоге он умудрился привести нас в единственное место на Ближнем Востоке, где нет нефти!» Ее ультраортодоксальные партнеры по коалиции от души согласились. Однако, что характерно, еврейское самосознание ни на йоту не ослабевает от этой непочтительной почтительности. Наоборот, если уж на то пошло, именно она удерживает таких атеистов, как мы, в лоне традиции.

Да, этот юмор часто бывает грубым и циничным. Если евреи вполне расслабленно относятся к богохульству, с чего бы им переживать из-за какой-то бестактности? Но если выбирать между вульгарной шуткой и изысканным фанатизмом, то мы, несомненно, выберем первое. Пусть нездоровая праведность вступит в бой с ученой хуцпой: скорее всего, победителем и героем дня (а то и тысячелетия) станет именно хуцпа. Так да здравствует наше древнее, как Книга Бытия, разрешение смеяться над бабушкой и Богом, царем Соломоном и Старым Ребе, а также над всеми остальными нашими реликвиями, сколько душе угодно.

А Бог? Если Он существует, то Он, очевидно, еврей. Если Он еврей, то, разумеется, понимает хоть немного на ладино или на идише. А если Он понимает ладино или идиш, то, уж конечно, знает, что ответить презренному остряку из Марокко или Вильно, Иерусалима или Нью-Йорка, посмевшему подшутить над Ним. «Хот

А вообще-то, если подумать, — зачем шутить в адрес Бога, когда можно подать на Него в суд? В нескольких хасидских сказках обычные люди приводят Бога в раввинский суд,дин тора, и заявляют, что Он не выполнил свои обязательства перед ними. Обычно такие истцы выигрывают дело. Но поскольку в еврейской истории смех и слезы живут в тесном соседстве, то и эта удивительная практика в какой-то момент оказалась в страшных обстоятельствах. Вероятно, правнуками хасидов, тягавшимися с Всевышним, были те узники Освенцима, которые, по словам Эли Визеля, пытались судить Всевышнего за такое жестокое обращение с еврейским народом. Много лет спустя это воспоминание вдохновило Визеля на написание пьесы «Суд над Богом» (1979), действие которого происходит в 1649 году, после массового убийства евреев в украинском городке Шамгород (по всей видимости, его прототипом стал Шаргород). В пьесе Бог остается безнаказанным, Его объявляют невиновным, а защищает Его харизматичный незнакомец, который оказывается самим Сатаной.

Но насколько эта тема — еврейская? Разве у Достоевского, в видениях Ивана Карамазова, Великий инквизитор не допрашивает и не судит вновь рожденного Иисуса Христа, не признает его виновным? Конечно. Но у евреев нет Великих инквизиторов, царственных и хладнокровных, равно грозных и в кардинальской мантии, и в монашеской рясе. Лишь совсем бедные и беспомощные евреи — нищие и узники концлагеря — ведут своего Творца на суд. Сюжет Достоевского грандиозен и уникален, наш же сюжет мелькает тут и там на протяжении веков. Божественный суд Достоевского мрачен и тревожен, а наш окрашен иронией и робкой дерзостью маргиналов и маленьких людей. Народ, способный бунтовать против своего Бога, также способен смеяться над Ним, побеждать в споре с Ним, предъявлять Ему обвинение и выносить приговор.

Не то чтобы это было распространенной практикой. Очень немногие евреи осмеливались подать на Бога в суд. Но каждый, кто читал Священное Писание, с большой вероятностью натыкался на громогласный упрек Авраама: «Судия всей земли поступит ли неправосудно?»

И это один из лучших вопросов во всей Библии.

У евреев никогда не было своего Папы Римского.

Один из авторов нашей книги — тот, который писатель, — считает, что у нас и не могло его быть. Потому что если бы он у нас был, каждый встречный хлопал бы его (или ее?) по плечу и рассказывал: мол, моя бабушка знавала вашего дедушку в Плонске (или в Касабланке). По теории шести рукопожатий, Папу и каждого встречного разделяло бы не более двух рукопожатий. Фамильярность, интимность, непокорность — вот из чего состоят наши общины. У любого раввина есть контрраввин, у всех есть сумасшедшая тетушка, и даже предводители народа немного комичны. Ни один духовный лидер не может устроить так, чтобы вся паства безоговорочно следовала за ним на надлежащем благоговейном расстоянии. Кто-нибудь всегда будет расходиться с ним во мнениях и возражать; дым над еврейской Сикстинской капеллой никогда не будет белым. Вот вам и еврейский понтифик.

Итак, мы все спорим и спорим. Авраам — со своим Творцом, Фамарь со старейшинами племени, пророк с царем, Гилель с Шамаем, хасиды с миснагедами, ортодоксы со светскими. «Израиль» означает «борющийся с Богом», и само еврейское божество бывает удивительно милостиво к тем, кто смеется над ним или борется с ним — от праматери Сары до бабушки с ее шапочкой.

Почему Бог так снисходителен, что терпит подобную наглость? Почему Он торгуется с Авраамом о количестве праведников, достаточном, чтобы пощадить ради них Содом? Почему любовно принимает протест Иова, который ставит под вопрос сами основы божественного правосудия? Как Он может с радостным смехом говорить «Победили меня дети мои, победили меня дети мои»?

Мы не знаем. Да и вообще мы в Него не верим. Но нам кажется, что это может быть связано с еврейским отношением к словам, а также с родительством.

В 1982 году один из авторов книги — тот, который писатель, — побывал в поселении Офра на Западном берегу Иордана и там вступил в бурный спор с поселенцами. Мы бы хотели процитировать сказанное им тогда, поскольку каждое из этих слов по-прежнему актуально для нас и подходит для завершения нашей книги.

Иудаизм — это цивилизация. Одна из немногих, оставивших свой отпечаток на всем человечестве. Религия является ее центральным элементом, быть может, даже ее источником, но нельзя представлять эту цивилизацию как одну лишь религию и ничего больше. Из религиозных источников цивилизации возникла духовная деятельность в разных ее проявлениях, которые подкрепили религиозный опыт, изменили его и даже обратились против него: языки, обычаи, образы жизни, характерные «болевые точки» (или, возможно, лучше сказать так: «болевые точки», которые раньше были характерными), литература, искусство, идеи, мнения. Все это — иудаизм. Бунт и вероотступничество, которые происходили и происходят в нашей истории, особенно среди нынешних поколений, — это тоже иудаизм. Иудаизм представляет собой огромное и разнообразное культурное наследие.

И я считаю себя одним из его законных наследников: не пасынком, не непокорным блудным сыном, не незаконнорожденным отпрыском, а полноправным продолжателем рода. И то, что вытекает из моего статуса наследника, вам очень не понравится. Ибо такой статус позволяет мне самому решать, что я выберу из этого наследия, что поставлю в гостиной, а что засуну на чердак. Разумеется, наши дети вправе перестроить дом и изменить обстановку так, как они сочтут нужным. А я вправе «импортировать» и в мою культуру то, что считаю нужным, и смешивать ее с другими элементами — не навязывая своих критериев и предпочтений другим наследникам, в том числе вам. Ранее я уже высказывал похвалы именно такому плюрализму. Я сам волен выбирать, что мне подходит, а что — нет. Что важно, а чем можно пренебречь, а что — отложить до поры. Ни вы, ни ультраортодоксы, ни профессор Лейбович не вправе сказать мне в каких-либо выражениях, что здесь все идет в комплекте и я должен либо принять все, либо не брать вообще. Я сам отделю зерна от плевел.

А из этого вытекает еще одно судьбоносное духовное решение. Может ли цивилизация выжить в формате музея или же она остается в живых только тогда, когда импровизирует? Смотритель музея к наследию предков относится как к священному обряду. Он подходит к нему на цыпочках, благоговейно прикасается к артефактам, протирает стекла в шкафах, осторожно истолковывает значение каждого экспоната в коллекции, ведет за собой потрясенных посетителей, авторитетно вещает что-то публике и

Но я убежден, что в музейной цивилизации нет жизни. Рано или поздно она засохнет, ее творческая энергия угаснет: поначалу такая цивилизация позволяет новаторство только на основе старого, затем из всех свобод остается только свобода толкований, потом оказывается, что толковать можно только значение самих толкований, и в конце концов остается лишь одно: протирать пыль с артефактов в застекленных шкафчиках.

Живая цивилизация — это постоянная драматическая борьба толкований, внешних влияний и приоритетов, неустанные препирательства о том, что здесь зерна, а что — плевела. Бунт ради инноваций. Разборка всего механизма ради того, чтобы собрать его иначе. И даже вывоз вещей на склад, чтобы расчистить место для экспериментов и нового творчества.

И абсолютно нормально искать вдохновения в других цивилизациях и обогащать свою культуру другими культурами. Для этого надо осознать, что борьба и плюрализм — не помутнение народного рассудка, не временное отклонение, а естественное состояние живой цивилизации.

Еретик и безумный экспериментатор порой оказываются предтечей творца и новатора <…> Музей или драма, ритуал или творчество, тотальная ориентация на прошлое (что было, то и будет), мир, где на каждый вопрос уже заготовлен ответ из священных книг, каждый новый враг — всего лишь реинкарнация старого и знакомого врага… или нет? Возможно ли, что история — не колесо, а кривая, которая при всех своих петлях и изгибах всё же линейна, а не замкнута?

Должен вам сказать, что встреча еврея вроде меня с западным гуманизмом (который одной ногой стоит в европейском Возрождении, а другой — в более древних временах) не имеет ничего общего с предыдущими встречами: иудаизма с эллинизмом или иудаизма с исламской культурой. Столкновение с западным гуманизмом — судьбоносное, формообразующее, основополагающее, бесповоротное. А если вы спросите «чем эта встреча отличается от других встреч?», то я отвечу, что в течение последних нескольких столетий, когда мы — мои предки и я — сталкивались с европейским гуманизмом, особенно в его либеральной и социалистической формах, то, возможно, узнавали в нем некое генетическое сходство. Поскольку в западном гуманизме есть и еврейские гены.

Кто такой еврей? Любой человек, борющийся с вопросом «кто такой еврей?». Вот наше собственное определение: любой, кто достаточно безумен для того, чтобы назвать себя евреем, — и есть еврей. Хорош такой еврей или плох? А вот это пусть скажет какой-нибудь другой еврей.

Возможно, в нашей книге не так уж много слов, зато она населена великим множеством евреев. Мы хотим, чтобы завершил ее нееврей — Хорхе Луис Борхес, писатель, библиотекарь и маг языка.

В своем рассказе «Пьер Менар, автор „Дон Кихота“», написанном сухим языком библиографа, Борхес повествует о том, как (несуществующий) современный французский писатель однажды сел и создал — на испанском, слово в слово — классический роман семнадцатого века, сервантесовского «Дон Кихота».

Обратите внимание: Менар неперевел, нескопировал, непроцитировал, неперефразировал, нерецензировал, непрокомментировалкнигу Сервантеса. Он стал ее автором. Теперь это новая книга. Книга Менара.

Каждый раз, читая текст, мы — или вы, или раввин, или дочь раввина — становимся его авторами, заново творим его по своему образу и подобию. Божья книга становится Книгой Исаии, и книгой Раббана Иоханана бен Заккая, и книгой Оснат Баразани, и нашей книгой, и вашей книгой. Даже если мы повторим древний текст дословно, все равно он больше уже не будет древним текстом — теперь это новые слова, и они наши, и звучат они в наших контекстах, пока не придет следующий автор, следующий Пьер Менар.

Ибо в одну и ту же реку нельзя войти дважды, как сказал мудрый греческий философ Гераклит. А его ученик Кратил добавил: и даже единожды нельзя.

Наши слова — не наши. Они меняются по мере того, как мы произносим их. Они никогда не остаются на одном месте настолько долго, чтобы стать чьей-то собственностью. И в этом они немного схожи с нашими чадами, о которых писал уже процитированный нами Джебран, мудрый арабский поэт: «Ваши дети — не ваши дети». Возможно, нам хочется, чтобы дети продолжили наш рассказ; но вместо этого они создадут книгу заново.

Вот так обстоит дело с «евреями». Зачастую в нашем эссе, да и вообще в мире, евреи — это не евреи, а все человечество, особенно когда речь заходит об изложенных письменно историях, значениях, законе. Попробуйте пройтись по этой книге и заменить «еврей» на «читатель». Вы увидите, что во многих местах оно будет смотреться на удивление органично.

Даже антисемитизм порой оказывается применимой ко всему человечеству, а вовсе не только к евреям жестокой тенденцией затыкать рот, жечь книги, блокировать веб-страницы и подвергать искусство цензуре. Повсюду.

Текст и индивидуальность, юмор и спор, остроязыкие женщины и дети-почемучки — разве все это не общечеловеческие проявления жизни, возникающие везде, где только им позволят?

Да, некоторые вещи непереводимы, слава богу. Языки, например. Гранитное величие иврита и резкий пряный вкус идиша навсегда останутся единственными в своем роде. И бабушка тоже. Оставим ее там, на пляже, во всем ее упрямстве, унаследованном от предков, и пусть она, не выпуская внука из объятий, испытывает Всевышнего на прочность.

Но любые другие еврейские штуки являются всеобщими; они принадлежат каждому, кто достаточно безумен, чтобы назвать их своими.

Примечания

Глава 1. Преемственность

Эпиграф к этой главе взят из «Сефер Йецира»— Книги творения, эзотерического древнееврейского текста, вероятно написанного в начале первого тысячелетия н. э., возможно, в Земле Израильской. Три компонента всего сущего — «Число, Письмо и Речь» — на древнееврейском называются сфар, сефер и сипур. Все три слова образованы от одного и того же трехбуквенного корня ספר.

«Не столько родо−, сколько −словная»— наш подход к преемственности не исключает разнообразия форм еврейской деятельности и постоянных плодотворных взаимодействий между еврейскими и нееврейскими культурами (тема, основательно исследованная в книге «Еврейские культуры: новый взгляд на историю» под редакцией Давида Биля). Однако мы придерживаемся того мнения, что еврейские тексты беседуют главным образом с более старыми еврейскими же текстами. Если хотите побольше узнать об этой внутренней многовековой беседе, смотрите рецензию Дэвида Роскиса на книгу

«В последнее время эту генеалогию ставят под сомнение»— смотрите, в частности, «Кто и как изобрел еврейский народ» Шломо Занда. В то время как Занд отвергает концепцию библейского происхождения современных евреев, связывая понятие «народ» лишь с этнической принадлежностью, другие авторы пытаются опровергнуть ту же концепцию с помощью других аргументов: многие из якобы исторических фактов Библии, говорят они, не подтверждены археологическими находками. Смотрите, в частности, книгу Израэля Финкельштейна и Нила Ашера Зильбермана «Раскопанная Библия. Новый взгляд археологии на древний Израиль и происхождение его священных текстов». Мы находим эти книги глубокими, они поднимают интересные вопросы, однако мы категорически не согласны с позициями авторов насчет того, что такое еврейское общество и каковы его важнейшие характеристики.

Стихотворение Иегуды Амихая «Евреи»было напечатано в его книге «Даже кулак был когда-то открытой ладонью», 1989 г.

Книга Изхара Смилянского«Мужество быть светским: религиозные, нерелигиозные и светские люди» была издана на иврите в журнале «Шдемот 79» (1981 г.).

«Понимают» ли современные ивритоязычные люди библейский язык?— Не так давно Гилад Цукерман оспорил право иврита называться ивритом и предложил переименовать его в «израэлит», чтобы было ясно, что это новое явление, гибрид древнееврейского, идиша и других языков. (Ghil’ad Zuckermann, Israelit Safa Yafa (Israeli — A Beautiful Language), Am Oved, Tel Aviv, 2008). Мы почтительно не соглашаемся с ним.

…эти три слова! Все они — существительные, и каждое до краев наполнено смыслом.— См. рассказ Эриха Ауэрбаха о библейской лаконичности, которую он противопоставляет древнегреческому эпическому многословию, в чудесной первой главе книги «Мимесис. Изображение действительности в западноевропейской литературе».

В древнееврейских текстах…— Несмотря на то что немалая часть Талмуда написана на арамейском, мы все же называем его древнееврейским текстом из-за его неразрывной связи с библейским содержанием, а также из-за родства древнееврейского и арамейского: они — двоюродные братья.

Мордехай Каплан о еврейской цивилизации— «Иудаизм как цивилизация» (Kaplan Mordecai М. Judaism as a Civilization: Toward a Reconstruction of American-Jewish Life. — 1934; Philadelphia: Jewish Publication Society, 2010,196).

«И Моисей получил Тору на Синае…»— Мишна, трактат Авот, раздел 1.

Чем именно занимались старейшины?— Ср. Майкл Уолцер, статья «Библейская политика. Где были старейшины?» (Michael Walzer, «Biblical politics: Where Were the Elders?» Hebraic Political Studies 3:3, 2008, 225).

«Гилель Старший имел восемьдесят учеников…»— Вавилонский Талмуд, трактат Бава Батра 134а.

Притча о сидящем налошади Элише бен Абуе, его разговоре с рабби Меиром, а также об успешной попытке рабби Меира и Йоханана помочь Ахеру обрести вечный покой, рассказана в Вавилонском Талмуде, трактат Хагига 15а и 15б.

Притча о печи Ахная, также известная как «Не на небесах!» — Вавилонский Талмуд, трактат Бава Мециа 596.

Замечание насчет печи АхнаяМенахем Бринкер прислал авторам книги в письме.

«Говорили о рабане Йоханане бен Закае…»— Вавилонский Талмуд, трактат Сукка 28а.

Персонаж Вуди Аллена, читающий на американских горках — см. рассказ «Чуточку громче, пожалуйста» (A Little Louder, Please) в New Yorker, May 28,1966.

«Когда он сидел и изучал Тору…»— Вавилонский Талмуд, трактат Сукка 28а.

«Человек завидует всем, кроме сына и ученика»— Вавилонский Талмуд, трактат Санхедрин 1046.

«Из рода в род»— В Библии также встречается формулировка «в род и род» (например, в псалме 145).

«Пустите детей приходить ко Мне…»— Евангелие от Луки 18:16, Евангелие от Матфея 19:14.

«Сын мудрый радует отца»— Книга Притчей Соломоновых 10:1. Вариации на эту тему можно найти там же, в стихах 13:1 и 15:20.

О Гликель из Гамельнаи ее круге чтения вы сможете узнать побольше из книги Натали Земон Девис «Дамы на обочине. Три женских портрета XVII века» (М.: Новое литературное обозрение, 1999).

Для евреев не существует никакой sancta simplicitas— много веков спустя некоторые хасидские сказки стали упоенно описывать Тупого Юнца, любимого Богом. Но этот образ так и не стал, да и не мог стать, педагогической моделью.

«Когда спросит тебя твой сын в будущем…»— Исход 13:14.

Углубляясь в сад…— знаменитая притча о четверых ученых, которые «вошли в сад» наивысшей премудрости, и лишь один из них вышел невредимым, содержится в Тосефте (Седер Моэд, Хагига 2:2) и Иерусалимском Талмуде (Седер Моэд, Хагига 9а).

Диалоги между отцами и дочерьмив истории еврейской учебы: на ум приходят Шмуэль и Оснат Баразани, Раши и три его дочери, Мозес и Доротея Мендельсон. Матери тоже вели межпоколенческие беседы; Гликель из Гамельна — яркий пример тому.

И начале Нового времени появились книги для женщин— самый известный пример — вышедшая в 1616 году «Цэна у-рэна» Яакова Ашкенази, но можно сказать, что некоторые библейские тексты явились ее предтечей; таков, например, текст о «добродетельной жене» из 31-й главы Книги притчей Соломоновых, а также (но уже в ином смысле) Песнь Песней. Позже мы еще вернемся к ним.

Фрейд о еврейском неврозе— цит. по Sander L. Gilman,Freud, Race and Gender(Princeton: Princeton University Press, 1993), 110.

Еврейские характеристики становятся общечеловеческими символами Нового времени— эту тему блистательно раскрывает Юрий Слезкин в своей книге «Эра Меркурия. Евреи в современном мире» (М.: Новое литературное обозрение, 2007).

Евреи много говорят— глаголы, означающие «сказать», «говорить» и «разговаривать», встречаются в Библии более шести тысяч раз. Итак, акт произнесения слов является самым распространенным из библейских видов деятельности. Для сравнения: глагол, означающий «делать», встречается там менее двух тысяч раз.

В одной увлекательной беседе с автором этой книги (историком) Сюзанна Гешель предположила, что монолог Шейлока(«Венецианский купец», акт 3, сцена 1) был написан таким образом, чтобы вызвать у шекспировской аудитории презрение вульгарными телесными аргументами еврея. Может, так оно и было, но сугубо еврейская натура спорщика — упрямая, красноречивая, живущая в режиме «вопреки всему», — все же светится сквозь (предположительно) антисемитскую насмешку.

«Внутри каждого еврея было столько болтунов!»— Philip Roth, Operation Shylock (New York: Simon and Schuster, 1993), 335. Cp.: Josh Cohen, Roth’s Doubles // Cambridge Companion to Philip Roth, ed. Timothy Parris (Cambridge: Cambridge University Press, 2007), 85.

«Прошлое — это другая страна»— Лесли Поулс Хартли, «Посредник» (М.: Терра, 1997, с. 1); Дэвид Лоуэнталь, «Прошлое — чужая страна» (СПб.: Владимир Даль, Русский Остров, 2004).

Глава 2. Голос женщины

Поправка «Аширли-Шломо», благодаря которой Песнь Песней приписывают

«Негоже женщине часто покидать дом»— цитата из Маймонида, книга «Мишне Тора», глава 13, галаха 11.

Библия изобилует женщинами, которые «разгуливают по улице» и не боятся подавать голос— см., в числе прочего: Исход 15:20–21, Книга Судей Израилевых 5:1, Первая книга Царств 2:1–10 и 18:6–7, Первая книга Паралипоменон 25:5–6. Сейчас некоторые ученые сомневаются в том, что словомахоль(упомянутое в связи с Мариам и женщинами Израиля в нашей цитате из Книги Исход) означало «танец»; они предполагают, что оно могло обозначать музыкальный инструмент. Такая версия не противоречит общей атмосфере этого отрывка: женскому веселью, происходящему вне дома.Махольупоминается в связи с женщинами во многих других библейских описаниях публичных празднеств. См. также: Книга пророка Иеремии 31:4 и 31:13.

«Певцы и певицы»фигурируют во Второй книге Царств 19:35, Экклезиасте 2:8, Ездре 2:65 и Неемии 7:67.

Старый Верзеллийперестал слышать голоса певиц во Второй книге Царств 19:35.

Комментарии Альтшулеров, «Мецудат Давид» и «Мецудат Цион», были изданы в Ливорно в 1780–1782 гг. Фраза«Мужчины и женщины пели по дороге»относится к Книге Неемии 7:67. См. также: http://jewishencyclopedia.com/articles/1335-altschul-altschuler-altschueler.

«Давид глазами Диты»— отрывок из книги Амоса Оза «И то же море».

Талмудическая притча о Давиде, Ависаге и Вирсавии— Вавилонский Талмуд, Санхедрин 22а.

Мелхола— см.: Первая книга Царств 18:20–28 и 19:11–17, Вторая книга Царств 6:20–23.Авигея— см.: Первая книга Царств 25:2–42.Вирсавия— см.: Вторая книга Царств 11:2–27 и 12:1–25; Третья книга Царств 1:11–31 и 2:13–22; о ней даже мельком упоминается в псалме 50:2. Надеемся, что столь длинный список источников не отпугнет вас: эти истории прекрасны. В них есть секс, но его, как и положено, уравновешивают политическая интрига, семейная драма и широкий диапазон человеческих эмоций.

История о Давиде, Мелхоле и грязных танцах перед Скиниейнаходится во Второй книге Царств 6:20–23. То, что Бог наказал Мелхолу бесплодием, может показаться жестоким и явно нееврейским. Сама Библия неоднозначно высказывается на этот счет: во Второй книге Царств 21:8 сказано, что у Мелхолы было ни много ни мало пятеро сыновей, правда, не от Давида. Хотите узнать, как мишнаитские мудрецы объясняли эту нестыковку? Откройте Тосефту, трактат Сота 11:9.

«И не было на всей земле таких прекрасных женщин, как дочери Иова»— Иов 42:15.

«…ветер писал на ее платье»— Дивре Ийов 48:1–3; цитируется Рахелью Элиор в статье «Альтернативная Агада: четыре дочери, достойные упоминания на Песах» (Alternative Haggadah: Four Daughters Worth Mentioning at Pesach // Haaretz, 7.04.2009, http://www.haaretz.com/alternative-haggadah-four-daughters-worth-mentioning-at-pesach-1.273731).

Платон о Фенарете, матери Сократа — см. диалог «Теэтет».

Девора, Иаиль и Сисараразыгрывают свою кровавую драму в четвертой главе Книги Судей Израилевых. Гофолия, Иосавеф и младенец Иоас фигурируют в Четвертой книге Царств 11:1–2.

Мариам, Девора и Аннапоют свои хвалебные песни в Книге Исход 15:20–21, Книге Судей Израилевых 5 и Первой Книге Царств 2:1–10 соответственно.

История Фамарирассказана в Книге Бытия 38.

Другая, более древняя Девора — кормилица Ревекки— ненадолго выныривает из Леты в Книге Бытия 35:8. В этом стихе она умирает и ее хоронят в Вефиле. Хоть она и была всего лишь кормилицей, Библия сочла нужным поведать нам ее имя, заявить о ее праве на память, рассказать о дубе, под которым ее похоронили, упомянув даже название, которое, видимо, дал дереву сам Иаков — Дуб Плача. В одном коротком стихе о смерти кормилицы Библия успевает воссоздать образ этой скромной женщины, назвать ее, наделить правом на память и воздать ей почести.

Другой способ сравнить библейских героинь с древнегреческими— см.: Matthew В. Schwartz, Kalman J. Kaplan, The Fruit of Her Hands: A Psychology of Biblical Woman (Grand Rapids, Mich.: Eerdmans, 2007), гл.1.

Кошмарный сюжет о матери и ее семерых сыновьях, который мы считаем нехарактерным для еврейской традиции, тем не менее повторяется и восхваляется во многих еврейских источниках, в том числе Второй книге Маккавейской (главе 7), Четвертой книге Маккавейской и Вавилонском Талмуде (трактат Гитин 57:72).

Мангеровская чрезмерно любящая мама— героиня стихотворенияОйфн вег штейт а бойм(«На дороге стоит дерево»), вероятно, написанного в 1930-е годы. Оно было положено на чудесную, трогательную мелодию (которую приписывают П. Ласковскому и которая, возможно, основана на румынских народных мотивах) и стало легендарной песней. Вы можете найти ее на You Tube, вместе с версиями на английском и иврите. Это нечто вроде надгробия для культуры идишкайта. Но ирония судьбы заключается в том, что источником вдохновения Мангеру послужила старая сионистская песня, которую еще в XIX веке распевали восточноевропейские пионеры движения «Хиббат Цион»: их дерево стоит на дороге в Землю Израильскую. Между идишкайтом и сионизмом зачастую царило напряжение и отчуждение; это происходит даже сейчас, как в академических, так и в ультраортодоксальных кругах. Таким образом,Ойфн вег штейт а боймслужит ненавязчивым напоминанием о сложных отношениях матери и сына — ашкеназской культуры и основателями современного Израиля.

Анна приводит Самуила в Силом, захватив с собой еду и вино, и потом ежегодно приходит к нему с новой маленькой курточкой в Первой книге Царств 1:24 и 2:19.

Обращенные к Ноемини слова Руфи «Куда ты пойдешь, туда и я пойду»вы найдете в Книге Руфи 1:16.

«Добродетельная жена», которая «уста свои открывает с мудростью», обитает в Книге притчей Соломоновых 31:10–31.

вещает в Четвертой книге Царств 22:14 и Второй книге Паралипоменон 34:22. Умная женщина из Фекои фигурирует во Второй книге Царств, главе 14. Колдунья из Аэндора появляется в Первой книге Царств, главе 28. О богатой женщине из Сонама рассказывает Четвертая книга Царств 4:8–37.

Брехтовские строки «Как много книг, / как много вопросов!»взяты из стихотворения 1935 года «Вопросы читающего рабочего» (Frages eines lesenden Arbeiters). Начинается оно так: «Кто воздвиг семивратные Фивы? / В книгах названы имена повелителей. / Разве повелители обтесывали камни и сдвигали скалы?» (Перевод И. Фрадкина. —Прим. перев.)

Экклезиаст утверждает, что «горче смерти женщина»и т. д. в главе 7:26 и 7:28. Но книга тем не менее великолепна.

Рабби Акива и его жена— эта история собрана по кусочкам из разных источников. См.: Вавилонский Талмуд, Ктубот 626 и Недарим 50а; Иерусалимский Талмуд, Шабат 34а; Авот де-рабби Натан, версия А, глава 6, и версия Б, глава 12. Последний из перечисленных источников называет ее Рахелью.

Безымянные мудрецы, наряду с Рабби Элиезером и Рабби Элиазаром, культивируют женоненавистничество в Мишне, Авот 1:5 и Сота 3:4, и в Иерусалимском Талмуде, Сота 3 соответственно.

Сомнительная фраза якобы из Торы, цитируемая Иосифом Флавием, приводится в его трактате «Против Апиона» (Contra Apionem, ок. 96–100 г. н. э.).

Утверждение бен Азая, что «каждый должен обучать дочь Торе»и возражение рабби Элиезера находятся в Мишне, Авот 1:5. «Бог дал женщинам больше разумения, чем мужчинам» — Вавилонский Талмуд, Нида 456.

«…и внушай их детям твоим»(или: сыновьям) — Второзаконие 6:7.

Кимхит, скромная мать мудрецов, упоминается в Иерусалимском Талмуде, Йома 5а, Мегила 14а и Орайот 166, а также в Вавилонском Талмуде, Йома 47а.

Има Шалом о воротах для жалоб обиженных— Вавилонский Талмуд, Бава Мециа 596.

Вундеркинд Ялтаотпускала мудрые замечания и совершала легендарные поступки в Вавилонском Талмуде, Хулин 109а, Брахот 516, Бейца 256 и Гитин 676.

Что касается Брурии, ее вы встретите в Вавилонском Талмуде, Брахот 10а и Эрувин 536–54а (случай с дорогой в Лод). «Хорошо сказано, Брурия!» — цитата из Тосефты (Келим, Бава Мециа 1:3).

«Десять мер разговора спустились в мир, и девять взяли женщины»— утверждает Вавилонский Талмуд, Кидушин 496.

Рахель Элиор говорит о дискриминации еврейских женщинв своем эссе «Как София, и Марсела, и Лиззи» (Rachel Elior, Like Sophia and Marcelle and Lizzie // Dybbuks and JewishWomen in Social History, Mysticism, and Folklore (NewYork: Urim, 2008)).

Что касается повышения статуса и грамотности еврейских женщин в разных диаспорах на протяжении Средних веков, почитайте книгу Авраама Гроссмана «Праведницы и бунтарки. Еврейские женщины в средневековой Европе» (есть английский перевод — Pious and Rebellious: Jewish Women in Medieval Europe (Waltham, Mass.: Brandeis University Press, 2004)), гл. 7–8 и 13.

«Будет ли возлюбленный помнить свою нежную голубку»— невероятную историю этого стихотворения вы можете прочитать в книге Адины Хоффман и Питера Коула «Священный сор. Потерянный и возвращенный мир Каирской генизы» (М.: Текст: Книжники, 2013). Эзра Флейшер изложил свою гипотезу о супруге Дунаша как возможном авторе стихотворения в статье «О Дунаше бен Лабрате, его жене и сыне» в журнале «Мехкарей Ерушалаим бе-сифрут иврит», выпуск 5 (1984), с. 189–202.

Дочери Раши— почитайте одноименную историческую трилогию Мэгги Энтон (Maggie Anton) и ее же статью «Rashi and His Daughters» // Judaism: A Quarterly Journal of Jewish Life and Thought, January 2005.

Данные о грамотности еврейских женщинв Средние века очень скудны; о начале Нового времени информации чуть-чуть больше, но она все еще фрагментарна; начиная с конца XVIII века, она становится все более надежной. Мы многое почерпнули из недавних увлекательных исследований, которые затрагивают вопрос женской эрудиции: в частности, из работ Рахель Элиор, Элишевы Баумгартен, Авраама Гроссмана, Говарда Цви Адельмана, Натали Земон Дэвис, Деборы Герц, Ирис Паруш. (Это далеко не полный список.)

Ирис Паруш исследует географию и динамику женской грамотности, ее великий взлет в эру Хаскалы — еврейского Просвещения — в книге «Reading Jewish Women: Marginality and Modernization in Nineteenth-century Eastern European Jewish Society» (Waltham, Mass.: Brandeis University Press, 2004).

В книге Исаака Башевиса Зингера «Папин домашний суд»(М.: Книжники, 2008) можно найти множество выразительных иллюстраций к нашей теме.

Хаим Кон, судья Верховного суда Израиля, рассказывает о своей бабушке в прекрасной автобиографии «Маво иши: отобиография» (Or Yehuda: Kinneret, Zmora Bitan, Dvir, 2005), c. 82–85.

Что касается Иосифа Клаузнера и его гейдельбергских сподвижниц— см.: лекция Фани Оз-Зальцбергер «Надежда Гейдельберга», http://www.uni-heidelberg.de/press/news/2310salz.html.

Глава 3. Время и вневременность

Теом, после ее первого эффектного появления в Книге Бытия 1:2, упоминается еще трижды в той же Книге Бытия, а также в Книгах пророков Исаии, Иезекииля, Амоса, Ионы, Аввакума, в псалмах, Книге Иова и Книге притчей Соломоновых. Во многих местах сказано, что Бог находится «над» Теом.Морские чудища, или «рыбы большие»— в оригинале они именуются таниним — названы по имени (и поэтому выделяются из массы всех прочих живых существ) в Книге Бытия 1:21. Исаия и псалмы воспевают Бога как победителя этих же чудищ, а бедный Иов ропщет: «Разве я море или морское чудовище, что Ты поставил надо мною стражу?» (Иов 7:12). Точно так же Бог убиваетЛевиафанаили, по крайней мере, играет с ним в Книге Исаии, Иова и псалмах.

Башевис Зингер ищет Левиафана в Висле— «Папин домашний суд», глава «К диким коровам».

Современные ученые выкопали все эти языческие, мифологические реликвии, словно древние окаменелости, из монотеистической почвы Библии. См.: Yehezkel Kaufmann,The Religion of Israel, from Its Beginnings to the Babylonian Exile, trans. And abridged, Moshe Greemberg (Chicago: University of Chicago Press, 1960); Umberto Cassuto,The Goddess Anath: Canaanite Epics on the Patriarchal Age, trans. Israel Abrahams (Jerusalem: Hebrew University Magnes Press, 1971). Один из авторов книги (та, которая историк) тепло вспоминает славного школьного учителя Ури Лазовски, который открыл для нее волшебный мир добиблейских чудищ и постортодоксальных толкований.

«Народ живет отдельно и между народами не числится»— Книга Чисел 23:9. Не будем слишком строги к Валааму: эти слова, вероятно, принадлежат не ему, а Богу, вложившему их в Валаамовы уста. Кстати, существуют разные трактовки слова «йитхашав» (в каноническом переводе — «числится»).

День, который будет «ни день, ни ночь», упоминается в Книге пророка Захарии 14:7–18. Эту фразу цитирует загадочный сумеречный пиют (еврейское литургическое стихотворение) под названием «Карев йом», принадлежащий перу поэта Янная, который жил в Земле Израильской в VI веке н. э. Впоследствии пиют вошел в пасхальную Агаду. Одного из авторов нашей книги (ту, которая историк), как и многих, многих других еврейских детей, не раз пугал и завораживал «Карев йом», звучавший в конце седера. Если хотите послушать его и другие пиюты в современном исполнении, просто зайдите на чудесный сайт http://www.piyut.org.il/english.

«Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться»— Экклезиаст 1:9.

В Библии больше святых времен, чем святых мест— этим открытием мы обязаны Рахели Элиор.

«Нет, есть все-таки резон говорить о будущем»— Юрек

Ракель Элиор сравнивает литературное наследие с археологическимв письме авторам этой книги.

Реплика Наоми Шемер насчет Библии«эта басня куда живее, чем камни» цитируется в статье Далии Карпель «Эйн ла-зе машмаут» («В этом нет смысла») // ха-Арец, 29 октября 1999.

«Последние дни»— см.: Книга пророка Исаии 2:2, Книга пророка Михея 4:1. В Книге Даниила тоже присутствуют «последние времена» (10:14) и «конец этих чудных происшествий» (12:6), в книге Иезекииля — «последние годы» (38:8). В большинстве случаев при упоминании подобного «конца» Библия говорит о будущем конкретных народов, а не отдельных людей и не всего человечества. Мы считаем, что здесь все очевидно: если речь заходит о народах, значит, мы имеем дело с политикой и историей.

Речь Иакова о «грядущих днях»(тех же самых «последних днях») начинается в Книге Бытия 49:1.

Фраза «каждый под виноградником своим и под смоковницею своею»в различных вариациях встречается в Третьей книге Царств 4:25, Четвертой книге Царств 18:31, Книге пророка Исаии 36:15 и Книге пророка Михея 4:4.

Левиафан и Дикий Быкпопали в еврейское загробное меню из Вавилонского Талмуда, трактата Бава Батра 75а, откуда потом рассеялись по многочисленным версиям этого мидраша и по другим произведениям; из недавних можем назвать роман Хаима Беэра«Эль маком ше-ха-рух хулех»(«Туда, куда идет ветер»), в котором автор затевает сложную игру, задействуя в ней великого ортодоксального раввина, бездонную память книг, современную науку, тибетскую политику и Дикого Быка.

Рассказ Ицхока-Лейбуша Переца «Шолем байс»(«Семейное счастье») в переводе А. Макарова цитируется по сборнику «Ицхок-Лейбуш Перец. Рассказы и сказки. Перевод с еврейского», под ред. Шахно Эпштейна, ОГИЗ, Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1941.

Идею Адина Штейнзальца насчет ивритского ощущения временицитирует и развивает Шуламит Харэвен в эссе «Язык как мидраш» из книги «Машиах о кнессет» (Тель-Авив: Змора Битан, 1987).

Фразу «зад льва лучше зада женщины»произносит рабан Йоханан в Вавилонском Талмуде, Брахот 61а.

«Рай в Эдеме на востоке»— Книга Бытия 2:8. Каин поселился«в земле Нод, на восток от Эдема»— Книга Бытия 4:16.

«Для Торы не существует „рано“ и „поздно“»— Иерусалимский Талмуд, Шкалим 256 и Сота 37а; Вавилонский Талмуд, Псахим 66.

Возражение Нахманидасодержится в его толковании стихов 9:1 и 15:1 из Книги Чисел.

Барух Спиноза совершил прорыв в библеистике, написав «Богословско-политический трактат» (Амстердам, 1670). «Я серьезно решил вновь исследовать Писание, свободно и без предвзятых мыслей; решил не утверждать о нем и не принимать за его учение ничего такого, чему оно не научило бы меня самым ясным образом», — пишет он в предисловии к трактату. (Цит. по:Спиноза Б.Избранные произведения: в 2-х томах. Т. 2. — М.: Госполитиздат, 1957, перевод М. Лопаткина.)

«Когда жил Иов?»— Иерусалимский Талмуд, Сота 256; Вавилонский Талмуд, Незикин 15а.

«Я сошла в ореховый сад»— Песнь Песней 6:11.

«Четверо вошли в сад»— Тосефта, Хагига II, 2; Иерусалимский Талмуд, Моэд 9а.

О Нахманиде, Моше де Леоне, святом Ари и четырехступенчатой модели толкования (пшат, ремез, драш и сод)см.: Гершом Шолем, «Основные течения в еврейской мистике». — М.: Мосты культуры. Иерусалим: Гешарим, 2004. Стоит прочесть и предисловие Роберта Алтера к оригинальному изданию: Gershom Sholem,Major Trends in Jewish Mysticism(1941: NewYork: Schocken, 1995). Кроме того, см.: Amos Funkenstein,Perceptions of Jewish History(Berkeley: University of California Press, 1995).

Вневременная притча о Боге, Моисее и Акивенаходится в Вавилонском Талмуде, Менахот 296. Ее оригинальный язык — арамейский. Существует новый английский перевод притчи и сопутствующее ему обсуждение — см.: Christine Hayes,The Emergence of Judaism: Classical Thaditions in Contemportary Perspective(Minneapolis Fortress, 2010), 107–108.

Ответ Бога Иовувзят из Книги Иова 38:4–5 и 38:16–18.

Рассказ «Двое мудрецов из нашего города»находится в шестом томе собрания сочинений Агнона, Самух венире (Jerusalem: Schocken, 1979), 5–53. Название рассказа представляет собой аллюзию на Вавилонский Талмуд, Сота 49а.

История о Моисее, Боге и Элиезеревзята из Мидраша Танхума, Хукот 8. Еще раз спасибо Хаиму Беэру.

Мордехай Каплан о монополии иудаизма на первые годы воспитания ребенка: Mordecai Caplan,Judaism as a Civilization: Toward a Reconstruction of American Jewish Life(1934; rpt. Philadelphia: Jewish Publication Society, 2010), 196.

Наша крохотная выборка произведений современной ивритоязычной литературы, где фигурируют библейские героии темы, включает в себя роман Авраама Many «Любовь в Сионе» (английский перевод: Abraham Мари, The Love of Zion, trans. Joseph Marymount (1853; Jerusalem: Toby, 2006), роман Авраама Б. Иегошуа «Путешествие на край тысячелетия» (М.: Мосты культуры. Иерусалим: Гешарим, 2003) и роман Цруи Шалев «Жизнь во время любви».

Гейне говорит о Шейлоке, Джессике, родстве евреев и немцев в эссе 1838 года «Шейлок» (Г. Гейне, Собрание сочинений в 10 томах. Т. 7. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1958).

Трагедия немецких евреев: особенного внимания заслуживают две прекрасных работы — Frederic V. Grunfeld,Prophets Without Honor: Background to Freud, Kafka, Einstein, and Their World(London: Hutchinson, 1979) и Amos Elon,The Pity of It All: A Portrait of the German-Jewish Epoch, 1743–1933 (NewYork: Picador, 2002).

В 1942 году великий поэт и политический публицист Натан Альтерман написал свою собственную «Лорелею», с горечью перефразировав некоторые из знаменитых строк Гейне: «В городе книги пылают, / Золотом строки горят», «…Лорелея / танцует на бочке пивной», «…и Buch der Lieder [гейневский сборник] швыряет / прямо в пламя она»… «И, мимо Гейне проехав, / в упор расстреляла его». Натан Альтерман, «Ха-тур ха-швии» («Седьмая колонна»), том 1 (Тель Авив: Ха-кибуц ха-меухад, 1948).

Фраза Маймонида о «порабощении Израиля другими царствами»— Вавилонский Талмуд, Брахот 346 (М.: Книжники, 2016).

Значение образа Самсона в современной израильской культуре— см.: Давид Фишелов, «Локоны Самсона. Трансформация библейского Самсона» (Хайфа и Тель-Авив: Haifa University Press and Zmora Bitan, 2000).

Абба Ковнер— см.: Dina Porat,The Fall of a Sparrow: The Life and Times of Abba Kovner, trans. And ed. ElizabethYuval (PaloAlto: Stanford University Press, 2009).

«Мы не пойдем на бойню, как ягнята»— цитата из Вавилонского Талмуда, Брахот 346.

«Очерк о евреях Венеции» Симхи Луццатто (1638)— приведенный нами отрывок цитирует Хаим Гилель Бен-Сассон в книге «Толдот ам исраэль би-емей ха-бейнаим» (Ганей-Авив: Двир, 2002), 280. Мы благодарим Йосефа Каплана за то, что

Что до двух целевых аудиторий Луццатто— см.: Ariella Lang,The Double Edge of Irony in Simone Luzzatto’s Discorso// Jewish Social Studies 15:3 (2009), 114–133.

«Планета Аушвиц» с ее отдельным времяисчислением— см.: Ka-Tzetnik 135633, Shivitti: AVision, 2nd ed., trans. Eliyah Nike De-Nur and Lisa Herman (Nevada City, Calif.: Gateways, 1998), XVII.

Дан Пагис, «Катув бе-ипарон ба-карон ха-хатум» («Написано карандашом в запечатанном вагоне»), Гилгуль(Тель-Авив, Масада, 1970).

Глава 4. У каждого есть имя, или Нужен ли евреям иудаизм?

…Каждый имеет три имени— Мидраш Танхума, Ваякхель 1.

Стихотворение Амихая «Евреи»— см. примечание к главе 1.

«Благословен Создатель различных запахов»— Вавилонский Талмуд, Брахот 43а—6.

Йосеф-Хаим Бреннер: «Нет никакого иудаизма, кроме нас самих» — «Коль китвей», том 2 (Тель-Авив: Ха-кибуц Ха-меюхад, 1960); эту фразу цитирует Гидеон Шимони в эссе «Ideological Perspectives» // Zionism in Transition, ed. Moshe Davis (NewYork: Arno, 1980), 20.

Миха-Иосеф Бердичевский: «Евреи имеют первенство перед иудаизмом»— из его сборника эссе «Коль маамарей Миха Йосеф Бен-Гурион» (Тель-Авив Ам Овед 1952), 30.

Саадия Гаон писал «[Еврейский] народ является народом лишь благодаря своим Торам» в «Книге верований и мнений»(М.: Книжники, 2016), 158. Ср.: Alan Mittelman, «Judaism: Covenant, Pluralism, and Piety» // The New Black well Companion to the Sociology of Religion, ed. Bryan S. TUrner (Oxford: Wiley-Blackwell, 2010), 340.

Фразу Бердичевского «Мы были народом и думали то-то и то-то, но народом мы были не потому, что думали то-то и то-то»цитирует Менахем Бринкер в своей книге «Махшавотисраэлиот» («Израильскиемысли») (Иерусалим: Кармель, 2007), 41. Мы благодарим профессора Бринкера за последующие разъяснения.

Что касается хасидских историй, в том числе притч о «скрытых праведниках», почитайте классическую книгу Мартина Бубера «Хасидские предания» (М.: Республика, 1997). О хасидском мистицизме и эгалитаризме вы можете узнать из книги Рахели Элиор — Rachel Elior,The Mystical origions of Hasidism(Oxford: Littman Library of Jewish Civilization, 2006).

Ха-энциклопедия ха-иврит, Еврейская энциклопедия— великий академический труд; среди авторов ее статей лучшие ученые молодого израильского государства. Энциклопедия была задумана в 1944 году (что уже само по себе поразительно и пронзительно), а тридцать два основных ее тома были изданы между 1948 и 1980 г. В числе ее редакторов и авторов были Иосиф Клаузнер, Бенцион Нетаньяху, Натан Ротенштрайх, Йешаяху Лейбович и Иехошуа Правер. Новые тома в 90-х годах редактировал Натан Шахам; сейчас готовится новое издание, и мы надеемся, что у него будет и электронная версия. Вдохновителями издания были Браха Пели и ее сын Александр Пели. Энциклопедия впитала черты своих творцов — еврейство, широту мышлений, гуманизм. Подзаголовок энциклопедии — «Всеобщая, еврейская, израильская [эрец-исраэлит]».

Дарование Иакову нового имени у реки Иавок— «Ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь», Книга Бытия 32:29.

«Двенадцать колен, подчиненных закону»— John Bunyan, Solomon’s Temple Spiritualized (1688; rpt. Minneapolis: Curiosmith, 200), 77.

Дочери Салпаадовыпоявляются в Книге Чисел, главе 7. См. также: Книга Чисел 26:33, Первая книга Паралипоменон 7:15. Они «предстают пред Моисея» в Книге Чисел 27:2.

Политические философы начала Нового времени, видевшие в Древнем Израиле республику— см.: Lea Campos Boralevi, «Classical Foundational Myths of European Republicanism: The Jewish Commonwealth» //Republicanism: A Shared European Heritage, vol. 1,Republicanism and Constitutionalism in Early Modern Europe, ed. Martin van Gelderen and Quentin Skinner (Cambridge: Cambridge University Press, 2002); Fania Oz-Salzberger, «The Jewish Roots of the Modern Republic» // v Azure 13 (2002), 88–132; Eric Nelson,The Hebrew Republic: Jewish Sources and the Transformation of European Political Thought(Cambridge: Harvard University Press, 2010).

Джон Селден— см.: Jason Rappaport,Renaissance England’s Chief Rabbi: John Selden(Oxford: Oxford University Press, 2006).

Моисей берется за дело дочерей Салпаадовыхв Книге Чисел 27:6–9. «Они могут быть женами тех, кто понравится глазам их» — Книга Чисел 36:6–7.

Мильтоновские «мертвые иудаизмы»фигурируют в эссе «the Reason of Church Government», книга 2, глава 3. (См.: John Milton,A Complete Collection of the Historical, Political and Miscellaneous Works(Amsterdam, 1698), 231. Эта книга доступна онлайн.

Об «иудаизации» и «иудаизаторах» в Англии начала Нового времени— см.: David Katz, Philo-Semitism and the Readmission of the Jews to England 1603–1655 (Oxford: Clarendon, 1982).

Слово из Книги Маккавейской— Вторая книга Маккавейская 2:22.

Футуристический еврей пророка Захариинаходится, естественно, в Книге пророка Захарии, 8:23.

Если вы читаете на иврите, зайдите на страницу Академии иврита— hebrew-academy.huji.ac.il, а также на радующий новинками сайт www.safa-ivrit.org, где вы узнаете много интересного об истории языка, его пробуждении от спячки и межязыковых связях.

Беллоу вспоминал о беседе с Агнономв своем выступлении в 1988 году, которое было опубликовано под названием «А Jewish Writer in America», New York Review of Books, October 27,2011.

Словосочетание «Народ Книги» упоминается в Кораневот здесь: сура аль Бакара 2:101, 2:105 и далее; сура аль Имран 3:19, 3:20 и далее.

«…до английского Эммы Лазарус»— Эмма Лазарус, автор сборника «Песни семита» (Songs of a Semite, 1882) и цикла открытых писем «Послания иудеям» (An Epistle to the Hebrews, 1882–1883), которая при этом скептически относилась к синагогальным службам и сохранению древнееврейского языка, несомненно, является важным звеном в нашей словесной цепочке. См.: Michael Р. Kramer, «Beginnings and Ends: The Origins of Jewish American Literary History» //The Cambridge Companion to Jewish American Literature, ed. Michael P. Kramer and HanaWirth-Nesher(Cambridge: Cambridge University Press, 2003), 25–28.

«Кто спасает одну душу…»— Мишна, Санхедрин 4:5. Поправка об «Израиле» — Вавилонский Талмуд, Санхедрин 37а. Маймонид выбрасывает «Израиль» из текста в «Мишне Тора», Хильхот Санхедрин 7. (М.: Книжники, 2014).

«Потому что кровь есть душа [нефеш]»— Второзаконие 12:23.

Рабби Йосе заявляет о приоритетепикуах нефешперед шабатомв Тосефте, Шабат 16:13. — Вавилонский Талмуд утверждает, будто между спасением евреев и неевреев в шабат есть разница, в трактате Йома 846. Толкователи подробно обсуждают группы людей, которые заслуживают спасения в шабат: для примера они берут группу, состоящую из девяти евреев и одного нееврея; и другую, состоящую из девяти неевреев и одного еврея. Эта дискуссия отнюдь не красит Талмуд.

«Избери

«Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце»— Экклезиаст 11:7.

Человек «чеканит много монет одним чеканом», а Бог «отчеканил каждого человека чеканом Первого Человека» в Мишне, Санхедрин 4:5. Злодеи спрашивают «Разве это моя беда?» там же.

«Избранные мужи общества»— Книга Чисел 1:16.

«И сказал Господь Моисею», указания о распределении будущей земли — Книга Чисел 26:53–54.

Иосиф Флавий называет древний Израиль теократической республикойв труде «Иудейские древности», книга 14, глава 3, параграф 2.

О разногласиях амораевможно почитать в книге Heshey Zelcer,A Guide to the Jerusalem Talmud(Boca Raton, Fla.: Universal, 2002), 56.

Стихотворение Зельды«Ле-холь иш еш шем» («У каждого человека есть имя») было опубликовано в ее сборнике «Аль тирхак» (Тель-Авив, Ха-кибуц ха-меюхад, 1974). Ханан Йовель положил его на музыку, и оно стало одной из самых популярных израильских песен. Если хотите ознакомиться с другим подходом к этому стихотворению и к феномену дарования имен в светском еврейском контексте, см.: Yedidya Itzhaki,The Uncovered Head: Jewish Culture, New Perspectives(Lanham, Md.: University of Delaware Press, 2011), глава 1.

Эпилог

Халиль Джебран, «Ваши дети — не ваши дети»— из стихотворения в прозе «О детях» из сборника «Пророк» («On Children»,The Prophet(1923; New York: Knopf, 1995), 18.)

Авраам и Бог спорят в Книге Бытия, главе 18; диалог Иова с Богом начинается в 3-й и заканчивается в 42-й главе Книги Иова.

Анекдоты о царе Соломоне и о Старом Ребевзяты из бесценной книги Алтера Друянова «Сефер ха-бдиха ве-ха-хидуд» («Книга анекдотов и острот»), которая была впервые опубликована во Франкфурте-на-Майне в 1922 году. Мы цитируем по тель-авивскому изданию (Двир, 1963); благодаря проекту «Бен-Иегуда» появилась онлайн-версия книги: http://benyehuda.org/droyanov/

О сефардском юморе— см.: Alegria Bendelac, «Humor and Affectivity in Jaquetia, the Judeo-Spanish Language of Northern Morocco» // Humor 1–2 (1988), 177–186.

Притчу о Великом инквизитореИван Карамазов рассказывает во второй части пятой книги «Братьев Карамазовых» Достоевского.

Громогласный упрек, который Авраам посылает Богу, обвиняя его в несправедливости, находится в Книге Бытия 18:25.

«Иудаизм — это цивилизация»— Amos Oz,In the Land of Israel, trans. Maurie Goldberg-Bartura (NewYork: Harcourt, 1983), 135–138.

Борхесовский «Пьер Менар, автор „Дон Кихота“», который стал финальной нотой книги, впервые был опубликован в аргентинском журнале «Сур» в мае 1939 года — в том самом месяце и году, когда родился один из авторов этой книги (тот, который писатель).

Гераклит, Кратил и река— см.: Платон, «Кратил» и Аристотель, «Метафизика», книга 4, глава 5.

Выходные данные

Амос Оз и Фаня Оз-Зальцбергер

О ЕВРЕЯХ И СЛОВАХ

РедакторК. Клюшников

КорректорТ. Калинина

ОформлениеА. Бондаренко, А. Иващенко

Подписано в печать 17.09.16. Формат 84×100 1/32

Усл. печ. л. 12,48. Тираж 3000 экз.

Изд. № 1290. Заказ № 7767, 7769.

Издательство «Текст»

127299, Москва, ул. Космонавта Волкова, д. 7

Тел./факс: (499) 150-04-82

E-mail:[email protected]

http://textpubl.ru/

Издательство «Книжники»

127055, Москва, ул. Образцова, д. 19, стр. 9

Тел. (495) 663-21-06; 710-88-03

E-mail:[email protected]

Интернет-магазин: www.knizhniki.ru

Отпечатано с готовых файлов заказчика в АО «Первая Образцовая типография», филиал «УЛЬЯНОВСКИЙ ДОМ ПЕЧАТИ»

432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14

Примечания

Братья Маркс (Marx Brothers) — популярная американская комик-труппа, состоявшая из пяти братьев — Харпо, Зеппо, Чико, Граучо и Гаммо. Труппа работала в жанре комедии абсурд, играла в водевилях на Бродвее и в кино с 1905 по 1949 г. (Здесь и далее — примечания переводчика.)

Наглость, нахальство (иврит).

«Ну, азой» — дословно «ну, так», возможный перевод: «ну… вы понимаете» (идиш).

Экклезиаст 11:5. Перевод Фримы Гурфинкель.

Сочувственное междометие, возможный перевод: «вот бедолага» (идиш).

«Сайнфелд» (Seinfeld) — популярный американский телесериал 1989–1998 гг., комедия положений, пронизанная американским еврейским юмором.

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

Сценический образ Граучо Маркса — вечно недовольный, язвительный авантюрист, охотник за богатыми вдовами. Персонажи Харпо были, как правило, бессловесными.

Перевод с иврита Якова Лаха.

Известная на Западе пословица, предположительно африканская: «It takes a village to raise a child».

Перевод Игоря Булатовского и Валерия Дымшица.

Перевод Семена Липкина.

Перевод Муси Вигдорович.

А на русский — как «Иудеи».

Респонсы — род раввинистической литературы, состоящий из бытовых или законодательных вопросов и ответных мнений (рекомендаций) тех или иных признанных ученых. Респонсы как жанр зародились в VII веке н. э. и публикуются по сей день.

Перевод Р. Левинзон.

Идишская поговорка. Дословно означает «сказал он!», в фигуральном смысле — «ну и что!», «а тебе-то что?».

Спасибо за чтение

Вернуться к книге