Карло Брилланте

Миф о Елене Троянской. Женщина, которая 3000 лет сводит с ума человечество

Маурицио Беттини, Карло Брилланте

Maurizio Bettini, Carlo Brillante

IL MITO DI ELENA

Racconti dalla Grecia a Oggi

Опубликовано с согласия ELKOST International literary agency

КоЛибри®

Маурицио Беттини

Рассказ о Елене

«Распахнулись двери царского дворца, бронза была отполирована до блеска, – вполголоса произнес довольный Стесихор, – в Спарту прибыл сын Приама Парис…»

Парис появился на пороге, нежданный и блистательный, словно Гермес. Он пересек залу и увидел Елену, сидящую среди своих рабынь. Елена поднялась, чтобы выйти навстречу фригийскому гостю, и посмотрела на него. Он никогда еще не видел таких прекрасных глаз! Смеющаяся Елена была красивее Артемиды с серебряными стрелами, но вызывала желание, подобно Афродите, влекущей к себе мужчин. Затем Менелай незаметно покинул дворец (возможно, он хотел испытать добропорядочность гостя?), а Парис стремительно ворвался в спальню, и обнаженная Елена бросилась в его объятия, как будто он был ее мужем. Любовь прекраснейшей из женщин подобна белоснежной Селене, которая, отбросив сияющее покрывало со своих бедер, сидит в объятиях Эндимиона. И ни одна звезда, ни одна женщина не может сравниться с ее блистанием.

Однако Стесихору также нравилось и окончание его поэмы. После краткой паузы он снова принялся декламировать: «У женщины сердце собаки, злосчастен муж, который доверится ей! Пал Парис, сраженный из лука Филоктета, став пищей для псов и небесных птиц. Деифоб увидел прекраснейшую из женщин, рыдающую, в разорванной одежде, сквозь которую проглядывала великолепная грудь, – Елену».

Елена стала женой Деифоба, младшего брата Париса. Прекрасноглазая Елена на том же брачном ложе лежит с новым мужем. Но в тот роковой день, когда загорелась Троя и Менелай с криком ворвался во дворец, чтобы вернуть свою неверную жену, Елена вынула меч из изголовья кровати, куда Деифоб вешал его каждый вечер. Так второй троянский муж Елены был зарезан, будто он был стариком или бессильным ребенком. Он не смог уберечь от клинка даже свое лицо, когда обезумевший от гнева и ревности Менелай, словно конь, погоняемый демоном, отрезал ему нос и уши до того, как нанести смертельный удар.

Итак, Стесихор окончил свою поэму о Елене. И поскольку нет большей радости, чем рассказать историю, поэт заснул, а стихи продолжали бродить в его голове. Но во сне к нему явилась она – Елена.

Она сказала ему: «Ты думаешь, что знаешь то, чего не знают другие, и видишь то, что не видят другие? Но что ты знаешь, Стесихор, и что ты видишь? С тех пор как ты написал обо мне поэму, я преисполнена стыда. Нет больше в мире места, где бы не рассказывали о Елене, бесстыдной и бессовестной, которая бросила своего мужа, дом и дочь, чтобы последовать в Трою за жалким прелюбодеем. Я, бывшая когда-то и все еще прекраснейшая из женщин, больше не вызываю восхищения, а лишь всеобщее поношение. Посмотрите, говорят они, из-за кого столько молодых воинов обратилось в прах! Вот почему древнейший и благороднейший из городов был разрушен до основания! Из-за блудницы, которая предала всех, кто имел несчастие в нее влюбиться. Я не могу простить тебя за то, что ты согласился с Гомером, другим поэтом, который, рассказывая мою историю, полагал, что знает все, а на самом деле не знал ничего. Поэтому теперь тебе придется уйти, уйти!»

Стесихор проснулся в поту, исполненный тревоги. Он попытался нащупать рядом с собой руку своей жены, но не нашел. Он поискал лампу, но напрасно, потому что было так темно, что он даже не мог понять, где она. Его дыхание теснилось, а сердце болело, как будто демон сел ему на грудь. Он поднялся на ноги и приблизил руку к глазам. Было настолько черно, что он не смог даже увидеть свои пальцы. Наконец он нашел лампу и попытался ее зажечь, но ожегся. Тогда Стесихор понял, что огонь уже горел, хотя он этого не заметил. Он схватил лампу и поднял ее, чтобы осветить комнату, но по-прежнему ничего не видел. Он ослеп.

«Теперь тебе придется уйти, уйти!» Но куда?

Его жену звали Эленира. Это была кроткая женщина, и спустя столько лет брака Стесихор не мог пожаловаться на то, как она вела хозяйство. Ему даже было неважно, любит она его или нет, было достаточно того, что она исполняет свои обязанности не жалуясь. Иногда он плохо с ней обращался, особенно когда слишком много пил, а это всегда случалось в те периоды, когда он сочинял. Тогда она, плача, сбегала из дома и скрывалась у подруги. Как раз накануне Стесихор много выпил, чтобы отпраздновать окончание истории о Елене, и, возможно, вернувшись домой, побил Элениру. Поэтому во сне он и не нашел ее рядом с собой. Но когда ослепший поэт показался на пороге дома, он почувствовал, как рука Элениры сжала его руку, и услышал ее шепот: «Хочешь, чтобы мы начали со Спарты?»

Так они стали готовиться, а точнее, именно она собирала вещи в дорогу. Стесихор же просидел на кровати все время, пока жена приводила в порядок их немногочисленное имущество. Их путешествие из Сицилии в Спарту заняло бы всего несколько дней при спокойном море, тем не менее Эленира приготовила большую корзину, полную сыра и вина. «Теперь мне больше не нужно пить», – сказал ей Стесихор, который почувствовал запах амфор. Это были последние произнесенные им слова, весь оставшийся день он промолчал.

Посадка была назначена на следующий вечер. От Гимеры до Мессины они отправились на повозке, управляемой преданным поклонником Стесихора по имени Тиндарей. В Гимере уже ни о чем другом не говорили, все рассказывали историю о проклятии, сразившем поэта, сне о Елене и слепоте. Говорили даже, что сразу же после явления во сне свиток с поэмой о Елене внезапно вспыхнул ярким пламенем, растворившись в воздухе без единой струйки дыма. Но пока продолжали разноситься голоса: «Стесихор никогда не писал более красивой поэмы, чем та, которая сгорела сегодня ночью по воле Елены!», «Теперь Кастор и Полидевк будут преследовать его, чтобы

Во время всего путешествия Стесихора подбрасывало на дорожных камнях, но он не произнес ни слова, в то время как его почитатель упорно распевал наиболее известные отрывки из его лирики. Когда они поднялись на борт, Тиндарей захотел обнять поэта, а затем, когда уже направил повозку, чтобы вернуться в Гимеру, прокричал ему: «Да хранят Диоскуры твой корабль!» Стесихор вздрогнул, потому что Диоскуры были братьями Елены. А если божественные близнецы потопят его, чтобы наказать за оскорбление их сестры? Поэт начал громко кричать Тиндарею, чтобы тот взял обратно плохое предзнаменование, прочтя предотвращающее заклинание и призвав Кастора и Полидевка. «Тиндарей! Тинд…» Его прервали на полуслове, и поэт почувствовал, как рука мягко прикрыла ему рот. Это была его жена. Она шепотом велела ему прекратить, потому что повозка уже уехала и его друг больше не смог бы его услышать. С этими словами Эленира покачала головой.

Иногда женщины сталкиваются с трудностями, объясняя некоторые вещи мужчинам, особенно тем, кто считает, что все знает, хоть на самом деле это не так. Отца Елены ведь тоже звали Тиндареем.

III

Платанист – одно из самых красивых и зеленых мест Спарты: густая роща из высоких платанов, со всех сторон окруженная рекой. Она была похожа на остров, и, чтобы туда попасть, необходимо было пересечь один из двух мостов, которые спартанцы построили в незапамятные времена. Как только Стесихор и Эленира прибыли туда, они увидели тренирующихся в беге полуобнаженных девушек с развевающимися на ветру волосами. Эленира подумала, что это не самый достойный способ показать себя, особенно для дев, однако в Спарте так было принято. Стесихор прислонился к стволу дерева, самому высокому из всех. Оно было настолько огромным, что если бы не возвышающаяся густая крона, то оно было бы похоже на каменный монумент, один из тех колоссов, которые в древние времена были поставлены в память о почивших героях. Почувствовав, как девушки, словно лани, пробегали около него, Стесихор громко спросил, находится ли храм Елены именно в Платанисте. Одна из них остановилась и ответила, что как раз здесь, и продолжила бег. Стесихор осведомился, красивая ли она. Эленира ответила: «Очень красивая». Поэт захотел узнать, как она выглядит. Эленира покачала головой. Она ответила: «Она высокая, волосы рыжие, как грива льва, прямая осанка». – «А глаза?» Эленира попыталась сказать: «У всех девушек красивые глаза…» Но Стесихор перебил ее: «Не у всех! У этой должны быть прекрасные глаза, зеленые, как вода из источника, я почувствовал это в ее голосе!» В этот момент девушка вернулась. «Послушай, слепой. – Стесихора ранили эти слова, но спартанские девушки были прямолинейными. – Ты знаешь, что прислонился как раз к дереву Елены?» Стесихор резко отпрянул. «Тебе не нужно идти в храм; впрочем, тебя туда бы и не пустили. Здесь мы приносим жертвы. Елена – наша защитница, она ведет нас за руку в день свадьбы. Посмотри сюда, – продолжала она, не обращая внимания на то, что говорит со слепым, – здесь есть надпись: “Поклоняйся мне, я дерево Елены”. Ее вырезали, когда узнали, что она была повешена». Сказав это, девушка побежала дальше.

«Повешена?» – изумленно спросил Стесихор. Девушка остановилась. Эленира подумала, что у нее действительно чудесные глаза, но ничего не произнесла. Она ответила: «Да, повешена». – «На этом дереве?» – «Не на этом дереве! – воскликнула она. – Это произошло на Родосе, когда дети Менелая преследовали Елену, чтобы наказать ее за страдания, которые они причинили их отцу. Она укрылась у Поликсо – женщины, до войны бывшей ее подругой. Только за это время ее муж Тлеполем умер под стенами Трои, и Поликсо затаила бесконечную злобу против Елены. Поэтому однажды, когда Елена купалась, Поликсо отправила служанок, переодетых эриниями со змеями в волосах и пылающими факелами, чтобы они повесили ее на дереве. Таком, как это». – «Но как же так, повешена? – прервал ее Стесихор. – Я знал, что царица вернулась в Спарту, во дворец Менелая, и что он простил ее!» – «Мы, девушки, знаем, что она была повешена», – повторила она. Стесихор продолжал говорить, что это ужасно, ни один поэт не написал, что прекраснейшая из женщин была повешена, даже Гомер, даже… Ему не хватило смелости сказать, что даже Стесихор так не писал. «Наши матери нам рассказывали, что Елена была повешена, – упрямо повторила девушка, – и поэтому мы приносим молоко и мед к подножию этого дерева». Стесихор решил снова отодвинуться от платана, но сделал это слишком резко и упал на землю. Эленира вскрикнула и наклонилась, чтобы ему помочь. «А теперь?» – спросил опечаленный Стесихор. Девушка сказала, возобновляя бег: «А теперь я должна уйти, уйти!» Но она уже была далеко, и ни Эленира, ни Стесихор не были уверены, что она действительно это произнесла.

Спартанский дворец превратился в груду развалин, покрытых травой и зарослями инжира. «В этом месте жили Менелай и Елена, царь и царица полиса». Это был старик, который предпочитал получить несколько монет за свои объяснения, чем просить милостыню на улице. После этого вступления он начал свою экскурсию, явно декламируя текст, заученный наизусть.

«Здесь когда-то стояли отполированные каменные чаши, где чужеземцы принимали ванну перед тем, как войти в пиршественную залу. От них остались еще некоторые фрагменты, они настолько огромные, что кажутся валунами, сработанными циклопами!» Старик шел впереди Элениры, которая, в свою очередь, вела Стесихора, держа его за руку, по заросшей тропинке. Старик продолжал: «А вот залу уже невозможно увидеть. Стены обвалились во время землетрясения еще во времена моего деда». Стесихор попросил показать брачные покои, где Парис соблазнил Елену. Старик ошеломленно произнес: «О!» – и остановился. Сконфуженный поэт попросил его не обращать внимание на его слепоту, он сказал «видеть» просто по привычке. Тогда старик ответил: «Меня удивило вовсе не это, я знаю, что слепые иногда видят яснее, нежели зрячие. Меня больше поразила твоя история. Почему ты говоришь, что Парис соблазнил Елену?» Теперь же удивился Стесихор и сказал старику: «Разве ты не знаешь, что Парис был отправлен в этот дворец как посол Трои и в ту же ночь соблазнил царицу? Затем увез ее с собой, но Менелай и греки отправились с самым большим походом, чтобы разрушить город и вернуть Елену в Спарту». Старик отошел на несколько шагов, затем обернулся.

«Уже не первый раз мне рассказывают эту мерзкую историю. Но поверь мне, это чистая ложь. Правда в том, что Елена с негодованием отвергла предложения этого

Поэт обхватил руками голову и продолжил оскорблять старика, обвиняя его в безумии и лжи. Однако тот бесстрашно говорил: «Мы из дворца знаем, что Елена никогда не была в Трое. Потому что эта необычная женщина не только была прекрасной, как Артемида, но также самой мудрой и честной из цариц». – «Вы из дворца не верите даже в Троянскую войну?» – возразил Стесихор. «Конечно, верим, потому что ее выиграл наш славный царь Менелай со своим братом Агамемноном, возглавлявшим войска. Можете увидеть здесь, в атриуме, стену, на которой были развешаны трофеи». Стесихор перебил его: «Но если Елена никогда не уезжала в Трою, почему же греки высадились там, чтобы разрушить город? Почему тогда Ахилл, Гектор, Патрокл, Сарпедон и прочие герои пали прахом под стенами Трои?» Старик развел руками, а потом сказал: «Елена никогда не покидала Спарту, так говорят здесь, во дворце». Стесихор хотел продолжить спор, чтобы окончательно запутать этого сумасшедшего, но Эленира схватила его за руку и увела прочь.

Она прошептала ему: «Корабль в Египет стоит очень дорого. А у нас нет денег».

Годы спустя, когда не только сгорела первая поэма, написанная Стесихором, но и затерялись следы второй, некоторые спартанские старики рассказывали, что женщина и слепой чужеземец обратились к ним, чтобы спросить, где находится дом молодого Деифоба. Слепец сказал, что его зовут Стесихор, он поэт из Гимеры и с Деифобом его связывали узы дружбы. Видя, что старцы были уклончивы и с подозрением отнеслись к пришельцам, Стесихор похвалился тем, что был настолько близок к молодому Деифобу, что знал о его происхождении от троянского героя с тем же именем – Деифоб, сына Приама, и даже о его злосчастной судьбе в ночь падения Трои: о лице, обезображенном мечом Менелая, который отрезал ему нос и уши. Затем Стесихор заявил: «После того как мой друг рассказал мне эту историю, я сам переложил ее на стихи и воспел в поэме, посвященной…» Но в этот момент, к величайшему удивлению стариков, женщина прикрыла рукой рот поэта, приказав ему сесть на обочине дороги и отдохнуть. Она тем временем в сопровождении группы старцев решительно направилась к дому молодого Деифоба.

В дороге старцы много болтали, как это часто случается в возрасте, в котором мужчины становятся болтливее сорок. Они рассказали женщине, что молодой Деифоб был большим любителем лошадей и наибольшее удовольствие ему доставляли состязания на всех играх, проходящих в Греции. Очень часто он выигрывал. Они спросили женщину, не в честь ли одной из таких побед Стесихор воспел трагическую историю его знаменитого троянского предка? По рассказам стариков, как раз тогда женщина показала им плитку из кости, на которой была изображена половина головы лошади. Она сказала, что в знак признательности за стихи, сочиненные Стесихором, молодой Деифоб разделил на две части кусок этой выгравированной кости, чтобы сделать из нее символ гостеприимства: одну половину он отдал Стесихору, другую оставил себе, ожидая, что однажды две половины соединятся, когда Стесихор приедет навестить его. Старцы сказывали, что, пока шла, женщина держала свою табличку в руках, как будто это был амулет. Она сказала, что они со Стесихором решили обратиться к молодому Деифобу за помощью в поиске корабля до Египта и что это путешествие было для них вопросом жизни и смерти! Тем временем они подошли к дому. С огромным удивлением старики увидели, что дверь была открыта, а на створках висели ветки кипариса. Так они узнали о несчастье.

Слуги в доме рассказали, что молодой Деифоб умер в то же утро от удара в лицо копытом только что купленной лошади. Когда хозяин вывел ее из конюшни, чтобы укротить, конь встал на дыбы. Казалось, будто его оседлал демон или разгневанный бог! Молодой Деифоб пытался успокоить его, но лошадь нанесла ему смертельный удар, обезобразив лицо копытом. Бедняга, теперь даже родная мать не смогла бы его узнать! Его полностью лишили носа, губ и ушей.

Старцы остались стоять на пороге, окаменев от ужаса, но женщина бегом бросилась к Стесихору, который ожидал ее на обочине дороги, и рассказала ему, что произошло. Слепой был как будто молнией поражен. Сначала он был недвижим, словно парализован, а затем начал трогать руками нос, губы, уши, все быстрее и быстрее, точно его охватило безумие! Но женщина схватила его за руку и пыталась увести с таким волнением, что старцы почуяли неладное. По какой причине она так бросилась бежать? И почему она выбросила свою половинку изображения головы лошади? Слепой бормотал, пока женщина пыталась увести его: «Он остался без лица, как его предок Деифоб из Трои, эта история, которую я рассказал в своей поэме о Елене».

Старцы поведали о том, что подобрали с земли костяную плитку, только у них не было ни сил, ни смелости догнать двух чужеземцем, чтобы вернуть ее. И каждый раз, когда они рассказывали таинственную историю молодого Деифоба, Стесихора и женщины, один из них непременно показывал половинку головы лошади, чтобы подтвердить правдивость произошедшего. Но затем тут же прятал ее в шкатулку, которую закрывали с магической формулой. Они шептали, что эта женщина точно была колдуньей! Известно, что за «вопрос жизни и смерти», по которому им нужно было отправиться в Египет! Расспросить жрецов в Мемфисе о секретах превращения и наваждения, заглянуть в книги мертвых, вызвать душу какого-то убитого… Наверняка она навела порчу на бедного Деифоба по заказу какого-то другого коневода и в тот день пришла, чтобы лично убедиться, что заклинание сработало. Иначе почему она так сбежала, уводя с собой слепого поэта без единого слова оправдания?

Дело в том, что иногда женщинам трудно объяснить некоторые вещи мужчинам, особенно тем, кто считает, что всё знает, а на самом деле нет. Потому что Полидевк, брат Елены, был знаменитым укротителем лошадей, который часто запрыгивал на круп даже чужих коней. И тогда те теряли

Капитан корабля довольствовался несколькими драгоценностями, которые Эленира взяла с собой, но настоял, чтобы женщина помогала повару раздавать еду. Взамен он довезет их обоих до Канопуса в устье Нила. Они отправились из Пилоса после трех дней ожидания, когда Стесихор убедился, что бушующее море (по его мнению, его взволновали Диоскуры) никак не успокоится. Сидя на палубе с потухшими очами и сложив руки на коленях, Стесихор напоминал прорицателя Тиресия, ожидавшего чудесного явления. Но море приносило только брызги и крики чаек, а не чудеса, и время текло очень медленно. Эленира работала под палубой, и для нее время текло быстрее, поскольку, по ее словам, кок рассказывал ей множество историй. Стесихор все время, что оставался один, утешался декламацией части своих стихов, которые лучше помнил. Он пытался не думать о том, что, как бы ни закончилось их путешествие, он больше не сможет писать. В мире не испытывают жалости к слепцам, а еще меньше к слепым поэтам. На третий вечер Эленира взошла на палубу, глубоко взволнованная. Кок поведал ей невероятную историю.

Она начала: «Моряки рассказывают, что много поколений назад, когда в Микенах правил Агамемнон, а в Спарте его брат Менелай, один финикийский корабль причалил к винной бухте в порту Пилоса. И вот со стороны Спарты показался юноша, пришпоривавший и стегавший коня до невозможности. Вероятно, он проскакал весь день, словно преследуемый эриниями, потому что был покрыт пылью с ног до головы. Едва он вылез из седла, тут же бросился к капитану корабля и спросил, могут ли они взять его на борт. Пока он говорил, постоянно оборачивался назад и смотрел на дорогу, будто боялся, что с минуты на минуту неожиданно появится кто-то, кто хочет его убить. Капитан сказал, что мест на борту нет, а тому, кто все-таки хочет отчалить, нужно заплатить много денег и довольствоваться ночевкой на палубе. Юноша, не теряя времени, сунул в руки капитану мешок, полный золота, и сказал, что отныне корабль поплывет туда, куда захочет он. По прибытии, продолжал он, его семья заплатит столько же. Он говорил столь уверенным тоном, как будто был царевичем или, по крайней мере, важным человеком. Капитану это не понравилось: он опасался, что тот может быть убийцей, а известно, что моряки не желают делить свой корабль с убийцами и с теми, кого поразила молния. Но остальная команда, которая никогда еще не видела столько золота, заявила, что нужно быть сумасшедшим, чтобы отказаться от такого предложения. “Куда ты направляешься, юноша?” – спросил кормчий, наиболее авторитетный человек на борту, даже больше, чем капитан. “В Трою, – ответил тот, продолжая постоянно оборачиваться в сторону дороги на Спарту. – А теперь, если хотите денег, лучше поднять паруса и сняться с якоря!”

Финикийские моряки вывели корабль из порта. “А твоя лошадь?” – спросил кормчий. “Она сумеет справиться, – ответил юноша, пожав плечами, – главное, что я забрал с седла это”. И, прижав к груди большой мешок квадратной формы, он уселся на корму, продолжая смотреть на дорогу, ведущую к Спарте. Берег быстро отдалялся, потому что дул сильный ветер. Повар сказал, что, когда корабль зашел за мыс, кто-то увидел облако пыли, поднимающееся за гаванью. Так, по крайней мере, рассказывают моряки из Пилоса. – Эленира продолжила: – Когда они вышли в открытое море, юноша глубоко вздохнул, но вопреки ожиданиям команды не попросил искупаться и даже не захотел съесть тарелку похлебки, которую ему предложили. Попросил только, чтобы ему указали каюту с дверью, где он может закрыться и побыть в покое несколько часов. Ему предоставили каюту капитана, с которым, как уже сказали, не особо считались на борту, и чужеземец поспешил под палубу. Моряки начали есть. Путь до Трои был долгим, они решили, что юноша устал с дороги и захотел закрыться в каюте, чтобы поспать. Но кормчий, которого обуяло любопытство, был хитрее всех: он сошел вниз и направился в кладовую. Он знал, что оттуда можно подсматривать в каюту капитана сквозь деревянную перегородку. Итак, кормчий подполз на четвереньках, стараясь не шуметь, чтобы не вызвать подозрения у юноши по ту сторону перегородки, и заглянул в щель. Там кормчий увидел невероятную сцену, или, во всяком случае, так он в дальнейшем рассказывал. Казалось, что юноша зажег все свечи, что нашел, а затем с величайшей осторожностью вытащил из мешка картину. На ней была изображена женщина. Юноша неподвижно смотрел на нее некоторое время, затем внезапно начал обнимать, шепча слова любви, а потом целовать, как будто это было существо из плоти и крови».

«Она была красивой?» – спросил Стесихор, вскакивая на ноги. Его голос был взволнованным. Эленира покачала головой и промолчала. «Она была красивой? – настаивал Стесихор. – Как она выглядела?» Эленира наконец ответила: «Повар сказал, что она была прекраснейшей». – «Красивой, как Артемида с серебряными стрелами?» – настаивал Стесихор. – Красивой, как Селена, отбросившая сияющее покрывало со своих бедер?» Эленира покачала головой. Иногда женщины сталкиваются с трудностями, объясняя некоторые вещи мужчинам, особенно тем, кто слишком торопится все узнать. Затем воскликнула: «Как я могу тебе сказать, была ли та женщина прекрасна, как Артемида или Селена? Я не поэт, как ты. Кроме того, это история моряков, и мне ее рассказал повар!» Стесихор замолчал.

Эленира продолжила: «В течение всего путешествия юноша прижимал к груди этот мешок, а кормчий, который был не только любопытным, но и большим сплетником, рассказал всем вокруг о том, что увидел. Каждый раз, когда юноша исчезал под палубой, вся команда издевательски хохотала. Они говорили, что взяли на борт сумасшедшего, того, кто похитил картину из Спарты, а теперь, закрывшись в каюте капитана, занимается с ней любовью. Они говорили: “Какая твердая любовь! Прекрасная деревянная любовь…”» – «Идиоты!» – прервал ее Стесихор. Эленира ответила: «Повар тоже сказал, что они были идиотами. И моряки из Пилоса говорят, что те финикийцы были идиотами, что из-за денег рискнули своей жизнью. Потому что когда корабль приблизился к Трое, они увидели, что берег был полон толпой солдат с луками, стрелами и копьями. Это так их напугало, что они не захотели приближаться. Но юноша уверил их, что это его семья. Он продолжил: “Меня зовут Парис, а на берегу стоят воины моего отца, царя Приама, властителя Трои”. Моряки упали перед Парисом на колени, поскольку испугались еще больше. Но Парис уверил, что Приам их вознаградит, что они могут рассчитывать на его благодарность. После чего он и кормчий отправились на лодке, в то время как капитан настаивал, чтобы этот безумный юнец вернулся на

Когда они уже собирались высадиться, Парис бросился с ногами в воду и, все еще прижимая к груди свой кожаный мешок, побежал с брызгами к берегу. Как только кормчий сошел с лодки, он увидел, что из войска вышел вперед старый мужчина с царскими регалиями в сопровождении воинов в доспехах. Это был Приам, царь Трои, вместе с другими сыновьями. Парис встал на колени, прося благословения, а Приам сказал ему подняться. Тогда Парис вытащил картину из мешка и с величайшим волнением показал ее отцу и братьям. Все вскрикнули от удивления. Приам наконец сказал: “То, что ты сделал, будет стоить нашему городу горя и разорения. Но красота этой картины такая, – продолжил он, – что такие несчастья не будут напрасны!” После этого к кормчему подошел раб и вложил ему в руки мешок с золотом, как было обещано. Царь и его семья сели на коней и поскакали к Трое. Но воины остались на берегу, а дозорные продолжали всматриваться в открытое море, как будто с минуты на минуту ждали, что что-то появится на горизонте.

Ошеломленный кормчий живо взобрался на корабль и, как только оказался на борту, тут же всем рассказал, что произошло на берегу. Капитан начал браниться, потому что никто не послушал его, и приказал немедленно отправляться назад в Грецию. Повар говорит, – Эленира приостановила свой рассказ, возможно, со злорадством, – повар говорит, – наконец продолжила она, – что, по рассказам пилосских моряков, по дороге обратно финикийский корабль наткнулся на большую флотилию, направляющуюся в Трою. К счастью, уже была ночь, и кормчий, который знал свое дело, смог обойти эти корабли, лавируя к берегу. Они шли по луне, которая освещала белые прибрежные камни». – «Какая невероятная история!» – воскликнул Стесихор. «Так говорят моряки из Пилоса», – ответила Эленира. «Не хочешь ли ты сказать, что Парис увез в Трою не Елену из плоти и крови, а только нарисованную картину?» – «Так рассказывают моряки из Пилоса». Стесихор развел руками, как будто этот рассказ поверг его в смятение. Он сказал: «А как же все эти жертвы войны? Гектор, Ахилл, Сарпедон, Патрокл… Они все умерли из-за картины?» – «Так рассказывают моряки из Пилоса, – повторила Эленира, – по крайней мере, это то, что мне рассказал повар». – «Я обязательно должен с ним поговорить!» – воскликнул Стесихор. Но корабль уже подошел к Канопусу, и, как рассказывали моряки, повар сошел на землю на лодке, чтобы обновить запасы.

VII

Из Канопуса было нетрудно попасть в Мемфис. Действительно, по Нилу постоянно плыли туда и обратно лодки, рассеиваясь по тысячам рукавов дельты, перевозя зерно, овощи и вино в отдаленные деревни. Однако совсем не легко оказалось достичь святилища бога Гефеста, поскольку все знали, что чужеземцев туда не допускают. Каждый раз, когда Стесихор и Эленира спрашивали у лодочника, может ли он отвезти их туда, тот неизменно отвечал «нет». Они провели на пристани Мемфиса целый день и почти отчаялись добраться до святилища. В какой-то момент Эленира удалилась, сказав, что пойдет раздобыть что-нибудь съестное. Она отсутствовала гораздо дольше, чем предполагалось, а когда вернулась, объяснила Стесихору, что ей пришлось долго идти, потому что рынок был далеко от пристани. Ее голос был на удивление радостным. В тот же момент к ним подошел лодочник, который сказал, что он грек из Сиракуз, переехавший в Мемфис много лет назад. Он добавил, что сразу же узнал Стесихора, поскольку слышал, как тот пел по случаю игр в Кротоне. Не нужно ли их подвезти? Стесихор был очень доволен, что его узнали, и, пока сиракузец вез их на лодке к территории храма, он даже спел ему отрывок из своего самого известного произведения – «Герионеида». Эленира посмеивалась про себя и качала головой. Иногда женщинам трудно объяснить некоторые вещи мужчинам, особенно тем, кто считает, что все знает, а на самом деле нет. Потому что лодочник был черен, как эфиоп, и не мог быть из Сиракуз. Но лодка уже подплывала к храму, а мужчина пришвартовывал ее к пальме. Он подмигнул Эленире, послав ей воздушный поцелуй, а потом высадил на землю обоих пассажиров.

Жрец сказал им: «В древнем законе написано, что чужеземцы не могут ступать на священный пол в храме. Но раз вы приехали из-за Елены, тогда другое дело. Действительно, греки невежественны и рассказывают о ней невероятные вещи. Итак, вам будет позволено прочитать то, что содержится в наших архивах, чтобы, вернувшись на родину, вы рассказали правду вашим соотечественникам. Если, конечно, они в состоянии понять ее и если предпочтут правду лжи!» Сказав это, жрец впустил их в залу, вход в которую находился прямо за статуей Гефеста. Стесихор поспешно шел за жрецом, а Элениру впечатлила величина этого каменного колосса, голова которого достигала потолка, а руки были шириной с лодки. Однако, к удивлению обоих, жрец не остановился там, куда их провел, а открыл другую дверь. Перед ними появился прекраснейший сад. «Где мы? – спросил Стесихор, сжав руку Элениры. – Я чувствую запах роз». – «Это сад Протея, – торжественно ответил жрец, – ни один чужестранец не ступал сюда. Но для вас сделано исключение». Они пересекли довольно большой сад и остановились перед разрушенным от времени и покрытым плющом зданием. Это было святилище Протея. Жрец открыл дверь, и все трое проскользнули в темноту помещения. Холодный воздух коснулся лица Стесихора, его глаза сверкнули, и на мгновение ему показалось, что он увидел тени, колышущие сияющее покрывало. Но это была только иллюзия.

Жрец сказал: «В этом месте хранятся самые древние таблички храма, составленные по приказу почитаемого Протея, царя Мемфиса. Посмотрите, – указал он на запутанные иероглифы, которые покрывали стены святилища, – здесь раскрываются секреты Книги мертвых и магические заклинания, обладающие силой вызвать души умерших. Но мудрый Протей приказал, чтобы они были записаны на языке, понятном только жрецам Храма, чтобы маги, ведьмы и некроманты не смогли воспользоваться ими для совершения своих злодеяний!» Стесихор вздрогнул и сжал руку Элениры. Жрец продолжил: «Здесь же рассказывается о деяниях Протея. В его власти было принять любую желаемую форму – мужчины, женщины или дикого зверя, вызвать любую иллюзию, призрака, неотличимого от настоящего. Бесчисленное количество раз он запутывал людей, так он преуспел в искусстве магии. Только его праведность помешала ему стать владыкой мира, а возможно, и самих богов! Там перечисляются все жены и дети Протея,

Наконец жрец продолжил свою речь: «Однажды давным-давно шторм прибил фригийский корабль к берегу Канопуса. Это был корабль Париса, который только что похитил Елену из Спартанского царства. Там, где они сошли на берег, находился храм Геракла, защитника обездоленных и гонимых. Любой, кто бы ни искал защиты у бога, не мог быть ни убит, ни взят под стражу, поэтому и у раба было право просить свободу, даже если его господин требовал его вернуть. Парис, будучи варваром, ничего этого не знал, однако об этом было известно его египетским слугам, поэтому они попросили защиты у Геракла и донесли на Париса за то, что он похитил жену своего хозяина. Парис все отрицал. Жрецы Геракла захотели разобраться и отправили посланца к нам, – жрец принял важный вид, – чтобы узнать мнение Протея. Мудрый царь постановил, что Парис должен быть наказан по заслугам, поскольку предал доверие того, кто принял его в своем доме. Однако категорически запретил его убивать. Мы, египтяне, не убиваем гостей, хотя вы, греки, рассказываете, что наш царь Бусирис приносил в жертву всех чужеземцев, которые оказывались в его городе! Ваше невежество темнее зимней ночи. Итак, Протей приказал, чтобы Парис отправился на своем корабле, но без Елены. Он сам, царь Протей, взял на себя обязанность охранять и защищать ее до тех пор, пока законный муж за ней не приедет. В итоге так и случилось, годы спустя Менелай высадился на берегу Канопуса, и ему вернули Елену целой и невредимой». – «Значит, Елена…» – робко спросил Стесихор. Но Эленира прикрыла ему рот рукой. Действительно, в этот момент жрец склонился в сторону плиты, где была написана история Елены в Египте.

Произнеся вслух несколько очень торжественных заклинаний, он повернулся к двум чужеземцам: «Что ты сказал, грек?» Стесихор ответил: «Я хотел бы знать, получается, вы, египтяне, действительно думаете, что Елена всегда оставалась здесь и никогда не переступала порог Трои». – «Так гласит история, продиктованная Протеем, – ответил жрец, указывая на иероглифы на стене. – Елена оставалась здесь в течение всей войны. И ее муж приехал забрать ее, живую и невредимую, после разрушения Трои». – «Но если Елена всегда была в Египте, – сказал Стесихор, – почему Менелай и все греки начали войну с троянцами, требуя возвращения Елены?» – «Потому что думали, что Елена находилась в Трое», – ответил жрец. «Но почему тогда троянцы не сказали грекам, что Елены нет в Трое и что достаточно приехать сюда и забрать ее, а не воевать?» – «Потому что даже Парис и троянцы полагали, что Елена в Трое, а не здесь». – «Но это невозможно! – закричал Стесихор. – Один человек не может быть здесь и там, в Египте и Трое одновременно!» – «Так гласит история Протея, – ответил жрец. – Мы знаем, что Елена никогда не была в Трое и оставалась в Египте в течение всей войны». – «Но Парис говорит, что она была на его ложе!» – настаивал Стесихор. Жрец обхватил себя руками, словно защищаясь от упрямого грека. «Если Парис говорил, что Елена была на его ложе, – наконец ответил он, – значит, он лгал или был под влиянием чар».

Сказав это, он проводил их к выходу, продолжая повторять, что греки невежественны и не могут отличить правду от заблуждения.

VIII

Много лет спустя, когда уже все произведения Стесихора были безвозвратно утеряны и о поэте кружили всякого рода легенды и слухи, кто-то рассказал, что по дороге из Египта Стесихор и Эленира попали под проливной дождь. Они провели множество дней под солнцем в порту Канопуса в ожидании корабля, который отвезет их на Сицилию. А когда наконец взошли на борт греческой триеры, небеса разверзлись.

«Зевс наслал дождь! – продолжал бормотать Стесихор, пытаясь спрятаться под парусиной, которой Эленира его накрывала. – Зевс наслал дождь!» Капитана корабля звали Кастор, как брата Елены, и когда Стесихор узнал об этом, он сразу же отказался подниматься на борт. Но Эленире удалось убедить его. «Кто знает, сколько Касторов в мире! – говорила она, чтобы урезонить его. – Один Кастор в Сиракузах, другой в Афинах, третий – в Тиросе… Всех зовут Касторами, и никто на самом деле не он». Между тем продолжал лить дождь, а был уже второй день. Даже чайки исчезли с горизонта – дождь заставил их искать укрытие. Стесихор, молчавший всю дорогу, внезапно спросил Элениру: «Что ты имела в виду, когда сказала, что всех зовут Касторами и никто на самом деле не он?» Женщина даже не могла вспомнить, что говорила эту фразу, и Стесихору пришлось повторить. «Ах да, – ответила она, – я хотела сказать именно то, что сказала. Имена ничего не значат и одинаковы для совершенно разных людей. Поэтому тебе не следует бояться взойти на корабль, капитана которого зовут Кастором, даже если такое же имя было у брата Елены. К тому же разве ты думаешь, что ты единственный во всей Сицилии, кого называют Стесихором?» Он поднялся и сделал несколько шагов под дождем.

«Иллюзия», – сказал он наконец. И замолчал. «Почему иллюзия?» – спросила Эленира. «Раньше я никогда не думал об иллюзии, – продолжил Стесихор, – а ведь это самая обычная вещь в мире. Иллюзия. Мы всегда себя обманываем. Что значит “Елена”? А ничего не значит, в Спарте есть Елена, Елена в Мемфисе, Елена в Трое, Елена на Родосе… Столько Елен, а вовсе не одна, так много, что в итоге нет ни одной. Есть я, Стесихор из Гимеры, но потом будет также Стесихор из Гиблы, Стесихор из Агридженто, Стесихор из Катании, Стесихор из Занклы. И все верят, что они – Стесихор, а другие полагают, что знают Стесихора. Понимаешь, о чем я?» Эленира не отвечала. «Я хочу сказать, – снова начал он, – что, возможно, в этот момент кто-нибудь рассказывает, что Стесихор из Агридженто ослеп из-за проклятия Елены, а кто-то другой ему верит. Потом будут говорить, что Стесихор из Катании отправился расспросить жрецов в Мемфисе, в то время как скажут, что Стесихор из Гиблы (да спасут его боги!) попал в кораблекрушение, возвращаясь на Сицилию, потому что Зевс наслал дождь, который не прекращался! А о тебе, сопровождавшей меня в Египет, будут, вероятно, говорить, что ты колдунья, которая посетила храм в Мемфисе, чтобы узнать секреты магии и искусство вызывать духов! И пока все эти слухи распространяются и разрастаются, мы по-прежнему ничего не знаем. Нет большей

«Елена тоже потеряла себя в рассказах, – продолжал Стесихор, – она превратилась в иллюзию. Потому что теперь стало так много Елен, и как узнать, какая отправилась в Трою, какая осталась в Спарте, а какая провела десять лет в Египте в том саду! Или какую повесили на Родосе только для того, чтобы обнаженные девушки в Спарте могли славить ее и приносить молоко и мед под ее платан». – «Ты полагаешь, – перебила его Эленира, – что Елена никогда не была в Трое?» – «Конечно была! – с запальчивостью ответил Стесихор. – Только, вероятно, не та, что из Спарты, а другая. Кто знает какая? Точно не та, что из Египта». – «А как же тогда те, кто умер в Трое? – спросила Эленира. – Ахилл, Гектор, Патрокл, Сарпедон». – «Иллюзия, – ответил Стесихор. – Все умерли из-за иллюзии». – «Иллюзии?» – «Конечно, – продолжал Стесихор, словно говорил об очевидных вещах, – война – это всегда иллюзия. Была ли там Елена или нет, возлежала ли на ложе Париса она или другая женщина, война всегда ведется из-за иллюзий».

Дождь и не думал стихать. Эленира поднялась и снова накрыла мужа парусиной. Но теперь ткань совсем отсырела, и под ней стало только хуже. «Послушай, – сказала она ему, – возможно, есть способ примирить все эти иллюзии, как ты их называешь. Ты помнишь, что мне рассказал кок на корабле в Канопус? Я признаю, что это глупая история. Конечно, трудно поверить, что Парис отправился в Трою, обнимая портрет Елены! Однако это не значит, что моряки Пилоса совершенно не правы. Возможно, рассказ передавался из уст в уста. Я хочу сказать, что изображение Елены, о котором говорили моряки, возможно, было не картиной, а видением. Образом, созданным из воздуха, как все обманные творения, которое, однако, обладало плотностью человеческого тела, голосом, походкой и даже грацией Елены. Образ был настолько прекрасен, что с первого взгляда соблазнил не только Париса, сделав его рабом своей любви, но и всех троянцев! Которые умирали на равнине Трои, думая, что во дворце Приама находится прекраснейшая из женщин (и часто проклиная ее за это), в то время как там было только видение. Ты сказал, что война всегда ведется из-за иллюзии. Разве может быть иллюзия больше, чем умереть ради видения? В то время как настоящая Елена могла оставаться в Египте, как сказал жрец Протея, а может, и вовсе не выходила из дворца в Спарте, в то время как Менелай искал ее повсюду! Наши горести заканчиваются, Стесихор, оскорбление, которое ты нанес Елене, будет смыто. Это знак, который нам послал своим дождем Зевс».

На Сицилии рассказывают, что Стесихор был очень благодарен Эленире за это измышление. И с ее помощью, как только они сошли на берег, начал писать новую поэму о Елене под названием «Палинодия», в которой рассказал всю историю ожившего видения и обмана Париса. Теперь Елена стала мудрой и честной царицей, которую богиня Гера, покровительница брака, захотела избавить от унижения злосчастной встречи с соблазнителем. Вот как развивались события, поистине загадочные и изумившие многих людей!

Итак, в тот же день, когда Парис ступил на землю Спарты, Гера волшебным образом перенесла Елену в Египет, отдав ее под защиту Протея. В тот же миг во дворце Спарты возникло ожившее видение, полностью созданное из воздуха. Оно было так похоже на Елену, что обмануло не только Париса, который похитил ее, чтобы увезти с собой в Трою, но и Приама и всех троянцев. Действительно, образ был прекраснее Артемиды с серебряными стрелами, прекраснее Селены, отбросившей сияющее покрывало со своих бедер; прекраснее даже настоящей Елены! – писал Стесихор. Итак, десять лет греки и троянцы бились на Троянской равнине, сражаясь за видение (война всегда ведется из-за иллюзии, написал также Стесихор), и, когда Менелай думал, что наконец вынес свою неверную жену из дворца Приама и протащил ее за волосы на корабль, на самом деле он заполучил только ее поддельный образ. Греки оставили побережье Трои, но корабль Менелая, разбитый штормом и встречными ветрами, был вынужден семь лет скитаться по морям. Наконец волны выбросили моряков на берег Канопуса, где правил добрый царь Протей. Греки тотчас сошли на землю, надеясь получить пропитание и воду от местных жителей, и разошлись вдоль берега. Менелай же направился прямо во дворец в сопровождении Елены. Он уже был перед дворцом, когда, открыв рот от удивления, увидел перед собой двух Елен. Одна, смиренная и одетая в рубище, склонила колени перед ним, умоляя вновь принять ее как свою жену; другая, прекраснейшая и ослепительная, растаяла в воздухе, как струйка дыма.

Говорят, что Елена была очень довольна новой версией своей истории. Когда Стесихор торжественно отправился в храм, чтобы посвятить ее ей, она приняла его благосклонно, словно богиня спасения, и не только простила, но и вернула зрение. «Палинодия» Стесихора немедленно стала известной и разнеслась по всей Греции, стирая любое воспоминание о предыдущей поэме, которая, впрочем, сгорела в ночь проклятия.

Однако на Сицилии распространялась и другая версия истории, согласно которой итог встречи Елены и Стесихора был иным. Действительно, рассказывают, что поэт предложил Елене свою «Палинодию» в качестве возмещения и что она осталась довольна, как он оправдал ее от всякой вины. Только в момент, когда Стесихор упал на колени, протягивая руки, умоляя вернуть ему зрение, Елена вместо этого вернула ему свиток с поэмой, приказав бросить «Палинодию» в огонь и сочинить заново. «Неужели тебе так нужно было написать, – добавила она, – что мой двойник был прекраснее меня?»

Карло Брилланте

Елена Троянская

Ничтожна женщин красота,

Безжизненная зачастую. <…>

Живая грация мила,

Неотразима, не надменна,

Такою именно была,

Когда я вез ее, Елена…[1]

Гёте. Фауст

(ст. 7399–7405)

I. Предисловие

Если бы мы захотели придерживаться традиционных утверждений, пришедших из Античности через Средние века и Новое время, этот текст следовало бы назвать «Елена Спартанская», а не «Елена Троянская». Действительно, героиня следующих страниц родилась в доме Тиндарея, бывшего в то время владыкой Спарты, и Менелай, предназначенный судьбой ей в мужья, выбранный однажды из множества женихов, в результате брака тоже

Эта долгая история, зародившаяся у самых истоков греческой литературы, даже не началась бы без важного посредника – поэзии, благодаря которой события далекого прошлого (задолго до эпохи самого Гомера) передавались из поколения в поколение и вызывали постоянный интерес вплоть до наших дней. И персонаж Гомера уже осознает это. Во время встречи с Гектором, описанной в «Илиаде», Елена прозорливо упоминает об их общей судьбе: «Мы оставаться должны на бесславные песни потомкам!»[2][3] Эти слова были сказаны не из самодовольства или тщеславия, напротив, они служили скорее утешением; Елена прекрасно знала, что стала поводом для конфликта, и с радостью положила бы конец таким страданиям, но она осознавала также и неизбежность войны, и то, что она с собой несла. Таким образом, она обращалась к одному из самых важных свойств эпической песни – препоручить себя и окружающий мир памяти, которая не разделяет радостные и горестные события: великие деяния прошлого и имена их деятелей в обоих случаях будут доверены словам поэта и переданы будущим поколениям.

Несмотря на то что в «Илиаде» она редко принимает участие непосредственно в действиях, Елена часто присутствует в разных событиях, происходящих в городе. Достаточно вспомнить такие эпизоды, как поединок Париса и Менелая, который она наблюдала с башни Трои, почти случайный разговор с Гектором в доме Париса, последний плач над телом самого Гектора – любимого зятя, который никогда не упрекал ее. «Одиссея» показывает нам героиню, которая хоть и несет отпечаток прошлого, но достигает нового положения, что отражается в той роли, которую она играет во дворце Менелая, когда туда приезжает молодой Телемах. В последующих произведениях ситуация описана более разнообразно, что, в сущности, естественно, если учесть, что те события, героиней которых она стала, можно рассматривать и с других точек зрения. Если у Гомера ее поведение может показаться достойным порицания (хотя никто прямо ее не обвиняет), в лирической и особенно трагической поэзии неизбежна жесткая критика совершенного ею выбора.

Обо всем этом мы попытаемся рассказать на этих страницах. Но нашей целью будет не просто рассмотреть различные образы, которые эта героиня греческого мифа породила в течение времени. Мы попытаемся также прочитать литературные тексты (составляющие значительную часть наших источников) в контексте связанных с ними культурных ценностей, – например, осветим значение выбора персонажей или осуждения, которое они порой испытывали, как они со временем изменялись, какие аспекты поведения подвергались критике и, следовательно, по-разному толковались и с какой целью. Новое прочтение древних текстов с учетом вышеперечисленных пунктов позволит нам интерпретировать историю Елены в контексте ценностей греческого мира, а в более широкой перспективе поспособствует лучшему осмыслению самих литературных произведений, предлагающих эти ценности, вне зависимости от того, поддерживают ли они их или оспаривают. Что касается архаического периода, особое внимание будет посвящено институциональным рамкам и, следовательно, гражданским культам, потому что мифический рассказ, рассматриваемый как в традиционных, так и в новаторских аспектах, был широко интегрирован в общинный порядок. Тема, освещенная в первой главе, дает нам наглядный пример роли мифа в этих условиях. В том числе и по этой причине мы предпочли традиционному хронологическому изложению тематическое, которое позволяет систематизировать, хотя и в заданных рамках, отдельные проблемы относительно данной героини, которые обсуждались в античном мире.

Елена всегда вызывала значительный интерес, и потому ей посвящены многочисленные исследования. В тексте процитирована только небольшая их часть. Для более глубокого погружения отсылаем к двум обзорам в конце книги: источники и переложения и библиографические примечания. Что касается античных текстов, которые цитируются чаще, то и здесь мы ограничились – почти всегда – указанием наиболее важных из них для обсуждаемой темы.

В заключение этой работы я особенно рад поблагодарить моего друга Маурицио Беттини, с которым я обсуждал различные вопросы, затронутые на этих страницах. Однако это далеко не первый подобный обмен мнениями: наша дискуссия началась еще в те годы, когда мы оба интересовались изучением вопроса изображений в греческом и римском мире. Возможно, неслучайно это сыграло важную роль в контексте образа Елены. Этому посвящена специальная глава, которая рассматривает соответствующую версию мифа в архаической и классической Греции.

II. Девушка из Спарты

В архаический период фигура Елены играла важную роль в гражданских и религиозных институтах в некоторых наиболее значимых полисах. Известные нам лучше всего, хотя и неполные данные касаются Спарты и культа, объектом которого она была в этом полисе. Спартанское происхождение Елены, безусловно, было известно еще Гомеру, который поместил дворец Менелая в Спарту, но ее фигура в «Илиаде» и «Одиссее», равно как и в поэме эпического цикла, кажется отличной от той, что предполагалась институциональными рамками Спарты. Чтобы понять значение Елены в этом сообществе, понадобились бы достаточно обширные и последовательные материалы, которыми мы, увы, не располагаем. Следовательно, необходимо использовать свидетельства различных по эпохам и происхождению авторов, которые упоминают об этом вскользь или косвенно. Рассматриваемые в совокупности и вместе с археологическими данными, эти элементы помогают реконструировать, хотя бы частично, древний развитый и достойный внимания культовый комплекс, в котором Елена играет ведущую роль. Прежде чем приступить к этой теме, однако, уместно сначала рассмотреть более раннюю теорию о природе происхождения этой фигуры, которая, установившись в прошлом веке, до сих пор обладает определенным весом.

На основе некоторых свидетельств о культе Елены в различных областях Греции в ней опознали древнее божество, которое покровительствовало произрастанию растительности. В сочинении Феокрита «Эпиталамий Елены», которое мы рассмотрим далее, хор девушек предлагает сплести венок из лотосов в честь Елены, который затем повесят на платан (стихи 43 и далее). Это не просто жест почтения, направленный на подругу, отдалившуюся от группы; своим действием они создали культ. Это подразумевается из утверждения, что они стали первыми, исполнившими настоящую церемонию (ст. 43, 45). В этом сочинении Феокрита упоминается оригинальная история («айтия») происхождения праздника, регулярно отмечаемого в Спарте, где Елена была

Этот тезис подтверждается и другими элементами. Согласно рассказу Павсания, после смерти Менелая Елену стали преследовать его сыновья Никострат и Мегапент, и она пыталась укрыться на Родосе у одной женщины Поликсо, с которой когда-то дружила[7]. Она была женой Тлеполема, героя «Илиады», предводителя родосцев в Трое, где он пал от рук Сарпедона[8]. После смерти мужа у Поликсо, естественно, изменилось отношение к Елене, и, как только та оказалась на острове, Поликсо воспользовалась случаем отомстить ей за смерть мужа. Когда Елена купалась, Поликсо отправила к ней своих рабынь, одетых как эринии, которые схватили девушку и повесили на дереве. Это событие послужило источником родосского культа, посвященного «древесной» (dendritis) Елене. Рассказ дополняется предположением, высказанным в идиллии Феокрита, и таким образом подтверждает тезис, что Елена была древней богиней растительности. В Древней Греции, как и в других фольклорных традициях, отношение к деревьям типично для античных божеств, связанных с обновлением природы[9]. С этой точки зрения культ Елены на Родосе кажется во многом близким культу другого божества – Артемиды, которую почитали в городе Кафия в Аркадии, именуя с эпитетом «повешенная» (apanchomene)[10]; неслучайно и то, что в окрестностях упомянутого города на расстоянии одного стадия от этого святилища находился платан, носящий имя супруга Елены – дерево Менелая. Местная традиция связывала это название с тем, что герой проходил через эту область, где собирались воины по случаю похода на Трою.

Далее мы попытаемся предложить толкование этих элементов. Но сейчас ограничимся наблюдением того, как это утверждение воспроизводит интерпретационную схему, довольно распространенную в прошлом, согласно которой первоначальная божественная фигура по самым разнообразным причинам постепенно теряла свою значимость; часто это заключалось в приобретении нового статуса: уже не божественного, а героического, который глубоко изменял исходные черты. Естественно, справедливо спросить, как могло случиться, что древнее божество растительности стало героиней троянской легенды. Историки религии часто не могут дать исчерпывающих ответов на эти вопросы, в том числе потому, что объективно трудно определить достоверный исторический контекст для настолько древних времен. В целом постепенный процесс «обеднения», снижения статуса (а значит, и неправильного толкования) приписывают действию времени, которое приносит столь радикальное преображение. Так, Нильссон пытался обрисовать картину этой эволюции, которую он связывал с прибытием греков на континент[11]. Чуждые религии, встреченной на новых территориях, они соотнесли древнее минойское божество растительности с героиней, чей культ происходил из Троянской войны. Факт, что обе были украдены (минойская Елена была похожа на фигуры Ариадны и Прозерпины, похищенных соответственно Тесеем и Гадесом), облегчил эту ассимиляцию. Несмотря на несомненную привлекательность, это утверждение остается труднодоказуемым, и после расшифровки линейного письма Б и успехов последних десятилетий в изучении микенской цивилизации оно кажется еще менее убедительным, чем во времена Нильссона. Прибытие греков на материк сегодня относят к началу второго тысячелетия, тогда как отношения с островом Крит активизировались начиная с XVI века. Троянская война, по крайней мере для тех, кто признает ее историческим фактом, относится к XIII веку или даже, согласно недавним гипотезам, примерно к середине XII века. Так что вероятная идентификация исторического персонажа этого периода с минойским божеством растительности произошла намного позже того, как греки заняли новые территории и установили контакт с минойской цивилизацией. Теперь предполагают, что в течение длительного периода они ближе ознакомились с обычаями и религией народов, с которыми контактировали, по крайней мере достаточно для того, чтобы избежать совмещения современного персонажа с почитаемым местным божеством. Недавно эту теорию предложил Уэст, но даже он не предложил убедительного объяснения процесса, который привел к формированию героини Гомера. Он утверждает, что история с Еленой в качестве главной героини стала интереснее культа, частью которого она была, и это означало, что ставшая автономной древняя божественная фигура была добавлена в историю Троянской войны, хотя изначально не имела к ней отношения[12]. Однако предпосылки, а также результаты этого процесса оставались неясны; особенно сомнительными кажутся основания и обстоятельства, которые могли привести к такой глубокой трансформации. В любом случае если гомеровской Елене во втором тысячелетии предшествовала фигура, связанная с плодородием, по-прежнему трудно установить этапы этого процесса и реконструировать эволюционную линию, связывающую один образ с другим.

Если при попытках вернуться в раннюю Античность в истории Елены остается немало белых пятен, то ее роль в спартанском обществе можно восстановить с достаточной точностью, по крайней мере в общих чертах. Итак, вернемся к тексту, с которого мы начали, – «Эпиталамий Елены» Феокрита, который останется одним из самых важных по нашей теме. В рассказанном эпизоде участвуют 12 девушек – первые в городе (ст. 4), которые по случаю свадьбы Елены и Менелая запевают песню перед брачным покоем молодоженов. Здесь воспроизводятся традиционные элементы жанра: на первом месте восхваление девушки, которое по контрасту сопровождаются насмешками над женихом, чтобы он не ослабел во время ожидавшей его ночи (ст. 9–15). Среди всех претендентов на руку Елены Менелаю повезло больше всего: женившись на ней, он станет зятем Зевсу (ст. 18) и сможет наслаждаться любовью прекраснейшей из женщин (ст. 20). От такого союза родятся великолепные дети, если будут похожи на мать (ст. 21). Этим утверждением, которое одновременно становится и пожеланием на будущее, заканчивается первая часть. В следующих стихах хор девушек упоминает недавние времена, когда Елена еще была их подругой и они вместе бегали, соревнуясь вдоль берега Эвротаса (ст. 22–25):

Все мы ровесницы ей; мы в беге с ней состязались,

Возле эвротских купален, как юноши, маслом натершись,

Нас шестьдесят на четыре – мы юная женская поросль, —

Нет ни одной безупречной меж нас по сравненью с Еленой[13].

Затем продолжается

Мы ж на ристалище вновь, в цветущие пышно долины

Вместе пойдем и венки заплетать ароматные будем,

Часто тебя вспоминая, Елена; так крошки-ягнята,

Жалуясь, рвутся к сосцам своей матки, на свет их родившей.

Первой тебе мы венок из клевера стеблей ползучих

Там заплетем и его на тенистом повесим платане;

Первой тебе мы из фляжки серебряной сладкое масло

Каплю за каплей нальем под тенистою сенью платана.

Врезана будет в коре по-дорийски там надпись, чтоб путник,

Мимо идя, прочитал: «Поклонись мне, я древо Елены».

Эти строки ссылаются на культ, практикуемый в Спарте в святилище Елены, которое находилось в платановой роще (Платанист)[14]. Павсаний сообщает, что она была окружена рекой, что делало ее похожей на остров, окруженный морем[15]. Здесь проводились ритуализированные сражения между двумя командами юношей в соответствии с правилами, восходящими к Ликургу[16], но на этой же территории проходили также женские соревнования[17]. Тот самый «бег» (Дромос), который упоминается в тексте Феокрита, должен был проходить недалеко от платановой рощи, где девушки положили начало культу Елены[18]. Исходя из совокупности этих данных, которые в целом указывают на одно и то же, можно сделать вывод, что Платанист, находящийся в отдаленной части северо-западного района города[19], был предназначен для юношеских соревнований и церемоний инициации, в которых участвовала молодежь обоих полов.

В контексте сообщений Павсания идиллия Феокрита становится текстом, который предоставляет наиболее значимые сведения о культе Елены в Спарте. Однако нет недостатка и в других данных, ссылающихся на ту же самую ритуальную среду; прежде всего, это заключительные стихи из «Лисистраты» Аристофана (1296–1320):

Милый склон оставив Тайгета,

К нам приди, о Муза, спартиатов!

Прославь Амиклейского бога,

Владычицу в капище медном

И Тиндарея детей,

Пляшущих возле Еврота.

Кружитесь дружно, ноги поднимайте!

Свою мы Спарту славим.

Эти хоры, топот, пляска – в честь родных богов.

Над Евротом дочери Спарты ведут хоровод.

Разом в землю ногами бьют,

Кружатся быстро.

Косы порхают, как у вакханок,

Поднявших в воздух легкий тирс.

Дочь Леды впереди их

Ведет веселый хоровод.

Вплетите в волосы цветы, скачите выше, выше,

Как в поле молодой олень! В ладони ударяйте!

Прославьте грозную в боях богиню в медном храме![20]

В этом случае Елена тоже выделяется среди девиц, но Аристофан привносит новый элемент: героиня ведет хор девушек в танце. Она еще не покинула их, чтобы стать женой Менелая, и не заперта в доме, как в эпиталамии Феокрита. Как определял Калам, наименование «хорега», с которым девушки обращаются к ней, определяло роль, которую хоры девушек играли в различных женских институтах Архаической Греции[21]. Возглавляющая хор Елена представляет собой образец девушки, успешно завершившей свое образование, прошедшей инициацию, проведя долгий период обучения вместе со своими подругами, а теперь готовящейся принять новый статус молодой женщины. Вероятно, некоторые сочинения Алкмана, начиная со знаменитого парфения, записанного на папирусе из Лувра, были составлены для прославления культа Елены в платановой роще[22].

Основываясь на идиллии Феокрита, мы выделили ритуальный комплекс, в котором фигура Елены играла значительную роль. Теперь нужно добавить, что сочинение Феокрита, вероятно, не ограничивалось упоминанием только этого культа Елены. Естественно, в столь сложном жанре поэзии поэт в одном и том же произведении сравнивает различные аспекты одной и той же фигуры, оба из которых представлены культами, прославляемыми в Спарте. Так, в центральной части песни Елена изображена не как девушка в сопровождении сверстниц на широких просторах берега Эвротаса, а как молодая женщина, ставшая теперь супругой Менелая (ст. 49–52):

Счастлива будь, молодая! Будь счастлив ты, муж новобрачный!

Пусть наградит вас Латона, Латона, что чад посылает,

В чадах удачей; Киприда, богиня Киприда дарует

Счастье взаимной любви.

Вероятно, в этих стихах поэт упоминает другой спартанский культ, посвященный Елене и Менелаю на вершинах Ферапны, местечке за Эвротасом недалеко от Спарты. Здесь находилась совместная могила супругов, которая почиталась как божественная[23]. Здесь Елена больше не изображается девушкой, завершившей образование, теперь она выступает в качестве молодой супруги (nymphe), неразрывно связанной с Менелаем. Итак, мы можем заключить, что в том же самом сочинении Феокрит упоминает два разных спартанских культа – на Платанисте и Ферапне, связанных ролью, которую в них обоих играл образ Елены.

Елена упоминается соответственно в роли девушки и молодой жены.

Информации о культе Елены в Ферапне довольно мало, поскольку ключевые произведения – поэтические тексты Алкмана, чьи сочинения были связаны с институтами полиса, – были утрачены. Свидетельство эпиталамия Феокрита, при всей своей важности, дает нам только общее представление; Исократ ограничился добавлением, что в Ферапне супругов чествуют как богов. Еще одну деталь о функциях Елены можно извлечь из эпизода, рассказанного в «Истории» Геродота[24]. У царя Спарты Аристона, хотя он уже был женат дважды, не было детей. Тогда он решил жениться в третий раз, и его выбор пал на самую красивую женщину, которую можно было найти в Спарте. Однако она уже была замужем за Агетом, другом самого Аристона, но тому удалось заполучить ее с помощью хитрости. Поклявшись Агету, Аристон обещал отдать ему самую красивую вещь в своем владении и настоял, чтобы тот поступил так же. Не ожидая обмана, Агет выбрал одну из драгоценностей, принадлежавших другу, но, когда пришел черед Аристона, тот попросил себе в жены супругу Агета. После понятного сопротивления со стороны обманутого Агета клятва была выполнена. Оставив на этом моменте историю, скажем только, что Аристон женился в третий раз на той женщине, и она родила ему долгожданного сына, будущего царя Спарты Демарата. Вместо этого мы вернемся немного назад и вспомним, что эта известная своей красотой и оспариваемая первыми гражданами Спарты женщина была самой некрасивой девушкой среди сверстниц. Снова

Ты казалась мне маленькой

нескладной девочкой[27].

Учитывая юный возраст, девушка кажется еще ребенком, неспособным быть привлекательной в любовном смысле, но уже произошли трансформации, которые Сапфо не успела вовремя осознать. Используя модель, характерную для греческой культуры, мы можем вообразить изменения, описанные в обоих случаях, обусловленные приобретением неотъемлемого качества для женщины, готовящейся к браку: харис (charis). По виду девушка всегда оставалась одинаковой, но на определенном этапе, который мы можем отнести к раннему подростковому возрасту, изменения в ее личности были такими, что в глазах других она выглядела иначе. Таким образом, происходила трансформация, которая придавала ей силу привлекательности, способной вызывать в любом, с кем она встретится взглядом, непреодолимое желание любви. Именно это изменение стало ключевым для Елены Ферапнской из рассказа Геродота.

Итак, фигура Елены в Спарте представляла собой модель девичества, рассматриваемого в период, последовавший за ее образованием и социальной интеграцией. Она отличается от замужней женщины и остается отчужденной от собственно брачной жизни, которая в греческом мире относилась к сфере влияния Геры. Действительно, даже в Ферапне, где она почиталась как жена Менелая, Елена напоминала тип нимфы, девушки, которая, только что завершив обучение, благополучно вступила в брак. В этом смысле фигура кажется идентичной Диоскурам, юношам, отдавшим себя физическим упражнениям (в Спарте им было посвящено святилище около Дромоса) и военной подготовке[28]. Диоскуры исполняли в мужской версии ту же роль, которую Елена исполняла в женской; значительное совпадение между этими фигурами можно заметить как раз в области брака. Будет уместно подробно разобрать эти отношения, потому что они позволят нам понять значение некоторых черт, которые мы найдем в персонаже Елены.

Одно из самых известных «деяний», приписываемых Диоскурам, это похищение Левкиппид, пары молодых женщин, их двоюродных сестер: их отец Левкипп был братом Тиндарея, отца Диоскуров. Они должны были выйти замуж за другую пару братьев, Идаса и Линкея Афаретидов, тоже двоюродных братьев Диоскур, потому что их отец Афарей также был братом Тиндарея. Не обращая внимания на тот факт, что девушки уже заняты, Диоскуры похитили их, чтобы сделать своими женами. По версии мифа это случилось во время того самого свадебного пира, куда их пригласили[29]. Поступок Диоскуров может показаться не более чем безрассудной юношеской затеей и стать одним из деяний, вдохновленных героическим hybris, многочисленные примеры которого нам предоставляет греческая мифология; но это было бы лишь частичным объяснением, потому что действия Диоскуров отражают традиционную форму спартанской свадьбы, которой предшествовало ритуальное похищение невесты. Согласно «Сравнительным жизнеописаниям» Плутарха о Ликурге, эта практика укоренилась в обществе как обычай и по факту представляла собой институциональный элемент[30]. Плутарх сообщает основные моменты церемонии. «Похищенную» девушку сначала передавали опытной женщине (нимфетрии), которая готовила ее к встрече с будущим мужем: остригала волосы, надевала плащ и мужскую обувь и укладывала на ложе из листьев. Позже присоединялся супруг, который, оставив друзей в зале, где они вместе пировали, заходил в дом, развязывал пояс девушки и переносил ее на брачное ложе[31]. Мы можем добавить, что, согласно версии, записанной в «Александре» Ликофрона, те Афаретиды, пострадавшие от действий Диоскуров, сами в свою очередь нарушили брачные нормы, потому что собирались жениться на Левкиппидах, не принеся будущему тестю свадебные дары[32]. Следовательно, и поведение Афаретидов приобретает некоторые черты похищения, по крайней мере в той степени, в которой те не соблюдали правила обмена, регулирующие брак. В одном варианте мифа Афаретиды фигурируют как похитители самой Елены, которые отказались вернуть ее Диоскурам[33]. Итак, предоставляя спартанскому обществу модель юноши, готового вступить во взрослый мир, Диоскуры, естественно, были предназначены стать и образцом молодого мужа, как это случилось с Еленой в женском варианте. Из этого следует, что Левкиппиды в качестве жен Диоскуров обладают схожими с Еленой чертами, начиная с возраста. В версии Гигина утверждается, что во время похищения они были на пике своей красоты (formosissimae virgines)[34], так же как и Елена во время свадьбы с Менелаем.

Между обретением красоты, похищением и браком, рассматриваемом с женской точки зрения (Елена, Левкиппиды) и с мужской (Диоскуры), мы замечаем явную общность: темы перекликаются между собой и способствуют формированию историй, где главными героями становятся фигуры молодых людей. Даже историю Аристона, царя Спарты, который обманом присвоил себе жену друга, следует рассматривать в этой перспективе. Если абстрагироваться от художественной формы, которая тем не менее в немалой степени способствовала успеху рассказа Геродота, мы без труда узнаем некоторые элементы, вписывающиеся в институциональные рамки спартанского общества. Намерение царя состояло не в том, чтобы удовлетворить сиюминутную страсть, и уж тем более не в том, чтобы нанести оскорбление другу, а только в том, чтобы родить законных детей, которые обеспечат непрерывность рода и династическую преемственность. Тем не менее и в этом случае также прослеживается идея похищения, хотя бы из-за обмана, который царь навязал своему другу. Добавим, что и сын,

Нам неизвестны подобные истории, где бы принимала участие Елена, хотя для ее персонажа как архетипа молодой жены типичны похожие сюжеты. В спартанской традиции эта возможность едва ли упоминается: Елена оставалась верной супругой Менелаю и почиталась вместе с ним в святилище в Ферапнах. Хотя и ей не удалось избежать похищений, но главными действующими лицами в этих случаях были чужеземцы, привлеченные в Спарту славой о ее красоте: афинянин Тесей, похитивший ее еще ребенком, а позже Парис, которому Елена была обещана Афродитой. Первый эпизод стал частью спартанской традиции, а второй принадлежал к панэллинскому мифу, и ему было суждено обрести исключительную популярность в эпической поэзии.

До сих пор мы рассматривали спартанскую фигуру Елены; в других полисах Греции героиня приобрела иные черты, которые, однако, можно восстановить в меньшей степени. Тем не менее некоторые соображения возможны для городов Афины и Аргос. В обоих случаях значительную роль сыграл Тесей.

Согласно устоявшейся традиции, герой достиг Спарты со своим верным товарищем Пирифоем; в Спарте он украл Елену, тогда еще девочку, когда она танцевала в святилище Артемиды Орфии (одном из самых известных в городе), и увез ее в Аттику, в деревню (дем) Афидна. Еще в Спарте ее доверили матери Тесея Эфре и другу Афидну, чтобы они охраняли ее до дня свадьбы. Эта версия мифа, взятая Плутархом как наиболее правдоподобная, воспроизводится во множестве источников[36]. Гелланик, античный историк V века до н. э., вероятно, на основе расчетов генеалогии героев полагал, что в момент похищения Тесей достиг пятидесяти лет, а Елене было только семь[37]. Другой вариант встречается в повествовании архаического поэта Стесихора, представленном в «Елене», а затем воспроизведенном различными авторами эллинистической эпохи[38]. В соответствии с этой версией Елена была уже зрелой девушкой. Затем ее освободили Диоскуры, которые вторглись в Аттику в попытках найти ее; по дороге обратно она прибыла в Аргос, где почувствовала родовые схватки и произвела на свет дочь, которую назвала Ифигенией, и поручила заботам своей сестры Клитемнестры, уже бывшей замужем за Агамемноном. Следовательно, Ифигения была дочерью Елены и Тесея. Павсаний, основной источник сведений об этом эпизоде, добавляет, что этой версии придерживаются жители Аргоса; Елена посвятила Илифии святилище в Аргосе, именно чтобы отблагодарить за счастливый исход родов. Возможно, к тому же преданию Аргоса относятся сведения, согласно которым Тесей, когда сочетался браком с Еленой, основал храм Афродиты Нифии (супруги), который находился на пути из Эрмиони в Тризин[39]. Итак, в Аргосе Елена, похищенная Тесеем, была уже зрелой девушкой, которая могла вступать в брак и рожать детей. Но и Тесей не мог быть слишком преклонных лет: посвящение храма Афродите кажется более подходящим скорее для человека молодого. Можно добавить, что в рассказе Павсания эпизод свадьбы Елены включен в ряд сведений о детстве и молодости героя; похищение Елены в том числе, если судить по контексту, должно было произойти в его юности. На основании всего этого можно заключить, что пара Елена и Тесей в Аргосе представляли собой образец молодых супругов, что, вероятно, не слишком отличалось от спартанской пары Елены и Менелая.

В Афинах все еще были распространены другие версии мифа, которые характеризовались, прежде всего, попыткой снять вину с Тесея за унизительный поступок – похищение девочки[40]. Этот последний вариант встречается уже в V веке в сочинениях писателя Гелланика, знатока аттической Античности. То, что он отдавал предпочтение этой трактовке, объясняется необходимостью зарождающейся историографии достоверно объяснить встречу Елены с героем, чьи деяния относятся к периоду на поколение раньше Троянской войны[41]. Однако в этот же период действовали также требования другого характера: с нарастающей идеализацией в аттической среде фигуры Тесея, который начал приобретать традиционные черты эфеба, похищение Елены теряло черты насилия, свойственные более древней версии, и становилось самым настоящим браком. Особенно интересным для развития мифа на этом этапе представляется чаша аттического происхождения, найденная в Серра-Вальо в Базиликате, на которой красными фигурами изображена свадьба Елены и Тесея[42]. Диоскуры, традиционные враги героя, похитившего их сестру, представлены друзьями жениха и присутствуют среди гостей на свадьбе. Этот необычный результат конфликта становится понятнее, если подумать о том, что в аттической среде Диоскуров нельзя было представить только как захватчиков области и мстителей за сестру; они были объектом культа в Афинах, где для них был создан храм на северном склоне Акрополя, и, как Геракл, они были посвящены в элевсинские мистерии[43]. Между ними и Тесеем должно было наступить примирение, в котором значимую роль снова сыграла Елена. Вероятно, что этому сближению также способствовала традиция, которая относила место рождения героини в Аттику (святилище в Рамнунте), как мы увидим в следующей главе.

Итак, фигура Елены была связана различным образом со сферой женских инициаций, которые принимали разнообразные формы в разных областях Греции. Здесь кажется уместным задать вопрос, находят ли другие, кажущиеся изолированными черты свое место среди функций, наиболее соответствующих этому персонажу. Мы уже упоминали культ Елены Дендритис (древесной) на Родосе и его общепринятую интерпретацию. Но после всего сказанного возникают закономерные сомнения в тезисе, что эта фигура – древнее божество деревьев. Если внимательно приглядеться, то становится ясно, что речь идет не о метаморфозах, а о повешении. Обратившись от родосского ритуала к спартанскому, мы заметим, что и в этом случае, согласно версии «Идилии» XVIII Феокрита, связь с деревом, какой бы тесной она ни была, не влечет за собой изменения. Эпиграф, который девушки вырезают на коре (ст. 48: «Поклонись мне, я древо Елены»), выражает воспоминание и ностальгию из-за внезапного и болезненного расставания с подругами. Ритуальные действия: возложение венка из лотосов, вливание масла под корни платана – становятся формой уважения и почитания, предназначенного для обновления культа, но не подразумевают отождествление возлюбленной подруги с деревом.

История повешения Елены на Родосе отразилась, скорее, в другом спартанском ритуале: том, что

Для первого этапа характерно отдаление от общины, оставление прежних отношений и обычаев и длительный опыт проживания за пределами территории, откуда происходили девушки. Переломный момент обычно был отмечен состоянием ритуальной смерти, которая нашла соответствие в рассказах, повествующих об истоках института, участниками которого обычно выступали очень юные девушки. Иногда они изображаются как девочки, способствовавшие своим, казалось бы, неразумным поведением основанию культурного института, которому было уготовано долгое существование. Мы можем наблюдать это в случае другой истории повешения, где речь идет о зарождении ритуала, практикуемого в городе Кафия в Аркадии. На этой территории, где находилось святилище Артемиды Кондилеатис, некоторые дети, без уточнения пола, случайно нашли небольшую веревку и во время игры набросили ее на шею местной статуи божества и потом стали говорить, что Артемида была задушена[47]. Обнаружив произошедшее, местные жители не колеблясь побили камнями детей, виновных в кощунственном поступке. Вскоре вспыхнувшая болезнь, из-за которой женщины рожали мертвых детей, заставила их обратиться к дельфийскому оракулу. Пифия приказала похоронить детей, приносить ежегодную жертву, а почитаемое божество в святилище отныне должно было называться «Артемида повешенная» (Artemis apanchomene). Недостаток других сведений требует осторожности в суждениях, но общая структура рассказа и роль повешения позволяют предположить, что он тоже связан с церемонией инициации, в которой участвовали молодые женщины. Хотя они были по-разному организованы, мы находим общие элементы в подобного рода рассказах: обособление в святилище Артемиды, находящемся за пределами территории, повешение, смерть молодых людей с последующим установлением городского культа.

Следовательно, повешение играло особую роль в зарождении важных городских культах: оно знаменует момент временного отчуждения (отсюда характер «ритуальной смерти») и порождает постепенные изменения, разворачивающиеся со временем, которые способствуют превращению девушки в «зрелую» женщину, готовую вступить в общество взрослых. Рассматриваемое в этом контексте повешение характеризует момент разрыва с недавним прошлым, но в то же время может служить проводником других культурных смыслов. Это означает, что его не следует анализировать исключительно в связи с его результатом (смерть от удушения), но стоит учитывать и его особенности: так, повешение предполагает также поднятие и покачивание тела – элементы, которые могут приобретать другие смыслы в рамках повествования. Важный афинский праздник Айора возник, как и предыдущие, из истории повесившейся девушки Эригоны. На этот раз повествование более сложное, и мы не сможем изучить его в подробностях. Эригона была молодой дочерью Икария – героя, по воле Диониса познакомившего Грецию с виноделием. Он был убит крестьянами, которым предложил новый напиток, а те, опьянев, решили, что стали жертвами колдовства. Узнав о его смерти, Эригона повесилась у дерева, где был похоронен ее отец. Эти события вызвали гнев Диониса, который сделал так, что и другие молодые афинянки стали умирать подобным образом. Согласно другой версии мифа, сама Эригона, умирая, попросила, чтобы афинские девушки вешались, пока убийство ее отца не будет отомщено. Как и жители маленького городка в Аркадии, афиняне были вынуждены обратиться к дельфийскому оракулу. Он обязал их наказать убийц Икария и Эригоны, похоронить их тела и устроить праздник, где афинские девушки будут подвешены на веревках и кататься на качелях. Так был утвержден праздник Айора, ставший частью более сложного праздничного ритуала Антестерий, которые отмечались весной[48]. Однако в итоге на культурном уровне произошло важное изменение: повешение, сопровождающееся удушением и смертью девушек, заменилось на поднятие, сопровождаемое покачиванием, точно так, как происходит на качелях. Как имя существительное, «айора» означает поднятие и покачивание, и некоторые элементы рассказа об утверждении праздника свидетельствуют, что поднятие над землей и раскачивание играли важную роль во время него: например, говорилось, что афиняне, не найдя тел Икария и Эригоны, привязали к деревьям веревки и хватались за них, словно пытаясь найти в воздухе то, что не нашли на земле; подвешенные таким образом тела качались в пустоте (hac atque illac agitabantur)[49]. Впрочем, Гигин ясно говорит об этом: поднятие включает в себя также движения тела, похожие на то, как повешенный на веревке раскачивается из-за ветра.

Ритуалы, связанные с этим празднованием, дают возможность продемонстрировать различные результаты «поднятия»: с одной стороны, удушение, представленное судьбой Эригоны и афинских девушек до установления праздника; с другой стороны, покачивание, связанное с чувством удовольствия, отсылающим к сексуальной сфере: неслучайно на изобразительных памятниках девушку качает на качелях сатир или сам Эрос[50]. Рассматриваемое в этой перспективе повешение приобретает символическое значение смерти в связи с положением, которое девушка вскоре оставит, но означает также новое начало, если учитывать сексуальную жизнь, доступ к которой она получит через брак. Однако речь идет о двух смежных исходах, в которых возможны смещения и вариации: например, трагическая судьба Федры, которая выбрала смерть через повешение, может быть выражена через изображение героини на качелях[51]. Заменив исходное повешение на качание на качелях, праздник Айора позволил афинским девушкам преодолеть кратковременный этап кризиса и избежать судьбы Эригоны.

Следовательно, повешение в рассмотренных нами рассказах может приобретать неожиданное значение. Наиболее явный результат «смерти», который отсылает к состоянию девушки до обряда инициации, мог превратиться в «возвышение» и «покачивание». Это позволит преодолеть возможное препятствие и направить в желаемом направлении процесс трансформации. Мы можем добавить, что даже поднятие нельзя свести только к значению удушения и смерти. Например, известно, что «поднятие невесты», исполняемое в различных формах, составляет в современном фольклоре повторяющийся элемент свадебных церемоний. Речь идет в основном о символическом действии, которое следует за окончанием религиозного ритуала. Например, невеста должна преодолеть препятствие с помощью молодых друзей, или ее

Должны ли мы приписать такое же значение повешению Елены в родосской традиции? Сведения Павсания, которые мы не можем дополнить другими данными, не позволяют дать однозначный ответ. Все, что у нас есть, по сути рассказ об aition ритуала. Однако, если мы будем учитывать роль, которую в ритуале постоянно играет Елена, и значение повешения в рассказах, где фигурируют молодые женщины, такая интерпретация кажется более естественной. Помещение эпизода в эпическую обстановку и тот факт, что героиня представлена зрелым человеком (это произошло после Троянской войны и смерти Менелая), в случае Елены не удивителен, поскольку ее связи с Троянской войной составляют очевидный факт, часть ее идентичности. Следовательно, мы можем заключить, что и на Родосе Елена должна повторять те функции, которые мы выявили в предыдущих историях: сквозь яркие эпические краски проглядывают черты parthenos, которая танцует с подругами на берегу Эвротаса.

Наш анализ мог бы на этом завершиться. Другие элементы, относящиеся к «предыстории» фигуры Елены, недостаточно достоверны для интерпретации. Мы могли бы оставить их без внимания, но в этом случае рискуем представить слишком необъективное изображение персонажа. Нам кажется более уместным упомянуть их в завершение этой главы как дополнение того, что уже было сказано ранее.

В исследовании Уэста, посвященного «бессмертной» Елене, упоминается возможность того, что церемония, описанная в начале эпиталамия Феокрита, относится к празднику весны, связанному со сменой поколений[55]. Автор находит подтверждение этому толкованию в том, что гиацинт, которым девушки украшают волосы (ст. 2), относится к растениям, цветущим в марте или апреле[56]. Некоторые дальнейшие упоминания этого культа можно найти в двух статьях «Лексикона» Гесихия. В первой упоминаются Хеленейи в качестве празднества, отмечаемого лаконцами в честь Елены; во второй сообщается о проведении церемонии: по случаю праздника в честь Елены (возможно, как раз Хеленейи) девушки проезжают процессией в святилище на особых повозках под названием kannathra, украшенных переплетенными ветвями в форме различных животных[57]. Текст в своей краткости не уточняет, что это за святилище, но, вероятно, речь идет о Ферапнском. В этом случае лучше объясняются повозки, чтобы достичь места назначения (Ферапна находилась за Эвротасом, примерно в двух с половиной километрах от Спарты).

Мы находим косвенное подтверждение этому тезису в единственном другом свидетельстве, где упоминаются украшенные повозки для перемещения девушек: речь идет о большом спартанском празднике Гиакинфии, который проходил в Амиклах, в пяти километрах к югу от города[58]. Эти повозки, украшенные в традиционной манере, девушки должны были регулярно использовать в публичных церемониях религиозного характера. Плутарх напоминает, что у дочери Агесилая, царя Спарты, она была похожа на повозки ее подруг; уважая древние традиции, отец захотел создать традиционную, не отличавшуюся от других[59]. Тот факт, что они украшались переплетенными ветвями деревьев (plegmata), предполагает, что украшения обновлялись ежегодно по случаю возвращения весны. В итоге, если этот ряд признаков указывает на единый праздничный ритуал, можно предположить, что Хеленейи – это празднество, отмечаемое по весне в Ферапне; по этому поводу девушки, завершившие свое обучение, отправлялись на богато украшенных повозках, чтобы почтить местное божество. Вероятно, что в этой среде Елена, традиционно прекраснейшая из женщин и здесь почитаемая как молодая супруга (нимфа), принимала некоторые черты фигуры, знакомой по современному фольклору – «майской невесты». Во время праздников, посвященных возвращению весны, в регионах было принято выбирать красивую девушку и называть ее «майской королевой» или «майской невестой». Ее часто сопровождал юноша с похожими качествами, который на это время года становился «майским королем». Церемонии подобного рода в прошлом часто воспринимались как пережитки древних ритуалов плодородия, и в «майской невесте» видели древнюю богиню растительности в человеческом обличье. В таком контексте и с такой проекцией в далекое прошлое Елена также становилась одним из бесчисленных божественных воплощений. Однако мы уже выразили сомнение в этом общем утверждении. Такое суждение тем не менее не исключает, что в фигуре Елены соединились некоторые черты, которые присутствуют и в современном фольклоре. Можно утверждать, что праздник Хеленейи проходил весной и был каким-то образом связан с сезонными праздничными ритуалами. Возможно, в честь этого спартанские девушки отправлялись в святилище на специально подготовленных повозках. Реконструктивные гипотезы не позволяют нам продвинуться дальше. В следующих главах мы затронем другие темы, в которых нам предстанет иной образ Елены, хотя и более знакомый: тот, который нам известен по поэзии Гомера и трагедии. Однако не стоит забывать о происхождении этой фигуры: даже для Гомера Елена была в первую очередь супругой Менелая и царицей Спарты.

III. Рождение

В предыдущей главе мы отметили, что в Спарте существовала довольно четкая параллель функций, приписываемых Елене и Диоскурам. Мы можем добавить, что в местности Ферапне наряду с культом Елены существовал культ двух ее братьев, уже упомянутый во фрагменте из Алкмана[60]. В «Илиаде» Елена тоже интересуется их судьбой. Взобравшись на башню Трои, чтобы наблюдать за дуэлью Париса и Менелая, она удивляется, что не видит их среди ахейских воинов:

Двух лишь нигде я не вижу строителей воинств: незримы

Кастор, коней укротитель, с могучим бойцом Полидевком,

Братья, которых со мною родила единая матерь.

Или они не оставили град Лакедемон веселый?

Или, быть может, и здесь, принеслись в кораблях мореходных,

Но одни не желают вступать в ратоборство с мужами,

Срамом гнушаясь и страшным позором, меня тяготящим![61]

Удивление Елены затем объясняется. Поэт добавляет в следующих строках, что Кастор и Полидевк уже давно мертвы и погребены в земле возлюбленной Спарты, где они родились (ст. 243 и далее). Эти реплики – хороший пример способности поэта переплетать между собой различные события, незаметно переходя от одного к

Некоторые версии мифа пошли еще дальше, пытаясь определить отношения героев: они связывают Елену и Диоскуров с рождения. В поэмах Гомера нет упоминаний об этом событии, но оно уже представлено в архаической греческой поэзии и, вероятно, имело определенное значение в истории. Действительно, способ рождения часто определяет прообраз будущего отношения к героям и их личность. Во всей древней традиции, начиная с Гомера, отец Елены – Зевс; версия, изображающая ее дочерью Тиндарея, в то время царя Спарты, этому не противоречит[62]: даже если Елена произошла от Зевса, она родилась и была воспитана в доме Тиндарея, которого, следовательно, с полным правом можно назвать ее смертным отцом. Ее матерью считается Леда, супруга Тиндарея, которую Зевс возлюбил в образе лебедя, потому что в третьей песне «Илиады» Елена утверждает, что родилась от той же матери, произведшей на свет Кастора и Полидевка, а в «Одиссее» два брата названы сыновьями Леды[63]. Итак, эта генеалогия кажется древней, хотя впервые в явной форме на нее ссылаются в «Елене» Еврипида[64]. Даже в спартанской традиции Елена наряду с Диоскурами должна была быть дочерью Зевса и Леды. Возможно, что та в одну и ту же ночь соединилась с божеством (Зевс) и смертным человеком (Тиндареем), как это произошло в другом известном мифе об Амфитрионе[65]. В этом случае от Зевса родились бессмертные Елена и Полидевк, от Тиндарея – смертный Кастор. Эту версию действительно можно подтвердить[66], но признание в ней спартанской традиции представляет некоторые трудности. На самом деле такая связь обычно сопровождается рождением близнецов, каждый из которых сохраняет божественную или смертную природу своих отцов. Случай Амфитриона предоставляет четкий пример: в одну и ту же ночь Алкмена зачала Геракла от Зевса и Ификла от Амфитриона. В случае же Леды мы должны предположить рождение тройни, что не слишком правдоподобно. Стоит добавить, что в других версиях Диоскуры выступают в качестве старших братьев Елены, способных прийти ей на помощь каждый раз, когда это потребуется. Сравнение с мифом об Амфитрионе скорее предполагает, что в Спарте пара близнецов, рожденных от любви Леды, состояла из Кастора и Полидевка, одаренных соответственно смертной и божественной природой, и что рождение Елены произошло позднее. Яйцо, снесенное Ледой, из которого родилась героиня, возможно, то самое, которое хранилось в Спарте в святилище Левкиппид завернутым в повязки и подвешенным к потолку[67].

Мы должны добавить, что если это была спартанская версия, то в любом случае оставалось множество возможностей для различных вариантов, и они широко использовались в античной традиции[68]. Например, согласно другой версии Леда отложила два яйца, и из каждого родилась пара близнецов. В свою очередь, любое из них могло быть по-разному сформировано в соответствии с полом либо смертной или бессмертной природой каждого из пары. Так, с одной стороны могли быть Кастор и Полидевк, а с другой – Елена и Клитемнестра, или Елена вместе с Полидевком, поскольку оба родились от Зевса, а Кастор и Клитемнестра были рождены от смертного Тиндарея. Иногда такие параллели были неполными: Клитемнестра могла отсутствовать, и тогда смертный Кастор противопоставлялся двум детям Зевса – Елене и Полидевку.

Нет смысла вдаваться в дальнейшие подробности по этому поводу. Мы можем только сделать вывод, что в наиболее древних известных нам версиях, как, например, в спартанской или, как мы увидим далее, в эпической поэме «Киприи», рождение Елены хотя и связано с Диоскурами, но отличается от рождения братьев и, вероятно, происходит позднее. Для дальнейшего изложения мы, наоборот, должны вспомнить о традиции, которая утверждала, что Елена была дочерью не Леды, а Немезиды. Согласно этой версии, Зевс принудил женщину к совокуплению, и превращения, с помощью которых она пыталась этого избежать, никак ей не помогли[69]. Соитие произошло, когда оба приняли вид гусей. После чего Немезида снесла яйцо, из которого родилась Елена; это событие произошло после рождения братьев, потому что во фрагменте «Киприев» утверждается, что она родилась третьей, то есть после того, как Зевс соединился с Ледой и произвел двух братьев[70]. Затем яйцо было передано Немезидой, настоящей матерью, Леде, супруге Тиндарея, которая хранила его до вылупления. В коротком фрагменте из Сапфо упоминается обнаружение яйца («Говорят, что однажды Леда нашла яйцо, завернутое в гиацинт»)[71]. В некоторых версиях это был пастух, который отыскал его в лесу или, возможно, на болотах; в других это был сам Гермес, который, вероятно, по совету Зевса поместил яйцо в лоно Леды[72]. Та, получив его, отложила в сундук или же «грела» его до вылупления[73]. Мы не можем установить, какой версии придерживаются «Киприи» на этом этапе рассказа: в любом случае с того момента история Елены происходит в доме Тиндарея, где она была принята и воспитана.

Возможно, в «Киприях» рождение героини было рассказано в контексте планов Зевса развязать Троянскую войну, чтобы разгрузить землю, обремененную непомерным количеством мужчин[74]. Сначала Зевс спровоцировал поход Семерых против Фив, затем принялся опустошать землю с помощью молний и ливней. В этот момент вмешался Мом (Злословие), который предложил ему более легкое средство: соединить Фетиду со смертным мужем (Пелеем), что позволило бы родиться Ахиллу; одновременно Зевс бы породил женщину невероятной красоты – Елену. Совпадение двух событий стало бы предпосылкой великого конфликта греков и троянцев[75]. Отношения Зевса с Немезидой (ее имя означает «осуждение», «гнев») привели к тому, что Елена стала средством, с помощью которого верховный олимпийский бог осуществил свой план. Это предание пользовалось особой популярностью в Аттике, где Немезида была объектом культа в святилище в Рамнунте. Возможно, что в эпической поэме слились элементы, изначально принадлежавшие к местной аттической традиции, или что сама версия «Киприев» была переработана в аттической среде, но на этот счет вероятны различные гипотезы. Этими событиями была

Особую популярность эта тема приобрела в Аттике в последние десятилетия V века до н. э., что было связано с обновлением древнего святилища Немезиды в Рамнунте, произошедшем в этот период. Действительно, в это время происходило строительство храма, где размещалась знаменитая статуя божества работы Фидия или, что вероятнее, его ученика Агоракрита[80]. Рельефы у подножия статуи напоминают об этом эпизоде мифа. Героиня представлена в момент, когда Леда ведет ее, уже взрослую, к Немезиде. Значит, мы присутствуем на своего рода встрече двух матерей, то есть прославлении аттического происхождения персонажа, который во всем остальном остался прочно связанным со спартанской традицией[81].

До сих пор в версиях рождения Елены нам попадались две особо значимые темы: вылупление из яйца и рождение близнецов. Оба этих элемента относятся также и к Диоскурам: как мы уже заметили, версия, согласно которой они вместе с Еленой родились из одного яйца, представлена как литературными, так и изобразительными источниками. Важность этого момента в истории, подтвержденная самим разнообразием сочетаний и результатов, ставит проблему значения фигуры Елены в отношениях с близнецами и призывает нас задаться вопросом, связано ли это каким-либо образом с рождением из яйца. Следует, прежде всего, отметить, что подобные отношения не ограничиваются родом Тиндарея: в спартанских генеалогиях близнецы были часто повторяющимся элементом (Афаретиды, Левкиппиды). Наряду с Диоскурами следует вспомнить другую знаменитую пару близнецов – Молионидов, которые вдобавок были сиамскими близнецами, и еще архаический поэт Ивик утверждал, что они родились из единого серебряного яйца[82].

Рассматриваемое в своем символическом значении, яйцо является отсылкой к моменту происхождения жизни, с которого постепенно формировался современный мир. Следовательно, его природа характеризуется двойственностью и неопределенностью божественных фигур, стоящих у истоков мира. Эрос, представленный как в орфической, так и в гесиодической теогониях изначальным божеством, от которого зависит дальнейшее развитие космоса, изображается в виде фигуры, появившейся из первоначального яйца[83]. В этом смысле сама природа объекта указывала на его промежуточное состояние и на то, что процесс еще не завершен. Даже внешний вид делал его подходящим для символического изображения этого переходного этапа: кажется, что яйцо недвижимо и безжизненно, но внутри находится формирующееся существо, одаренное невероятной жизненной силой. Участие живой и неживой природы представляет важный элемент соединения противоположных состояний[84]. Этим можно объяснить присутствие яйца или похожих артефактов в погребальных принадлежностях, которые были широко распространены не только в греко-римском мире, но также и в других культурах; присутствие яйца обычно сопровождалось пожеланием восстановления и возрождения. Следовательно, найденное яйцо с зарождающейся Еленой среди предметов в гробнице можно добавить к уже довольно обширным документальным свидетельствам. Наиболее существенным новым элементом является скорее появление мифа о рождении героини в погребальном контексте.

Близнецы также обладают некоторыми из этих черт: их природа тоже кажется неопределенной и двойственной. Отсутствие личного своеобразия у близнецов порождает смущение и замешательство; это можно преодолеть, искусственно привнеся в пару те различия, которые позволяют ее членам приобрести более выраженную индивидуальность[85]. Однако в паре близнецов эта неопределенность принимает более четкие очертания: она представлена двойственностью, полярностью, которая позволяет отличать разных персонажей, даже если их индивидуальность слабо выражена. То есть близнецовость стремится ограничить изначальную неопределенность более определенной полярностью. После рождения каждый из двух братьев, представляющий групповую идентичность, стремится занять собственную позицию в паре, тем самым предопределяя их различение. Тем не менее полностью процесс никогда не завершается: они все так же взаимосвязаны, и в историях с их участием судьба одного неизбежно переплетается с судьбой другого. Даже если ограничиться греческим миром, мы увидим много разнообразных вариантов. В случае Диоскуров процесс, приведший к получению относительной автономии, не слишком продвинулся. В отличие от других пар близнецов они не различаются по характерам или, по крайней мере, это различие едва обозначено: Кастор часто ассоциируется с конями, как возница, Полидевк хорош в кулачных боях. Для сравнения можем вспомнить судьбу других героев, таких как Пелий и Нелей, которые перессорились уже в утробе матери, а после рождения их ждали разные судьбы, или даже Амфиона и Зефа, которые хотя и действовали в полном согласии, но развили индивидуальные способности. Диоскуры же не только всегда действовали парой, но и похожи друг на друга вплоть до того, что связаны и единой смертью. Даже различное отцовство (один сын Зевса, другой – Тиндарея) соответствует той основной характеристике, которая определяет их отношения, – зеркальности. В этом аспекте они довольно схожи с братьями Молионид, у которых неразличимость еще более выражена. Они настолько похожи друг на друга, что их в прямом смысле не отличить: по факту они составляют единого человека с двумя головами, четырьмя ногами и руками, растущими из одного тела. По сути, это фигуры на грани двойственности, или, лучше сказать, фигуры, в которых уникальность человека сочетается с его раздвоенностью. После всего сказанного не кажется случайным, что именно Молиониды, как и Диоскуры, родились из яйца. Можно заключить, что эти черты неопределенности – плод незавершенного развития, которые заложены уже в рождении этих персонажей и определяют все их будущее. Если в случае Молионидов их объединяет такая степень близости, что они физически неразделимы, в случае Диоскуров процесс различения уже продвинулся дальше: наиболее важная отличающая их черта – зеркальность.

Литературный текст, который более других подчеркнул такие взаимоотношения пары, – это «Немейские оды X» Пиндара. История начинается с уже упомянутого эпизода: конфликта,

Как сюда вписывается фигура Елены? В ней тоже хорошо развита тема двойственности, но в более разнообразных формах, чем в предыдущем случае. Мы уже рассмотрели, что Елена иногда играет роль сестры-близнеца: по отношению к Диоскурам и особенно Полидевку (поскольку оба они дети Зевса), но также и к Клитемнестре (как дочери Тиндарея). Эта предрасположенность персонажа к двойственности в дальнейшем будет подтверждена темой рождения из яйца. Как мы уже видели, подобный мотив отличает пары близнецов, которые мало разнятся между собой. Мы можем добавить, что из таких двух повторяющихся элементов рождение из яйца наиболее выражено в отношении Елены: оно уже упоминается в поэме архаического периода «Киприи» и составляет часть спартанской традиции. Однако тема близнеца не так уж хорошо вписывается в историю персонажа. Версия, в которой Клитемнестра – сестра-близнец Елены, мало подтверждается и относится, скорее, к поздней Античности. Обычно Клитемнестра изображается старшей сестрой Елены, но история двух героинь и их характеры, несмотря на некоторое сходство, которое мы рассмотрим позже, расходятся в важных моментах. Даже связи с Полидевком становятся вторичными по сравнению с полной сплоченностью внутри пары близнецов. Вероятно, мы должны сделать вывод, что идея двойственности мало развита в фигуре Елены? Ответ мог бы быть положительным, если бы мы ограничились рассмотрением тем, развивающихся вокруг образа Диоскуров. Однако мы должны учитывать другие возможности: случай братьев Молионид, рожденных из единого серебряного яйца, показывает, как двойственность хорошо работает и в отношении единого действующего лица. В случае Елены, поскольку мы не находим полного соответствия в другом члене пары, двойственность проявляется в самой героине. Следовательно, от темы рождения в качестве близнеца мы перейдем к рассмотрению двойника. Но сначала вспомним роль, которую играла фигура Елены в поэмах Гомера, и развитие, которое она прошла в архаический и классический периоды.

IV. Неверная супруга

Разнообразие ролей, исполняемых Еленой в греческой мифологии, затрудняет возможность вписать этот образ в определенные условия. Рассказывать ее историю по сути означает исследовать женскую природу в различных аспектах или хотя бы сравнивать с изображением женщины, созданным греками на протяжении длительного периода: как минимум от микенского периода до поздней Античности. Однако верно и то, что мы часто склонны соотносить мифические фигуры с конкретными литературными произведениями, иногда с единственным, которое по разным причинам преобладало над остальными. В Греции этот процесс происходил уже в архаический период. Поэзия Гомера много черпала из традиционного мифического наследства, можно сказать, что она сама представляла собой важную часть традиции, а также сформировала авторскую версию троянской легенды, которая за короткое время утвердилась во всем греческом мире. Слава и популярность этой поэзии быстро затмили другие истории о тех же персонажах, поскольку они не достигли панэллинского масштаба. И хотя эти истории продолжали передаваться и периодически служили материалом для важных литературных произведений (достаточно вспомнить «Елену» Еврипида), со временем они тем не менее оказывались на периферии. Они становились объектом интереса для грамматистов и ученых, которых заинтриговало именно то, что они отличаются от известной всем версии. Такая судьба постигла в том числе образ Елены: несмотря на многочисленные истории вокруг нее, некоторые из которых мы рассмотрим в следующих главах, Елена прежде всего остается персонажем «Илиады» и «Одиссеи». Она исполняет роль неверной супруги, которая без колебаний покидает дом Менелая и свою дочь Гермиону, чтобы следовать за Парисом в Трою[86].

Именно из-за этого начался великий поход на Трою, то есть Троянская война. Как известно, в «Илиаде» рассказывается только краткий период конфликта: от гнева Ахилла за нанесенное ему Агамемноном оскорбление до смерти Гектора. Поэма заканчивается тем, что герой примиряется с собой, только что совершив акт возмездия против более сильного воина из стана противника. К этому ядру поэмы, особенно в первой части, добавляются многочисленные эпизоды, которые прямо или косвенно напоминают об отдаленных причинах войны и главных действующих лицах. Подобный тематический выбор сводится к тому, что те, кто кажется основными главными героями, – Елена, Парис и Менелай, – не играют в поэмах соответствующую им ключевую роль, которую они сыграли в истории. Такое решение далеко не очевидно: другие архаические эпические поэмы, как, например, «Киприи» и «Разрушение Илиона», придавали им гораздо большее значение. Иная перспектива, принятая «Илиадой», в прошлом вызывала предположения, что в более древней версии роли распределялись по-другому и что, например, такой персонаж, как Парис, который в «Илиаде» выглядит скорее второстепенным, был представлен доблестным героем, достойным находиться бок о бок с Гектором. Более того, такое важное действующее лицо, как Менелай, в «Илиаде» изображен с типичными героическими чертами и не обладает таким же значением, как Ахилл, Одиссей или Аякс.

Тем не менее даже в такой поэме, как «Илиада», эти и другие персонажи не могли рассматриваться как незначительные: их важность для истории вызывала объективный интерес. Например, хотя Елена и появляется в повествовании всего несколько раз, поэту удается раскрыть ее характер, что делает ее одним из самых интересных персонажей в поэме. Когда Ирида пришла к ней, чтобы позвать посмотреть предстоящий поединок Париса и Менелая, она находилась в главной зале дома, прядя на ткацком станке полотно о тяжких «трудах» (aethlous), которым из-за нее подверглись греки и троянцы[87]. Следуя совету богини, Елена взошла на Скейские ворота, где восседали Приам и другие троянские старцы, которых поразила ее красота:

Нет, осуждать невозможно, что Трои сыны и ахейцы

Брань за такую жену и беды столь долгие терпят:

Истинно, вечным богиням она красотою подобна!

Но и столько прекрасная, пусть возвратится в Элладу:

Пусть удалится от нас и от чад нам любезных погибель!

Красота Елены, естественно, играет важную роль в истории, однако она никогда не описывается объективными словами, в отличие от того, что происходит, например, в эпических поэмах византийской эпохи. Скорее, она оценивается по тому эффекту, который производит на персонажей и события. Здесь описана реакция старцев, сопровождающих Приама, очарованных и почти потрясенных ее неожиданным появлением на башне города. С этого возвышения Елена узнает некоторых из великих греческих воинов и указывает на них старому царю. По окончании поединка, следуя категорическому приказу Афродиты, она приняла в спальне мужа, спасенного богиней. Позже после возобновления сражений она встретилась с Гектором, когда тот в момент опасности вернулся в город, чтобы попросить мать Гекубу принести пеплос Афине. Как уже случалось в прошлый раз, Елена упрекает мужа, обвиняя его в слабости души, отвлекающей его от исполнения своих обязанностей, и благодарит зятя[89]. Судя по ее словам, отношения с зятем всегда основывались на взаимном уважении. После его смерти Елена с теплотой вспоминает зятя как человека, который всегда нежно к ней относился, даже когда ее упрекали троянцы и другие члены семьи Приама[90].

Во всех эпизодах мы встречаем персонажа, выполняющего достаточно традиционные для женщины функции в эпической поэме. Что, однако, не означает отсутствие воображения или слабость повествования. Мастерство эпического поэта, который действует в рамках традиционной поэзии, проявляется не в способностях повествовать в радикально новой и оригинальной форме, а, скорее, в умении рассказывать, используя как раз традиционные способы сочинительства и при необходимости добавляя в эту область новшества: например, приспосабливая мотивы и сюжеты из прошлого к характеру рассказа, который он предлагает читателям. На основании этого и следует рассматривать такую героиню, как Елена: как выступающую в традиционной женской роли, так и обладающую собственной идентичностью. Однако прежде чем проанализировать, как героиня представляет собственное положение, целесообразно вновь обратиться к косвенным причинам конфликта и роли вовлеченных в него персонажей.

Ответ на этот вопрос может показаться довольно простым. Действительно, предательство Елены вызвало негодование у Менелая и дало повод к войне. В соответствии с версией, общепринятой в «Илиаде» и других эпических поэмах, Елена добровольно покинула дом Менелая, чтобы следовать за Парисом в Трою. Многие повторяющиеся утверждения в поэмах, начиная с самой Елены, вспоминающей свое прошлое, предполагают такое развитие событий. В действительности кажется, что в «Илиаде» время от времени прослеживается второй вариант, никогда четко не сформулированный, согласно которому побег из Спарты был, скорее, насильственным похищением. Так, Нестор во второй песне, убеждая вождей ахейцев не покидать поле боя, описывает положение Елены в Трое в качестве узницы:

Нет, да никто из ахеян не думает в дом возвратиться

Прежде, покуда троянской жены на одре не обымет

И не отмстит за печаль и за тайные слезы Елены[91].

Той же версии придерживается Менелай в так называемом «Перечне кораблей»[92]. Однако у поэта она другая, он скорее приписывает ее тем персонажам, в чьих интересах предложить собственную трактовку событий: Менелай, как законный муж Елены, испытывает понятный гнев к троянцам, Нестор намеревается поднять боевой дух ахейцев в момент сомнений, когда есть вероятность, что конфликт закончится, а они так и не завоюют город[93]. Общепринятая в поэмах версия – похищение по согласию, страстное желание Париса, которое испытывала и Елена. Но это не значит, что на женщине лежит бо́льшая ответственность за начало войны. По общему представлению, которое можно найти не только в поэмах Гомера, главный виновник – Парис, чужеземец, принятый как гость в доме Менелая и предавший его доверие, соблазнив его супругу. Менелай ясно утверждает это в молитве, которую он обращает к Зевсу во время поединка с тем же самым Парисом:

Зевс! помоги покарать сотворившего мне оскорбленье!

В прах моею рукой низложи Приамида Париса;

Пусть ужасается каждый и в позднорожденных потомках

Злом воздавать за приязнь (philoteta)

добродушному гостеприимцу (xeinodokon)[94].

И снова Менелай в ходе битвы при кораблях после победы над троянским воином:

Так вам оставить и всем корабли быстроконных данаев,

Вам, вероломцы трояне, несытые пагубной бранью!

Большей обиды и срама искать вам не нужно, какими,

Лютые псы, вы меня осрамили! Ни грозного гнева

Вы не страшились гремящего Зевса; но гостеприимства

Он покровитель и некогда град ваш рассыплет высокий!

Вы у меня и младую жену, и сокровища дома

Нагло похитив, ушли, угощенные дружески в доме![95]

Такое мнение особенно интересно, поскольку выражено оскорбленной стороной и в точных формулировках излагает обвинение Парису, которое, по мнению Менелая, распространяется на всех троянцев. Прибыв в Спарту, чужеземец Парис был принят в доме Менелая. В греческом два понятия – «чужестранец» и «гость» выражены единым термином (xenos), который подтверждает их смежность и определяет особый статус субъекта, находящегося в подобных условиях. Между двумя мужчинами устанавливается дружеская связь (philotes), которая, не обязательно подразумевая теплые чувства, предполагает установление личных отношений и соблюдение взаимных обязательств. Как справедливо отметил Бенвенист, связь philotes делает «друга» (philos) из «чужеземца», лишенного любых прав и защиты[96]. Неотъемлемым условием такого взаимодействия должно быть доверие и обещание поддержки в случае необходимости. Следовательно, Менелай повел себя лояльно в отношении Париса, он отнесся к иноземцу как к другу и полностью ему доверял. Согласно версии «Киприй», подробно повествующей об этих событиях, он покинул Спарту еще до отбытия Париса. Поскольку он не мог лично позаботиться о госте, то приказал Елене уделить внимание ему и всем его сопровождавшим[97]. Но Парис не ответил ему такой же щедростью: он воспользовался благоприятным случаем, чтобы остаться наедине с Еленой, предложил ей дары и при поддержке Афродиты склонил ее уехать с ним. Подобная версия предполагается и в поэмах Гомера, которые упоминают бегство любовников со Спарты и первую остановку на острове Краная, где они впервые стали близки[98]. Следовательно, своим поведением Парис нарушил одновременно обязанности и гостя, и друга.

Поступки Париса не только оскорбили Менелая в личном плане, но и затронули его честь и авторитет (time) в общине. В таком типе архаического общества, которое описано в поэмах Гомера, все, что касается частной жизни, отражается также и на социальной. Не существует важных фактов или событий, последствия которых ограничивались бы только личным или общественным уровнем. Полезные отношения, устанавливающиеся между «друзьями», становятся социально признаваемой связью и способствуют увеличению личного

Таким образом, конфликт, ставший поводом для Троянской войны, противопоставил того, кому нанесли оскорбление, и того, кто нанес. В этом контексте Елена является не участницей спора, а, скорее, его объектом. Можно также сказать, что спор противопоставляет прежнего и нового обладателя женщины, но подобная формулировка может преуменьшать вину Париса, которая, наоборот, подчеркивается у Гомера. В любом случае Елена никак не могла повлиять на эти события: ее судьба решалась только исходом войны. Учитывая это, следует понимать, что ее согласие на похищение не снимает основной ответственности с других людей. Следовательно, понятно, что акцент делается не на том, был ли поступок Елены добровольным. Однако и версия о насильственном похищении, упоминающаяся в отдельных отрывках, по крайней мере как субъективное суждение одной из сторон, не слишком изменила бы ситуацию. Как в одном, так и в другом случае основная ответственность лежала бы на Парисе, который нанес оскорбление Менелаю, при соучастии женщины или без него. Согласие на похищение скорее стало бы лишь дополнительным обвинением, за которое супруг мог бы наказать отдельно, как хозяин дома, внутри которого он обладает большой свободой действий. В любом случае это не уменьшало ответственность похитителя, а только увеличивало. Как мы увидим далее, подобное утверждение поддерживал Протей в «Истории» Геродота: Парис не ограничился похищением жены человека, который принял его, но и уговорил ее следовать за ним, соблазнив своими речами[103]. В подтверждение этой общей направленности греческой морали в отношении ответственности за прелюбодеяние можем обратиться к афинскому закону, где было указано следующее:

Итак, судьи, законодатель решил, что тот, кто применяет насилие к женщине, достоин меньшего наказания, чем соблазнитель. Для первых он установил смертную казнь, для вторых – наказание, вдвое превышающее нанесенный ущерб, учитывая то, что те, кто применяет насилие, ненавидимы теми, кого они ему подвергают; те же, кто действует убеждением, разрушают их души так, что женщины привязываются более к ним, чем к своим мужьям; весь дом оказывается в их владении, а дети неизвестно кому принадлежат: мужьям или любовникам[104].

Соблазнив Елену, Парис проявил свою бесстыдную и коварную натуру. Жертвой его интриг стал не только Менелай, чье доверие было предано, но, по сути, и сама Елена, которую он обольстил и вынудил сделать выбор, который нельзя назвать полностью свободным. Как мы увидим в дальнейшем, в этом контексте, более точно отражающем особенности греческой культуры, разница между похищением и добровольным побегом более размыта. С другой стороны, в «Илиаде» несколько раз подтверждается подобное отношение к персонажу. После позорного отказа от поединка с Менелаем Гектор обращает к нему жесткие слова в третьей песне:

Видом лишь храбрый, несчастный Парис, женолюбец, прельститель!

Лучше бы ты не родился или безбрачен погибнул![105]

Красота, чрезмерный интерес к противоположному полу, нежелание вовлекаться в битву, склонность к обману и нарушение данного слова придают персонажу черты, приписываемые женской природе. Гектор не преминул отметить это в следующем отрывке, когда напомнил брату, что у того нет ни силы, ни храбрости (ст. 45) и что в битве ему не пригодятся дары Афродиты (ст. 54). Похожие соображения изложил Диомед, подстреленный стрелой Париса в битве, который обращается к нему с сарказмом:

Подлый стрелец, лишь кудрями гордящийся, дев соглядатай!

Если б противу меня испытал ты оружий открыто,

Лук не помог бы тебе, ни крылатые частые стрелы!

Ты, у меня лишь пяту оцарапавши, столько гордишься;

Мне же ничто! как бы дева ударила или ребенок!

Так тупа стрела ничтожного, слабого мужа![106]

Париса назвали «дев соглядатаем» (parthenopipa) из-за чрезмерного пристрастия к женскому полу и в целом к тому, что свойственно женщинам. Особая прическа в завитках, сколь вычурная, столь и мало подходящая воину, демонстрирует излишнюю заботу о внешности. Даже его способности стрелять из лука, что мы видим и у доблестных греческих воинов, здесь оцениваются как женские черты: стрелы, выпущенные Парисом вдали от битвы, «царапают», как бы это могли сделать ногти женщины или ребенка. Результат сильно отличается от эффекта наступательного оружия воина: копья, пригодного для ближнего боя, что подчеркивает храбрость и героические качества (ст. 391–395).

Эти и другие элементы рисуют портрет персонажа, очень далекого от героического идеала. После суровой отповеди Гектора Парис признает, что пользовался «любезными дарами златокудрой Афродиты», и защищается, призывая и брата оценить их, ведь это божественные дары. Естественно, это правда; Парис отличается тем, что его способности почти полностью сосредоточены в сфере, которой покровительствует Афродита. Его связь с божеством

Тот факт, что Елена не считается главной виновницей войны, может объяснить доброжелательность, с которой к ней обращается Гомер. Приам выражает это открыто, когда встречает ее на стенах Трои:

Ты предо мною невинна; единые боги виновны:

Боги с плачевной войной на меня устремили ахеян![108]

Однако в других отрывках Елену связывают с такими бедствиями войны, как гибель родственников и друзей и опасности, грозящие обеим сторонам. Несколько раз в поэме утверждается, что многие ахейские герои погибли «из-за Елены», или выражается желание, что лучше бы она никогда не рождалась[109]. Тем не менее подобные фразы вовсе не выводят на первый план личную ответственность женщины, а подчеркивают роль, которую она сыграла в конфликте. Самим фактом своего пребывания в Трое и притязаний на нее обеих сторон Елена становится бедствием для Приама и троянцев. Она вопреки своей воле символически изображает собой причину войны, а следовательно, также утрат и горестей, выпавших на долю греков и троянцев. Такая роль персонажа четко выражается в отрывке из «Илиады», в котором Ахилл, вспоминая битвы с городами Троады, утверждает, что боролся против других «из-за их спутниц»[110]. В этом случае речь точно не идет о женщинах, которые покинули своих мужей или были виновны в других преступлениях. Выражение означает только, что они достанутся победителям в качестве награды. С точки зрения ахейцев, женщины становятся целью, ради которой они борются, и в этом смысле «причиной войны».

Дальнейшее подтверждение дано в другом эпизоде, где участвует еще один женский персонаж – Брисеида. Эта молодая женщина была пленена во время похода ахейцев на города Троады. Когда ее родной город Лирнесс был завоеван, ее муж и три брата пали от руки Ахилла[111]. После дележа добычи ее отдали тому же Ахиллу, который вскоре проникся к ней чувствами[112]. Затем ее отобрали у Ахилла и отдали Агамемнону. В этот момент обладание женщиной стало поводом для конфликта двух мужчин, последствия чего сказались довольно скоро: греки без поддержки Ахилла были разбиты и оттеснены к кораблям. Спор из-за девушки поставил под удар исход всего похода. Ахилл понял это и после примирения с Агамемноном выразил желание, чтобы Брисеида умерла прежде, чем станет причиной раздоров:

О! почто Артемида сей девы стрелой не пронзила

В день, как ее между пленниц избрал я, Лирнесс разоривши:

Столько ахейских героев земли не глодало б зубами,

Пав под руками враждебных, когда я упорствовал в гневе![113]

Такое, казалось бы, противоречивое отношение Ахилла объясняется ролью девушки в этой истории. Брисеида – невольная причина несчастий. Случай Елены, естественно, гораздо сложнее, но хотя бы в этом аспекте ее положение достаточно схожее. Можно сказать, что как ссора Ахилла и Агамемнона произошла «из-за девушки» (ст. 58), так и Троянская война из-за Елены, но в обоих случаях личная вины женщины, попавшей в центр конфликта, не преувеличивается.

На данный момент мы определили некоторые культурные ценности, на которых основывалась история, рассказанная в «Илиаде». Теперь настал момент рассмотреть ближе сам образ Елены, оценить ее характер, реакцию на события, участницей которых она невольно стала. События в поэме происходят через десять лет после начала войны. Елена уже не та молодая женщина, которая решила покинуть дом своего мужа, чтобы следовать за чужеземцем. Когда Ирида под видом ее невестки зовет ее к Скейским воротам, чтобы посмотреть на поединок Париса и Менелая, ее охватывает тоска по первому мужу, покинутому городу и родителям[114]. После разочаровывающего исхода поединка между Парисом и Менелаем Елена охотно бы отказалась следовать за Парисом в брачный чертог, но вынуждена подчиниться приказам Афродиты[115]. В разговоре с Гектором она открыто заявляет, что предпочла бы быть супругой лучшему мужчине, который был бы более чутким к критике и упрекам троянцев; она признает, что у Париса нет благородного сердца (phrenes empedoi) и никогда не будет в будущем[116]. Подобные утверждения заставляют думать, что отношения с Парисом со временем изменились, что Елена, обнаружив обман Афродиты, осознала, что была инструментом в руках богини, благодаря помощи которой чужестранец в момент слабости смог ее очаровать[117]. В разговоре с Приамом, а затем с Гектором и, наконец, в момент оплакивания тела самого Гектора она горько сожалеет о своем прошлом и говорит, что предпочла бы смерть нынешнему положению:

Ты и почтен для меня, возлюбленный свекор, и страшен!

Лучше бы горькую смерть предпочесть мне, когда я решилась

Следовать с сыном твоим, как покинула брачный чертог мой,

Братьев, и милую дочь, и веселых подруг мне бесценных!

Но не сделалось так; и о том я в слезах изнываю![118]

В разговоре с Гектором во дворце она пришла выразить желание умереть в тот же день, когда появилась на свет, рассеявшись в вихрях ветра, по горам и в морских потоках[119]. Надеясь избежать настоящих горестных событий, Елена выражает не только личное желание. Ее слова продиктованы обстоятельствами, в которых она находится и которые поставили ее в центр конфликта. Почти как Брисеида, она стала причиной войны, которой не хотела и которую не в силах остановить. Только смерть – то есть устранение причины, из-за которой идут сражения, – может положить конец

Таким образом, можно лучше понять значение различных эпитетов, отсылающих к смерти, которые в «Илиаде» используются по отношению к Елене. С одной стороны, они непосредственно напоминают о той роли, которой приписывает ей поэт, с другой, – учитывая точку зрения персонажа, становятся поводом для страданий и тоски. Елена называет сама себя «ненавистной» (stugeren), «ткачихой зла», «ужасающей»[120]. Во время плача над телом Гектора, сказав, что никто из троянцев не будет ей другом, Елена добавляет, что она всех «ужасает» (pephrikasin)[121]. Ужас от ее присутствия контрастирует с ее собственным очарованием. Елена осознает, что одним фактом своего пребывания среди троянцев вызывает у них образ смерти. Глагол phrisso, который мы передали как «ужасать», означает телесную дрожь и, следовательно, страх, испытываемый при мысли о смерти. Та же идея лаконично выражена Ахиллом, когда он говорит, что сражается с троянцами «из-за ужасной Елены»[122], где прилагательное rhigedanos, нигде больше не встречающееся у Гомера, напоминает окоченение безжизненного тела. Возможно, ни в одном другом отрывке из Гомера имя Елены так прямо не связывается с образом войны и ее самыми отвратительными последствиями – разрушениями и смертью.

Таким образом, образ Елены в «Илиаде» ограничен той ролью, которую ей навязали обстоятельства. Ее судьба тесно переплетается с войной: между ними устанавливается прямая связь, потому что борьба ведется «из-за Елены», а сама женщина, в свою очередь, напоминает о войне со всеми ее ужасами. Елена становится заложницей ситуации, созданию которой она сама способствовала, но которую она никаким образом не может разрешить. Слова Пенелопы из «Одиссеи» точно передают этот контраст:

Ведь и рожденная Зевсом Елена аргивская вряд ли б

Соединилась любовью и ложем с чужим человеком,

Если бы знала вперед, что отважные дети ахейцев

Снова обратно должны отвезти ее в землю родную.

Сделать позорный поступок ее божество побудило.

Раньше в сердце свое не впускала она ослепленья

Страшного, бывшего также началом и наших несчастий[123][124].

Елене не остается другого утешения, кроме как погрузиться в прошлое, в воспоминания о братьях, об оставленной родине, о дочери или обратиться мыслями в будущее. В шестой песне мы видим, как она занята тканьем огромного пурпурного полотна, на котором изображены многочисленные тяготы, которые греки и троянцы вынуждены претерпевать из-за нее[125]. Далее в словах, обращенных к Гектору, она говорит, что находит утешение от нынешнего печального положения в будущем почете, потому что ее история с Парисом будет прославлена в песнях поэтов[126]. Мысль, что кто-то расскажет повесть о сегодняшних бедствиях, развлекая слушателей, не нагружая их драматизмом, который принадлежит только настоящему, позволяет ей отвлечься от окружающей действительности и найти утешение в одной из важнейших функций поэзии: передаче будущим поколениям великих деяний прошлого, вырвав их из забвения, которое иначе поглотит их, как это случается чаще всего.

Упоминая ценности архаического греческого общества, «Илиада» выводит на первый план оскорбление, нанесенное Парисом, а не вину Елены. Однако понятно, что тот, кого поставили в центр столь серьезных событий, сосредоточен на собственной ответственности. Углубляться в причины такого осуждения означает также исследовать значение, которое в архаичном греческом обществе приобретала женская неверность. Однако, чтобы изучить эту тему, мы не можем ограничиться только свидетельством Гомера, хотя оно и остается основным ориентиром. Нам необходимо охватить и другие темы, которые способствуют пониманию меры ответственности женщины и значения вины в обществе, описанном Гомером.

Мы можем обратиться к некоторым фразам самой Елены и посмотреть, как в разных случаях, когда она вспоминает свою неверность, она называет себя «собакой» (kyon) или «собачьей мордой» (kynopis)[127]. Уже в Античности, как позже укажут в современных исследованиях, термин kynopis понимался как метафора, указывающая на бесстыдство (anaideia) человека[128]. Подобное толкование в общем смысле принимается и сегодня. В греческом мире anaideia отрицательно характеризовала поведение, отличающееся отсутствием aidos – качества, который можно приблизительно перевести как «стыдливость». В случае Елены «бесстыдство» в первую очередь относилось к сексуальной сфере, но как мы можем определить aidos в общем смысле, отталкиваясь от особенностей греческой культуры и, в частности, каким образом его наличие или, наоборот, отсутствие помогает описать женскую природу? Важно предварительно прояснить, что тип ограничения, налагаемого aidos, в первую очередь эмоциональный: он указывает на естественные склонности человека вне рациональной сферы[129]. В социальном плане он заставляет субъект соответствовать ожиданиям, а следовательно, и давлению общества, потому что оно требует соблюдения единых для всех норм. У Гомера за aidos отвечают органы тела thymos и phrenes, оба связанные с эмоциональной сферой, а не с когнитивной и рациональной[130]. Несмотря на то что мысли не исключаются из этого процесса, он в первую очередь связан со сферой страстей. В аристотелевской этике aidos – не естественная предрасположенность, а, скорее, чувство, схожее со страстью (pathos)[131]. Внешне aidos выражается в румянце, свойственном юным, которые, еще не достигнув полной зрелости, нередко испытывают подобные эмоции. Все тот же Аристотель отмечал, что aidos происходит от страха дурной славы и проявляется прежде всего в опасных ситуациях. Эти два аспекта оказываются связанными между собой: относящийся к эмоциональному миру aidos находится под влиянием коллективного мнения, которое по факту обуславливает поведение субъекта. Следовательно, понятно, почему термин так часто появляется в «Илиаде», например, в обстоятельствах, когда наличие aidos необходимо, чтобы воины бросились в гущу сражения, а не поддались искушению бежать. В этих случаях aidos апеллирует как к «природе» субъекта, не желающего признать недостаток мужества, так и к ожиданиям товарищей.

Чтобы характерные для aidos ценности соблюдались, необходимо, чтобы человек их признавал и следовал им без принуждения. Аристотель ясно выразился и по этому вопросу, отметив, что aidos проявляется, когда выбор совершается свободно[132]. Это не означает, что человек полностью свободен, но скорее что он может действовать по собственному усмотрению, когда другие напрямую не вмешиваются в его решения. Однако если он не уважает общие ценности, его time, то есть его «честь», пострадает, как снизится и его социальное положение. В крайних случаях он будет обвинен в «бесстыдстве» (anaideia). Как и в ситуации с воином во время битвы, женщина должна признавать «ценности», которые общество от нее ожидает, то есть добровольно придерживаться их и исполнять. Например, Пенелопа, оставшаяся одна в доме, занятом женихами, должна была решить, оставаться ли верной и продолжать уважать (aidos) супружеское ложе и ожидания народа или приспособиться к обстоятельствам и выбрать из претендентов того,

На основании этих пояснений мы можем понять упреки, которые Елена обращает к себе, настаивая на «собачьей» природе (kyon, kynopis) женской души. Почему женщина, которая покидает собственный дом, чтобы последовать за другим мужчиной, напоминает образ и отношение собаки? Необходимо дать ответ на этот вопрос до того, как мы оставим образ Елены из «Илиады», потому что он значительно способствует раскрытию ее характера[138]. Как друг человека и особенно хозяина, собака устанавливает с ним личные дружеские отношения. Однако верность собаки не безусловная. Хотя она связана с хозяином, в некоторых обстоятельствах она показывает свою порочную природу. Даже полностью ему подчиняясь, она может обратиться к другим, «предать» старые отношения и установить новые на более подходящих условиях. Подвергнувшись испытанию, собака может оказаться ложным другом, который, не отблагодарив за оказанные блага, злоупотребляет доверием хозяина. И в этом аспекте естественная склонность животного становится в значительной степени сходной с женской, к которой можно отнести определение «собачий ум» (kyneos noos)[139]. По сути, женщина тоже устанавливает с мужчиной неравные отношения (их справедливо можно назвать «асимметричными»)[140]. Тем не менее на основе брачного союза она становится «подругой» супруга и заключает с ним долговечные связи, основанные, хотя бы теоретически, на взаимном доверии. Однако, как и в случае с собакой, отсутствие aidos служит тому, что она в любой момент может нарушить узы солидарности, обмануть супруга и установить новые отношения с мужчинами, чужими для их дома. В этих случаях мужчина не располагает эффективными мерами защиты: поведение женщины, как и поведение животного, совершенно невозможно контролировать. Доверие, которое супруг не может ей не оказывать, оборачивается коварством, поскольку подвергает его постоянному риску, от которого он не в силах защититься.

Подобное поведение можно сравнить с другими персонажами, совершившими тот же проступок. Когда Одиссей встречает Агамемнона в Аиде, то сурово осуждает Елену и Клитемнестру, что ставит их в один ряд, поскольку обе стали причиной гибели мужчин[141]. Ответ Агамемнона красноречив: он утверждает, что не следует быть нежным с женщинами и тем более не стоит им ни в чем доверять[142]. Даже Одиссей, хотя у него мудрая жена, должен быть осторожным. Ему лучше не возвращаться на родину открыто, а прибыть тайно, не сообщая никому, «потому что нельзя доверять женщинам». Конечно, Агамемнон, как жертва особенно несчастливого брака, не самый подходящий человек, чтобы давать советы по этому поводу. Однако в «Одиссее» в верности Пенелопы сомневаются даже божества вроде Афины. Чтобы убедить Телемаха вернуться на родину, она рисует юноше картину, что его мать, оставленная одна в доме, может уступить настойчивым требованиям женихов:

Знаешь и сам хорошо, какое у женщины сердце:

Думает больше, чтоб дом у нового мужа устроить.

Что же до прежних детей и умершего первого мужа, —

Больше не помнит о них и знать ничего не желает[143].

От женщины, оставшейся одной присматривать за домом, не ожидают ни долгого сопротивления требованиям других мужчин, ни того, что, начав новые отношения, она сохранит память о прежних; скорее, она приспособится к новым обстоятельствам, выстраивая отношения в соответствии со сложившейся ситуацией. После окончательного признания Одиссея сама Пенелопа объяснит причины, по которым она вела себя осторожно в отношении того, кто представился ее мужем, и таким образом неожиданно противопоставит себя Елене[144]. Ее сомнения были продиктованы страхом быть обманутой словами другого мужчины, потому что многие подобным образом стремятся подло нажиться. Конечно, Елена бы не покинула собственный дом, если бы осознавала последствия своего выбора, но ее разум был ослеплен божеством. Примечательно, что Пенелопа здесь устанавливает параллели между своим положением и состоянием Елены. Обе были покинуты супругом (Менелая не было в Спарте, когда Парис соблазнил Елену), обе выслушивали брачные предложения от других мужчин, обе были очарованы их словами. Но выбор в двух случаях оказался разным, хотя сама Пенелопа вовсе не присваивает себе главной заслуги: на решение Елены повлияла воля богов. Из этих слов следует вывод об объективной уязвимости женщины, которая, особенно оставленная в одиночестве, не в силах защититься от опасностей внешнего мира. Конечно, в этом случае мы принимаем во внимание мотивацию женского образа, но она не противоречит тому, что утверждают другие мужские персонажи, хотя и с иной точки зрения, что свидетельствует о сложностях, с которыми сталкивается женщина, вынужденная одна присматривать за домом. Собственно, если вспомнить тот зловещий пример женской anaideia, представленный Клитемнестрой, которая, также оставшись в одиночестве после отъезда Агамемнона, могла поначалу сопротивляться лести Эгисфа, по крайней мере пока рядом с ней оставался мудрый певец, которому супруг доверил ее перед отбытием в троянский поход[145].

Разные истории Елены, Пенелопы и Клитемнестры хорошо показывают, как одни и те же предрасположенности, потенциально

По мнению Пенелопы, средства, которые мужчины используют, чтобы обмануть, соблазнить и подчинить своей воле женщин, – это в основном льстивые слова. Следовательно, в благоприятных для того обстоятельствах заманчивые предложения могут склонить уже предрасположенного к этому человека нарушить договор солидарности и взаимного доверия, установленный браком. Однако стоит присмотреться не только к словам, но и к желанию благ и богатств, свойственному женской душе, которое может привести к такому же результату. Согласно версии «Киприй», Парис по случаю пиршества, которым его приветствовали в Спарте, преподнес Елене дары с явным намерением соблазнить[147]. Роль, которую они должны были сыграть в истории, очевидна, если принять во внимание, что проявления eros вне социальных норм и приобретение благ любыми способами снова связаны с двумя типично женскими формами anaideia. Безусловно, в истории соблазнения Елены основную роль сыграли слова (а также, вероятно, красота) Париса, по крайней мере в дошедших до нас версиях. Но если мы на минуту оставим эту точку зрения и представим, что на Елену воздействовали прежде всего дары, полученные от Париса, и перспектива другой жизни, которая ожидала ее в Трое (этот элемент, как мы увидим, присутствует в трагедии Еврипида), привычный образ персонажа значительно изменится. Женщина, которая в своем любовном выборе руководствуется желанием получить дары или каким бы то ни было образом установить отношения с намерением извлечь из этого личную выгоду, требует другой женской роли, которая в греческом мире была представлена в виде института гетер, известного нам прежде всего по свидетельствам из Афин классической эпохи.

Часто несвободного или чужеземного происхождения, гетера покидала собственный дом, переезжала в другой город и участвовала в собраниях взрослых мужчин на симпосиях, где любое иное женское присутствие не допускалось. По сравнению с другими женщинами она пользовалась, по крайней мере внешне, значительной свободой[148]. В этом случае говорить об отсутствии aidos было бы неуместно, потому что соответствие социально признанной роли не содержало в себе никакого нарушения. Таким образом, Елена, как она изображена в эпической поэзии, в основном не попадает под это описание; тем не менее затем образ женщины, которая свободно перемещается между различными oikoi, уклоняясь от соблюдения законных ожиданий отца и супруга, мог также приобретать традиционные черты гетеры. Именно это произошло в аттической комедии V века до н. э., когда персонажи, принадлежащие эпической традиции, оставили свой старый облик, чтобы приобрести более созвучный непосредственным целям драмы и посланию, которое поэт намеревался донести до зрителя. В утерянной комедии Кратина «Аспасия» знаменитая гетера, долгое время связанная с Периклом, называлась «дочерью Сладострастья» (Katapygosyne) и получила прозвище «бесстыдная любовница (с собачьей мордой)» (kynopis)[149]. Поэт намеревался обрушиться на самого Перикла, который, по сравнению с ролью и властью Зевса, должен был выбрать спутницу, обладающую качествами Геры, а не женщину, чьи жизненные привычки были полностью противоположны. В комедии Евполида сопоставление Аспасии с Герой было заменено на более естественное – с Еленой, которая, будучи царицей одного из главных полисов Греции, могла бы сравниться по положению с Аспасией в Афинах[150].

Елена, которую мы встречаем в «Одиссее», незначительно отличается от Елены из «Илиады». Изменились, скорее, внешние обстоятельства: Троянская война закончилась уже десять лет назад, многие из отправившихся туда героев не вернулись домой, умерли на войне или на пути обратно в Грецию. Менелая ожидала лучшая судьба: он вернул свою супругу и снова правил в Спарте, хоть и после многочисленных перипетий. Елена, кажется, полностью согласилась с новыми условиями. Старые конфликты и обиды теперь остались в прошлом, и она вновь приняла свое положение возле Менелая, которого считает «могшим духом и видом своим потягаться со всяким»[151]. Менелай, в свою очередь, вместе с Еленой вернул себе не только былую честь (time), но и немалое богатство – результат как завоевания Трои, так и долгих опасных приключений, которые после взятия города еще семь лет не давали ему вернуться на родину[152]. Возвращение из Трои, которое для многих героев стало причиной страданий и смерти, для Менелая, наоборот, стало возможностью обогатиться. Будущее для него представляется не менее обнадеживающим, чем настоящее: он не умрет в Спарте, а достигнет полей Элизия, расположенных на краю земли, где правит Радамант и люди наслаждаются состоянием вечного блаженства[153]. Этому он тоже обязан Елене: поскольку он женился на дочери Зевса, то имеет право на иную судьбу, нежели прочие смертные. В этой обстановке вновь приобретенной безмятежности прибытие в Спарту Телемаха, чтобы по совету Афины узнать новости о своем отце, дает благоприятную возможность вспомнить прошлое. События Троянской войны, которые так глубоко повлияли на всех присутствующих, составляют естественный предмет разговора; однако в отличие от «Илиады» эта тема уже неактуальна, герои непосредственно не вовлечены в эти страсти, скорее, это общие воспоминания о времени, которое Елена и Менелай прожили в разных лагерях, а теперь они могут свободно перебирать эти моменты в памяти. Тем не менее выбор эпизодов вовсе не случаен: в честь юного гостя Елена и Менелай рассказывают те события Троянской войны, участником которых был Одиссей; но тот факт, что в обоих случаях вспоминаются эпизоды с их личным участием, делает повествование особенно интересным.

Оба эпизода относятся к последнему этапу Троянской войны. В первом Елена вспоминает секретную миссию Одиссея в Трое. Этот факт был подробнее освещен в «Малой Илиаде» Лесха, эпического поэта с острова Лесбос, жившего, вероятно, в первой половине VII века до н. э.[154]. Тогда Одиссей, набросив убогую накидку, которая делала его неузнаваемым, проник в Трою под видом нищего[155]. Таким образом ему удалось избежать внимания троянцев, но не Елены. Поначалу герой пытался уклониться от вопросов, но когда понял, что его

В этом фрагменте Елена играла активную роль: принимала Одиссея в своем доме, обеспечивала его безопасность и, вероятно, снабжала желаемой информацией. Следовательно, Елена выбрала для рассказа Телемаху тот эпизод, где вместе с ловкостью и осторожностью Одиссея проявляются также и ее собственные качества супруги, которая встает на сторону Менелая еще до взятия Трои. Подобному образу женщины, осознавшей собственные ошибки и поддерживающей греческую сторону, противопоставляется в следующем повествовании другой персонаж. Во втором эпизоде, рассказанном Менелаем, главными героями также становятся Елена и Одиссей, но на этот раз кажется, что женщина на троянской стороне[157]. Греки ушли, оставив на равнине знаменитого деревянного коня. Елена следом за Деифобом, братом Гектора, который женился на ней после смерти Париса, приблизилась к коню, три раза обошла его, громко зовя по имени воинов, которые там спрятались. Они, поверив, что слышат голоса своих жен, попытались выйти или хотя бы ответить на зов. Диомеда и Менелая удержал Одиссей, единственный, кто догадался, что произошло. Самым упрямым среди всех был неизвестный для поэм Гомера воин Антикл, который во что бы то ни стало хотел ответить, что Одиссей удержал его силой (ст. 285–289). Эта история тоже рассказывается подробнее в одной из поэм цикла, возможно, в уже упоминавшейся «Малой Илиаде» Лесха, однако ее присутствие в «Одиссее» вызвало вопросы еще у античной критики[158]. Особенно интересно в рамках нашей темы это вмешательство Елены и то, как оно было описано в ст. 278 и далее: «И начала называть поименно знатнейших данайцев | (Голосу полное сходство придав с голосами супруг их)». В целом подразумевалось, что Елена имитирует голоса супруг героев, прячущихся в коне. Но подобное толкование сталкивается с некоторыми апориями, уже отмеченными античной критикой. Как Елена могла знать голоса жен ахейцев, сидящих в лошади? И опять же: даже если Елена обладала такой необычной способностью, как могли ахейцы подумать, что их супруги находятся в Трое? Ранее предполагалось, что на этот эпизод повлияло механическое использование сказочного мотива: человека, который знал голоса животных и особенно птиц и мог им подражать[159]. Однако эта способность не похожа на ту, что продемонстрировала Елена: она имитировала голоса других женщин, а не животных. Кроме того, загадка этого эпизода не в способности подражать, которую можно легко приписать персонажу, а в том, что Елена имитирует то, чего не знает, не говоря уже об эффекте, произведенном на слушателей.

Более удовлетворительное объяснение можно предложить, исходя из несколько иного буквального толкования. Глагол, использованный для определения действия Елены (isko), не обозначает собственно действие имитации, у Гомера он, скорее, означает «делать подобным» или «казаться похожим», отсюда и идея подражания и подмены. Глагол с тем же значением использовался, например, Патроклом, когда он попросил доспехи у Ахилла, чтобы надеть их: он утверждал, что так троянцы, «посчитав меня равным тебе» (eme soi iskontes), покинут поле битвы[160]. То есть они, обманутые надетым доспехом героя, примут Патрокла за Ахилла. В процитированных отрывках глагол, по-видимому, описывает происходящее с точки зрения слушателя, который на основе внешних признаков посчитает один субъект за другой. Если использовать эту интерпретацию глагола и для отрывков из «Одиссеи», можно понять, что Елена изменила собственный голос так, что каждый воин воспринимал его похожим на голос собственной супруги.

Остается объяснить, как один и тот же голос, хоть и измененный, мог восприниматься ахейцами как принадлежащий разным людям (каждым – как голос своей жены), но в отрывке нет дополнительных объяснений. Он описывает не способ, которым Елена это осуществила, а только воздействие голоса на присутствующих. Учитывая все вышесказанное, можно сделать естественный вывод и приписать измененному голосу сильнейшее очарование, так что каждый из ахейцев мог принять голос Елены за свою супругу. С другой стороны, то, что голос Елены обладал неотразимой прелестью для слушателя, следует из самого рассказа, поскольку ахейцы, спрятавшиеся в коне, в той или иной степени были взволнованы: они потеряли контроль над собой и отчаянно пытались ответить, как если бы их супруги действительно находились на троянской равнине. Ахейские воины испытали в этом случае обольстительную силу персонажа, которая не ограничивается внешностью. Если принять подобное толкование, то рассказанный Менелаем эпизод похож на случай с сиренами[161]. Завороженные их пением, моряки забыли своих жен и детей, забыв, где находятся на самом деле, как это случилось с ахейцами, спрятавшимися в коне: они безрассудно попытались достигнуть острова, откуда доносились голоса, идя навстречу неминуемой смерти.

Нет сомнений, что Елена, как действующее лицо этого эпизода, все еще связана с троянской стороной. Ее вмешательство чуть не погубило план Одиссея в самый рискованный момент. Это противоречит характеру персонажа, выведенному в «Илиаде» и других отрывках «Одиссеи», также неубедительно выглядят и попытки объяснить это несоответствие[162]. Менелай, который рассказывает этот случай, небезосновательно делает акцент на таком поведении супруги, впрочем не предлагая исчерпывающего объяснения: он думал о вмешательстве некоего божества (daimon), которое хотело помочь троянцам. Учитывая обстоятельства, на которые ссылается история, можно также предположить, что Менелай намеренно противопоставляет рассказу Елены (которая собиралась подтвердить свою верность грекам еще до окончания войны) случай, доказывающий обратное. Но, возможно, это несколько надуманная трактовка. По сути, оба рассказа естественно сходятся не на образе Елены, а на Одиссее. В остальном они следуют традиции, хотя в этом случае согласование выглядит не особо удачным.

В поэмах эпического цикла образ Елены играет большую роль, чем в «Илиаде» и «Одиссее». Там рассказывается о наиболее важных событиях окончания войны, что увеличивает значимость этого персонажа. К сожалению, эти поэмы нам известны лишь в кратком изложении Прокла, сохранившемся в «Библиотеке» Фотия, и в нескольких других фрагментах. Тем не менее мы не можем обойти вниманием эти свидетельства, поскольку наряду с Гомером они внесли важный вклад в последующую историю мифа.

После смерти Париса, павшего от руки Филоктета, Елена вышла замуж третий раз, за брата Гектора и самого Париса Деифоба, который на заключительном этапе войны взял на себя роль нового главы троянского войска. Эти факты излагались в «Малой Илиаде» Лесха[163]. Прежде

Встреча Елены и Менелая в ночь завоевания Трои была подробно рассказана как минимум в двух поэмах эпического цикла: «Разрушение Илиона» Арктина Милетского, вероятно, созданное в конце VIII века до н. э., и уже упоминавшаяся «Малая Илиада» Лесха[169]. О первой версии мы не знаем практически ничего, но до нас дошли некоторые элементы интерпретации Лесха – поэта, который любил украшать повествование фантастическими деталями. Менелай приближался к супруге с намерением убить ее, но, увидев обнаженную грудь женщины, выронил меч и примирился с ней[170]. Этот вариант, который в прошлом считался слишком современным, чтобы приписать его архаическому поэту, подтвердился в изображении на уже упомянутой вазе Миконоса[171]. Его также воспроизвел в своей поэзии Ивик, а позже подхватили Еврипид и Аристофан[172].

В «Разрушении Илиона» Стесихора эпизод был рассказан несколько в другой форме. После взятия Трои Елена столкнулась не с Менелаем, а с группой ахейских воинов, которые собирались побить ее камнями; однако стоило им взглянуть на нее, как они были поражены ее красотой и побросали камни на землю[173]. Чтобы оценить особенности отдельных версий архаической эпохи, мы должны лучше узнать их и сравнить с наиболее древними трактовками, но до нас дошло очень мало сведений об этом. Возможно, в рассказе Арктина Менелай, встретив Елену (в доме Деифоба или после того, как она укрылась в храме), обратился к ней, угрожая мечом, но затем, пораженный ее красотой, остановился и отвел ее на корабль, отложив на потом окончательное решение о ее судьбе[174]. Подобного видения, например, придерживается Еврипид в «Троянках». Изображения позволяют нам подчеркнуть другой элемент истории, который мы не находим в письменных источниках: перед угрожающим ей Менелаем Елена открыла лицо ритуальным жестом «снятия покрывала», которым обычно сопровождается брачная церемония[175]. Подобное движение изображено на вазе Миконоса, а затем на подставке погребальной стелы в Спарте 580 года до н. э. и многочисленных вазах[176]. Такой жест, относящийся к свадебным ритуалам и обычно исполняемый женихом, может показаться малоподходящим в подобных обстоятельствах; но, возможно, Елена таким явно эротическим движением хотела успокоить гнев Менелая и обещать ему возможность новой совместной жизни. Если у Арктина содержалась более архаическая версия, то мы можем представить, что Лесх ограничился заменой древнего обычая «снятия покрывала» нечаянным обнажением груди, возможно вызванным бегством перед угрозой Менелая. Драматический эффект эпизода был осуществлен с помощью внесения второстепенного новшества, которое, по сути, сохранило традиционное развитие повествования.

Единственный достаточно подробный рассказ о встрече Елены и Менелая нам попадается в эпическом тексте поздней Античности, где переработан материал эпического цикла: «После Гомера» Квинта Смирнского – произведение, составленное в IV веке н. э., в котором рассказывается о событиях после «Илиады» до разрушения Трои. Подобный труд может подать нам идею, как развивалось действие, рассказанное в поэмах цикла; хотя мы не можем быть уверенными, что Квинт использовал их, но правильно было бы упомянуть их здесь, в окончании «гомеровской» главы[177]. В эпизоде, рассказанном Квинтом, Менелай был решительно настроен отомстить Елене, которую он нашел во внутренних покоях дворца. Женщина дрожала и выглядела беззащитной, но в этот момент вмешалась Афродита, которая удержала замах Менелая и выбила меч из его рук. Богиня остановила его гнев, вызвав в его душе жгучее желание к своей жене: он остолбенел и остался стоять неподвижно, словно сухая ветка дерева, которую никакой ветер, каким бы сильным он ни был, не смог бы раскачать, и сразу же забыл свои обиды. Длительное оцепенение заставило его растерять всю смелость; когда он подобрал с земли упавший меч, его намерения изменились. В этот момент достаточно было нескольких слов Агамемнона, чтобы он отказался от любой мести.

V. Прелюбодейка

Если исключить версию Стесихора, повторенную в трагедии Еврипида, которую мы рассмотрим в следующей главе, история Елены не отличалась особым разнообразием в течение всей Античности. Поэтому отделение фигуры неверной жены от фигуры прелюбодейки может показаться надуманным. История в основном остается той же, которую мы знаем по «Илиаде» и «Одиссее». Однако различия приобретают больший вес вместе с развитием событий, если принять во внимание высказанные по ним мнения: одна и та же история может представляться по-разному, и в соответствии с принятой точкой зрения могут по-разному распределяться роли и ответственность. Особенно в Афинах V века, когда происходило глубокое переосмысление мифического наследия, каким оно было передано эпической поэзией, размышления сосредотачивались на личной ответственности Елены: наибольшее ее преступление – прелюбодеяние – рассматривалось во всех его проявлениях вне зависимости от роли божеств и других персонажей. Обвинения, которые у Гомера она высказывала против самой себя и которые способствовали раскрытию ее характера, были обозначены и дополнены, но уже не смягчались в общей структуре повествования. Принятие этой новой точки зрения привело к формированию образа, очень далекого от того, что мы встречали до сих пор, и в театре Еврипида

Образ Елены, существенно отличающийся от гомеровского, представлен уже в двух сочинениях Алкея, дошедших до нас в неполном виде. В первом вспоминается зарождение любовной страсти в душе женщины, обезумевшей (ekmaneisa) при виде молодого троянца, «обманувшего того, кто приютил его»[178]. После упоминания покинутых дочери и супруга (ст. 7 и далее) в последней части песни следует рассказ о горестных последствиях ее решения. Утверждается, что из-за Елены многие братья Париса пали на троянской равнине (ст. 14). Текст папируса обрывается на упоминании опрокинутых в пыль колесниц и призыве к смерти ахейских воинов (ст. 15–17)[179]. То же самое мнение можно найти во втором сочинении, в котором опрометчивое поведение Елены противопоставляется поведению Фетиды, выбранной Пелеем в жены[180]. От этого союза, скрепленного брачными узами, родился сильнейший из героев – Ахилл (ст. 12–14). Таким образом, судьбы враждующих сторон были связаны с ролями соответственно Ахилла и Елены. Первый оказал решающую помощь своей стороне в завоевании города, в то время как присутствие Елены среди троянцев стало первой причиной их гибели. Личное вовлечение женщины и исполненная ею роль в зарождении конфликта была ясно выражена в начале песни словами «nesso ek sethen» («из-за тебя»). Такое изображение событий может показаться морализаторским, но оно хорошо демонстрирует, как один и тот же рассказ можно использовать в разных целях. Чтобы достичь этого эффекта, достаточно переключить внимание с общего течения событий – области, где ответственность Елены кажется ограниченной, на личный выбор женщины, чьи порочные действия стали причиной гибели тех, кто принял ее в собственном городе.

В этих сочинениях Алкея мы встречаем второй новый элемент: зарождение любовной страсти. Решение следовать за Парисом в Трою вышло на первый план и приобрело большее значение: Елена, «обезумев» от присутствия чужеземца, активно вовлечена в действия. Речь идет о важном новшестве, которое предопределяет другой характер персонажа. Одно из наиболее знаменитых стихотворений Сапфо, написанное по случаю отъезда подруги по тиазу, следует этой же версии:

На земле на черной всего прекрасней

Те считают конницу, те пехоту,

Те – суда. По-моему ж, то прекрасно,

Что кому любо.

Это все для каждого сделать ясным

Очень просто. Вот, например, Елена:

Мало ль видеть ей довелось красавцев?

Всех же милее

Стал ей муж, позором покрывший Трою.

И отца, и мать, и дитя родное —

Всех она забыла, подпавши сердцем

Чарам Киприды[181] [против своей воли][182].

Самое прекрасное – не в конкретном человеке или предмете, а только в том, что в каждом отдельном случае становится объектом желания (ст. 3 и далее). Это категоричное утверждение в прошлом понималось как первое проявление признания центральности субъекта, почти предвосхищение тезиса Протагора о человеке как мере всех вещей[183]. В последнее время его стали толковать как недвусмысленное требование со стороны женщины иметь право самой выбирать в любовной сфере. Однако следует отметить следующее: то, что нам кажется совершенно новым заявлением, стремящимся увеличить независимость субъекта, вдохновлено традиционной максимой, уже появлявшейся в элегиях Феогнида: «Самое приятное – получить то, что желаешь»[184]. Это утверждение интересно, скорее, тем, что оно используется в любовном контексте и отсылает нас к одной из наиболее значительных мифических фигур. Вероятно, оно представляло собой новую сферу, в которой проверялась действенность нормы. В то время, когда Елена решила следовать за Парисом в Трою, она уже вышла замуж за Менелая, которого здесь описывают как лучшего из мужчин, и родила дочь; тем не менее она оказалась бессильной перед силой любовного желания: eros полностью завладел душой женщины. Решение следовать за Парисом принимается не как в эпической поэзии из-за ряда способствовавших этому внешних обстоятельств. Как и у Аклея, Елена охвачена страстью и активно участвует в событиях. Тем не менее нельзя утверждать, что выбор был полностью свободным. Желание любви представлено как импульс, посланный божеством, которому бессмысленно противиться. Афродита продолжает играть важную роль в зарождении любовного томления: богиня оттолкнула женщину от правильного выбора, дословно она ее «сбила с пути» [ст. 11: paragag’(e)], заставив влюбиться в Париса. Следовательно, «выбор» Елены полностью обусловлен внешним вмешательством. Божество действует на душу женщины таким же образом, как в третьей песне «Илиады», когда Елену после завершения поединка Париса и Менелая Афродита фактически заставила следовать за Парисом в брачный чертог[185]. Естественно, в тексте Сапфо «внешнее» вмешательство не уменьшает силу и подлинность, с которыми связано зарождение страсти, скорее, эта самая сила, с которой страсть проявляется, требует рационального объяснения, которым становится божественное вмешательство. За этой безудержной энергией, вызванной с такой интенсивностью, мы должны еще раз признать божественное присутствие.

Образ Елены был лишь незначительно представлен в других фрагментах дошедшей до нас лирической поэзии. Для нашей темы может быть интересным отрывок из Ивика, в котором упоминается любовное соперничество между греком Идоменеем и троянцем Деифобом: причиной ссоры снова стала Елена[186]. Кажется, что в этом сочинении поэт вводит мотив соперничества в любви между уже зрелым мужчиной Идоменеем, который в «Илиаде» выглядит седовласым, хотя и достойным воином[187], и более молодым Деифобом, который обычно изображается младшим братом Гектора и Париса[188]. Однако нам неизвестно, как раскрывалась эта тема, созвучная мотивам любовной поэзии, которую развивал автор.

Такие частичные сведения вызваны фрагментарностью дошедших до нас текстов, но следует отметить, что картина существенно не меняется, если принять во внимание таких значимых авторов, как Пиндар, чьи эпиникии, наоборот, можно прочитать почти полностью. Действительно, он несколько раз в своих произведениях упоминает Елену, но при этом не предлагает никакой возможности для собственного переосмысления мифа[189]. В лирической поэзии, помимо Алкмана, этот персонаж играл важную роль у таких авторов, как Алкей, Сапфо, Ивик, которые развивали любовную тему в своих сочинениях. В этой области можно наблюдать некоторые интересные изменения по сравнению с моделью эпической поэзии, но поскольку возник новый образ героини, необходимо было, чтобы целый ряд событий, приведший к Троянской войне, подвергся анализу и еще более радикальной критике.

В Греции это произошло только позднее с утверждением трагедии. В контексте масштабных событий, с одной стороны, связанных с родом Атридов и греческой стороной, с другой – с Парисом и судьбой Трои, история Елены могла быть переосмыслена до самых

Тема Троянской войны раскрывалась в произведениях всех великих трагиков, хотя только Еврипид создал драму, целиком посвященную Елене[190]. Кроме этой трагедии, которая представляет другую версию и которую мы рассмотрим в следующей главе, в рамках нашей темы интересны «Агамемнон» Эсхила, «Троянки» и «Орест» Еврипида. Наряду с этими произведениями следует хотя бы упомянуть не дошедшие до нас драмы Софокла. Из него нам известны только несколько отрывков, которые не позволяют восстановить сюжет, но в которых есть некоторые элементы, отсутствующие у других авторов. Стоит сказать о них, прежде чем приступить к основным произведениям. В трагедии под названием «Посольство о Елене» поэт воспроизводит эпизод из «Киприй»[191]. Высадившись на Троянской равнине и дав отпор троянцам, греки решили отправить посольство в город, чтобы мирно возвратить женщину и ценности, увезенные из Спарты. Это было поручено Одиссею и Менелаю, которые были приняты в доме Антенора. Однако этому воспротивился Парис, и миссия не увенчалась успехом. В этом случае Одиссей и Менелай рисковали своей жизнью и, вероятно, были спасены лишь вмешательством Антенора[192]. Мы не знаем, как Софокл рассказал об этих событиях, но, вероятно, у Елены была возможность встретиться с Менелаем. Она выглядела уже раскаявшейся в своем решении следовать за Парисом и, по-видимому, когда возвращение не удалось, угрожала самоубийством[193]. Этому персонажу Софокл также посвятил сатировскую драму «Свадьба Елены», которая тоже основана на эпизоде из «Киприй»: свадьба, которую Парис и Елена празднуют в Трое после бегства из Спарты и взятия Сидона. Этот момент предоставил возможность изобразить сатиров, охваченных острым желанием любви при виде прекраснейшей из женщин[194].

Первым значительным литературным произведением, представившим практически новый по сравнению с гомеровским образ, в то же время сравнимый с ним по действенности изображения, стал «Агамемнон» Эсхила. В трагедии события разворачиваются согласно гомеровской версии, но также подвержены суровой критике в попытке найти удовлетворительное объяснение божественному вмешательству и, следовательно, требованиям правосудия, которые, исходя как раз из установок трагедии Эсхила, должны найти соответствие в человеческом мире. То есть Эсхил дистанцировался от распространенного в архаический период и все еще действующего в «Истории» Геродота положения, согласно которому великое процветание может вызвать без какой-либо явной причины великие несчастья. Этому противопоставляется идея, в соответствии с которой одно злодейство может породить множество других, во всем похожих на первое[195]. Помимо осознания героями своих действий, в ходе событий и смене поколений свершилось и божественное правосудие. Такое значимое событие, как Троянская война, которая исследуется с момента возникновения и во время развития, становится идеальной возможностью пересмотреть основанный на этих историях миф: этому посвящена вся трилогия «Орестея». Пусть Елена не является персонажем этой трагедии, но по ходу всего повествования о ней постоянно упоминают, когда речь заходит о причинах нынешних несчастий.

Как и для Гомера, для Эсхила главным виновным в развязывании Троянской войны становится Парис, который разрушает не только свою жизнь, но и весь город. Если смотреть с этой точки зрения, поход греков должен восстановить нарушенный принцип справедливости; таким образом, Атриды могут сказать, что были посланы Зевсом, «защитником гостеприимцев» (xenios), «из-за женщины со множеством мужей», чтобы восстановить справедливость[196]. Однако Елена изображается не только как оспариваемый объект, как у Гомера, и Парис не единственный виновник. Решив добровольно покинуть дом Менелая, она полностью берет на себя ответственность за войну (ст. 404–408). Как и у Гомера, ее имя вызывает ассоциации с разрушением и смертью, но в отличие от Гомера ее вовлечение предполагает личную ответственность. В этом смысле весьма значительна постоянная этимологическая игра, основанная на имени женщины. Елена (Helene) описывается как «разрушительница кораблей» (helenaus), а также мужчин (helandros) и городов (heleptolis)[197]. Имя не только упоминается в связи с горестными событиями, произошедшими из-за нее, но и отражает саму природу персонажа. Между именем и объектом устанавливается точное соответствие, как будто тот, кто выбрал для нее имя, знал уготованное ей будущее (ст. 681–685). В «Агамемноне» уже нет того напряжения, встречаемого у Гомера, между именем женщины, которое само по себе вызывает воспоминания о войне в ее самых отвратительных проявлениях, и реальным персонажем, бессильным перед столькими несчастьями. У Эсхила полное соответствие между именем, личными качествами и результатом действий Елены придает ей практически демонические черты, которые сближают ее с сестрой Клитемнестрой[198]. Эти характеристики героини эффектно упоминаются в диалоге между хором и Клитемнестрой после смерти Агамемнона:

О Елена, виновница нашей беды!

Сколько душ, о, какое же множество душ

Ты одна погубила у Трои!

А сегодня вражда, что супругу на казнь

Поселилась однажды в печальном дому,

Расцвела несмываемой кровью[199][200].

Стоит отметить, что здесь устанавливается прямая связь между, казалось бы, далекими событиями, которые, однако, следует воспринимать в их последовательной логике. Смерть царя становится решающим доказательством вины Елены. В других отрывках подчеркивается, что зловещая двойственность персонажа не в том, что она таит в себе противоречивые чувства, а только в том, что она прячет собственное коварство под внешней благонадежностью:

Вот так же она в Илион пришла:

Моря затихшего безмятежней,

Сокровищ краше, мила, скромна,

Очам плененным – сладкая рана,

Сердцу – цветок любви томящий.

Как обманула, как изменила,

Какой бедой обратила брак!

На слезы и скорбь дочерям Приама,

По воле Зевса-гостеприимца

В облике молодой невесты

Вошла Эриния злая в Трою[201].

Прибытие Елены в Трою сопровождалось почти радостной безмятежностью, охватившей весь город. Ее красота, очарование ее глаз могли вызвать смятение, но обычно именно это сопутствует естественному зарождению любовного желания. А

К ужасу, который сопровождает ее фигуру, потому что она стала причиной разрушений и бедствий (здесь мы находим черты гомеровской Елены), добавляется страх, который героиня вызывает в качестве Эринии, призванной восстановить попранную справедливость. Несмотря на эти зловещие свойства, она сохранила, однако, красоту и силу неотразимой привлекательности. В первом стасиме этот аспект ярко проявляется в воспоминаниях Аргосских старцев, которые описывают момент, когда Менелай, возвратившись в Спарту, обнаружил отсутствие жены:

Согражданам оставила красавица

Щитов бряцанье, копий стук да корабли морские,

А Трое гибель понесла в приданое.

Походкой легкой выйдя из ворот,

Умчалась прочь преступница. Вопили,

Предсказывали беды домочадцы:

Увы, увы, о дом, о дом царей,

О бедное, поруганное ложе!

Не проронив упрека, обесславленный,

В молчанье горестном сидит супруг.

И кажется, что домом призрак правит,

Скорбящий о беглянке.

Изваяний прекрасных

Вид ему ненавистен.

Если скрылась услада глаз,

Что дары Афродиты?

Виденья сна, обманчивые, льстивые,

Соблазны сладкие сулят, тоской томят напрасной,

Рука спешит к пленительному призраку,

Но тщетно: легкий улетает сон,

И милый облик, спутник она крылатый,

Испуганною птицей улетает[202].

Увидев, что жена внезапно исчезла, Менелай отказывается признать новое положение. Его терзает мучительная тоска по сбежавшей за море супруге. Следующее затем смятение порождает образы, похожие на сновидения. На самом деле это не сны, а, скорее, видения наяву, которые выражают желание более недоступного. Описание действенно тем, что предано в объективных терминах через ряд образов, управляющих сознанием Менелая и приобретающих двойственное значение. Отказываясь принять отсутствие Елены, Менелай сначала думает, что домом правит призрак (ст. 415); но из статуй, присутствующих во дворце, которые своими гармоничными формами должны напоминать о присутствии супруги (ст. 416: eumorphon de kolosson)[203], теперь исчезла вся красота: орбиты глазниц пусты и не вызывают никакого желания любви (ст. 417–419)[204]. Герой воспроизводит в образах воспоминание и жажду возлюбленной, в то же время осознание потери уже овладело им, и поэтому эти фигуры, ставшие ненавистными, лишены всякого интереса: поскольку в них он видел лик любимой, то теперь отвергает красоту (ст. 417: charis), их отличавшую, ведь у них нет зрачков. Весь отрывок построен на воспоминаниях о присутствии Елены и вместе с тем болезненном осознании ее отсутствия. Статуи, которые на мгновение приняли облик супруги, вернулись к своему первоначальному состоянию, видения, на миг овладевшие разумом героя, отдаляются, так же как это случается во сне, который ускользает, когда пытаешься его уловить. Ряд образов, описывающих состояние героя с помощью отдельных объективных категорий, приводят Менелая к осознанию, что больше отрицать нельзя: Елена покинула его.

«Такое горе во дворец вошло. / Другое горе, злее и больнее» (ст. 427 и далее). Такими словами оканчивается описание прорицателей, ставших свидетелями этих событий. Тема изображений, так часто соотносящихся с фигурой Елены, здесь получила новое развитие. Согласно другой версии мифа, которую мы рассмотрим далее, вместе с Парисом в Трою отправилась не настоящая Елена, а только ее образ. В «Агамемноне» Эсхил следует версии Гомера, но, разумеется, зная эту историю, он изменяет ее и рассказывает словами хора. Призрак женщины остается в Спарте и продолжает жить во дворце Менелая, готовый принять героя по его возвращении. Образ не должен вводить в заблуждение греков и троянцев, его главная функция – утешение, по крайней мере, до тех пор, пока, сохраняя неизменным внешний облик, он способен вызвать в сознании потрясенного Менелая черты лица Елены. Затем он исчезнет в никуда, снова доказав свою иллюзорность.

Если у Эсхила персонаж Елены сохраняет собственное величие, так как его история – часть божественного плана, в драме Еврипида исчезает любая мотивация высшего ряда. Поведение женщины рассматривается во всей своей человечности и оценивается только в связи с ее личной ответственностью. Этот выбор отражает общую установку театра Еврипида, в котором отсутствовало постоянное упоминание божественного порядка или, по крайней мере, той формы традиционной религиозности, которая все еще играла важную роль в трагедиях Эсхила и Софокла. Выбор Елены теперь обсуждали аналитически и судили в контексте моральных ценностей того времени, поэтому персонаж приобретал черты, значительно отличающиеся от тех, что встречались ранее.

В трагедии «Троянки», поставленной в 415 году до н. э., действие начинается, когда город уже пал, и женщины, составляющие хор, становятся пленницами в лагере ахейцев. Елена, к которой относятся так же, как к другим, ожидает известий о своей судьбе: Менелай, которому ее доверили, должен постановить: убить ее или забрать с собой в Спарту[205]. Тот факт, что он еще не принял решение, дает возможность тщательно проанализировать ответственность женщины; в драме эту функцию исполняет жесткое противостояние Елены и Гекубы, самая настоящая борьба, в ходе которой каждая из сторон приводит собственные доводы. В частности, Гекуба, потрясенная бесконечными горестями, именно в Елене видит причину всех бедствий, обрушившихся как на греков, так и на троянцев, и просит ее смерти. Спор двух женщин не только дает возможность сравнить противоположные точки зрения, но в более широкой перспективе позволяет также оценить тот путь, который миф прошел со времени создания древней эпической версии до предложенной на аттической сцене в V веке.

В своей первой речи Елена говорит о глубинных причинах нынешних горестей. По ее мнению, они стали практически неизбежным следствием проступков троянцев. Рассуждение об этих причинах и рациональное (порой даже парадоксальное) их толкование позволяет сместить фокус с

Следует отметить, что защита Елены близко следует эпической версии, как в общем сюжете, так и в ролях и мотивах персонажей[209]. Речь Елены отличается также выраженной последовательностью и даже излишним рационализмом, который хотя и обоснован требованиями защиты, односторонне подчеркивает некоторые особенности прежней версии. Ответ Гекубы строится в основном на аргументации предыдущей речи, обнаруживая ее несостоятельность. Он весь направлен на то, чтобы свести на нет роль внешних обстоятельств и показать во всей тяжести личные проступки Елены. Спор о красоте среди богинь нельзя воспринимать слишком серьезно: ни Гера, бывшая супругой Зевса и не искавшая лучшего мужа, ни Афина, которая говорила отцу о своем желании сохранить девство, не могли быть на самом деле заинтересованы в исходе состязания (ст. 975–981). Что касается Афродиты, то маловероятно, чтобы она отправилась в Спарту вместе с Парисом. Если она хотела сдержать свое обещание, то могла, оставаясь на небе, легко переместить в Трою Елену и все Амиклы. Елена не может оправдаться, ссылаясь на божественное вмешательство, причину предательства следует искать только в ее личности и в том, что она не смогла устоять перед красотой Париса:

На диво был красив мой сын, вот ум

Твой, женщина, и сделался Кипридой,

Его узрев. Слепая страсть у нас

Так и слывет безумной Афродитой[210].

Он золотом убора и красой

Своей одежды варварской в тебе

Любовь зажег[211].

Эти утверждения, естественно, можно воспринять как пылкую защиту матери, которая наблюдала, как ее собственный сын совершает роковой выбор, но это было бы упрощенное толкование. Здесь сравниваются не психология различных персонажей и не условия, в которых был сделан выбор, но, скорее, различные интерпретации событий, в которых они лично участвовали. Например, примечательно, что в речи Гекубы божество сводится к простому выражению естественных склонностей человека: Афродита, к которой взывает Елена, представляет собой не что иное, как состояние ума, охваченного любовным желанием; божество не годится для оправдания поведения, истинные причины которого находились в сознании (nous) субъекта[212]. Это мнение существенно отличается от эпической версии, которая предписывала Афродите способности глубоко влиять на выбор людей, а также от версии Сапфо, для которой зарождение любовного чувства неотделимо от божественного присутствия. Согласно словам Гекубы, Афродита – не внешняя сила, сопротивляться которой бесполезно, а только «глупость, безрассудство» (aphrosyne). Если Елена хочет оправдать свое поведение, то она должна рационально аргументировать свои решения, не перекладывая ответственность на внешние силы, людей или богов. Прочие аргументы Гекубы связаны с этим основным положением. Причины, которые побудили Елену оставить Менелая, полностью человеческие и характеризуют ее моральные качества: к любовной страсти прибавилась жажда богатства и роскоши, которую Елена не могла удовлетворить в доме мужа. Доказательством этому служит то, что, когда Гекуба советовала ей покинуть Трою и предлагала свою помощь в побеге, Елена всегда отвечала безусловным отказом и предпочитала остаться в Трое, где ей позволяли надменно себя вести и где можно было наслаждаться заботой троянцев (ст. 1016–1021). Здесь мы узнаем еще один элемент, позволяющий охарактеризовать женскую anaideia и уже упомянутый в предыдущей главе.

Эта трагедия Еврипида показывает нам совершенно нового персонажа, лишенного каких бы то ни было героических черт. Описание ее характера сводится в основном к словам Гекубы. Защита Елены, хоть и достаточно осторожная, не дает нам альтернативного объяснения, как иногда предполагалось. Она только апеллирует к естественной «слабости» женщины и традиционной религиозности – оба этих элемента присутствуют в древней версии, на основе которой построена драма, но они больше не являются исчерпывающим объяснением. Неслучайно Менелай, выслушав обе стороны, безоговорочно присоединяется к аргументации Гекубы (ст. 1036–1041). Чтобы вновь завоевать супруга, еврипидовская Елена располагает не действенными доводами, а двусмысленными средствами соблазнения, впервые выведенными здесь на сцену. Что формирует из еврипидовского персонажа новую женщину, ту, которая, осознавая собственную красоту и очарование, действует осторожно, каждый раз пытаясь заполучить наибольшую выгоду. Когда она показывается Менелаю, чтобы вновь завоевать его благосклонность, она, не смущаясь, наряжается неподобающим образом и бесстыдно смотрит в лицо супруга (ст. 1022–1024). Если даже, как ее упрекает Гекуба, она склонна свободно следовать своему выбору в любви, Елена все равно никогда не проявляет глубокой вовлеченности. Поверхностный интерес

Схожую установку мы находим в «Оресте» – трагедии, поставленной в 408 году до н. э. Действие переносит нас в следующий момент истории. Елена уже примирилась с Менелаем и заняла свое место рядом с ним. По возвращении из Трои они прибыли в порт Навплия, а оттуда собираются отправиться в Аргос – город, где возвышается царский дворец Агамемнона. Елена, которая приплыла раньше, только что узнала о смерти сестры Клитемнестры, произошедшей несколько дней назад[215]. С самого начала драмы Елена чувствует гнев и ненависть горожан, поэтому Менелай, опасаясь, что на нее нападет отец какого-нибудь из павших в Трое воинов, решает, что ей нужно въехать в город ночью (ст. 56–60). Особенно важен в контексте характера персонажа диалог с Электрой, завершающий пролог. Елена хотела бы отправиться на могилу сестры, чтобы совершить ритуальные подношения, но боится встретить по дороге родственников павших. Электра не может помочь ей, потому что она тоже участвовала в убийстве Клитемнестры. В итоге к могиле пойдет Гермиона, ее дочь от Менелая, которой Елена передает прядь волос. Электра, присутствующая при этой сцене, отмечает, как аккуратно женщина отрезает прядь, ограничившись только кончиками, чтобы не обезобразить красоту лица:

О, сколько зла в тебе, природа смертных!

Иль столько ж благ ты избранным даришь?

Вы видели, красу оберегая,

Волос ее едва коснулся нож.

О, ты все та же, женщина!.. Но боги

Тебе отплатят, верю, за меня,

И за него (указывая на Ореста), и за Элладу[216][217].

К беспринципности, проявленной в «Троянках», добавляется естественное безразличие (хотя никогда открыто не показываемое) к тяжким событиям, в которые были вовлечены другие члены семьи. В показанной трудной ситуации ее мысли не отличаются от повседневных и вращаются вокруг ее персоны. За долгий период, проведенный в Трое, Елена приобрела такие восточные привычки, как использование зеркал и благовоний, в чем ей помогали фригийские рабыни, увезенные после разрушения города (ст. 1112 и далее); они также находятся во дворце в Аргосе с поручением обмахивать ее опахалом по восточному обычаю (ст. 1426–1430). Елена демонстрирует, что она предпочитает обычаи, отличные от ее родных (Греция слишком мала для ее требований)[218], а Менелай, который в «Оресте» изображен слабым, позволяющим событиям вести его, вместо того чтобы самому вмешиваться в них; он просто потакает во всем Елене. В этой, как и в других драмах Еврипида, он проявляет чрезмерную уступчивость женщине, чьей воле он склонен пассивно следовать.

Риск соблазнения не проявляется в «Оресте» так явно, как в «Троянках», но и не отсутствует: даже Электра, связанная с Орестом и Пиладом общностью намерений, боится, что те, очарованные ее красотой, могут вдруг отказаться от придуманного плана (ст. 1286 и далее). По общему согласию они приняли решение убить Елену, чтобы отомстить Менелаю, который не поддержал должным образом доводы Ореста перед собранием, но также и чтобы нанести удар той, кто, хотя и была главной виновницей нынешних бедствий, за них не поплатилась. Елена избежала убийства in extremis благодаря вмешательству Аполлона, который вырвал ее из рук Ореста, когда тот уже готовился для удара. Елена таинственно исчезла, так что даже очевидец – фригийский раб, который рассказывает о событиях во дворце, не может объяснить произошедшее (ст. 1494–1498). В финале драмы сам Аполлон, появляясь, как deus ex machina, объявляет, что Елена спасена им по приказу Зевса. Как дочери верховного божества Олимпа, ей действительно было уготовано бессмертие: следовательно, она будет обитать на небе, как ее братья Кастор и Полидевк, и станет проводником и спасительницей для мореплавателей[219]. Еврипид не мог позволить ей погибнуть от рук Ореста, поскольку это серьезно противоречило мифу. Значит, он вновь предложил традиционную версию, частично ее изменив. Однако речь шла о чисто формальном почтении: в самом деле, вмешательство божества кажется несоответствующим законам, которые управляли остальными действиями драмы. Впрочем, этот вывод не подразумевает критики традиционного мифа, а также не подчеркивает противоречивость персонажа Елены, как считалось ранее[220].

Рассматриваемая исключительно в рамках своей человечности, изолированная от событий, в которые она была включена в эпической традиции, фигура Елены не может не показаться слегка упрощенной. Она не была героиней таких историй, как у Медеи и Федры, которые позволяли глубоко исследовать драму. Тем не менее Еврипиду удалось представить на сцене совершенно нового персонажа. Если и был автор, у которого Елена совершала независимый выбор в любовной сфере, то это Еврипид, а не Сапфо. На этом основании Елена, конечно, не могла быть положительным персонажем, рядом с ней мы регулярно встречаем другие женские образы, которые противопоставляются ей по характеру и сделанному выбору: Андромаха и Гекуба в «Троянках», Электра в «Оресте». С учетом принципов театра Еврипида единственная возможная альтернатива созданию совершенно отличающегося персонажа требовала не новой постановки эпической версии, а принятия иной версии мифа. Как мы увидим далее, именно это и попытался сделать сам Еврипид в «Елене», где он следовал версии Стесихора. В этой трагедии мы встречаем влюбленную и верную женщину, тогда как в «Троянках» она равнодушная приспособленка. Однако оба изображения женского характера имеют общие черты: значительное сокращение божественного вмешательства, в первую очередь того, что несет в себе черты традиционной религиозности, соответствует усилению «человеческой», то есть

В тот же период, когда в Афинах были поставлены «Троянки», один из самых известных мыслителей того времени Горгий из Леонтин сочинил «Похвалу Елене»[221]. В этом произведении, которое сам автор определял как шутку или развлечение (paignion), были рассмотрены все возможные причины измены, и Горгий пришел к удивительно нетрадиционному выводу: Елену нужно считать невиновной. Доводы в защиту женщины представляют значительный интерес всего произведения. Елена могла быть вынуждена отправиться в Трою волею судьбы, приказом богов или самой Необходимостью (Ananke). Во всех этих случаях ее можно считать невиновной, потому что человеческая природа не может успешно сопротивляться силам, настолько ее превосходящим (гл. 6)[222]. Если же ее увезли силой, то все равно ее следует считать невиновной. В этом случае виноватым будет Парис – варвар, который применил насилие, а Елена заслуживала бы сочувствия, а не дурной славы (гл. 7). Однако даже если она поддалась речам Париса, позволив себе соблазниться его словами, она все равно непричастна. Действительно, слова – могучая сила (dynastes megas), способная оказать на человека любое влияние (гл. 8). Действуя как заклинание, они не оставляют реальную свободу выбора: кажущееся согласие в действительности получено силой. Остается рассмотреть последнюю возможность: Елена на самом деле могла влюбиться в Париса, однако и в этом случае она не будет виновной. Любовная страсть не подчиняется личной воле: она действует как внешняя сила и оказывает на душу немедленный эффект, которому невозможно противостоять. Горгий утверждает: «Все то, что мы видим, имеет природу не такую, какую мы можем желать, а какую судьба решила им дать. При помощи зрения и характер души принимает иной себе облик»[223] (гл. 15). Тогда незачем удивляться, что Елена чувствовала удовольствие при виде тела Париса: не в силах избежать действия этой внешней силы, она была вынуждена столкнуться с последствиями (гл. 19). В этом случае не так уж важно установить истинную природу eros: если это божество, мы возвращаемся к уже рассмотренному случаю (нельзя успешно противостоять силе, превосходящей человеческую); если же это болезнь человеческого происхождения и ошибка души, то нельзя упрекать в этом людей, поскольку для них это несчастье, а не вина.

Горгий здесь возвращается к проблеме, обсуждаемой в «Троянках» Еврипида. Но если в последнем суждения различаются в зависимости от того, признают или нет активную роль Афродиты в деле соблазнения, то, с точки зрения Горгия, подобное противопоставление теряет всякий смысл: решающим элементом становится присутствие eros и тот эффект, который он оказывает на душу, а не признание его действенной природы. Процесс влюбленности рассматривается исключительно в его естественных причинах и последствиях. Отталкиваясь от признанной в греческом мире модели, которая отводила зрению решающую роль в зарождении любовного желания, Горгий приходит к парадоксальному выводу: eros действует как естественный процесс, который нельзя остановить[224]. Подобные утверждения еще больше оправдывают Елену, чем вмешательство Афродиты, и предполагают принятие эпической версии. Выбор Елены становился почти непроизвольной реакцией, обусловленной простым присутствием eros, которому бесполезно сопротивляться.

«Похвала Елене» показывает нам, как одна и та же история, оставаясь в основном неизменной, может опираться на совершенно различные установки. Невиновность или виновность Елены можно показать, не только принимая или отрицая традиционный рассказ и роль, которую в нем предписывалась божеству, но также применяя рациональный критерий, вдохновленный более современными техниками софистики и риторики. Наряду с этими новыми формами аргументации следует вспомнить еще один тип сравнения, который утвердился в Афинах V века, используемый в судах. Систематический анализ проблем, детальное рассмотрение элементов, на которых строилась аргументация, принятие рациональных критериев, как при обвинении, так и при защите, составляли те элементы, которые мы обнаруживали в судебном ораторстве, как во время состязания в «Троянках» и «Похвале Елене». Этого довольно свободного подхода в своем произведении на ту же тему будет придерживаться и ученик Горгия Исократ.

То, что у учителя было беспристрастной защитой персонажа, в произведении ученика, автора «Похвалы Елене», стало настоящим славословием, похвалой в прямом смысле слова. Действительно, Исократ критикует Горгия, отталкиваясь как раз от значения этого слова: «Ведь он утверждает, что составил похвальную речь Елене, а получилось так, что он произнес речь в защиту ее поведения»[225][226]. Елена же заслуживает не просто защиты, а настоящей хвалы.

В подтверждение этого тезиса недостаточно пересмотреть сведения, которые до тех пор составляли материал для обсуждения; необходимо выделить и подчеркнуть различные традиции, позволяющие приписать героине неожиданные качества. С этой целью Исократ берет за исходную точку один из самых очевидных фактов истории: Елену можно хвалить, прежде всего, за ее красоту (гл. 18). Во всех предыдущих трактовках она считалась причиной бедствий и горестей. Сам Горгий избегал обсуждать этот вопрос: эффекту, которому красота Елены оказывала на других, он противопоставлял влияние других на саму Елену. Таким образом, Исократ обратился, казалось бы, к неподходящей теме для восхваления героини, однако он развил ее в оригинальной манере, воспроизводя различные моменты истории и освещая те преимущества, которые люди, очарованные красотой Елены, получали благодаря ее присутствию. Первым был Тесей, который похитил Елену, когда она еще была ребенком (гл. 18). Афинский царь, который правил самым великим городом своего времени, решил, что не годится ему пользоваться столькими благами и в то же время отказываться от близости Елены. И поскольку из-за возраста он не мог просить ее руки, то, не колеблясь, похитил ее, вступив в конфликт с такими могущественными героями, как Тиндарей и Диоскуры, которые в то время правили в Спарте. Следовательно, из похищения следуют те блага, которыми воспользовались афиняне. Красота здесь представляет объективное «благо», почти ресурс, из которого царь, а с ним и общество могли почерпнуть выгоду для себя и собственных потомков.

Схожими намерениями руководствовались и претенденты на руку Елены. Несмотря на то что это были самые могущественные мужчины своего времени, которые могли заполучить женщин самого высокого ранга в их полисах, они без колебаний связали себя взаимными обязательствами. Даже цели Париса, по сути, не особо отличались. Впервые поведение молодого троянца открыто не осуждается. Как и женихи, он собирался получить лучшую из женщин и обеспечить себе блага от ее красоты. Однако для того, чтобы оправдать персонажа, следовало также предложить другое толкование эпизода, послужившего источником Троянской войны, – суда трех богинь (гл. 42). Исократ отмечал, что божества, обратившиеся к Парису за суждением об их красоте, по сути, пытались добиться положительного решения обещанием

Если для Тесея красота Елены была наградой за его дела на благо всего общества, а для женихов представляла качество, которое каждый мужчина хотел бы найти в собственной супруге, то в случае Париса она неотделима от проявления самой добродетели и ее результатов. Рассматриваемая с этой точки зрения, фигура Елены теряет свои отрицательные черты, которые, согласно единой традиции от Гомера до Еврипида, обычно ассоциируются с войной и гибелью сторон в борьбе; наоборот, она становилась стимулом проявить самые высшие ценности человеческой природы (гл. 49 и далее). Обладание ею было ценным как для греков, так и для троянцев и стоило горестей длительной и кровавой войны.

Заключительная часть произведения полностью посвящена разъяснению значения красоты – «самого почитаемого, ценного и божественного из благ для людей» (гл. 54). Мы не знаем, насколько Исократ действительно был в этом убежден. Сам автор в заключение допускает, что аргументацию можно провести в других формах: «Итак, если кто-нибудь захочет развить эту тему более пространно, он не будет испытывать недостатка в материале; у него будет возможность восхвалять Елену, не повторяя того, о чем здесь было уже сказано, и он найдет немало новых слов для своей речи» (гл. 69). Это утверждение напоминает фразу Горгия, который заявлял, что придумал свою речь не только для похвалы Елене, но и для собственного развлечения (paignion). Мифическая история становится теперь поводом для свободных сочинений, способных перенимать самое разное содержание и значения. Она давала не более чем общую схему повествования, в которую автор мог свободно вмешиваться, внося новые темы и различные установки. Повествование больше не представляло собой площадку, на которой античные ценности, связанные с мифическими фигурами и отраженные в эпической поэзии, сталкиваются с новыми требованиями рациональности и морали современного общества (что еще происходит в трагедии Еврипида); скорее, оно давало возможность отсеять некоторые предвзятые утверждения, отражающие личные воззрения автора: действенность и убеждающая сила слов и взгляда в похвале Горгия, восхваление красоты и благ для человека, от нее происходящих – у Исократа. История Елены, все в меньшей степени обусловленная религиозными и моральными порядками, стремилась к независимости, чтобы стать практически открытым произведением, потенциально способным развивать темы и значения, в том числе довольно далекие от тех, что были в наиболее древних версиях.

VI. Образ

Наряду с версией Гомера, где Елена показана как образец неверной жены, в античном мире существовала вторая трактовка, в которой события хотя и отталкивались от тех же сюжетных установок, но развивались совершенно по-другому. Речь идет о втором значимом варианте мифа, хорошо известном в античном мире, который в основном использовали авторы архаического и классического периода. Согласно этой версии, Елена никогда не покидала дом Менелая, чтобы следовать за Парисом в Трою. Туда отправился только ее мнимый образ (eidolon), и только из-за него греки и троянцы сражались вплоть до разрушения города. В течение всего этого времени настоящая Елена оставалась вдали от театра военных действий в египетской земле в качестве почетной гостьи местного царя, который держал ее при себе: лишь спустя много лет она была возвращена своему законному супругу Менелаю, вернувшемуся с Троянской войны. Самое известное литературное произведение, в котором рассказывается эта история, – это «Елена» Еврипида, но трагедия ограничилась воспроизведением более древней версии, встречающейся в поэзии Стесихора, хотя и неизвестно, насколько она отходит от первоначальной модели. Наряду с этими двумя повествованиями следует вспомнить подробное изложение Троянской войны во второй книге «Истории» Геродота.

Прежде чем проанализировать этот рассказ, будет уместно высказать некоторые соображения об истории этого варианта. Действительно, в различных рассуждениях предполагают, что Стесихор не был его автором. Прежде всего, кажется невероятным, что архаический поэт по собственной инициативе представил версию мифа, сильно отличающуюся от традиционной. Несмотря на то что мифический рассказ в Греции отличается гибкостью, которая делает его пригодным для адаптации к самым разным повествовательным требованиям, однако очень редко эти новшества противоречат ключевым моментам уже известной истории эпической традиции. Даже если мы не обладаем другими свидетельствами, мы должны принять во внимание гипотезу, что Стесихор, скорее всего, взял уже существующую трактовку. К счастью, по этому вопросу мы не ограничиваемся только догадками. Так, мы располагаем сведениями, переданными неизвестным византийским грамматистом, согласно которым первым, кто ввел в рассказ образ (eidolon) Елены, был Гесиод[228]. Эта информация сама по себе не кажется странной или маловероятной. В этом случае наша проблема состоит, скорее, в том, как сопоставить этот факт с версией, представленной в «Каталоге женщин» – произведении, приписываемом Гесиоду и дошедшем до нас в виде фрагментов, в которых рассказывались истории героинь – возлюбленных богов. Действительно, здесь утверждалось, что все три дочери Тиндарея – Тимандра, Клитемнестра и Елена – изменяли собственным супругам[229]. Получается, это свидетельствует о том, что произведение следует гомеровской трактовке. Однако возможны и другие варианты. Например, считается, что в «Каталоге» записаны разные версии мифов[230]; но также можно решить, что замена настоящей Елены на ее образ не означает невиновность. Даже если она не отправилась именно в Трою, Елену можно все равно упрекнуть в том, что она последовала за Парисом в Египет. Эта вторая гипотеза не противоречит следующим событиям и в целом представляется наиболее вероятной.

Стесихор рассказывал о Троянской войне в различных произведениях, но из них сохранились только небольшие отрывки. В последние годы к свидетельствам этой отдельной традиции присоединились отдельные короткие папирусные тексты, которые позволяют в некоторой степени дополнить немногочисленные сведения о поэте, что хорошо демонстрирует случай мифа о Елене. В прежнем произведении под названием «Елена» поэт рассказывал о событиях в соответствии с наиболее известной версией. Там фигурируют похищение Тесеем, клятва претендентов на ее руку, свадьба с Менелаем и, возможно, также встреча с Парисом и бегство в Трою[231]. За этим повествованием последовали два произведения, оба известные как «палинодия», в которых события разворачиваются иначе. В обоих текстах развивается вариант, по которому в Трою отправился только образ героини: настоящая Елена оставалась в Египте в течение всей войны. Здесь Менелай в итоге нашел супругу, и они вместе вернулись в Спарту. Согласно устойчивой биографической традиции, пользовавшейся

Долгое время считалось, что Стесихор создал не два, а одно произведение в качестве отречения от мифа, который выставлял Елену изменницей. Однако находка папируса позволила восстановить всю историю иначе. Сегодня мы можем утверждать, что, вполне вероятно, после сочинения «Елены» Стесихор посвятил два других произведения той же теме и что каждый раз рассказ развивался по-разному. В тексте папируса, написанного античным комментатором, сохранились пояснения перипатетического грамматиста Хамелеонта Гераклейского, жившего в IV–III веках до н. э., автора различных произведений о жизни поэтов (одно из них посвящено Стесихору)[233]. Здесь мы приводим перевод начала, которое напрямую связано с нашей темой:

Он критикует [то есть Стесихор] Гомера, потому что у того Елена отправляется в Трою, а не ее образ, в другой [ «палинодии»] критикует Гесиода; итак, существуют две палинодии, различные между собой, и одна из них начинается так: «Вот снова богиня танца и песни», а другая «Дева о золотых крылах», как пишет Хамелеонт. Сам Стесихор утверждает, что Трои достиг образ (eidolon), в то время как Елена оставалась у Протея[234].

Итак, в качестве опровержения более раннего сочинения Стесихор написал две палинодии: в первой он критиковал версию Гомера, во второй – Гесиода. Цитата начальных строк двух сочинений служит точной отсылкой[235], не оставляющей сомнений, что Хамелеонт читал два разных произведения на одну и ту же тему. Кроме того, текст подтверждает, что персонаж Протея фигурировал уже в произведении Стесихора: именно у этого египетского царя Елена провела долгий период, который начался с Троянской войны, а завершился прибытием Менелая в Египет.

Если в двух палинодиях Стесихор критиковал соответственно Гомера и Гесиода, весьма правдоподобно, что в этих произведениях он следовал разным версиям. Если отличия от гомеровской версии очевидны (Стесихор утверждал, что только eidolon Елены последовал за Парисом в Трою), то о Гесиодовой этого нельзя сказать. Эту проблему можно решить, переосмысливая те немногие дошедшие до нас отрывки в свете биографической традиции, которая, хотя и недостоверна в историческом аспекте, основывается на элементах, присутствующих в творчестве поэта. Итак, Елена обвинила его в том, что он рассказал о ней ложную историю, отвергла обвинения в измене, вытекающие из рассказа о ее бегстве из Спарты вместе с Парисом, и потребовала от поэта опровержения. Чтобы удовлетворить ее требования, необходимо было развеять все сомнения относительно обстоятельств происходящего. Вероятно, первой палинодии Стесихора оказалось для этого недостаточно. Если Елена и не приезжала в Трою, тем не менее она добровольно покинула дом супруга и последовала за Парисом в Египет. По некоторым свидетельствам, которые, вероятно, отражают эту версию мифа, мы узнаем, что именно в таких обстоятельствах, когда пара остановилась в Египте, местный царь Протей увел Елену у Париса, отдав ему взамен eidolon, с которым он и направился в Трою[236]. Этот вариант, как и гомеровский, вовсе не создавал образ верной женщины: Елену просто украли у Париса, как и он сам похитил ее у законного мужа. Подобное опровержение, которое ограничилось отрицанием пребывания Елены в Трое, не могло удовлетворить требования женщины. Только та версия, в которой она будет полностью невиновной, могла бы унять ее гнев и вернуть зрение поэту. Следовательно, необходимо было вернуться к самому началу, оправдать Елену, избавив от любых обвинений, утверждая, что она не следовала за Парисом ни в Трою, ни в Египет, и тем самым вернуть «добрую славу», которой она жаждала.

Если эта реконструкция верна, то именно во второй палинодии Стесихор впервые предложил эту версию мифа. Подобное решение подтверждается в отрывке «Федра» у Платона, который, вероятно, воспроизводит начало сочинения:

Не верно было слово это,

На корабли ты не всходила,

В Пергам троянский не плыла[237][238].

Постоянное отрицание подтверждало отказ от истории, которой в прошлом придерживался сам поэт. Особенно вторая строчка («На корабли ты не всходила») исключает какое бы то ни было участие Елены в заморском путешествии. Этим утверждением поэт пытается отмежеваться не только от гомеровской версии, но также и от Гесиодовой, которую можно было спутать с вариантом Стесихора, так как в ней тоже допускалось присутствие eidolon. Важный отрывок у Диона Хрисостома указывает на четкие отличия двух трактовок: «Вдобавок, если Стесихор во второй своей песне [то есть палинодии] говорит, что Елена вообще никуда не уплывала, то еще кое-кто утверждает, будто, похищенная Александром, она прибыла сюда, к нам в Египет»[239][240]. Речь идет о двух похожих версиях. Обе предполагают замену Елены на eidolon, но различаются по важному вопросу: одна допускала, что Елена доплыла с Парисом до Египта, другая исключала любое совместное путешествие пары. Можно добавить, что тот же отрывок из «Федры», утверждая, что Стесихор вновь прозрел, «сочинив всю так называемую “Покаянную песнь”», предположил, что существует произведение, в котором опровержение было неполным.

Простое переложение Гесиодовой трактовки вряд ли бы принесло поэту такую славу, какую он получил после второго варианта. Именно эта версия, перевернувшая образ Елены по ключевому вопросу – абсолютной верности Менелаю, стала совершенно новаторской: героиня никогда не была изменницей, известной по поэмам Гомера, а истории, которые рассказывают о ее побеге с Парисом в Трою или в Египет, ложные и клеветнические. Здесь мы впервые встречаем совершенно нового персонажа, способного обеспечить поэту непреходящую славу. Эта интерпретация, затмевая прежнюю, заложила основы для утверждения биографической традиции, уже сформировавшейся в «Федре» Платона.

С момента, когда Елена покидает Грецию и перемещается в Египет, в историю вмешивается третий персонаж – Протей, царь Египта, который отнимает Елену

Наличествующая в произведении Гекатея, а затем воспроизведенная у Гелланика в Troikà (или Nostoi), история Елены не миновала и труда Геродота, который посвятил Египту целую книгу. Этот рассказ отличается как размером, отведенным на данный эпизод (целых девять глав египетского logos)[245], так и принятой точкой зрения: от лица жрецов святилища Гефеста (или египетского Птаха) в Мемфисе. Повествование отталкивается от упоминания храма Протея, который находился в этом городе. Внутри него располагалось святилище «чужеземной» Афродиты, в которой Геродот узнает греческую Елену, но которую, вероятно, следует отождествить с Астартой – божеством, почитаемым финикийцами, жившими в окрестностях святилища (гл. 112, 2)[246].

Согласно рассказам египетских жрецов, Париса и Елену во время путешествия в Трою ветром пригнало к египетским берегам, в частности к Канопскому устью Нила. На берегу, к которому они причалили, располагался храм Геракла, где каждый получал право на убежище: воспользовавшись этим, слуги, сопровождавшие Париса, укрылись там как просители защиты (supplici) и обвинили своего хозяина перед жрецами и местным правителем по имени Тонис (113). Претензия к Парису заключалась в том, что он, похитив Елену, совершил несправедливость по отношению к Менелаю. Чтобы казаться более убедительными, слуги рассказали подробно всю историю (113, 3). Тонис не стал принимать решение, а отправил посланника в Мемфис, чтобы сообщить о произошедшем царю Протею. Тот приказал прислать к нему Париса, чтобы он мог высказаться в свою защиту (114). Во время расспросов царя Парис попытался оправдаться, но был окончательно изобличен слугами. Выслушав стороны, Протей выразил свое мнение: Парис нарушил права хозяина, украл из его дома женщину, ему не принадлежавшую, подтолкнул ее к бесчестному поступку и похитил его богатства. За такие тяжкие преступления самым справедливым наказанием была бы смерть, но Протей полагал, что убийство гостя – особенно тяжкий проступок. Однако он не позволил Парису насладиться результатами своих преступлений: женщина останется в Египте и будет передана законному супругу, когда тот появится, чтобы забрать ее. Более того, Парису было приказано покинуть египетскую землю вместе с товарищами в течение трех дней (115).

Здесь образ Протея сильно отличается от того, к которому привык греческий мир. Двуличный и жестокий персонаж заменяется правителем, который своим поведением внушает самые высокие моральные стандарты. Протей намеревается восстановить справедливость, которую Парис нарушил несколько раз: его самый главный проступок – не похищение Елены и сокровищ, а то, что он склонил женщину последовать за ним и покинуть дом и супруга (115, 4). Постоянные заявления о соблюдении справедливости в этом контексте кажутся даже чрезмерными. Возникает подозрение, что такое нарочитое стремление к справедливости, помимо желания спасти доброе имя Протея, продиктовано также необходимостью позволить Парису покинуть в целости и сохранности египетскую территорию: конечно, без Елены, но способным достичь Трои и принять участие в дальнейших событиях. Так предусматривала традиционная версия, которую жрецы намеревались исправить в одном важном аспекте, но не изменить до неузнаваемости. Однако пересмотренное повествование включало в себя другое примечательное противоречие. Если Парис покинул Египет исключительно по благосклонности царя, не предъявляя никаких прав на Елену, тогда и присутствие eidolon становится излишним. По версии Геродота, у Протея не было никакой необходимости обманывать Париса и подменять Елену на ее образ. Этот пункт противоречит важному элементу греческой версии, но жрецы в подтверждение достоверности своего рассказа приводили особенно авторитетное свидетельство – самого Менелая, который после окончания войны отправился в Египет, чтобы забрать свою жену, так как не нашел ее в Трое. Согласно этому «свидетельству очевидца», которое естественно продолжает версию жрецов, после того как греческие войска достигли Трои и разбили лагерь около города, к троянцам было отправлено посольство с требованием возвратить Елену и богатства. В нем принял участие сам Менелай, поскольку у него были на то личные причины. Естественно, троянцы не могли вернуть женщину, которой у них не было, и ответили, что Елена со всеми богатствами находится в Египте у царя Протея. Но, несмотря на то что они говорили правду и подкрепляли свои слова клятвами, им не поверили: греки почувствовали себя осмеянными и продолжили осаду, пока не взяли город. Только тогда, не найдя Елены, они поняли, что троянцы не лгали, и отправили Менелая в Египет к Протею[247].

В целом же версия мемфисских жрецов обусловлена единственным требованием: спасти доброе имя Протея и доказать справедливость его поведения вопреки клеветническим рассказам греков. В то время как для них Протей был лживым и жестоким, египетские жрецы, ссылаясь на эту же версию мифа, приписывали те же качества грекам и троянцам. Тот же Менелай, воспользовавшийся помощью египтян, верных хранителей Елены в течение долгих лет войны, не выразил никакой признательности своим благодетелям. Когда пришло время покинуть Египет, стояла неблагоприятная погода, и он не колеблясь принес в жертву двух местных детей, чтобы снискать благосклонность ветров. Так он отплыл на своих кораблях в Ливию, ненавидимый и тщетно преследуемый египтянами (119, 2 и далее). Это окончание истории, поспешное бегство из ставшей враждебной страны, напоминает финал «Елены» Еврипида, хотя общий контекст и мотивация в обоих случаях совершенно отличаются. Версия Геродота безусловно направлена на создание

Невозможно прочитать этот рассказа Геродота, не поразившись интересу автора к возникшей в чужой стране версии мифа. Как нельзя и не удивиться финалу этой истории: рассказ, по-видимому своеобразный и незнакомый грекам, кажется более достоверным, чем гомеровская версия. Принятие Геродотом этого варианта объясняется тем, что он в целом более последователен, а значит, правдоподобен в общей мотивации и поведении героев (120). Если бы Елена находилась в Трое, ее бы, конечно, вернули грекам, невзирая на согласие или возражения Париса. Геродот задается здесь вопросом, который кажется закономерным и современным читателям Гомера. Почему же Приам, Гектор и троянцы не вернули Елену даже под угрозой войны, которая подвергала опасности их жизни и их детей? Если поначалу они недооценили последствия войны, то могли бы поступить более разумно после того, как конфликт привел к стольким смертям, в том числе членов царской семьи. Невозможно понять подобный выбор, даже если бы Елена стала женой самого Приама. Геродот заключает, что этого не случилось, потому что троянцы просто не могли удовлетворить требования греков (120, 5). И именно по этой причине египетская трактовка, появившаяся, как уже говорилось, по иным соображениям, оказалась предпочтительнее, чем авторитетное повествование Гомера.

Остается рассмотреть последний момент. Если рассказ Геродота представляет собой рационализированную форму версии, предусматривающей замену настоящей Елены на ее образ, и если этот элемент появляется также в произведении Стесихора, то почему этот поэт никогда не упоминается? Вопрос кажется еще более справедливым, если считать историю Геродота результатом интерпретации версии Стесихора[248]. После изложения соображений на предыдущих страницах подобное отсутствие не кажется совсем уж неожиданным. Известность этой версии связана с тем, что Елена изображена абсолютно невиновной (вторая палинодия), тогда как Геродот, придерживающийся версии египетских жрецов, утверждал, что она покинула дом Менелая и последовала за Парисом в Египет. Следовательно, между двумя версиями не прослеживается прямой связи. Исходя из истории подмены Елены на ее образ, можно было действительно построить различные повествования с по-разному характеризуемыми персонажами. Сам концепт eidolon, который хоть и был основополагающим элементом, мог быть исключен, если считался несовместимым с изменяющимися требованиями рассказа: например, с качествами справедливости и беспристрастности, приписываемыми Протею в египетском варианте. Одновременное присутствие в одной и той же истории «справедливого царя» и видения – двойника женщины создало необходимый баланс при разработке сюжета для «Елены» Еврипида.

Версия, предложенная Стесихором во второй палинодии, пользовалась особой славой во времена Античности: для доказательства достаточно посмотреть на многочисленные отсылки у различных авторов в течение всего периода. Ее также воспроизвел Еврипид в «Елене», впервые поставленной в Афинах в 412 году до н. э. На основе этой трактовки Еврипид создал довольно разнообразный, богатый на события и неожиданные повороты сюжет, который весьма впечатлил публику того времени, что демонстрирует пародия, написанная Аристофаном в «Женщинах на празднике Фесмофорий»[249]. Трагедия разделена на две части: первая заканчивалась узнаванием супругов после долгой разлуки, вторая начиналась подготовкой к бегству и заканчивалась отъездом из Египта и счастливым прибытием на родину. Два раздела не просто располагаются рядом, не просто построены на тождестве персонажей и развития действия, они составляют единое целое на тематическом и структурном уровнях, что способствовало общему успеху драмы.

Присутствие стесихоровской модели заметно в различных моментах действия: например, в отрицательных выражениях, которые Елена несколько раз использует, когда чувствует необходимость отвести от себя позорные обвинения[250]. Они вовсе не избыточны: в начале драмы Елена становится персонажем, который хотя и ни в чем не повинен, но не может это доказать. Много лет она гостит в Египте в доме Протея, но старый правитель уже умер, а его царство унаследовал сын Феоклимен, молодой человек с несдержанным характером, который жаждет жениться на прекрасной чужеземке. Елена же до сих пор оставалась верной Менелаю, несмотря на то что про нее распространялись незаслуженные слухи, будто она бежала в Трою с Парисом. Но в действительности события происходили по-другому. В споре о красоте между трех богинь Парис, присудив победу Афродите, вызвал гнев Геры, и та, не вынеся поражения, попыталась свести на нет обещанную ему награду. Гера подсунула Парису не настоящую Елену, а своего рода оживший образ, сделанный из того же небесного материала (ст. 34). Он во всем был подобен Елене, но тем не менее оставался «пустым обольщением» (ст. 36). Обман удался: Парис увез к себе в Трою eidolon женщины, приняв его за настоящую Елену, а та, в свою очередь, окутанная облаком, была перенесена Гермесом в дом Протея, где и находилась до сего времени (ст. 44–46). Здесь Елена ожидала супруга в течение долгих 17 лет: столько получится, если к десяти годам Троянской войны прибавить семь лет, проведенные Менелаем во время странствий по Эгейскому морю[251]. Однако пока был жив Протей (старый царь здесь изображался как пример мудрости), неловкость положения Елены компенсировалась относительным спокойствием, но после его смерти женщина столкнулась с настойчивыми требованиями его сына, молодого Феоклимена, который любой ценой хотел на ней жениться (ст. 60–63)[252].

Изначальная ситуация теперь кажется безнадежной и оставляет главной героине мало пространства для проявления инициативы. В этот момент прибытие греков, а особенно вмешательство Менелая придают действию новое развитие. Во втором прологе, который следует за уходом Елены и хора со сцены, он рассказывает о злоключениях после Троянской войны (ст. 386 и далее). После долгих скитаний, когда он думал, что уже близок к возвращению на родину, Менелай попал в кораблекрушение и был вынужден просить приюта в незнакомой стране: он потерял корабль и едва спасся с некоторыми товарищами и Еленой, которую он благоразумно спрятал в гроте, доверив ее охрану нескольким уцелевшим друзьям (ст. 424–427). Естественно, Менелай привез с собой не настоящую Елену, а только ее образ, eidolon, который последовал за Парисом в Трою, вернувшийся к нему после завоевания города. Но всего этого ни Менелай, ни его товарищи знать не могли. Это придает драме первый элемент двойственности. Действительно, часть персонажей (египтяне) знает, что настоящая Елена находится у них, греки же, приплывшие в Египет, признают Еленой то, что в действительности всего лишь eidolon. Елена, в свою очередь, признает в Менелае долгожданного супруга, но не может убедить вновь прибывших Тевкра и самого Менелая, что она и есть настоящая Елена. Затем Феоклимен, на попечении которого оставлена Елена, знает, которая подлинная, но не знает о прибытии Менелая. Единственный персонаж, который понимает настоящую ситуацию во всех

После прибытия Менелая в Египет eidolon исчерпал данное богами предназначение. Он мог исчезнуть, растворившись в воздухе, но сперва объявил, что злосчастная дочь Тиндарея, хотя и не совершила никакого проступка, пострадала от дурной славы (ст. 605–615). Когда посланец сообщил эту новость Менелаю, исчезли все сомнения в личности настоящей Елены. Воссоединившаяся пара смогла выразить свою радость песней на два голоса, довольно редкой для греческой трагедии, отмеченной сильным pathos (ст. 625–697). Узнаванием Елены и Менелая первая часть драмы может считаться завершенной, но пару ждут новые трудности. Так, Феоклимен, конечно, не обрадовался прибытию Менелая и не отказался от своих планов жениться на Елене. Значит, пара вновь оказалась в затруднении, на этот раз продиктованном необходимостью покинуть потенциально враждебную страну, при этом не имея собственных средств. В подобных обстоятельствах бесполезно пытаться действовать силой, как поначалу предлагает Менелай (ст. 810). Единственная возможность спасения заключается в подготовке плана, чтобы обойти волю царя (ст. 813). Об этом позаботится сама Елена, которая таким образом покинет Египет вместе со своим вновь обретенным мужем.

«Елена» Еврипида представляет собой не просто расширенную романическими приемами стесихоровскую версию мифа. Последняя послужила лишь точкой отсчета повествования на новую тему, которая соответствовала тенденциям более поздней трагедии Еврипида. В драме наряду со стесихоровской интерпретацией присутствует и гомеровская, исполняющая здесь не только очевидную функцию исходной точки, в некотором роде обязательной для любого, кто затрагивает тему Троянской войны. Она – составная часть действия, помогающая определить не только начальную двусмысленность, но и финальную развязку. Тевкр и Менелай после высадки в Египте убеждены, что привезли с собой Елену, которую вернули после десяти лет войны, стоившей столько горестей, и, естественно, упорно отстаивают это убеждение, несмотря на аргументы, с помощью которых настоящая Елена пытается их переубедить. Своими суждениями, как и характерами, они предстают как персонажи гомеровского образца, на которых сильно повлиял тяжкий опыт недавнего прошлого и прочно усвоенные героические ценности, от которых зависели достигнутые успехи. Мир, в котором Елена жила долгие годы и в котором, кажется, хотя бы частично освоилась (Египет), что соотносится со стесихоровской версией мифа, предстает совершенно другим. Наряду со справедливым Протеем, верным исполнителем божественного порядка, который повторяет персонажа Геродота, мы встречаем жестокого Феоклимена, презирающего права гостей и навязчиво претендующего на женщину. Традиционная двойственность, которая в предыдущих версиях характерна для Протея, здесь рапределена между двумя персонажами, отцом и сыном, которые обладают противоположными чертами. Рядом с Феоклименом сестра Феоноя кажется настоящей наследницей добродетелей отца[253]. Эти черты особо выражены в ее образе: она сочетает в себе глубокие знания, которые возвышают ее над человеческим существованием, усердное следование добродетелям и справедливость. Когда Елена обращается к ней, чтобы осуществить свой план отъезда (ст. 921–923), Феоноя сразу же помогает ей (ст. 998 и далее). Эти два мира, столкнувшиеся на египетской земле в драме Еврипида, остаются глубоко чуждыми друг другу. Функцию посредника в состоянии осуществить только Елена, будучи в центре действия, но героиня не может исполнить эту роль, поскольку полное разъяснение поставило бы под угрозу возможность спасения, основанное на тех же самых элементах двойственности и обмана, которые в той или иной форме пронизывают всю драму.

Елена здесь представлена не только как предмет спора, как это произошло в гомеровской версии. Только она знает с самого начала истинное положение дел и может установить связи и взаимоотношения, как с египетской, так и с греческой стороной. И все же эта героиня, способная ясно оценить настоящую ситуацию и движимая искренней солидарностью с мужем, в начале драмы отмечена сильной двойственностью, которая препятствует любой ее инициативе. На этом этапе действия имя Елены соотносится как с настоящей женщиной, так и с ее образом, а eidolon исполняет здесь классические функции «двойника»: вторая личность, полностью подобная первой, которая, накладываясь на исходную и заменяя ее собой, порождает замешательство и волнения. Подобное состояние легко проследить в начале драмы в двух встречах с Тевкром, высадившимся в Египте во время путешествия на Кипр (ст. 68 и далее), а затем с Менелаем (ст. 541 и далее). В обоих случаях собеседники отрицали идентичность Елены. Они признавали ее сходство с той, что увезли из Трои, и удивлялись этому, но только в той другой они признавали настоящую Елену.

Первоначальное замешательство произошло из-за того, что в обоих случаях персонажи не могут полностью доверять своему зрительному восприятию. Тевкр поражен сильнейшим сходством женщины с Еленой, которую он встречал в Трое (ст. 74 и далее), но отказывается думать о чем-либо, кроме случайного стечения обстоятельств: он хорошо помнит ту женщину, которую Менелай вынес из Трои и протащил за волосы к кораблям (ст. 116). Слова Елены не заставили Тевкра отказаться от своих убеждений. Поначалу она подозревала, что он пересказывает историю, которую узнал от других (ст. 117); после отрицательного ответа Тевкра, утверждавшего, что он сам при этом присутствовал, она выразила сомнение, не стал ли он жертвой видения, ниспосланного богами (ст. 119), а после нового отрицания поставила под вопрос его способность рассуждать здраво[254]. Но настаивать бесполезно: Тевкр решительно утверждает, что видел все собственными глазами и что эти воспоминания реальны (ст. 122). Следовательно, нет противоречия между чувственным опытом и выведенным из него суждением. Это заявление трудно оспорить: невозможно различить абсолютно одинаковые образы, опираясь на чувства или собственный разум, а у Тевкра нет каких-либо объективных сведений, которые позволили бы ему определиться между прошлым и настоящим опытом. Если выбирать по чисто рациональным критериям, то следовало бы отказаться от высказывания мнения, но Тевкр не ищет философских проблем. В непонятной ситуации он ищет убежища в прошлом опыте: лучше не сомневаться в действительности стольких событий такого длительного периода, чем полагаться на мимолетное видение и случайную встречу.

Суждение Менелая по этому вопросу не слишком отличается. После первого изумления при виде Елены (ст. 559: «Такого я еще не видел сходства»[255]), он не может поверить, что это его настоящая супруга. Он боится, что стал жертвой пугающих ночных видений, посылаемых Гекатой (ст. 569). Действительно, если та, кто находится перед ним, настоящая Елена, как она утверждает, тогда он становится мужем двух жен (ст. 571): одной, стоящей перед ним, и

Здесь мы можем наблюдать то же сопоставление, что и в случае с Тевкром, и в этой ситуации приходим к тому же выводу: в таких условиях бесполезен контроль разума над зрительным восприятием, и постоянные призывы Елены к Менелаю поверить своим глазам ни к чему не ведут (ст. 576, 580); ведь именно то, что предстает его взору, порождает противоречивия. Можно понять горечь Елены, которая осознает, что любые попытки достичь взаимопонимания тщетны (ст. 594–596).

Ее объяснения представляют особый интерес и по другой причине: они показывают, что созданный богами eidolon – это не только образ, способный произвести зрительное впечатление. В прологе Елена определяет его как «ожившее изображение» (ст. 34: eidolon empnoun). Следует ли понимать это так, что найденная в Трое была реальным человеком, во всем подобным настоящей Елене? Прежде чем ответить на этот вопрос, стоит представить некоторые соображения о значении термина eidolon, чья природа не всегда оказывается «эфирной» и материально невесомой.

В поэмах Гомера eidola – это души умерших и сны, посылаемые божествами. В этих случаях «образы» наделены ускользающей материальностью, делающей их неуловимыми. Хорошо известны случаи, когда Ахилл тщетно пытался обнять образ друга Патрокла, который явился к нему во сне, или когда Одиссей не смог заключить в объятия свою мать Антиклею[256]. Мнимый образ, созданный Аполлоном в ходе битвы, чтобы обмануть ахейцев и спасти Энея, также назывался eidolon[257]. Подобные eidolon представляют собой невесомые изображения, которые, однако, кроме внешнего вида, перенимают различные черты реального человека (движения, ловкость, голос, самые сокровенные мысли). Термин можно было также использовать, чтобы описать материальный объект: например, статую, посвященную божеству, образ, вырезанный из дерева, изображение павшего[258], рисунок на дощечке (как в сатировской драме Эсхила) или стелу с обликом умершего[259]. В этом смысле eidola – это и образы, замещающие объект, что несколько раз встречается в греческих мифах: например, статуя Протесилая, которую Лаодамия создала просле смерти супруга, или статуя Алкестиды, которую Адмет намеревался положить в свою кровать, когда жена его покинула[260]. Этот термин используется в другом значении в «Каталоге» Гесиода, где он означает искусственное образование, полностью наделенное чертами реального человека. В этом отрывке рассказывается история Ифигении, предназначенной для жертвоприношения, чтобы греческий флот мог отплыть[261]. Когда жертвоприношение уже совершалось, Артемида похитила девушку, подменив ее на eidolon (ст. 217). Ахейцы посчитали, что принесли в жертву дочь Агамемнона, но на самом деле это был двойник. В этом случае, чтобы обман удался, было недостаточно внешнего сходства eidolon с девушкой, он должен был обладать всеми качествами настоящего человека: это должна была быть другая Ифигения, как и в трагедии Еврипида eidolon, созданный Герой, стал двойником Елены.

Следовательно, термин допускает широкий спектр интерпретаций: он может проявляться как образ, повторяющий внешний вид человека, как материальный объект, сохраняющий некоторые черты образца (статуя, картина), или как самая настоящая копия. В этом случае видимость сопровождается другими элементами, которые отличают живого человека: движением тела, голосом, осмыслением себя и мышлением. Очевидно, что речь идет о случаях, где возможности реализации eidolon доходят до крайности, но в истории Ифигении и Елены отлично применяется именно эта особенность. Со времен древнейших свидетельств термин использовался, чтобы описать множество проявлений видения: от ограниченных и частичных к более полным, где изображение достигало того же уровня, что и образец. Следовательно, eidolon описывает «образ» в широком смысле, определяемый как «видимый» объект (термин основан на корне *id-, который связан с понятием «видеть»), но это не указывает на его истинную природу. Именно на этом основывается возможность обмануть человека, пытающегося распознать оригинал. Так, могут быть eidola, лишенные жизни (apsycha), для описания образов, как, например, те, которыми Лаодамия заменила супруга, eidola, лишенные движения и мышления (aphrona и akineta), и другие, которые, наоборот, ими обладают (emphrona и energa)[262]. В «Елене» Еврипида Менелай после предположения своей супруги об образе, специально созданном богами, думает об eidola, наделенных зрением (bleponta), то есть об образах, которые одарены чертами живых существ и сами кажутся живыми. Но в таких обстоятельствах никто не мог бы с уверенностью отличить настоящего человека от поддельного, оригинал от копии.

Чтобы ситуация прояснилась, нужно вмешательство не Елены, а eidolon, и не потому, что последний более правдоподобен (Елена и ее двойник фактически идентичны), но потому, что только он, исчезнув, может положить конец этой неподдающейся рациональному объяснению безупречной двойственности, которая угрожала завести действие в тупик. Только в этот момент в Елене, вернувшей себе собственную идентичность, Менелай мог признать свою супругу[263]. Встретившаяся пара выражает свою радость в лирическом дуэте, в котором к воспоминаниям о прошлом прибавляется удовольствие от неожиданного воссоединения (ст. 625–697).

Прежде чем приступить к дальнейшему развитию драмы, следует посвятить несколько размышлений отношениям, связывающим Елену и ее образ. Так, если eidolon по божественной воле заменяет человека, принимая его идентичность, Елена, в свою очередь, не всегда стремится отделить собственную ответственность от образа. После стольких лет героиня ощущает, как неизбежна эта неприятная близость, вплоть до того, что чувствует себя ответственной за поведение двойника. Отвечая Менелаю, Елена подтверждает, что имя можно найти везде, но не тело (ст. 588); и уже в прологе, напоминая об ответственности за Троянскую войну, уточняет, что это касается ее имени, а не личности (ст. 42). Однако между двумя сущностями есть постоянная связь, которая в случае Елены имеет и внешнее подтверждение. Божество, которое создало образ, фактически присвоило и реальную женщину. Она не может свободно распоряжаться собой и должна считаться с образом, постоянно ее сопровождающим. Все,

В этом контексте следует учитывать размышления об имени и отношениях, признаваемых между ним и обозначенным объектом согласно установкам, сложившимся в философской среде того времени и особенно в среде софистов[264]. Следовательно, мы можем сказать, что настоящая Елена представлена в некоторой степени и в искусственно созданном образе, и, что еще важнее, она это осознает. Фигура Елены в первой части драмы – это разделенный пополам субъект, который не обладает собственной личностью, а точнее, как было справедливо сказано, персонаж, «отчужденный от себя»[265]. Иногда такая героиня кажется настолько безропотной, что готова разделить не принадлежащую ей ответственность. Уже в прологе, хотя и разграничивая свою вину и вину eidolon, Елена утверждает, что из-за нее погибли многие мужчины на берегу Скамандра (ст. 52 и далее). Эта мысль несколько раз повторяется в первой части драмы, иногда относясь к имени, иногда – обобщенно – к человеку[266]. Елена дошла до того, что объявила себя виновной в смерти матери Леды, которая, как она узнала от Тевкра, умерла от дурной славы, постигшей имя ее дочери[267]. Втянутая в события, к которм она на самом деле непричастна, но доказать этого не может, она подозревает, что само ее существование было результатом божественного вмешательства (teras), как некогда было рождение Леды из яйца (ст. 256–259). Ответственными за все предстают боги и особенно Гера, но и собственная красота воспринимается ею как причина всех несчастий[268]. Наряду с именем и славой это становится третьим важным элементом, общим у Елены и ее образа. Но если с именем (и сопутствующей ему славой) ничего нельзя сделать, поскольку они простираются за пределы воли человека, то на красоту, кажется, легче повлиять. Поскольку это касается внешнего вида, она оказывается подобна предмету, например статуе, которую можно формировать и украшать по воле художника. И Елена в тщетной попытке вырваться из своего нынешнего положения желает себе судьбы статуи, чьи краски поблекли, сделав ее менее привлекательной для смотрящего (ст. 262 и далее):

Стираются же краски и со статуй;

Так отчего ж мою вы красоту

Не смените первичным безобразьем?

По-видимому, Елена стремится к тому раздвоению личности, которое позволило бы ей влиять на саму себя: с одной стороны настоящая Елена, с другой – ее образ. Это позволяет контролировать eidolon, наконец-то вынужденного соответствовать целям субъекта. Здесь раздвоение становится крайней мерой, противостоящей результатам удвоения по воле богов, чтобы достичь своей цели.

Стратегии удвоения, задуманной божествами, Елена противопоставляет раздвоение, когда две установки сосуществуют внутри персонажа в шатком равновесии. Тема двойника играет важную роль в первой части драмы, порождая другие характеристики персонажей в соответствии с принимаемыми ими формами. Стоит кратко остановиться на этом моменте и сравнить тип (или типы) двойников, которые встречаются в «Елене», с другими их видами, с которыми мы сталкивались в прочих литературных произведениях. В недавнем исследовании на эту тему предложили различать тип двойника, который четко повторяет черты оригинала, хотя и сохраняя личную идентичность (можно вспомнить персонажей Меркурия и Сосии в «Амфитрионе» Плавта), и того, который присутствует в той же повествовательной ситуации, проявляя альтернативные черты одного и того же человека (как в «Двойнике» Достоевского)[269]. Если в первом случае двойник стремится вытеснить оригинал, чтобы занять его место (даже если только временно, как случилось в комедии Плавта), во втором это тот же самый индивидуум, который, проявляя себя в одном и том же контексте, но в разных формах, приводит к кризису идентичность субъекта. Значительно упрощая, можно сказать, что в первом случае у нас два субъекта, стремящиеся к одной и той же роли (удвоение), что создает зловещий эффект, часто сопровождающий подобные ситуации, а во втором единый субъект, представленный в отличающихся несовместимых ролях (раздвоение), и в этом случае ощущаются замешательство и тревога. «Елена» Еврипида ближе к первой модели, но хватает и важных черт второй. Если рассматривать с точки зрения греческих персонажей, Елена кажется двойственной, как ясно видно из замешательства Тевкра и Менелая, когда перед ними оказываются две сущности, во всем похожие друг на друга. Здесь сценическое представление позволяет проявить удвоение через суждения персонажей. Однако eidolon не стремится занять место Елены, как это происходит с Сосией, на какое-то время лишенным собственной идентичности[270]; в трагедии Еврипида образ сосуществует с оригиналом, порождая двусмысленные ситуации. В случае Елены эта внешняя двойственность превращается в раздвоение. С одной стороны, персонаж решительно настроен отделять свою ответственность от eidolon (защитное отрицание удвоения), с другой – разделяет с ним, как минимум частично, ту ответственность, которая полностью лежит на образе (раздвоение). Эта особенность настолько выражена, что героиня пытается воспользоваться преимуществом такого положения: она хочет повлиять на саму себя, заставив исчезнуть всю красоту.

Во второй части драмы после восстановления идентичности главной героини двойственность пронизывает все действие. Драматическая ситуация радикально меняется, что по-новому распределяет роли. Менелай и горстка выживших товарищей, несмотря на то что находятся в чужом и враждебном краю, действуя в сложных условиях, вынуждены похитить Елену и покинуть страну. На самом деле есть все предпосылки для новой Троянской войны, но на этот раз на кону стоит не eidolon, а настоящая Елена. Естественно, и состояние персонажей кардинально отличается от того, что было у Гомера. Менелай больше не ведет великое войско, он потерпел кораблекрушение, остался без каких-либо средств и вынужден скрывать свою личность. Египет в отличие от Трои изображен как сказочная страна, где сосуществуют разные люди и обычаи. Герой сразу же понимает, что должен второй раз отвоевать свою жену, но не отступает перед новой задачей (ст. 805 и далее). Конфликт невозможно решить теми же средствами, что и в Трое: Менелай поначалу собирается решить проблему силой (ст. 810), но Елена быстро убеждает его прибегнуть к более изощренным средствам, а именно к тщательно разработанному плану (ст. 813: mechane). Если сравнить новый конфликт с гомеровским, то он не только более ограниченный, но и требует для решения других средств и персонажей другого характера.

Осуществление плана составляет главный интерес второй части драмы, так же как eidolon был в первой. Он предполагает отъезд из страны по морю на корабле, который им даст сам Феоклимен. Чтобы

Обман Елены держится в первую очередь на словах, которыми она побуждает Феоклимена, но есть и внешние «доказательства». Если Феоклимен захочет проверить ее рассказ, то он сможет сам во всем удостовериться. Но фактически план, представленный Еленой царю, и не подлежит объективной проверке. Ее обманчивые слова, скорее, схожи с тем, чем был eidolon в первой части драмы, а роль Феоклимена становится калькой с предыдущей роли Менелая. В том и другом случае можно сомневаться (Феоклимен колеблется не меньше Менелая), но в обеих ситуациях преобладает ошибочное суждение: как Менелай не поверил правдивым словам Елены, так и Феоклимен в итоге принял обманные предложения женщины.

Таким образом, все развитие действия происходит в среде, где трудно отличить правдивое от условно правдоподобного, а последнее от явно ложного. Повторяющаяся двойственность воспроизводит мир, в котором для успеха нужны изобретательность и хитрость, здесь можно осуществить любой план, если хорошо его подготовить. Неслучайно местом действия избран такой отдаленный регион, как Египет, находящийся на краю мира и населенный варварами[271]. Поскольку именно женские образы являются залогом развития действия и успеха, естественно, что на первый план выходят именно они. Женские персонажи знают все развитие событий с самого начала драмы, они берут инициативу в свои руки и своим согласием (Елена и Феоноя) дают истории возможность хорошо завершиться. По сравнению с ними мужские персонажи кажутся пассивными и инертными, в основном оттесненными на второй план событиями, которые хоть и касаются их напрямую, но тем не менее не поддаются их контролю. Фактически мужчины не проявляют личную инициативу: они могут быть сопричастными основному действию (как Менелай) или исключенными из него (как Феоклимен), но их совета никогда не спрашивают. Перед лицом трудностей они несколько раз пытаются прибегнуть к силе, как делает Менелай, намеревающийся отстоять свои права законного супруга (ст. 808–813, 977–990), или тот же Феоклимен, который таким образом собирается подтвердить свое право жениться, но за этими утверждениями не следует никакой конкретной инициативы. Менелай, обращаясь к Елене, сам это признает: «Об этом ты заботься. Только б нам / В попутчики послали боги ветер!» (ст. 1073 и далее) Что первый, что второй полагаются на совет женщины: Менелай, следуя идее Елены, счастливо завершает свое второе начинание, Феоклимен, поверивший ее словам, окончательно рушит свои брачные планы. Они не проявляют, как иногда говорится, ни чрезмерной уверенности в собственных силах, ни ограниченных интеллектуальных способностей[272]. Скорее, они оказываются неспособными эффективно действовать в среде, где успех обеспечивается женской хитростью.

Однако не стоит забывать, что все это происходит в варварской стране, где господствуют иные, чем в Греции, ценности. Как только корабль покинет египетский берег, все это будет забыто. Экзотическая и сказочная страна больше не сможет навязывать им свои правила. Снова возобладает реальный мир и установится старая система ценностей. Менелай, вновь ставший главным героем, сможет обратиться к своим товарищам с ясным призывом установить свою волю над варварами, доказать им свое мужество и еще раз утвердить право сильного (ст. 1593 и далее). Конечно, суровое воззвание продиктовано обстоятельствами (греки должны завладеть кораблем, предоставленным Феоклименом, чтобы вернуться на родину), но этот этап действий также знаменует окончательное отдаление от египетской земли и всего того, что она представляла до этого. Менелай возвращает свою идентичность, а вместе с ней типичные черты и роль прежнего гомеровского героя. Согласно тематике драмы, достигнутый успех окончательно характеризует его как единственного настоящего супруга Елены. В этот момент действие может считаться завершенным. Отправляясь из Спарты на поиски жены, он нашел лишь ее обманный образ. В Египте он встретил и узнал настоящую Елену, но там он был беззащитным человеком, потерпевшим кораблекрушение, и ему еще предстояло завоевать женщину. Только в финале драмы вместе с Еленой он вновь обрел и свою роль рядом с ней. Наконец Менелай довел до конца то дело, ради которого он провел столько лет вдали от родины.

VII. Демон или богиня?

В последней главе мы рассмотрим некоторые аспекты мифа о Елене, не относящиеся к одной теме. Общим элементом можно считать то, что Елена больше не обладала или обладала лишь частично тем героическим статусом, который составлял основу предыдущих версий. Черты, свойственные сверхъестественной природе, божественной или демонической, которые мы уже иногда встречали в спартанских культах (Ферапны) и в трагедии (Эсхил), усиливаются и становятся независимыми. Если судить по дошедшим до нас свидетельствам, эти черты утвердились прежде всего в эллинистический и римский периоды, но проявились отнюдь не только как вторичное следствие более древней традиции. Скорее, они происходили из установки, которая в Греции восходила как минимум к пифагорейским школам VI и V веков до н. э., вновь возникшим в римском пифагореизме в конце республиканского периода и начале принципата. Чтобы продемонстрировать эти черты, мы решили взять за отправную точку персонаж Вергилия, предложенный двумя знаменитыми эпизодами из «Энеиды», которые долгое время обсуждались античными и современными критиками. Представленные там новые элементы могут помочь нам при дальнейшем анализе.

Первый раз Елена упоминается в повествовании о падении Трои, когда Эней с акрополя города видит женщину, укрывшуюся в храме Весты, а затем в эпизоде встречи самого Энея с Деифобом в Аиде[273]. Существуют серьезные сомнения в подлинности первого отрывка, которые связаны с историей поэмы Вергилия. Согласно сведениям, которые мы находим у позднеантичных комментаторов «Энеиды» (например, у так называемого Мавра Сервия Гонората), эти стихи были удалены Луцием Варием Руфом и Плавтием Туккой, двумя друзьями Вергилия, которым после смерти поэта Август доверил издание «Энеиды»[274]. Они не фигурировали в наиболее важных рукописях поэмы, их не комментировали античные грамматисты. Современные критики добавили к этим оговоркам другие, относящиеся не только к содержанию, но также к языку и стихосложению. Однако мнения по этим вопросам разнятся; так, в частности, в современной критике традиционные аргументы в пользу исключения этого фрагмента не считаются убедительными[275]. В любом случае такие стихи не так уже легко удалить из поэмы, поскольку это создало бы разрыв в повествовании; предлагались различные решения этой проблемы, но все они

Елена появляется в очень драматичный момент. Троя пала, Эней находится на крыше собственного дома, с которого он бессильно наблюдает за гнусным убийством Приама от рук Неоптолема. Охваченный смятением и ужасом, окидывая взглядом душераздирающее зрелище объятого пламенем города, почти случайно он видит Елену, сидящую возле алтаря в храме Весты. При виде женщины, которую он считал причиной всех нынешних несчастий, он охвачен гневом и хочет совершить самосуд и помешать ей среди всей этой резни вернуться невредимой на родину:

Равно страшась, что ее за сожженный Пергам покарают

Тевкры и что отомстят покинутый муж и данайцы,

Спряталась у алтаря и, незримая, в храме сидела

Та, что была рождена на погибель отчизне и Трое.

Вспыхнуло пламя в душе, побуждает гнев перед смертью

Ей за отчизну воздать, наказать за все преступленья[277][278].

Контраст между судьбами троянцев и Елены, которая триумфально вернется в свой город, для Энея представляется настолько невыносимым, что он преодолевает естественное отвращение к насилию над женщиной (ст. 583–587). И в этих напряженных обстоятельствах внезапно появляется Венера, благая мать (ст. 591: alma parens), во всем своем величии и красоте, в том же виде, в котором она обычно предстает другим олимпийским божествам (ст. 588–592). Венера сдержанно упрекает сына за этот внезапный гнев и за то, что он забыл о семье в такой сложный момент. Она советует ему не вмешиваться в события, которые разворачиваются перед ним и на которые он не может повлиять. Венера добавляет, что в этих обстоятельствах бесполезно обращать свой гнев на Елену. В том, что герой наблюдает с крепости Трои, виноваты не Елена и Парис, а жестокость божеств, равнодушных к судьбе города (ст. 601–603). В одной из самых памятных сцен поэмы Венера делает так, чтобы Эней мог увидеть то, что в действительности происходит перед ним: не только ахейцы стремятся убивать и разрушать, вместе с ними также боги – Нептун, Юнона, Минерва и сам Юпитер активно участвуют в разрушении Трои (ст. 604–618).

Перед лицом такой катастрофы образ Елены, спрятавшейся в храме, с которого начинается эпизод, кажется, утрачивает всякий интерес и бесследно исчезает. И все же персонаж, который выполняет здесь совершенно пассивную роль, вносит некие новые элементы, демонстрирующие попытки переосмыслить предыдущие версии. Как уже было сказано, тема по-разному обыгрывалась в поэмах цикла. В версии, наиболее приближенной к Вергилиевой, Елена, преследуемая Менелаем, находит убежище в городском храме Афродиты (по версии Ивика) или другого божества[279]. В «Энеиде» ситуация иная: Елена не подвергается непосредственной опасности, и ее убежище в храме кажется мерой осторожности, с помощью которой она намерена избежать возможной агрессии со стороны греков или троянцев, изображенных в равной степени враждебными (ст. 571–574). Кроме того, в традиционной роли агрессора-женщины мы встречаем Энея, а не Менелая. Древний эпизод эпического цикла, хотя и узнаваем в общих чертах, адаптирован под новую ситуацию и другую перспективу рассказа, которая теперь сконцентрирована на образе Энея и троянской стороне. Наиболее важным следствием такого выбора является изменение роли Венеры, которая по-прежнему остается решающей для спасения Елены, но теперь еще действия мотивированы иначе и, следовательно, приобретают новый смысл: Венеру беспокоит спасение не Елены, а Энея. Традиционная связь, соединяющая молодую женщину с богиней, теперь заменяется на отношения матери с сыном. Проявленная забота о нем и обещание постоянной поддержки в будущем (ст. 620) придают божеству защитные функции, ставящие в центр материнскую любовь, которой Эней может пользоваться до того, как окажется на своей новой родине. С этой точки зрения объясняется также выбор храма Весты среди разных вариантов, которые допускали предыдущие версии. Подобный выбор продиктован не только необходимостью «романизировать» троянский город, но также и исключить любую оставшуюся связь, напоминающую об отношениях Елены с Афродитой: ненавистная всем женщина больше не может найти поддержку у богини – матери Энея[280].

Личному негодованию человека, который намеревается расквитаться с собственной женой, Вергилий противопоставляет боль и гнев того, кто вынужден стать свидетелем смерти самых близких друзей и разрушения своего города. Размышляя о смерти Елены, Эней собирается совершить не личную месть, а акт правосудия (ст. 575 и далее, 585 и далее). Характеристика персонажа, которая утвердилась в аттической трагедии, представлена и в эпизоде у Вергилия. Примечательно изображение Елены в качестве Эринии (ст. 573), которое мы уже встречали в трагедиях Эсхила и Еврипида[281]. Демонические аспекты персонажа довольно узнаваемы и у Вергилия. Однако здесь Елена не выглядит инструментом божественного правосудия, ей не хватает того мрачного величия, присущего предыдущим драмам: у Вергилия она лишь проявление злой силы, носительница разрушения и смерти. Термин nefas, которым ее обозначают (ст. 585), ставит ее вне естественного и божественного порядка, делает из нее пугающее существо, обитающее в городе, любых контактов с которым лучше избегать.

В этом эпизоде персонаж Елены совершенно не активен: ее образ появляется вдалеке, едва освещенный огнем, который в ночи пожирает завоеванный город. Последующее описание (речь идет не о действии) отталкивается от этого горестного видения Энея, но Елена остается в стороне от того, что происходит вокруг нее, и даже не подозревает об опасности. Ее «злодейство» заключается сугубо в воспоминаниях, которые вызвал ее образ, и именно он один пробуждает у Энея желание убить ее. Другую роль Елена играет в шестой книге. Эпизод, героиней которого она становится, начинается с появления призрака Деифоба, сына Приама, которого Эней встречает во время своего путешествия в Аид. Образ, который почти неожиданно возникает перед Энеем вместе с другими героями, павшими в Трое, ужасает:

Вдруг Деифоб Приамид предстал перед взором Энея:

Весь изувечен, лицо истерзано пыткой жестокой,

Обе руки в крови, и оба отрезаны уха,

Раны на месте ноздрей безобразно зияют. Несчастный

Страшные

Друга с трудом лишь узнал Эней и окликнул печально[282].

Деифоб еще носит в своем телесном образе, к которому сводится загробное существование человека, признаки увечий, полученных в ночь взятия Трои. Описание ясно дает понять, чему подверглось тело: речь шла о maschalismos – практике, когда убийца после смерти своей жертвы отрезал ей конечности (уши и нос) и подвешивал на шею трупа, чтобы они свисали до подмышек. Изначально целью этой практики было предотвращение ответной реакции мертвого, чтобы тот не мог отомстить своему убийце, но также она могла восприниматься как надругательство над телом[283]. Эней, который не встретил Деифоба в ночь взятия Трои, посчитал, что тот пал в бою, убив множество врагов (ст. 502–504); не найдя тела друга и не сумев похоронить его, он воздвиг кенотаф и выполнял на нем предписанные ритуалы. Эта интерпретация героя, вероятно, отражает древнюю эпическую версию, согласно которой тот пал, защищая собственный дом. Однако Вергилий вспоминает это, только чтобы опровергнуть, и предоставляет самому Деифобу рассказать о том, что произошло на самом деле. Решающую роль в этом сыграли «ужасные злодеяния спартанки» (ст. 511).

Когда троянцы принесли в крепость деревянного коня и праздновали победу, Елена, с виду единодушная с ними, изображая танец, встала во главе троянских женщин на празднике и провела их по всему городу. Достигнув крепости, она принялась размахивать большим факелом (ст. 518 и далее: flammam <…> ingentem), с помощью которого она подала знак грекам, укрытым на соседнем острове Тенедосе, что план удался и что они могут вернуться. Ночью, когда Деифоб, уставший от трудов долгого дня, крепко спал в кровати, она вернулась в его покои, похитила оружие, которое там находилось, включая меч, который Деифоб хранил над головой, и открыла ворота грекам, чтобы они вошли, не встречая сопротивления:

Славная эта жена между тем уносит оружье

Из дому всё – даже верный мой меч, чтовисел в изголовье, —

В дом Менелая зовет, растворяет настежь все двери.

Думала, видно, она угодить любимому мужу,

Тем заставив молву о былых преступленьях умолкнуть.

Что же еще? Ворвался Эолид, подстрекатель убийства,

Вместе с Атридом ко мне…[284].

Весь эпизод происходит под знаком обмана. Одиссей изображен как «эолид», сын Сизифа, согласно традиции, которая представляла его сыном героя, известного своей хитростью[285]. Решающее значение придается двойственности Елены, которая скрывает свое предательство в радости праздника и мнимой солидарности с троянцами. Данный эпизод предполагает осмотрительное использование и продуманный выбор предыдущих версий. Такими средствами была передана полностью отрицательная характеристика персонажа. Сигнал факелом, возможно, уже присутствовал в поэмах цикла. В некоторых текстах, относящихся к периоду поздней Античности (так называемый «роман о Симоне Волхве», который мы рассмотрим позже), мы найдем ту же историю, когда Елена с высоты башни подала сигнал факелом грекам, что план удался. Этот факт интересен тем, что источником этого указан не Вергилий, а Гомер[286]. Может быть, произошла обыкновенная путаница, но также возможно, что в текстах этого периода под именем Гомера скрывались отсылки на поэму эпического цикла[287]. Это предположение подтверждается тем фактом, что, как в «Разрушении Илиона» Арктина, так и в «Малой Илиаде» Лесха такую же роль исполняет другой персонаж – Синон, хотя и другим способом. В первой поэме он тайком пробрался в город и оттуда подал ожидаемый сигнал кораблям; вариант «Малой Илиады» более неопределенный, но, вероятно, сигнал подавался с места погребения Ахилла (следовательно, Синон оставался за стенами)[288]. Однако, возможно, что во второй трактовке было два огненных сигнала: один подавался за пределами, а другой внутри города; в этом случае Елене можно приписать ту же роль, что она исполнила в «Энеиде». Подобная версия действительно встречается в эпической поэме поздней Античности – «Взятие Илиона» Трифиодора. В соответствии с этой версией, пока Синон размахивал факелом у могилы Ахилла, Елена по призыву Афины проделала то же самое из своих покоев[289]. При отсутствии других сведений нет смысла в дальнейших спекуляциях относительно того, что в версии Лесха два сигнала были даны с разными целями. Можно только сделать вывод, что подача светового сигнала грекам, расположившимся на острове Тенедос, была более вероятна с высоты, например, крепости Трои, как это произошло в поэме Арктина. И в этом случае Лесх, скорее всего, расширил эпизод; вряд ли он мог бы опустить традиционный элемент, который имел в рассказе свою функцию.

Выбор этой версии среди других, вероятно, был сделан с целью подчеркнуть предательство женщины, поскольку она обманывает троянцев как раз в тот момент, когда демонстрирует свое единодушие с ними. Однако в эпизоде у Вергилия обман направлен прежде всего на Деифоба, что призвано подчеркнуть двуличие и коварство Елены. Неслучайно в других вариантах, описывающих смерть героя, он умирает в своей постели или во время попытки бегства, но активное участие Елены никогда не упоминается[290]. Персонаж в очередной раз совершает бесчестный поступок с единственной целью – получить немедленную личную выгоду. Героиня оказывается неблагодарной не только по отношению к городу, приютившему ее, но также и к супругу, которого она безоружным передала в руки врагов. Действительно, в «Энеиде» отношения между Еленой и Деифобом изображены как настоящий брак. Герой обращается к женщине, иронично называя ее «славная эта жена» (ст. 523), в то время как Менелай представлен как любовник, чье расположение она намеревается завоевать (ст. 526). Эта смена ролей обуславливает всю конструкцию эпизода: Елена по-прежнему остается предательницей супружеского ложа, но теперь это относится к троянской стороне. Деифоб принимает роль преданного мужчины, а Менелай, тайно введенный в брачный чертог, приобретает черты нового Париса. Но неверность женщины не ограничилась тем, что она оставила супружеское ложе: она доходит до предательства и убийства. Передавая своего беззащитного мужа в руки врагов, Елена ведет себя как новая Клитемнестра. В одной из fabulae Гигина, возможно вдохновленной этим эпизодом, две сестры упомянуты в одной и той же главе в числе женщин, «убивших своих мужей»[291]. Этот эпизод у Вергилия решительно отдаляет персонажа от образа, описанного в эпической поэзии, где в Елене и Клитемнестре видели две различные модели женской anaideia; даже в трагедии Еврипида не изображалась настолько злонамеренная фигура. Наиболее близка к модели Вергилия как раз Клитемнестра в «Агамемноне» Эсхила. В этой трагедии хор называет двух сестер «равными духом» и обеих считает причинами несчастий, постигших дом Атридов (ст. 1468–1471). Но даже по сравнению с изображением

Другое изображение Елены сложилось в произведении, которое широко использовало предыдущие литературные образцы, – «Троянки» Сенеки. В этой трагедии в рамках одной истории раскрываются два эпизода, которые у Еврипида были разделены между «Гекубой» и «Троянками»: смерть Астианакта, сброшенного ахейцами со стен Трои, и смерть Поликсены, дочери Приама, принесенной в жертву на могиле Ахилла[293]. Еврипид затрагивал обе эти темы, но не связывая их с образом Елены. В трагедии Сенеки, наоборот, Елена противопоставляется Андромахе и Гекубе как раз относительно одного из центральных вопросов драмы: объявления о жертвоприношении Поликсены. Она получила от греков задание обманом завладеть молодой дочерью Приама: убедить ее выйти замуж за Пирра, сына Ахилла, одеть ее в греческие одежды и привести на могилу героя. Описание персонажа полностью основано на стратегии, которую она использует для осуществления этого плана. Если бы она была троянской пленницей, ее могли бы принести в жертву по решению ахейцев, как это происходит у Еврипида. Сенека же предпочитает ввести мотив, взятый из истории Ифигении – дочери Агамемнона, предназначенной для жертвоприношения, чтобы позволить греческому флоту отправиться из Авлиды. Этот элемент был ловко использован в драме, чтобы сопоставить Елену, изображенную в привычной роли изменницы, виновной во всех несчастьях, с целомудренной и невинной Поликсеной. Такой контраст был не совсем новым: уже в «Гекубе» Еврипида сравниваются обе женщины, когда главная героиня пыталась парадоксальным образом убедить Одиссея, что для могилы Ахилла в качестве жертвы больше подходит Елена, а не Поликсена[294]. Однако у Сенеки противопоставление стало неотъемлемой частью действия. Доверив Елене задачу убедить Поликсену, он достиг еще одного результата: предложил дальнейшую версию двойственности персонажа, несущего несчастья и смерть, даже выступая с предложением свадьбы. Неудивительно, что именно Андромаха высказывает такое мнение[295], однако примечательно, что первый раз это встречается в словах самой Елены: «Для тех, чей брак безрадостен и пагубен, / Кто ждет убийства, крови, стона смертного, / Обряд Елена правит всех достойнее»[296] (ст. 861–863). Если склонность к двуличию и предательству напоминают черты персонажа Вергилия, то способ выражения этих элементов в драме обнаруживает совершенно новые теденции. С первых стихов Елена заявляет, что, рассказав о браке с Пирром, она вынуждена причинить вред троянцам (ст. 864 и далее). Далее она действует не слишком уверенно, смиряясь с ролью, которую ей навязывают обстоятельства. Намеченная жертва Поликсена изображена сестрой Париса (ст. 867), почти родственницей, особенно если учесть, что Елена все еще связана с троянским супругом, о котором может плакать только тайно (ст. 908 и далее). Поэтому она покорно исполняет свое задание, убежденная, что, по сути, решение ахейцев будет лучшим и для девушки: «Пусть верит лжи: быть может, легче будет ей. / Нет лучше смерти, чем без страха смерти смерть» (ст. 868 и далее). Такое отношение не только к Поликсене, но и к другим троянским женщинам кажется довольно необычным: тот тип персонажа, который утвердился в греческой трагедии, еще узнаваемый в «Энеиде», предстает полностью сосредоточенным на себе, равнодушным к судьбе тех, кто был близко долгие годы. В прошлом полагали, что и героиня Сенеки испытывает схожие чувства: должно быть, Елена уже достигла соглашения с ахейцами, что предусматривало ее спасение в случае исполнения их плана, и уже на этом этапе ее судьба полностью отличалась от троянских женщин[297]. Однако эта гипотеза не подтверждалась в драме: в словах, обращенных к Андромахе, Елена намекает на суд, который ее ждет, где Менелай решит ее будущее (ст. 922–924). В любом случае героиня не пользуется вновь обретенным доверием ахейцев и не пытается извлечь выгоду из нового положения. В этом смысле показателен тот факт, что в момент исполнения плана она, с одной стороны, в точности передает просьбу Пирра о браке, с другой – в послании содержится столько двусмысленностей, которые наглядно показывают, насколько мало у нее убежденности при выполнения порученного задания:

Краса и гордость племени ахейского,

Тот, кто царит над пашнями Фессалии,

Желает взять тебя женой законною.

Тебя Тефия, и богинь подводных сонм,

И кроткая царица волн мятущихся

Фетида назовет своей, с Пелеем ты,

С Нереем породнишься, Пирру став женой.

Смени одежду скорби платьем праздничным,

Забудь о плене: дай рукой умелою

Я расчешу всклокоченные волосы,

Быть может, беды более высокий трон

Тебе сулили. Многим был на пользу плен[298].

В момент, когда она открывает Поликсене, кто попросил ее руки, Елена ссылается на Пирра как на самое великое украшение «племени ахейского» (ст. 876); но такое же выражение можно использовать по отношению к Ахиллу, величайшему фессалийскому герою, который принял участие в Троянской войне. Утверждая, что Поликсена станет невесткой Пелея и Нерея (ст. 881 и далее), она намекает как на Пирра, так и на Ахилла: термин «невестка» (nurus), обозначающий как жену сына, так и жену внука, одинаково подходит как для Ахилла, так и для Пирра[299], но первое из двух значений в отрывке, где упоминались Пелей и Нерей, кажется более естественным. Не менее показательна отсылка на один конкретный момент из брачного ритуала: волосы невесты по римской традиции укладывались наконечником изогнутого копья (caelibaris hasta), что в этом контексте приобретает значение предвестника смерти[300]. Эти слова, показывая желание персонажа уклониться от порученного ей задания, представляют собой форму отказа и, следовательно, также демонстрируют и уважение к жертве, к которой они обращены. Но слова Елены кажутся двусмысленными в том числе и в другом значении: смутно намекая Поликсене на ее судьбу, отличную от той, которую она описывает напрямую, она дает девушке возможность догадаться о радикальной перемене собственного положения, из-за чего та избежит участи других троянских женщин, какой бы эта участь ни была. В следующих строках после противостояния Гекубе Елена не колеблясь нарушает первоначальный план и раскрывает, какой удел ожидает Поликсену. Она настолько разделяет это чувство, что желает себе такой

Учитывая все это, противостояние Елены и Андромахи, напоминающее спор Елены и Гекубы у Еврипида, превращается в сопоставление двух женщин, чьи характеры противоположны и соответствуют двум моделям женского поведения. Образ Елены, который нам предлагает Андромаха, не отличается от устоявшегося по давней традиции, и обвинения, которые она бросает Елене, также довольно предсказуемы; здесь они подчеркиваются расстоянием, отделяющим двух героинь, и иронией, с которой они выражены. Но более интересен ответ Елены, особенно та часть, где она описывает свое нынешнее положение, которое должно бы отличать ее от Андромахи и других троянских женщин, но, наоборот, делает ее похожей на них:

Хотя большое горе чуждо разума

И непреклонно так, что вместе плачущий

Бывает ненавистен, – отстою себя

И пред судьей враждебным, больше выстрадав.

Оплакивает Андромаха Гектора,

Царя – Гекуба; тайно о Парисе лишь

Должна Елена плакать. Ненавистно вам

И тяжко рабство? Десять лет ярмо его

Ношу в плену я. Домы ваши рухнули,

Пал Илион? Лишиться страшно родины —

Страшней бояться. Облегчает бедствия

Единство вам – а на меня разгневаны

И победители, и побежденные[303].

Если Вергилий представил нам персонажа, полностью принятого в семье Приама, с целью подчеркнуть предательство женщины, Сенека показывает Елену в равной степени «троянскую», которая, однако, не отказалась от старых связей. В этом смысле примечательно неожиданное откровение о ее отношениях с Парисом, которого она продолжает любить даже после смерти. Ее поведение в течение долгого периода осады города всегда изображалось неоднозначно, и только в этой трагедии персонаж открыто проявляет солидарность с побежденными и показывает, что обречен на ту же судьбу.

Повествования Вергилия и Сенеки наиболее богаты интерпретациями мифа о Елене в латинской литературе[304]. В них обоих представлен другой элемент, который лучше рассмотреть отдельно, абстрагируясь от той роли, которую они исполняли в этих литературных произведениях: образ женщины, несущей факел. В «Троянках» речь идет о брачном факеле[305], в «Энеиде» факелом она подает сигнал тем, кто находится за стенами, о том, что план удался. В обоих случаях он создает радостную атмосферу праздника (соответственно свадьбы и окончания войны), чтобы затем внезапно превратиться в инструмент разрушения и смерти. Мы можем добавить, что Елена, несущая факел, представлена на фресках в Помпеях в сцене взятия Трои и на рельефах алтаря источника Ютурны в Римском форуме[306]. Маловероятно, что эти изображения опирались на какой-либо литературный образец; скорее всего, они отталкивались от эпизода, уже давно связанного с этой фигурой. Здесь мы находим косвенное подтверждение другим тезисам, даже если они не позволяют определить точный контекст. В «Лексиконе» Гесихия, например, слово helene переводится как «факел»[307]. Такое точное соответствие может вызвать некоторые сомнения, поскольку в других местах существительное «факел» употреблено в форме helane[308]. Однако даже если эта связь на лингвистическом уровне вторична, кажется любопытным, насколько она отражает традиционную ассоциацию между героиней и сопутствующим ее образу предметом. Можно добавить, что именем helene обозначается также атмосферное явление, известное в современном фольклоре как «огни святого Эльма»[309]. В огнях, которые внезапно появлялись на небе перед мореплавателями и приближались к кораблю, пока не опускались на него, угрожая людям и судам, ощущалось зловещее присутствие Елены; если же свечение было двойным, считалось, что оно означает благоприятное присутствие Диоскуров[310]. Интересно также отметить, что в отрывке греческого романа, где упоминаются те же самые небесные огни, их описывают как «маленькие факелы» (pyrsoi bracheis)[311]. При более глубоком анализе мы обнаружим, что образ Елены, несущей факел, демонстрирует до тех пор не упоминавшееся сходство с фигурой божества, которому приписывают тот же атрибут, – с Селеной, богиней Луны.

В прошлом ее имя было связано с именем Елены, но этимологические отношения на сегодня не установлены. Многие источники, особенно в имперский период, включающие в себя как литературные тексты, так и художественные изображения, описывают Селену как богиню, несущую факел[312], а в описании взятия Трои, включая «Сатирикон» Петрония, луна (Phoebe) ведет с помощью факела малые звезды[313]. Эта взаимосвязь появляется отнюдь не впервые: уже в гомеровском гимне «К Деметре», сочиненном около 600 года до н. э., Геката, держащая факел (ст. 52), определенно отождествляется с Селеной. Она разделяет с Еленой другую важную черту – воплощает собой непревзойденный образец женской красоты. В сочинении Сапфо утверждается, что красота луны в зените своего великолепия превосходит все звезды неба[314]. Очарование Селены проявляется прежде всего в сиянии, в свете, исходящем от нее, который она распространяет на все свое окружение. Иногда в ее форме угадываются черты человеческого лица, особенно молодой девушки в расцвете своей красоты[315]. Кстати, можно вспомнить, как в поэме Трифиодора о взятии Трои Елена во время подачи сигнала факелом с высокой стены сравнивается с полной луной, освещающей небо своим лицом (ст. 514 и далее). В этом отрывке сосредоточено множество указаний на древнюю традицию, которую мы можем восстановить лишь отчасти. Наиболее непосредственная отсылка встречается в «Малой Илиаде», где утверждается, что Троя была завоевана в ночь полнолуния[316]. Неизвестно, читал ли Трифиодор эту эпическую поэму, но он точно хорошо знал это предание, в котором в одном и том же контексте воспевались лунный свет, содействующий возвращению ахейцев, и сигнал факелом Елены с высоты крепости.

Сближение характеристик Елены и Селены интересно также с точки зрения темной стороны этих фигур. Луна – не только звезда, которая освещает ночь, и она не всегда предстает в виде радостной девушки во цвете лет. Это также сущность, которая постоянно меняет свой облик, ее свету сопутствуют пятна, уродующие ее лицо, она кажется потенциально двойственной и обманчивой. Несмотря на окружающее ее в ночи сияние, положение, которое она занимает на небе, знаменует границы между человеческим миром, подчиненным законам жизненного цикла, и нетленным миром богов. С точки зрения человека, между одним и другим мирами лежит опыт смерти. Селена демонстрирует свою самую устрашающую сторону, ужасное лицо, которое вызывает тревогу в том, кто на него смотрит, и в крайних случаях уподобляется очертаниям горгоны[317]. Наиболее близкие ей богини – Артемида и Геката

Мы не в состоянии исчерпывающе объяснить наличие лунных черт в образе Елены. Слишком много элементов в истории этой фигуры, особенно на наиболее древнем этапе, остаются невыясненными или сложными для интерпретации. Следовательно, мы ограничимся изучением этого сходства и исследованием того значения, которое оно принимает в более известную нам эпоху. Например, можно отметить, что особый интерес к лунному миру и вместе с тем к фигуре Елены развивался в пифагорейских школах Южной Италии, по крайней мере начиная с IV века до н. э. Пифагорейский философ Филолай, живший примерно в середине V века до н. э., утверждал, что у Луны земная природа и что там находятся растения и животные гораздо больших размеров и более красивые, чем на Земле[319]. Геродор из Гераклеи, автор различных мифологических произведений, в которых он занимался рационалистическим и аллегорическим толкованием, утверждал, что лунные женщины несут яйца и что рожденные из них в 15 раз больше тех, кто живет на Земле[320]. Многочисленные истории о жителях Луны показывают, что похожие рассказы, которые мы знаем из современного фольклора, были распространены уже в античной Греции. Пифагорейцы широко использовали эти мотивы и свободно их перерабатывали. С подобными же намерениями они обращались к признанной эпической поэзии, в частности к поэмам Гомера. Хотя и движимые совершенно новыми требованиями, они не собирались отказываться от прославленного наследия прошлого. Они предпочитали брать уже известные рассказы и радикально их перерабатывать, давая новые толкования. Результат может показаться удивительным или даже парадоксальным, но необходимо задуматься над тем фактом, что даже кардинальная переделка мифа может привести к формированию совершенно новой системы мышления.

В одном эпизоде «Одиссеи», который мы уже вспоминали, Елена, появляющаяся в комнате, где Менелай принимает гостей, сравнивается с золотострельной Артемидой[321]. Сравнение напоминает о ее красоте, но кажется мало подходящим для уже немолодой героини, чья взрослая дочь готовится к браку. Следовательно, упоминание Артемиды здесь, скорее, общего значения, а именно учитывая, что эпизод происходит в Спарте, можно увидеть в нем отсылку, правда довольно далекую, на роль, которую Елена играла в женских церемониях инициации. Из комментария Евстафия Солунского к этому отрывку мы узнаем, что на основании этого сходства можно сделать другие выводы:

Поэт сравнивает Елену с золотострельной Артемидою из-за цветущего вида тела; авторы после Гомера, отталкиваясь от этого, поскольку аллегорически отождествляли Артемиду с Селеной, сделали из Елены лунное существо, которое упало на Землю с Луны, и рассказывали, что она снова была похищена, и ее забрали наверх после того, как посредством нее были выполнены планы Зевса[322].

Подобное толкование предполагает эквивалентность Артемиды и Луны, утвержденное в Греции в V веке до н. э.[323]. На основе сходства Елены-Артемиды было возможно установить связь Елена-Луны и уже исходя из этого создать новый миф, изображающий персонажа в качестве существа лунного происхождения, упавшего на Землю по воле Зевса, которое должно вернуться в свою естественную среду. Эта новая версия основывалась исключительно на уже существовавших элементах, в первую очередь рождении Елены из яйца Леды и упомянутом сходстве Елены и Селены. Отрывок из «Одиссеи» с уподоблением Елены и Артемиды стал тем авторитетным текстом, который сделал возможным пересечение и новое толкование традиционных элементов, самих по себе гетерогенных.

Евстафий больше ничего не добавляет в эту историю, но совпадение с другими свидетельствами позволяет установить, что она восходит к древним пифагорейцам[324]. Действительно, отрывок из Афинея приписывает историю яйца Елены, упавшего с Луны, некоему Неоклу, которого можно определить как врача, вероятно, принадлежавшего к пифагорейской секте и жившего в IV веке до н. э.[325]. Согласно сведениям, переданным Плутархом, такое же происхождение приписывали яйцу, из которого родились Диоскуры[326]. Эта парадоксальная идея, должно быть, была достаточно распространена среди пифагорейцев IV века до н. э., если даже Гераклид Понтийский, разносторонний писатель, интересовавшийся разными доктринами и не оставшийся чуждым пифагорейскому влиянию, всерьез рассматривал эту возможность[327]. Таким образом, история, сообщенная Евстафием, вписывается в ряд достаточно однородных данных. Добавляется только один новый элемент – подобная трактовка находит подтверждение в прочтении отрывка из Гомера.

Если оригинальная Елена происходила с Луны, то она должна была обладать также и природой ее жителей. Очень часто они представлялись как daimones – сверхъестественными существами, одаренными великой мудростью и врожденной любовью к справедливости. Согласно учению школы, сам Пифагор был лунным демоном[328]. Интерес, который они проявляли к человеческому миру, означал, что они добровольно спускались на Землю и заботились о человеческих нуждах. Их внимание было главным образом обращено на прорицания и религиозные церемонии, но они также предлагали практическую помощь людям, когда те сталкивались с опасностями войны или мореплавания[329]. Пифагор прекрасно вписывался в эту модель мудрого и справедливого человека, но и Елена, как лунное существо, должна была приобрести схожие характеристики: она пришла на Землю заботиться о людях или потому что была послана высшим существом, как утверждалось в процитированном отрывке Евстафия.

Древний пифагореизм подчеркивал также другие аспекты фигуры Елены, в частности ее исчезновение и пребывание на острове Блаженных, но прежде чем исследовать предложенную интерпретацию этих тем, следует рассмотреть подробнее предыдущие мифы. В первую очередь нужно отметить, что, если исключить некоторые локальные версии, как, например, Родосская (история Поликсо), земной опыт Елены заканчивается не смертью, а таинственным исчезновением. В «Оресте» Еврипида в момент перед убийством она была похищена Аполлоном по приказу Зевса. В «Елене» Диоскуры объявляют, что ее жизнь завершится своего рода апофеозом, который также освободит ее от человеческой судьбы. Согласно другой традиции, после долгой жизни Елена не присоединилась к братьям на небе, но зато отправилась на остров Блаженных и там стала спутницей не Менелая, а Ахилла[330]. Эта версия, переданная Павсанием, возможно, уже предполагалась стесихоровской биографической традицией, которая новым домом Елены называла

В «Героике» Филострата Старшего, писателя, жившего в II–III веках н. э., возвращение к этим темам представляло собой литературную игру, которая давала возможность поставить себя рядом с авторитетными литературными образцами. В соответствии с его рассказом именно по случаю этой свадьбы остров Левка, расположенный в Понте в устье Истра (Дуная), впервые возник из моря[335]. До появления там Ахилл и Елена еще не были знакомы: конечно, они слышали друг о друге при жизни, потому что обоих окружала великая слава, но им никогда не доводилось встречаться. Они отпраздновали на острове пышную свадьбу, и с тех пор пара проводила вместе время в пирах и песнопениях, прославляя любовь, связавшую их, поэмы Гомера о Троянской войне и самого Гомера. Автор ловко играет с устоявшимся преданием. Например, традиционная роль взгляда в зарождении любовной страсти заменяется на слух: Елена и Ахилл потянулись друг к другу благодаря своей славе, как и подобает персонажам, прославившимся в поэзии. Фактически так описывается встреча литературных персонажей, которые возвращаются к жизни на отдаленном острове вдали от нескромных людских глаз. Последовательность событий принимает циклический характер, что показывает исключительно виртуозную трактовку мифа: эпическая версия создает предпосылки для новой истории, а она, в свою очередь, обеспечивает известность рассказу, от которого и произошла. Предположительно, Ликофрон в одном из вариантов этой версии утверждает, что Ахилл полюбил Елену во сне[336].

Отправной точкой пифагорейского переосмысления мифа стало различие в местонахождении островов Блаженных, в число которых мы должны включить и остров Левка[337]. В эпической поэзии подобные острова располагались, подобно полям Элизия, на границах ойкумены близ течений океана[338], но для пифагорейцев рубежи мира проходили не по Земле, а в лунном мире[339], и Елена по завершении своего земного существования отправится на остров Левка, обретя лунные черты. Ее присутствие на острове можно истолковать как возвращение к своим истокам. Такая интерпретация хорошо сочетается с другими элементами пифагорейской версии: гомеровским сравнением Елены с Артемидой и этимологией имени, также связанного с Луной[340]. В совокупности эти компоненты сделали из Елены небесное существо, отправленное на Землю, чтобы исполнить волю богов, которое должно вернуться в свою обитель после завершения миссии.

В таком случае больше не было причин противопоставлять сочинение Гомера и версию Стесихора, которая провозглашала полную невиновность женщины. Чтобы оправдать Елену, пифагорейцам не требовалось принимать трактовку, отличную от гомеровской: было достаточно «правильно» истолковать Гомера, и аллегорическая интерпретация как раз для этого подходила. Следовательно, если они интересовались фигурой Стесихора и его палинодией, как предполагают различные источники о жизни поэта, подобное «переосмысление» требовало не противопоставления его версии гомеровской, а, скорее, включения в нее для полного подтверждения. По этому вопросу у нас на самом деле недостаточно сведений: например, мы не знаем ни какое толкование пифагорейцы давали палинодии, ни какую роль они сыграли в зарождении биографического предания о поэте. Однако тот факт, что главным героем был персонаж из Кротоне – города, где Пифагор основал свою школу, поэтому наш основной источник (Павсаний) считал историю по происхождению кротоновской, и то, что Елена и остров Левка играли там важную роль, позволяют нам думать, что пифагорейское учение внесло значительный вклад в его создание[341]. Невиновная Елена слишком точно отражала их суждения, чтобы они остались в стороне от формирования легенды, где ей бы предписывались именно эти характеристики. Фактически пифагорейцы стремились сблизить образы Гомера и Стесихора, объединяя их не только традиционной схожестью, которую можно заметить в их поэзии, но и общими установками этического и идеологического плана. В этом случае Стесихор должен был считаться неким alter Homerus, что подтверждает история метемпсихоза, приписываемая учению Пифагора, согласно которому душа одного переселяется в тело другого[342]. Основываясь на той же пифагорейской модели, Энний утверждал, что душа Гомера переселилась в него[343]. Таким образом, предания, унаследованные от традиции, подверглись радикальному переосмыслению и, будучи согласованными в стратегически важных моментах, стали выражением общей истины, взаимосвязанной с высшими этическими ценностями. Так можно было восстановить древнюю функцию мифа, ослабленную долгим использованием и рациональным осмыслением, которая тем не менее все еще существовала в более узких кругах. Хотя они пребывали на периферии основных философских течений, однако заметно влияли на общество того периода.

Пифагоризм сыграл значительную роль в том числе и в римском мире в различные моменты его истории. Особо интересным было его возрождение в Риме в конце республиканского периода и начале принципата. На одном из самых примечательных монументов этого периода – базилике, возведенной около Порта-Маджоре в Риме в годы правления императора Клавдия, на одном из лепных украшений на своде центральной залы было изображено похищение Елены[344]. В жесте Париса, который притягивает женщину к себе, исчезла всякая попытка соблазнения. Похищение больше не считалось результатом неконтролируемой страсти, оскорбившей хозяина и женщину. Оно приобрело аллегорическое значение, возвысившее его моральную ценность: встреча приобрела значение посвящения в знания, стала символом общего пути пары к совершенству. На другом изображении центрального свода Елена нарисована с палладием в руках во время диалога с Одиссеем[345]. Картина ссылается на эпизод, произошедший незадолго до завоевания города.

Переосмысление мифа о Елене в пифагорейской среде можно было завершить ссылкой на утонченную лепнину, украшавшую римскую базилику, но наш обзор будет неполным, если мы не вспомним, что история Елены в качестве небесного существа, прибывшего с Луны на Землю, которое должно вернуться обратно, возродилась и получила значительное развитие в первые века христианства. Утвердившийся в то время вариант можно было бы считать еще одной вариацией этой версии мифа, если бы на него значительно не повлияли философские и богословские течения, формирующиеся в этот период в иудейской и христианской среде. Мы ссылаемся на историю Елены в том виде, в каком она была воспроизведена и переработана основателем гностицизма Симоном Волхвом, которого, возможно, следует отождествить с персонажем, упомянутым в Деяниях Апостолов, и которого христианские писатели первых веков считали первым среди еретиков[347]. Учение его и последователей известно прежде всего по комментариям христианских авторов с целью опровержения (Ириней Лионский, Ипполит Римский, Епифаний Кипрский), а кроме того, из папирусных текстов гностических мыслителей[348]. В произведениях этих авторов Елена предстает в необычном обличье проявления мысли в ее самой высокой форме или как «первая мысль» (Ennoia prote, Epinoia). Ее история берет начало в древности и отсылает к фигуре Симона Волхва. Он принимает черты верховного бога, а Елена – черты первой эманации его разума и помощницы при сотворении мира. Изначально они составляли исходную пару мужчина/женщина, затем по воле отца Елена покинула свой родной край и породила ангелов и другие силы, ставшие, в свою очередь, создателями нынешнего мира[349]. Согласно климентинской литературе, Елена сошла с самых высоких небес и получила титул «Госпожи» (kyria), «все порождающей сущности» (pammetora ousian) и «мудрости» (sophia)[350]. После сотворения мира те силы, которые она создала, следовательно, низшие по отношению к ней, не позволили ей вернуться в свое прежнее обиталище. Из зависти, не желая признать, что их породил кто-то другой, или даже, согласно иной версии, из-за вожделения (и здесь вновь возникает тема красоты), они отказались возвратить ее отцу и удерживали возле себя[351]. Таким образом, Елена стала пленницей низших по сравнению с ней сил на очень долгий период, в течение которого она претерпевала всякого рода насилие. Заключенная в человеческое тело, она была вынуждена перебираться из одной женской оболочки в другую. Именно в таких обстоятельствах она приняла форму героини, из-за которой разразилась Троянская война. Естественно, Елена не совершала грехов, которые ей приписывали, и поэт Стесихор, несправедливо ее обвинивший, был наказан слепотой. Позже поэт осознал свою ошибку, сочинил палинодию и вновь обрел зрение. Однако этот земной опыт не стал для нее моментом наивысшего унижения. Подвергаясь все большим оскорблениям, Елена продолжала переселяться из тела в тело, пока не приняла облик проститутки, которая занималась своим ремеслом в Тире[352]. Именно в таком виде она столкнулась с Симоном Волхвом. Дело в том, что после очень долгого периода верховный бог, который принял земной облик Симона, решил спуститься в мир, чтобы освободить Елену-Эннойю. Узнав Елену, он избавил ее от печальной участи и захотел, чтобы она сопровождала его во всех путешествиях, чтобы проповедовать истину по всему миру.

Эта история выходит далеко за рамки переработки древнего рассказа. Можно посчитать ее достаточно новым мифом, созданным с определенной целью не только на основе греческой традиции и разнообразных толкований, изменявшихся с течением времени, но и центральных тем иудейской и христианской мысли. Синкретизм, сыгравший здесь важную роль, широко распространился в этот период, и не только в гностическом окружении. Что касается фигуры Елены, наиболее близкой к ней версией была пифагорейская. Ее небесная (лунная) природа усиливается, падение на Землю наполняется символическим значением, финальное возвращение к первоначальному состоянию, понимаемое как освобождение, приписывается спасительному вмешательству верховного божества. Через образ Елены предлагается, по сути, дуалистичное видение мира и человеческого существования, во всем совпадающего с установками гностицизма. Елена, которая в разные моменты испытывала противоположные состояния, создает основы для существования этого мира и его преодоления. Следовательно, значение «освобождения» подчеркивается вплоть до того, что оно приобретает символическую ценность искупления всего человечества в мире, обреченном на разрушение. В этом смысле весьма показательно, что сама гностическая мысль распознала в образе Елены заблудшую овцу из Нового Завета[353]. В то же время это, казалось бы, сугубо теоретическое учение нашло подтверждение в реальном опыте жизни того, кто представляется его основателем – Симона Волхва: он признал подлинную Елену-Эннойю в женщине из дома терпимости. Благодаря воссоединению по желанию самого Симона восстановилась божественная пара, которая предшествовала созданию мира и будет присутствовать при его исчезновении.

В этот причудливый рассказ, который, однако, представляет несомненный интерес и довольно последователен, свой вклад наряду с пифагорейскими и иудео-христианскими течениями внесли также и эллинистические религии того времени. Это не должно вызывать удивления, потому что синкретизм широко практиковался в среде гностицизма, а также потому, что сам Симон Волхв проживал и обучался в Александрии. Божественные черты образа Елены, уже в разных формах присутствовавшие в греческих мифах, приобрели особое значение, прежде всего в восточных регионах империи. Необходимо кратко напомнить о них, поскольку они освещают некоторые черты персонажа, которые до сих пор мы не рассматривали. В старинном городе Трое, который в эллинистическую и римскую эпохи пользовался особым вниманием со стороны новых правителей, Елена стала объектом культа под именем Адрастея[354]. Это имя напоминает имя матери Немезиды – божества, часто связанного или отождествляемого с Адрастеей[355]. Но, вероятно, в троянском культе можно распознать отсылку к древности региона, поскольку Адрастея было именем горного божества Иды[356]. В Египте, по свидетельству Плутарха, Елена получала «великое почитание» вместе с Менелаем[357]. Это утверждение, вероятно, следует отнести к культу правителей в той форме, в какой он практиковался в эпоху Птолемеев. Действительно, в Египте жена царя была объектом поклонения и часто ассоциировалась с Еленой и Афродитой. Например, Каллимах мог представлять смерть царицы Арсинои, супруги Птолемея II Филадельфа, как похищение, совершенное Диоскурами. Их вмешательство, таким образом, напоминало восхождение Елены к звездам в финале «Елены» Еврипида

Таким образом, функции Елены на египетской земле были по-разному связаны с атрибуциями правящей четы. В этом регионе она принимала более ярко выраженные божественные черты, которые позволяли приблизиться к богиням вроде Исиды и Афродиты. Персонаж демонстрирует схожие свойства в других регионах эллинизированного Ближнего Востока. Из Оксиринхских папирусов, содержащих ряд молитв, обращенных к Исиде, мы узнаем, что в Вифинии это божество почиталось также под именем Елены[361]. Сближение двух фигур кажется немаловажным и подтверждается другими общими элементами, вероятно усиленными действием синкретизма. Как Елена, так и Исида действительно имели выраженные лунные черты (в климентинских произведениях Елену называли Луной)[362], обе были связаны с персонажами Диоскуров и изображены с большим факелом в руках[363]. Некоторые атрибуты, встречаемые у гностической Елены, такие как «Госпожа» (kyria), «мать всех вещей» (pammetor), принадлежали также и фигуре Исиды[364]. Не менее важен тот факт, что, как утверждалось, Исида тоже была проституткой в Тире в течение десяти лет[365]. Древние традиции, аллегорические толкования, богословские мысли достаточно вольно использовались для поиска ключевых совпадений, основанных на выявлении параллелей и точных соответствий.

К этим элементам, придававшим ценность земным материальным аспектам и общим для других божеств этого региона, как финикийская Астарта или вавилонская Иштар, добавлялись другие, противоположного характера, которые выводили на первый план интеллектуальную и моральную сферу. Исида в том числе обладала теми же чертами мудрости и справедливости, которые мы выявили в образе Елены в качестве первой божественной мысли[366]. Подобные качества принадлежат к достаточно далеким друг от друга сферам, по крайней мере, если рассматривать греческий мир: достаточно подумать о глубоко различных способностях, характеризующих таких богинь, как Афина и Афродита, которые теперь соединены в одной и той же божественной фигуре. Это объясняет, как Елена может обладать наиболее традиционными чертами, которые сближают ее с Афродитой, и вместе с тем демонстрировать не менее значимое совпадение с Афиной, понимаемой аллегорически как проявление божественного разума. Анализируемый относительно гностического мифа, знаменитый рассказ о рождении Афины из головы Зевса кажется особенно подходящим для изображения момента отделения «первой мысли» от отца и вместе с тем подтверждением отношений, которые они продолжают поддерживать. С этой точки зрения Симон Волхв взял на себя роль Зевса – древнего верховного божества, а Елена – роль «первой мысли», порожденной им. Христианские писатели сообщают, что жрецы этой новой религии создавали и почитали две статуи Елены и Симона Волхва с чертами лица соответственно Афины и Зевса[367]. Разработка этого нового мифа, столь же богатого на нововведения, как и последовательного и продуманного во всех своих частях, предполагала не только широкое использование греческой традиции в ее самых развитых проявлениях, но также и смелое сопоставление с иудейской и формирующейся в то время христианской.

Что же в этом рассказе остается от древней фигуры, с которой мы начали? Кажется, совсем немного. Несмотря ни на что, можно отметить, что структура повествования осталась узнаваемой, хотя теперь исполняет довольно отличающиеся от прежних функции. Гностический миф тоже представляет древнюю фигуру божественного происхождения (греческая Елена – дочь Зевса), которая покинула свой дом и долгое время провела в чужих краях (земной мир). Этот опыт показан как пленение, которое длилось очень долго, но его финальный этап, проведенный в публичном доме в Тире, составил десять лет, что точно соответствует длительности Троянской войны. Затем следовало освобождение, произведенное законным обладателем женщины – Симоном, который занял место Менелая и вернул ее в родной дом. Отдаленное пифагорейское происхождение можно узнать в религиозном вдохновении, пронизывающем все повествование, в его этических целях и особенно в космическом измерении, которые здесь принимают спасительный замысел, значительно расширенный по сравнению с первоначальной версией.

Сокращения

Здесь приводятся сокращения, используемые в цитатах со ссылками на античных авторов и сборники отрывков из текстов.

Ael.: Элиан

Aesch.: Эсхил

Alc.: Алкей

Alcm.: Алкман

Anth. Pal.: Палатинская антология

[Apollod.]: Псевдо-Аполлодор

Arctin.: Арктин

Arist.: Элий Аристид

Aristoph.: Аристофан

Aristot.: Аристотель

Ath.: Афиней

Athenag.: Афинагор

Cic.: Цицерон

Clem.: Климент Александрийский

[Clem.]: Псевдо-Климент

Dio.: Дион Хрисостом

Diog. Laert.: Диоген Лаэртский

Epiph.: Епифаний Кипрский

Eur.: Еврипид

Eust.: Евстафий Солунский

Hecat.: Гекатей

Hellan.: Гелланик

Her.: Герадот

Heracl. Pont.: Гераклид Понтийский

Hes.: Гесиод

Hesych.: Гесихий

Hom.: Гомер

Hor.: Гораций

Hyg.: Гигин

Iambl.: Ямвлих

Ibyc.: Ивик

Il.:Илиада

Iren.: Ириней Лионский

Isocr.: Исократ

Iust.: Юстин

Luc.: Лукиан

Lyc.: Ликофрон

Lyd.: Иоанн Лид

Lys.: Лисий

Myth. Vat.: Ватиканские мифографы

Od.:Одиссея

Ov.: Овидий

P. Oxy.: Коллекция Оксиринхских папирусов

Parth.: Парфений

Paus.: Павсаний

Pers.: Персий

Petr.: Петроний

Pher.: Ферекид

Philostr.: Филострат

Phot.: Фотий

Pind.: Пиндар

Plin.: Плиний

Plut.: Плутарх

Polyaen.: Полиэн

Ptol. Chenn.: Птолемей Хенн

Quint. Smyrn.: Квинт Смирнский

schol.: Схолии

Sen.: Сенека

Serv.: Сервий

Serv. Dan.: Мавр Сервий Гонорат

Sim.: Симонид

Soph.: Софокл

Stat.: Стаций

Steph. Byz.: Стефан Византийский

Stes.: Стесихор

Strab.: Старбон

Tert.: Тертуллиан

Theocr.: Феокрит

Theogn.: Феогнид

Tib.: Тибулл

Tzetz.: Иоанн Цец

Verg.: Вергилий

Xen.: Ксенофонт

Xenoph.: Ксенофан

Отрывки из архаических эпических поэтов процитированы по изданию:Bernabé A.Poetarum Epicorum Graecorum Testimonia et Fragmenta.Pars I.Leipzig, 1987; отрывки из «Каталога», приписываемого Гесиоду, по изданию:Merkelbach R., West M. L.Fragmenta Hesiodea. Oxford, 1967; Сапфо и Алкей по изданию:Voigt E.-M.Amsterdam, 1971; отрывки из Алкмана, Стесихора, Ивика и Симонида по изданию:Page D. L.Poetae Melici Graeci. Oxford, 1962; Алкман также по изданию:Calame C.Alcman. Roma, 1983; Стесихор также по изданию: Davies M.Poetarum Melicorum Graecorum Fragmenta. Vol. I. Oxford, 1991. Отрывки из греческих историков по изданию:Jacoby F.Fragmente der griechischen Historiker (аббревиатура FGrHist). Berlin-Leiden, 1923–1958; мыслители-досократики, включая Горгия, по изданию под ред. H. Diels, исправлено W. Kranz. Die Fragmente der Vorsokratiker (аббревиатура VS) Berlin, 1951; отрывки из Эсхила и

Очерки

Источники и переложения

До сих пор мы рассматривали некоторые из наиболее важных версий мифа о Елене в античном мире. Но об этой героине существует множество других историй, которые получили распространение в римскую эпоху, а затем интерес к ним вернулся в Средние века (латинские и византийские); наряду с ними следует рассмотреть «современные» версии, которые предполагают прямое сравнение с древними текстами (прежде всего греческими) и которые развивались начиная с эпохи Возрождения и до наших дней. В следующем коротком очерке мы сообщим сведения о нескольких из них. Название «источники и переложения» подчеркивает тот факт, что речь идет в общем о «воспроизведении мифа», который опирается на устойчивую традицию. Учитывая значительный успех троянской легенды в Средние века и следующие столетия, только общее описание темы заняло бы еще одну книгу. На дальнейших страницах мы ограничимся упоминанием наиболее значимых изложений, особенно в содержательной части.

Тема подмены человека, которая сыграла столь важную роль в образе Елены, появляется также в комедии Кратина «Дионис-Александр». Драма до нас не дошла, но ее общий смысл нам известен из «содержания» (hypothesis), предваряющего комедию и изложенного в Оксиринхских папирусах (P. Oxy. 663 = Poetae Comici Graeci. P. 140 K.-A.). В драме Дионис приобретает облик Париса, под видом пастуха принимает трех богинь, представших на его суд, и присуждает победу Афродите. Затем он следует в Спарту, похищает Елену и возвращается на гору Ида. Когда он узнает, что похищение вызвало поход ахейцев, опустошающих территорию, Дионис-Парис, испугавшись, прячет Елену в корзине, а сам становится неузнаваемым, приняв вид барана. Однако его находит настоящий Парис, который, прибыв на место, намеревается выдать как его, так и Елену ахейцам. Нам неизвестны подробности действия, но Парис сталкивается с сопротивлением женщины, которая, вероятно, отказывается возвращаться, и в итоге он уступает ее мольбам и оставляет ее при себе. Затем выдаче Диониса ахейцам противятся также сатиры, которые заявляют, что не хотят покидать своего господина. Как и в «Немезиде», в этой комедии, вероятно датируемой началом Пелопонесской войны (430–429 до н. э.), объектом насмешек был Перикл, которого считали главной причиной войны со Спартой и вторжения в Аттику.

Особенно интересна трактовка мифа в произведении Лукиана. В «Правдивой истории» уже зрелая и неразывно связанная с Менелаем на острове Блаженных Елена влюбилась в юношу намного моложе – Кинира (II 25 и далее). Между ними возникла взаимная симпатия, которая проявлялась при любой благоприятной ситуации: на симпосии они подавали друг другу знаки, пили за здоровье друг друга и даже нашли способ проводить вместе побольше времени, прогуливаясь в лесу. Но всего этого не хватало: им было необходимо покинуть остров Блаженных, чтобы обрести счастье на каком-нибудь соседнем острове. Молодой Кинир не терял присутствия духа: вместе с несколькими товарищами, но не говоря ни слова отцу, чтобы тот не помешал его плану, он организовал побег с Еленой. Отъезд произошел ночью, и все бы прошло успешно, если бы Менелай, внезапно проснувшись и увидев ложе пустым, не закричал (у Гомера персонаж тоже «искусен в крике»), разбудив всех. На следующий день несчастных влюбленных встретил специально отправленный корабль и доставил их на остров. Кинир был наказан, потому что не захотел выдать имена своих сообщников, но и Елена плакала и закрывала лицо от стыда. Комизм эпизода, связанный с пародийным воспроизведением предыдущих версий, усиливается обстановкой загробного мира и разницей в возрасте персонажей.

Тема течения времени и, следовательно, возраста Елены была подробнее разработана в других произведениях Лукиана. В диалоге «Сновидение, или Петух» философ Пифагор, принявший облик петуха, но во время Троянской войны бывший троянским героем Евфорбом, описывал, какой была настоящая Елена, с которой он лично познакомился в Трое: конечно, у нее был светлый цвет лица и длинная шея, как и подобает тому, кто родился от лебедя, но в остальном это была старая женщина, почти как Гекуба. По его словам, в этом не было ничего странного: если Елену похитил Тесей, живший за поколение до Троянской войны, то она могла быть только зрелой женщиной, когда последовала за Парисом в Трою (X 18). Здесь мы встречаем перевернутую версию, которая приписывала Тесею похищение Елены еще ребенком. Если афинский герой похитил девушку в расцвете лет, что по сути было намного разумнее, Елена не могла не быть старой во время Троянской войны. Лукиан ввел здесь важный новый элемент. Елену всегда представляли молодой, выступала ли она в ипостаси девушки или замужней женщины. Старая Елена противоречила основной роли персонажа и делала непонятной саму причину Троянской войны. В «Разговорах в царстве мертвых» (18) Лукиан еще дальше развивает эту тему. Кинику Мениппу, который попадает в Аид, Гермес показывает то, что осталось от мужчин и женщин, при жизни известных своей красотой: только бесплотные черепа, похожие друг на друга. Елена не стала исключением: от женщины, из-за которой билось и умирало столько мужчин, осталось только несколько костей. Не вызывает ли удивление, что обладание столь недолговечным благом вызвало столько скорбей и страданий? С помощью такого сурового напоминания о реальности человеческого существования Лукиан добавил еще один элемент в «дело» Елены: ее судьба уподобилась судьбам других людей, она не исчезла таинственно в небе и не обрела загробной жизни.

В ходе исследования мы несколько раз упоминали такие эпические поэмы, созданные в эпоху поздней Античности, как «После Гомера» Квинта Смирнского и «Взятие Илиона» Трифиодора. К ним можно добавить «Похищение Елены» Коллуфа, эпического поэта, жившего в период становления Византийской империи (эпоха императора Анастасия, 491–518 н. э.). В этом коротком сочинении рассказывается о событиях, предшествовавших Троянской войне (от свадьбы Пелея и Фетиды и вмешательства Эриды, которое привело к суду трех богинь, до похищения Парисом), однако в нем нет никаких значимых деталей. Даже повествование о встрече

Плохо меня убеждаешь, о если б ты силой принудил

И, победив простоту, опытной сделал меня.

Ведь полезно бывает порой обратиться и к силе,

Стать счастливой хочу, власти предавшись твоей[368] (ст. 187–190).

Цель заключалась не только в том, чтобы сохранить доброе имя женщины, но чтобы мужская, как и женская стороны до конца сыграли свои роли в соответствии с образцом, утвердившимся в элегической поэзии.

Тема соблазнения всплывает снова в небольшой поэме гекзаметром времен поздней Античности: «Похищение Елены» Драконция. Свидание двух любовников происходит на острове Кипр, куда Парис добрался после бури; встрече также помог и праздник в знаменитом храме Афродиты. В нем также принимала участие Елена, приплывшая на остров со своей свитой, но без Менелая. Красота и элегантность Париса породили живую страсть в сердце женщины, которая предложила юноше «похищение» (ст. 402–539). Предыдущая часть поэмы была посвящена остановке, которую Парис с некоторыми товарищами сделал на острове Саламин, чтобы потребовать у Теламона, местного царя, возвращения Гесионы, сестры Приама. Она была увезена на остров после первого разрушения Трои Гераклом, и теперь брат требовал ее возвращения в Трою. Присутствие в рассказе этого эпизода не только объясняло, почему Парис отправился в Грецию, но и смягчало его вину, поскольку похищение Елены становилось возмездием за похищение Гесионы, случившееся в предыдущем поколении. Примечательно, что тот же эпизод возникает в произведении Дарета Фригийского (см. далее), который благосклонно относился к троянцам. Вероятно, Драконций придерживался этой версии.

Радикально отличающееся от троянской легенды повествование, в то же время претендующее на достоверность, предложено в Речи XI Диона Хрисостома, знаменитого оратора, жившего в I–II веках н. э. В этой речи, обращенной к гражданам Илиона (4), считавшим себя наследниками древних троянцев, он утверждал, что Парис не похищал Елену, а законным образом женился, прибыв в Спарту как жених и получив разрешение на брак от отца Тиндарея (48–51). Эта история, которую, по его утверждениям, он узнал от старого египетского жреца (37), была подкреплена рядом «рациональных» аргументов, делающих ее более правдоподобной по сравнению с общепринятой версией. Согласно этому утверждению, поход против Трои был задуман Агамемноном не для того, чтобы отомстить за оскорбление, нанесенное Парисом, а чтобы помешать ему утвердить свою власть и на греческой территории (61). И последующий ход войны был не таким, как описано у Гомера: он завершился заключением соглашения, которое оставляло троянцам их город; следовательно, поход в целом потерпел неудачу (118). Это самое настоящее переосмысление Троянской войны, в некоторых аспектах напоминающее версию Геродота, где за основу взята традиционная легенда; однако оно развивалось в совершенно новом направлении, критикуя Гомера и следуя исключительно критерям исторического правдоподобия. Такими же требованиями руководствовалась критика постоянного божественного вмешательства в людские дела, которое встречалось в гомеровской версии (19–24). Подобное возражение будет все чаще звучать в адрес эпических версий, особенно в период поздней Античности, и определит успех тех, которые завоюют популярность в Средние века.

Особенно важными, прежде всего для судьбы троянской легенды в Средние века и Новое время, были прозаические произведения Диктиса Критского и Дарета Фригийского. Произведение первого, «Дневник Троянской войны», выглядит как правдивый отчет о конфликте, написанный очевидцем тех событий. Действительно, Диктис кажется соратником гомеровских героев Идоменея и Мериона, от которых он получил задание рассказать о случившемся так, как было на самом деле. Документ дошел до нас в латинской версии, датируемой IV веком н. э., но обнаружение двух папирусов с текстом подтверждает существование греческого оригинала, относящегося, вероятно, к I веку н. э. Произведение представляет собой упорядоченный и достоверный отчет о событиях, похожий на летопись, где сверхъестественные элементы были изъяты или получали рациональное объяснение. Важную роль в разрешении конфликта сыграло предательство Антенора и Энея, которые в финальный период войны делали вид, что ведут переговоры о заключении мира в пользу троянцев; на самом же деле они заключили соглашение с греками и передали им беззащитый город. Парис изображался вероломным и жестоким: после похищения Елены, произошедшего в отсутствие Менелая (I 3), он убил царя Сидона, хотя тот гостеприимно принял его на пути из Спарты, и разграбил его дворец (I 5). На родине он вынужден был столкнуться с враждебностью троянцев, которые настаивали на немедленном возвращении Елены, но его отказ поддержали другие сыновья Приама, которых привлекли другие прекрасные женщины, которых Елена привезла с собой (I 7). Сама Елена обратилась к Приаму с просьбой, чтобы ее не возвращали, и объяснила это тем, что ее родственные связи с троянским правящим домом ближе, чем со спартанским и микенским (I 9 и далее). После смерти Париса, в свете приближающегося конца города, она попыталась наладить связи с Антенором, чтобы избежать наказания со стороны греков и заручиться его поддержкой (V 4). Окончательному возвращению способствовала случайная гибель ее детей от Париса (V 5). После взятия Трои Аякс и другие ахейские вожди требовали ее смерти за те страдания, которые она причинила греческой стороне, но за нее вступился Одиссей, который вместе с Менелаем просил спасти ее. В итоге решение было принято в их пользу, и Елена смогла вернуться в Спарту с Менелаем (V 14).

Схожую установку по отношению к мифической традиции мы находим в «Повести о разрушении Трои» Дарета Фригийского. Он также изображается очевидцем событий, но на этот раз с троянской стороны. Возможно, имя Дарета связано с именем троянского жреца, упоминаемого в «Илиаде» (V 9 и далее). Нам известен только латинский текст этого произведения, датируемый началом VI века н. э., и в этом случае существование греческого оригинала остается недоказанным. Тот факт, что повествование идет с точки зрения троянцев, делает похищение Елены не похожим на акт насилия. Поездка Париса в Грецию была задумана Приамом, который требовал возвращения сестры Гесионы, похищенной греками во время похода

Произведения Диктиса и Дарета, которые сегодня кажутся несостоятельными в историческом плане и довольно скромными в литературном, имеют преимущество краткого, упорядоченного и достоверного повествования о большинстве событий, связанных с троянской легендой. Линейность рассказов позволила затем использовать их в качестве общей схемы для развития новых эпизодов и характеров. Это помогло им оказать заметное влияние на эпический характер троянской темы в средневековых romances. Оба они использовались в сочинении «Роман о Трое» Бенуа де Сент-Мора, датируемом 1160–1170 годами. Произведение из более трехсот строк открывается походом аргонавтов (как у Дарета) и включает в себя весь материал троянского цикла, от первого похода времен царя Лаомедонта до «возвращения» героев и убийства Одиссея от руки Телегона. Но в отличие от предыдущих книг, трактующих ту же тему, здесь обстановка, обычаи и характеры персонажей полностью изменились. Описанный мир – феодальное общество Франции XII века, где важную роль наряду с военными действиями играли любовные страсти с активным участием различных женских персонажей. В соответствии с тенденциями, распространенными в Средние века, это произведение написано с позиции троянцев (в первой части оно очень близко следует за произведением Дарета). Елена изображена прекраснейшей из женщин; легко соблазненная Парисом, которого она встретила на острове Китира, она охотно согласилась на похищение (ст. 4503–4506). Но за быстрым согласием последовала острая тоска по родине, своему покинутому мужу и дочери, и Парис был вынужден вмешаться, чтобы утешить и убедить ее (ст. 4639–4713). В ночь взятия Трои ей грозила гибель от рук греческих вождей, но она была спасена решительным вмешательством Улисса, который передал ее Менелаю (ст. 2679–2696). В поэме не настаивают на вине Елены, хотя и напоминают об этом; она представляет собой идеальный образец женщины, почитаемой за свою красоту как греками, так и троянцами. Роман Бенуа оказал значительное влияние в следующих столетиях, как прямо, так и через адаптацию в прозе на латинском, которую сделал Гвидо де Колумна: его «История разрушения Трои», в свою очередь переведенная на многие европейские языки, широко использовалась во многих литературных произведениях.

В этом обзоре мы не будем отслеживать судьбу троянского мифа в следующие столетия. С наступлением Возрождения снова стали доступны литературные произведения Древней Греции, которые можно было прочитать в оригинале или переводе, и картина постепенно изменилась. Троянская легенда пользовалась существенным успехом на византийском Востоке. Здесь, естественно, сохранялась значительная преемственность с античной литературой, но и в этом регионе историческая хроника пользовалась большой популярностью. На произведении Диктуса основывается повествование Малалы, историка эпохи Юстиниана, который в пятой книге своей «Хронографии» подробно останавливается на причинах и ходе Троянской войны. В этом произведении история любви Париса и Елены начинается в саду дворца Менелая, куда женщина отправилась с Эфрой, здесь показанной родственницей Менелая, и Клитемнестрой. Парис, тайком сопровождавший ее, сразу же влюбился и похитил ее при сообщничестве женщин (Chronographia. P. 94 и далее. Dindorf). Красота Елены, которая как в эпической поэзии, так и в трагедии упоминается косвенно – через ее воздействие на окружающих – или указывается как причина войны, здесь описана подробно, с указанием деталей (p. 91 Dindorf). В последующие столетия множество других авторов касались троянской темы: например, она встречается во всемирно-исторической хронике Георгия Кедрина в XI веке и хронике Константина Манассии в XII веке, который посвятил Трое больше трехсот строк своего произведения: от вещего сна Гекубы до разрушения Трои (ст. 1118–1471). Эта работа была очень распространена и послужила основой для последующих изложений, например Гермониака (XIV век) и так называемой «Византийской Илиады» – произведения, известного по единственной рукописи XVI века и написанного, возможно, незадолго до этого периода. Это сочинение отличается наличием фольклорных и романических элементов. Парис, вынужденный покинуть город из-за враждебности местной знати, терпит кораблекрушение и попадает на остров, где его принимают в монастыре. Молодой троянец, который в других версиях появляется богато одетым, предстает во дворце Менелая в простой тунике монаха (ст. 589–591). Он был радушно принят и заручился доверием Менелая, влюбился в Елену, и та ответила ему взаимностью. Когда Менелай отправился на Крит, пара получила полную свободу, и Елена забеременела. В этот момент бегство стало для Елены необходимостью, и, чтобы избежать внимания присутствующих, она была вынуждена переодеться в мужское платье (ст. 701–40; см. I fatti di Troia. L’Iliade bizantina del cod. Paris. suppl. Gr. 926 / A cura di R. Lavagnini (= “Quad. Ist. Filol. greca dell’Università di Palermo”. N. 20. Palermo, 1988).

В версиях, исследованных до этого момента, фигура Елены всегда рассматривалась относительно событий Троянской войны. Это может показаться очевидным, однако следует отметить, что уже во времена Античности персонаж мог приобрести абстрактное символическое значение, как через оценку моральных качеств, так и посредством отождествления с различными божествами греческого пантеона (Артемида, Исида, Селена). От модели женщины-соблазнительницы авторы, особенно некоторые средневековые сочинители, перешли к образу блудницы (Homeyer H. Die spartanische Helena und der trojanische Krieg. Wiesbaden, 1977. P. 91–93, 101), впрочем уже присутствовавшему в гностической легенде Симона Волхва. Среди многочисленных воспроизведений Нового времени следует вспомнить, какую роль она сыграла в мифе о Фаусте, знаменитом маге и некроманте, жившем в XV–XVI веках. В «Истории доктора Фауста», опубликованной во Франкфурте-на-Майне в 1587 году, главный герой вызвал образ Елены по просьбе учеников, которые желали полюбоваться самой красивой женщиной Греции. Появившийся образ восхитил всех, и Фауст заказал с него портрет, имевший большой успех (гл. 49). В последний год договора с Мефистофелем Фауст выдвинул требование: он хотел физически соединиться с Еленой. Его желание было исполнено, и

В творчестве Гёте миф о Елене формировался и совершенствовался долгое время, занимая автора до последних лет жизни. Здесь мы ограничимся упоминанием основных новых элементов, связанных с нашей темой. Вызов Елены происходит не перед учениками, а в присутствии императора и двора (часть II, акт I, «Рыцарский зал», ст. 6377–6566). Вместе с женщиной был призван Парис, так что присутствующие могли собственными глазами увидеть сцену соблазнения, инициатива в которой принадлежала Елене. Фауст, совершенно пораженный ее красотой (ст. 6559: «Узнав ее, нельзя с ней разлучиться»), попытался схватить ее, что положило конец видению. Однако главный герой не оставил своего намерения (часть II, акт II, «Классическая Вальпургиева ночь», ст. 7399–7445, 7484–7487). Встреча, отложенная на более позднее время, стала наиболее оригинальным вкладом Гёте в современную разработку мифа. После взятия Трои Менелай отправляет Елену в Спарту вместе с троянскими пленницами. Она еще не знает об ожидающей ее судьбе, но Форкиада (в действительности Мефистофель, который в отсутствие Менелая принял облик стражницы замка) открывает ей, что она скоро будет принесена в жертву (часть II, акт III, «Перед дворцом Менелая в Спарте», ст. 8923–8929). Однако у Елены есть шанс спастись: сам Мефистофель предлагает отвести ее вместе с троянскими пленницами в другую крепость на горе Тайгет, где разместилась группа рыцарей, которые недавно прибыли с севера, но которых, впрочем, нельзя назвать варварами. Под давлением обстоятельств Елена соглашается, и Фауст со всеми почестями принимает ее в замке, где обращается с ней как феодальный сеньор (ст. 9072–9074). Благодаря этому магическому перемещению, совершенному Мефистофелем, выстраиваются отношения между античным миром, воплотившимся в фигуре Елены, и современным, представленным Фаустом. В этот момент действие происходит исключительно в фантастическом месте, где время и пространство не имеют силы. От их связи в гроте в сказочной земле Аркадии (ст. 9585–9588) рождается сын, получивший имя Евфорион, фигура почти бестелесная, подобная Гермесу, обреченная на короткую жизнь (имя – производное от имени крылатого мальчика, сына Елены и Ахилла, рожденного на острове Блаженных, согласно малоизвестному преданию из произведения Птолемея Хенна: см. Phot. Bibl. 149 a). После преждевременной смерти сына Елена не может сопротивляться его зову из загробного мира: последний раз обняв супруга, она теряет телесную сущность и окончательно исчезает (ст. 9940–9944).

С XVIII века до наших дней было создано бесчисленное множество произведений, посвященных троянскому мифу и, в частности, образу Елены (см. следующие библиографические примечания). Наряду с ними следует рассмотреть музыкальные произведения, посвященные той же теме (от «Париса и Елены» Глюка по либретто Раньери до «Троянцев» Берлиоза и «Елены» Сен-Санса). Среди французских произведений XIX века следует напомнить о «Елене» Леконта де Лиля, вошедшей в сборник «Античные стихотворения» (1852). Автор, хорошо знающий античную литературу, представил в ряде лирических сцен историю соблазнения Елены: от ее первой встречи с Парисом до решения последовать за ним в Трою. В 1864 году в Париже была представлена «Прекрасная Елена» Оффенбаха, либретто А. Мельяка и Л. Галеви. Здесь присутствует, скорее, свободная интерпретация мифа, в основном ориентированная на удовлетворение требований публики. Елена, определенно мало интересующаяся мужем и поэтому вызывавшая резкую критику народа, с первого взгляда влюбилась в молодого Париса, который тайно прибыл в Спарту, переодевшись пастухом. Неожиданное возвращение Менелая с Крита порождает ряд комических ситуаций, так как двое влюбленных уже достигли полного взаимопонимания, что позволило поднять на смех персонажа Менелая в роли обманутого мужа.

Среди адаптаций XX века, которые, с одной стороны, предполагают внимательное сопоставление с античными образцами, а с другой – изображают также персонажей, которые ведут себя как современные люди, можно назвать американский вариант Дж. Эрскина «Частная жизнь Елены Троянской» (The Private Life of Helen of Troy) (1925) и оперу в трех актах «Елена уходит» (Helen retires) (1934), где представлен образ женщины, мало склонной к сантиментам, но в то же время искренней и с честными намерениями, а также драму К. Морли «Троянский конь» (The Trojan Horse) (1938), в которой современная обстановка (в Трое используют такси и телефоны и читают газеты) основывается на хорошем знании и переосмыслении античных версий. Поэма понравилась Чезаре Павезе, так что он позаботился об итальянском переводе (Il cavallo di Troia. Milano, 1942). Тем не менее мы хотим завершить этот краткий обзор, вспомнив произведения двух авторов начала XX века, которые именно в приверженности греческому мифу черпали вдохновение для глубоко оригинальной и современной трактовки образа Елены: Пасколи и Гофмансталь.

В одной из «Застольных поэм» – «Антикле» Пасколи воспроизводит эпизод, рассказанный в «Одиссее» (IV 265–289), когда Елена кружит вокруг деревянного коня, «имитируя» голоса жен спрятавшихся там воинов. Как мы видели, в «Одиссее» Антикла силой удержал Одиссей, который быстро вмешался, чтобы тот не ответил на призыв Елены. В версии Трифиодора в результате этого вмешательства герой погибает (ст. 476–483). Пасколи придерживается одиссеевской версии, но Антикл все равно умирает в тех же обстоятельствах. Он гибнет в бою возле дворца Деифоба, где троянцы оказывают самое отчаянное сопротивление (см. Od. VIII 516–520). Антикл представлен сильным и смелым героем, который, однако, погружен в воспоминания о своей семье и земле, которую он был вынужден покинуть. Вопреки требованиям гомеровских героев он не мечтает о будущей славе (II 8 и далее: «Не славы постиг / красноречив сердцем»). В момент смерти он думает только о супруге, которую хочет увидеть в последний раз; но она далеко и не может услышать его просьбу. Антикл осознает это и обращается к другу Леиту, чтобы он попросил Менелая прислать Елену, которая подражает голосам всех жен ахейцев:

Пусть придет прекрасная Елена,

Говорит со мною голосом далеким.

Для меня нет слаще этих звуков,

Что я слышу в сердце одиноком.

(V 14–17).

И Елена прибегает: «Она прошла спокойно и тихо, / как луна над огнем и кровью» (VII 5 и далее). Словно сон, она встает над героем и собирается заговорить с ним. Но в этот момент Антикл, отказавшись от своей просьбы, останавливает женщину, чтобы он мог навсегда сохранить себе ее изображение: «Нет, – говорит он, – хочу запомнить тебя одну» (VII 20). Такая развязка кажется неожиданной, но, по сути, она

Глубокое переосмысление мифа о Елене предполагается произведением Гофмансталя «Египетская Елена» (Die ägyptische Helena), положенного на музыку Р. Штраусом (1929). Название отсылает к трагедии Еврипида, но сюжет более сложный, и фактически в нем перерабатываются черты персонажа, заложенные еще в античной традиции. В центре анализа находится тот момент истории, который подтолкнул Менелая, вернувшегося с Троянской войны и оскорбленного поведением супруги, к окончательному примирению с ней; этот процесс, по-видимому, уже завершился в «Одиссее». Персонажи демонстрируют безусловно современные взгляды и чувства (явно выражено влияние психоанализа при изображении внутренне противоречивых характеров, действующих в мире, наполненном их ожиданиями и тревогами), но место действия сказочное от начала и до конца. История полностью выстроена вокруг фигуры Менелая: планы Елены, решившей вновь завоевать доверие и любовь супруга, реализуются через ряд изменений в его личности.

После падения Трои Менелай возвращается в Спарту. Он планирует принести женщину в жертву по возвращении на родину или прямо на корабле, но шторм заставляет их высадиться на острове, где царит Эфра, волшебница, возлюбленная Посейдона. Она предлагает Елене магическое зелье, которое полностью стирает память о прошлом. Менелая, обманутого эльфами и решившего, что он убил обоих изменников (Елену и Париса), убедили, что женщина, которую он увез из Трои, – только образ и что настоящая Елена все это время оставалась у нее. Это позволяет супругам примириться в первый раз (подтвердив это ночью любви, во время которой Елена выглядит невинной девушкой), но на самом деле в основе примирения лежит новый обман, жертвой которого стал Менелай. Это решение не устраивает Елену, которая хочет честного разговора и настоящего примирения. Тогда она просит у Эфры отправить ее вместе с Менелаем в далекий край, где никто даже не знает ее имени. Эфра исполняет ее просьбу и переносит пару к подножию горы Атлас на краю мира. Здесь Елена сталкивается с настойчивыми ухаживаниями местных властителей, но прежде всего она должна убедить Менелая, что она настоящая Елена. Из-за заклинаний он уверен, что убил ее на острове Эфры и что сопровождающая его женщина – всего лишь воздушная сирена, данная ему Эфрой в утешение. Окончательно все выяснить можно, только расколдовав Менелая и позволив ему осознать все заново, что примирило бы его с реальностью. Необходимое зелье вновь предлагает Эфра, а Елена не колеблясь использует его, хоть и знает, что, если Менелай все осознает, ее жизнь окажется в опасности. Но «новый» Менелай совершенно изменился: теперь он принимает измену своей жены и, бросив кинжал, занесенный для удара, окончательно примиряется с ней.

Мы не можем исследовать все многочисленные идеи, предлагаемые драмой. Ограничимся замечанием, что здесь версия Еврипида глубоко связана с гомеровской: две версии противопоставляются друг другу и оказываются эффективными для построения единого сюжета. Настоящий и фальшивый персонажи постоянно чередуются в сознании Менелая. Настоящую Елена, хотя она и постоянно присутствует на сцене, Менелай признает лишь в начале и в конце истории, но в значительной части драмы ее фактически отнимают у него, пока он в глубине души не оказывается готовым к примирению. По сути, Менелай должен принять как то, что Елена была ему неверна, так и то, что со временем она совершенно изменилась, практически стала новой женщиной, которая хочет вновь завоевать любовь мужа. Чары Эфры и постоянная близость Елены окажут терапевтический эффект на его душу. Мнимый образ женщины (который позволял контролировать агрессивные импульсы персонажа) исчезает из сознания Менелая, только когда он готов принять реальную ситуацию, что позволит ему счастливо править долгие годы вместе с новоприобретенной супругой.

Библиографические примечания

В эссе мы проследили ход интерпретаций, выявивших некоторые значимые темы, которые во времена Античности обсуждались в связи с мифом о Елене. Однако множество ролей, исполняемых этой фигурой, и особенно вопросы исторической реконструкции, которые она перед нами ставит, со временем предложили другие толкования. Здесь мы намерены упомянуть некоторые гипотезы и одновременно предложить иные прочтения, позволяющие интегрировать и углубить обсуждаемые в эссе темы.

Несмотря на то что это может показаться очевидным, размышления о персонаже Елены (а также о Парисе и причинах Троянской войны) можно начать с вдумчивого перечитывания «Илиады» и «Одиссеи». Хотя Елена не играет ключевую роль в поэмах, тем не менее она остается постоянной отправной точкой действия, поскольку Троянская война ведется «из-за Елены» и ее образ послужил основой для всех последующих воспроизведений мифа, в том числе и еврипидовской «Елены». Общие исследования, посвященные Елене, не так уж многочисленны; возможно, дело в том, что из-за своей линейности персонаж кажется неспособным выразить то напряжение, которое требует глубокого изучения. Не так давно Николь Лоро выразила эту идею, утверждая, что имя «Елена» в греческом мире могло служить для обозначения chose sexuelle[369] в самом широком смысле, оставляя в стороне половые различия: Le fantôme de la sexualité // Les expériences de Tirésias. Le féminin et l’homme grec. Paris, 1989. P. 232–252. Среди кратких обзоров, посвященных персонажу, можно вспомнить исследование, уже устаревшее в некоторых аспектах, но все еще полезное:Becker M.Helena, ihr Wesen und ihre Wandlungen im klassischen Altertum. Strassburg, 1939; а также двухтомник (второй иллюстрированный):Ghali-Kahil L. B.Les enlèvements et le retour d’Hélène dans les textes et les documents figurés. Paris, 1955. В последнем тщательно и точно прослеживается история мифа, созданная при помощи параллельного анализа литературных текстов и художественных изображений. На основе этой работы внес свой вкладClement P. A.The Recovery of Helen // Hesperia. 27. 1958. P. 47–73, чьи интерпретации, однако, не всегда убедительны. Следует также упомянуть более позднюю работу:Lindsay J.Helen of Troy. London, 1975, где предлагается систематический анализ образа Елены, рассматриваемый в литературных, исторических и историко-религиозных аспектах. Среди исследований, расширивших поле исследования до Средних веков и Нового времени, следует упомянуть

Во многих, даже недавних исследованиях фигуру Елены интерпретировали как божество, связанное с растительностью: этот тезис подчеркивал культурные аспекты, которые лучше всего сохраняли изначальную идентичность персонажа. Частое отождествление с деревом, подтвержденное как спартанским культом, так и родосским, стояло у истоков этой установки, что явно выражено в произведенииMannhardt W.Wald- und Feldkulte. Berlin, 1905. P. 20–23. Мотив раскачивания, прямо прослеживаемый в рассказе о повешении, которому в эссе было предложено иное толкование, также долгое время понимался как элемент, связанный с ритуалами плодородия. После Манхардта, Фрэзера и Нильссона это утверждение вновь было подхвачено позже:Dietrich B. C.The Origins of Greek Religion. Berlin-New York, 1974;West M. L. Immortal Helen. London, 1975; Lindsay. Helen of Troy cit.;Clader L. L.Helen. The Evolution from Divine to Heroic in Greek Epic Tradition (= “Mnemosyne”. Suppl. 42). Lugduni Batavorum, 1976, и многими другими. В широком исследовании, посвященном истории или, скорее, предыстории образа Елены, Линдсей попытался поместить персонаж в контекст минойско-микенской религии. История похищения становилась не чем иным, как другим изображением похищения Коры Гадесом, осуществленным под сильным влиянием эпической поэзии. Миф оставил глубокий след и в религии первого тысячелетия, как показывают образы Федры и Ариадны. Сама фигура похитителя (Тесей, Парис) изначально исполняла функции сопровождающего и проводника в загробный мир (p. 81, 233 и далее, 329 и далее, passim). Мы уже высказывали сомнения в этом тезисе по ходу эссе, добавим здесь, что многочисленные данные, обсуждаемые Линдсеем, часто неоднородные (иконографические документы микено-минойского периода не всегда понятны, помимо серии мифических повествований, подтвержденных разными авторами и приводящих все к той же модели), не кажутся нам достаточными, чтобы подтвердить эту интерпретацию. Такой же несостоятельной, несмотря на несомненную заманчивость, оказалась попытка обнаружить имя Елены на табличках с линейным письмом Б, датируемых вторым тысячелетием:Doria M.Elena a Pilo // Parola del passato. 17. 1962. P. 161–191. Наконец, следует вспомнить попыткуSkutsch O.Helen, her Name and Nature // Journ. Hell. St. 107. 1987. P. 188–193, который, отталкиваясь от эссеWest. Immortal Helen cit., предложил объяснение двойного происхождения исторической Елены, основываясь на лингвистике: рядом с древней фигурой, воспринимаемой как «сияющая» (*suel-), связанной с божеством растительности, находится вторая, воспринимаемая как «быстрая» (*sel-), столь же древняя, следы которой сохранились в стесихоровской легенде об eidolon.

Эта тенденция, направленная на исследование отдаленного происхождения Елены, не пользуется всеобщим успехом, хотя многие ей следуют. Л. Р. Фарнелл, который на первом этапе придерживался этого тезиса (Farnell L. R.The Cults of the Greek States II. Oxford, 1896. P. 428 и далее, 675), затем решительным образом от него отказался в пользу героического и, следовательного, человеческого происхождения персонажа («Мы не обязаны научно “высушить” Троянскую Елену, чтобы сделать из нее богиню»). Он не только считал это толкование бесполезным и неестественным, но и отмечал, что невозможно установить, из какого типа божества развился гомеровский персонаж (Greek Hero Cults and Ideas of Immortality. Oxford, 1921. P. 323–325). Схожее мнение по этому аспекту выразил Виламовиц, который отрицал, что Елена у Феокрита могла бы происходить от древесной нимфы. Хотя он и признавал в ней божественную фигуру, но относился к возможности проследить ее происхождение скептически. Скорее, он отмечал, что персонаж развил у Гомера и в дорическом регионе (Спарта) настолько разнообразные проявления, что невозможно провести обоснованную историческую реконструкцию (Der Glaube der Hellenen I. Berlin, 1931. P. 231. Nota 1). В общих чертах с этим тезисом можно согласиться и сегодня.

Тема рождения Елены, о которой говорится в «Киприях» в связи с истоками Троянской войны, в последние годы не вызывала особого интереса. К исследованиям, упомянутым в эссе, можно добавить вклад К. Кереньи от 1939 года (Kerényi K.La nascita di Elena // Miti e Misteri (trad. it.). Torino, 1979. P. 35–56), который особо останавливается на роли Немезиды. В ней можно распознать первозданную фигуру «женщины», которая поднялась до модели космической женственности. Леда стала другим проявлением этого женского персонажа (p. 46 и далее, 48, 55). Наиболее древняя версия «Киприй» предлагает уже полностью стилизованный и одухотворенный вариант. Над фигурой Елены здесь довлеет образ ее матери, от которой она освобождается, только чтобы попасть в столь же «поработительную» сферу влияния Афродиты. Анализ темы рождения, проведенный на основе всех данных, представленных в греческих мифах, предложил С. Эйтрем:Eitrem S.Die gottlichen Zwillinge bei den Griechen. Christiania, 1902; см. такжеUsener H.Zwillingsbildung // Strena Helbigiana. Leipzig, 1900. P. 315–333 (= Kleine Schriften IV. Leipzig-Berlin, 1913. P. 334–356); более позднееde Elvira A. R.Helena, mito y etopeya // Cuadernos de Filología Clasica. 6. 1974. P. 96–119. Тема вылупления из яйца, откуда рождается самая красивая девочка, которой суждено стать матерью национального героя, появляется также в эстонской эпической поэме «Калевипоэг» (Schweitzer B.Herakles. Tübingen, 1922. P. 224); кроме того, см.Voisenat C.La rivalité, la séparation et la mort. Destinées gémellaires dans la mythologie grecque // L’homme. 105. 1988. P. 88–104; I gemelli. Il vissuto del doppio / A cura di L. V.

В гомеровских поэмах Парис считается главным виновником Троянской войны. Об оскорблении, нанесенном Менелаю, кроме исследований о «дружбе» (philia) и гостеприимстве (xenia)Benveniste E.Il vocabolario delle istituzioni indoeuropee I (trad. it.). Torino, 1976, иScott M.Aidos and Nemesis // Acta Classica. 23. 1980. P. 13–35; Id. Philos, Philotes and Xenia. ibid. 25. 1982. P. 1–19, см. также вклад о понятии «чести» (time) в гомеровском обществе:Riedinger J.-C.Remarques sur la timé chez Homère // Rev. des Et. Grecques. 426–427. 1976. P. 244–264, где справедливо критикуются некоторые чрезмерности книги:Adkins A. W. H. La morale dei Greci da Omero ad Aristotele (trad. it.). Bari, 1964. Понятие «двойной мотивации» (человеческой и божественной) применяется А. Лески также к персонажу Елены: в зависимости от принятой точки зрения ответственными за нынешние беды признаются либо боги, либо сама Елена (Lesky A.Gottliche und menschliche Motivation im homerischen Epos. Heidelberg, 1961. P. 39 и далее, с отсылками на Il. III 164 и VI 356–358). Этой концепции следует противопоставить другую, согласно которой действия в «Илиаде» нужно толковать в свете объективных предпосылок, заставляющих, как мы попытались показать в эссе, персонажей следовать конкретным ролям и нести определенную ответственность.

О понятии aidos, важном для характеристики гомеровских персонажей, кромеScott. Aidos and Nemesis cit.,Turpin J. L.L’expression “aidos kai nemesis” et les “actes de langage” // Rev. Et. gr. 93. 1980. P. 352–367, и подробного исследованиеCairns D. L.Aidos. Oxford, 1993; см. такжеWilamowitz. Der Glaube der Hellenen cit. P. 353–358;Dodds E.I Greci e l’irrazionale (trad. it.). Firenze, 1973. P. 30 и далее (где чувство aidos, понимаемое как уважение к общественному мнению, справедливо оценивается в связи с социальной ролью человека); более позднееRicciardelli Apicella G.“Aidos” e “Nemesis” in Omero e in Esiodo // Studi micenei ed egeo-anatolici. XXXIII (= “Giornata di studio in memoria di M. Durante”). Roma, 1994. P. 131–143. О понятии anaideia, понимаемом как склонность женского характера, см., например,Dover K. J.La morale popolare greca (trad. it.). Brescia, 1983. P. 191–197. О преступлении прелюбодеяния и предусмотренных наказаниях, кроме процитированной книгиHarrison A. R. W.The Law of Athens. The Family and Property. Oxford, 1968, см.Paoli U. E.Il reato di adulterio (moicheia) in diritto attico // Studia et Documenta Historiae et Iuris. 16. 1950. P. 123 и далее. (= Altri studi di diritto greco e romano. Milano, 1976. P. 251–307);Lacey W. K.The Family in Classical Greece. Ithaca-London, 1984. P. 100–118, 227;Cantarella E.L’ambiguo malanno. Roma, 1981. P. 59–79;Hoffmann G.Le châtiment des amants dans la Grèce classique. Paris, 1990.

Чтобы понять роль Елены в гомеровских поэмах, необходимо сопоставление с системой ценностей, действующих в «героической поэзии». Хороший ориентир предлагаетBowra C. M.La poesia eroica (trad. it.). Firenze, 1979, на основе широкого сравнения с эпической поэзией в различных иных регионах мира. Для переосмысления персонажа, начиная с характера, традиционного для гомеровской поэзии согласно направлению, предложенному М. Пэрри и А. Б. Лорд, см., например,Reckford K. J.Helen in the “Iliad” // Greek, Roman and Byzantine Studies. 5. 1964. P. 5–20. О персонаже «Илиады» интересно прочитать замечанияBowra.Tradition and Design in the Iliad. Oxford, 1950. P. 23–26, 212 и далее;Whitman C.Homer and the Heroic Tradition. Cambridge (Mass.), 1958. P. 223–225;Snell B.Was die Alten von derschonen Helena dachten // Festschrift G. Storz. Frankfurt am Main, 1973. P. 5–22. Предаваясь некоторому психологизму, С. Фэррон противопоставляет моральные качества Елены ее неконтролируемой сексуальности:Farron S.The Portrayal of Women in the Iliad // Acta Classica. 22. 1971. P. 15–31; из позднейшегоCollins L.Studies in Characterization in the Iliad. Frankfurt am Main, 1988.

О версиях, используемых в поэмах эпического цикла, важных для последующего развития мифа, но которые мы можем реконструировать лишь частично, см., кроме процитированных исследованийSeveryns A. Le cycle épique dans l’école d’Aristarque. Liège-Paris, 1928;Vian F.Recherches sur les Posthomerica de Quintus de Smyrne. Paris, 1959 иAnderson M. J.The Fall of Troy in Early Greek Poetry and Art. Oxford, 1997, таже Bethe E. Der Troische Epenkreis // Homer. Dichtung und Sage II 2. Leipzig-Berlin, 1929. P. 149–297 (изданный также отдельно);Huxley G. L.Greek Epic Poetry from Eumelos to Panyassis. London, 1969; Davies M. The Epic Cycle. Bristol, 1989.

О версии Стесихора, воспроизведенной в «Елене» Еврипида, наряду с процитированными в эссе исследованиями следует вспомнить посвященные тематике двойников и статусу образа – темах, значительно развитых в греческой мифологии: см., прежде всего,Rank O.Il doppio. Il significato del sosia nella letteratura e nel folklore (trad. it.). Milano, 1978;Vernant J.-P.Figura dell’invisibile e categoria psicologica del “doppio”: il “kolossos” // Mito e pensiero presso i Greci (trad. it.). Torino, 1970. P. 219–230; Id. Nascita di immagini (trad. it.). Milano, 1982; кроме того,Frontis-Ducroux F., Vernant J.-P.Dans l’œil du miroir. Paris, 1997; G. Ferroni (a cura di) La semiotica e il doppio teatrale. Napoli, 1981; E. Funari (a cura di) Il doppio fra patologia e necessità. Milano, 1986; M. Bettini (a cura di) La maschera, il doppio e il ritratto. Roma-Bari, 1991, кроме перечисленных работBrillante C.Studi sulla rappresentazione del sogno nella Grecia antica. Palermo, 1991;Bettini M.Il ritratto dell’amante. Torino, 1992, иFusillo M.L’altro e lo stesso. Teoria e storia del doppio. Firenze, 1998, где можно найти дальнейшие отсылки. Среди позднейших работ о еврипидовской «Елене» см.Barone C.Dal mito al dramma: l’ambiguo dono della bellezza // Euripide. Elena. Firenze, 1995. P. IX–XXXV;Fusillo M.La seduzione del doppio // Euripide. Elena. Milano, 1997. P. 5–27;Voelke P.Beauté d’Hélène et rituels féminins dans l’“Hélène” d’Euripide // Kernos. 9. 1996. P. 281–296.

О версии, которой следовал Еврипид в «Троянках», кроме

В эллинистическую эпоху фигура Елены стремилась через процесс синкретизма, чье развитие нелегко проследить, приобрести божественные черты, сближающие ее с Исидой или Астартой.Chapouthier F.Les Dioscures au service d’une déesse. Paris, 1935, предложил признать Елену в ряде художественных изображений, которые распространились в эллинистическую и римскую эпохи в восточных регионах античного мира; здесь она в соответствии с повторяющейся схемой обычно связана с братьями Диоскур. Однако идентификация центральной фигуры группы не всегда точна и может равным образом относиться к другим богиням (Селена, Артемида, Геката): см.Lindsay. Helen of Troy cit. P. 240 и особенноRobert L.Documents d’Asie Mineure // Bull. Corr. Hell. 107. 1983. P. 562–573. Лучше определяется роль, исполняемая Еленой в птолемеевском Египте: кроме ценной работыVisser E.Gotter und Kulte im ptolemaischen Alexandrien. Amsterdam, 1938, см.Fraser P. M.Ptolemaic Alexandria I. Oxford, 1972. P. 197, 239 и далее, passim. О судьбе мифа о Елене в латинском мире со ссылками на «Энеиду» и «Троянок» Сенеки отсылаю к произведениям, процитированным в эссе, к которым для краткого обзора мест можно добавитьCarbonero O.La figura di Elena di Troia nei poeti latini da Lucrezio a Ovidio // Orpheus. 10. 1989. P. 378–391;Belfiore E.Ovid’s Encomium of Helen // Class. Journ. 76. 1981. P. 136–148.

О мифе о Елене в позднюю Античность и его вопроизведении в Средние века начиная с произведений Диктиса Критского и Дарета Фригийского см.Dunger H.Die Sage vom trojanischen Kriege in den Bearbeitungen des Mittelalters und in ihren antiken Quellen. Leipzig, 1869. Произведения обоих этих авторов были изданы в собрании Тейбнера: Daretis Phrygii. De Excidio Troiae Historia / A cura di F. Meister. Lipsiae, 1873; Dictys Cretensis. Ephemeridos belli Troiani libri / A cura di W. Eisenhut. Lipsiae, 1973. О произведении Коллуфа см. издание с вступлением, переводом и примечаниями под ред. E. Livrea. Il ratto di Elena. Bologna, 1968; о произведении Драконция издание с переводом и примечаниями под ред. É. Wolff: Dracontius. Œuvres IV. Belles Lettres. Paris, 1996. Английский перевод произведений Дарета и Диктиса с вступлением и краткими примечаниями под ред. R. M. Frazer. The Trojan War. The Chronicles of Dictys of Crete and Dares the Phrygian. Indiana University Press, 1969; из позднейшего: Récits inédits sur la guerre de Troie, с переводом и комментариями G. Fry. Paris, 1998; кроме того,Venini P. Ditti Cretese e Omero // Mem. Ist. Lombardo. 37. 1981. P. 161–198;Schetter W.Dares und Dracontius. Über die Vorgeschichte des trojanischen Krieges. 115.1987. P. 211–231 (с дальнейшими отсылками). О воспроизведении троянской легенды в итальянском Средневековье все еще полезен сборникGorra E.Testi inediti di storia trojana, preceduti da uno studio della leggenda trojana in Italia. Torino, 1887; см. также C. Segre (a cura di), Volgarizzamenti del Due e Trecento. Torino, 1964. P. 111–130. О византийских авторах мы располагаем старым сборником Corpus Scriptorum Historiae Byzantinae (греческие тексты с латинским переводом). «Хронография» Малалы была издана L. Dindorf. Bonn, 1831, И. Беккером Breviarium Historiae metricum di Manasse. Bonn, 1837, тоже Беккером Historiarum Compendium di Cedreno. Bonn, 1838. О так называемой «Византийской Илиаде» см.Nørgaard L., Smith O. L.A Byzantine Iliad. The Text of the Par. Suppl. Gr. 926 (= “Suppl. Musei Tusculani”. N. 5) Copenhagen, 1975; мы располагаем также позднейшим итальянским переводом с вступлением и примечаниями R. Lavagnini (a cura di). I fatti di Troia. L’Iliade bizantina del cod. Paris. suppl. Gr. 926 (= “Quad. Ist. Filol. greca dell’Università di Palermo”. N. 20). Palermo, 1988; о ней же см. также F. Montanari, S. Pittaluga (a cura di). Storie troiane in greco volgare // Posthomerica I. Tradizioni omeriche dall’antichità al rinascimento. Genova, 1997. P. 49–62. О Бенуа де Сент-Море, кроме научного издания полного собрания сочинений под ред. L. Constans. Le Roman de Troie. 6 voll. Paris, 1904–1912, см. пространную антологию (почти половина произведения с текстом и переводом на современный французский), под ред. E. Baumgartner e F. Vielliard. Paris, 1998.

Иллюстрации

Рождение Елены Троянской. Слева – Клитемнестра и Тиндарей, справа – Леда, в центре – алтарь с яйцом и орлом. Изображение на краснофигурной чаше, ок. 430–420 гг. до н. э. Хранится в Музее изящных искусств, Бостон. ©Mark Landon / Wikimedia Commons / CC BY 4.0

Тесей и Пирифой (слева) похищают юную Елену, изображение на краснофигурной амфоре, ок. 410 г. до н. э. Хранится в Государственном античном собрании, Мюнхен. ©Bibi Saint-Pol / WikimediaCommons

Менелай встречает Елену, изображение

Елена садится на корабль, отправляющийся в Трою. Фреска в Помпеях, до 79 г. н. э.Public domain

Царь Приам встречает Елену. Фрагмент французской рукописи XV в. ©WikimediaCommons / CC0 1.0

Елена Троянская. Жан Пишор, иллюстрация к «Героидам» Овидия, XV в.Public domain

Похищение Елены. Франческо Приматиччо, ок. 1530–1539 гг.Public domain

Прощение Елены. Гобелен, Брюссель, 1515–1525 гг.Public domain

Похищение Елены, XVII в. Часть «История Трои» (The Story of Troy) – цикла из семи гобеленов, изображающих разные сцены Троянской войны. Были созданы китайскими мастерами эпохи Мин в Макао и, несмотря на классическую западную тематику, содержат китайские мотивы.Public domain

Похищение Елены. Гвидо Рени, 1631 г.Public domain

Влюбленные Парис и Елена. Жак-Луи Давид, 1788 г.Public domain

Примечания

Здесь и далее цитаты из «Фауста» даны в переводе Б. Л. Пастернака. –Прим. пер.

Здесь и далее цитаты из «Илиады» в переводе Н. И. Гнедича. –Прим. пер.

Il. VI 357 и далее.

См. Paus. III 14, 8.

Paus. III 15, 2 и далее.

Многочисленные последующие исследования вернулись к этому старому тезису Мангардта, и даже в настоящее время он широко применяется: например,Wide S.Lakonische Kulte. Leipzig, 1893. P. 343–345;Nilsson M. P.Geschichte der griechischen Religion. München, 1967. P. 315, 475 и далее;Dietrich B. C.The Origins of Greek Religion. Berlin-New York, 1974. P. 186 и далее;West M. L.Immortal Helen. London, 1975;Clader L. L.Helen. The Evolution from Divine to Heroic in Greek Epic Tradition (= “Mnemosyne”. Supplementum 42). Leiden, 1976. P. 79.

Paus. III 19, 9 и далее; см. Polyaen. I 13; см. Ptol. Chenn. ap. Phot. Bibl. P. 149 a, 35 и далее Bekker.

Il. II 653–670; V 655–659.

См., например, Nilsson. Geschichte der griechischen Religion cit. P. 315; Dietrich. The Origins of Greek Religion cit. P. 186.

Paus. VIII 23, 6 и далее.

Nilsson. Geschichte der griechischen Religion cit. P. 476; Id. The Mycenaean Origin of Greek Mythology. Berkeley-Los Angeles-London, 1932. P. 73–76.

West. Immortal Helen cit. P. 6 и далее, где проводят различия между спартанской Еленой и персонажем Гомера. Другая историческая реконструкция, которая отталкивается от исследования Уэста, была предложенаSkutsch O.Helen, her Name and Nature // Journ. Hell. St. 107. 1987. P. 188–193, где на лингвистической и сравнительной основе различают два оригинальных образа с различными характеристиками («быстрая» и «великолепная»). Дальнейшую информацию по этому вопросу, которую здесь мы не можем предоставить, см. в библиографических примечаниях.

Здесь и далее цитаты из «Эпиталамия» даны в переводе М. Е. Грабарь-Пассек. –Прим. пер.

Paus. III 15, 3.

Paus. III 14, 8–10.

Paus. III 14, 8.

Calame C.Les chœurs de jeunes filles en Grèce archaïque. Vol. I. Roma, 1977. P. 335–338.

Paus. III 14, 6; 14, 8.

Это кажется наиболее вероятным местоположением как для Дромоса, так и для Платаниста:Stibbe C. M.Beobachtungen zur Topographie des antiken Sparta // Bulletin Antieke Beschaving. 64. 1989. P. 81 и далее. Cart. 3; см.Musti D., Torelli M.Pausania. Guida della Grecia. Libro III: Laconia. Milano, 1991. P. l (cartina), 214 и далее. Ранее, возможно, ошибочно считалось, что они находились в черте города, в районе слияния двух спартанских рек Эвротаса и Магулы: см. Calame. Les chœurs de jeunes filles en Grèce archaïque. Vol. I cit. P. 336 (с другими ссылками).

Цитата дана в переводе А. И. Пиотровского. –Прим. пер.

Calame. Les chœurs de jeunes filles en Grèce archaïque. Vol. I cit. P. 333–341, passim. Это исследование до сих пор обладает огромным значением для реконструкции спартанских культов женских инициаций.

Alcm. fr. 1 Page (= 3 Calame); см.Calame C.Les chœurs de jeunes filles en Grèce archaïque. Vol. II. Roma, 1977; Id. Il primo frammento di Alcmane ed il culto di Elena // Rito e poesia corale in Grecia / A cura di C. Calame. Roma-Bari, 1977. P. 101–119.

Paus. III 19, 9; Isocr. X 63; Wide. Lakonische Kulte cit. P. 341; Bolte F. Realencyclopadie V A 2. 1934. S. v. “Therapne”. Coll. 2357–2359. На культ Елены ссылается также Алкман в сочинении, дошедшем до нас в очень фрагментарном виде: Елена называлась вместе с Менелаем и Диоскурами (fr. 7 Page = 19 Calame).

Her. VI 61 и далее. La storia è riassunta da Pausania (III 7, 7).

Her. VI 61, 2–5.

Значение этой истории в спартанских институционных рамках было правильно понято Каламом (Les chœurs de jeunes filles en Grèce archaïque. Vol. I cit. P. 341–344); см.Pirenne-Delforge V.L’Aphrodite grecque (= “Kernos”.1 Suppl. 4). Athènes-Liège, 1994. P. 200.

Fr. 49, 2 Voigt;Brillante C.Charis, bia e il tema della reciprocità amorosa // Quaderni Urbinati. N. s. 59. 1998. P. 28.

Paus. III 14,

Theocr. XXII 137 и далее.; schol. A. Il. III 243; schol. Pind. Nem. X 112 a (где добавлялось, что похищение состоялось в день свадьбы). Hyg. fab. 80. По другой версии, соперничество двоюродных братьев возникло из-за кражи быков Диоскурами: так указано в «Киприях», эпической поэме, в которой рассказываются события, предшествовавшие «Илиаде» (arg. P. 40, 21–24 Bernabé) и в «Немейских одах X» Пиндара (ст. 55 и далее); см. также Lyc. 544–549; [Apollod.] Bibl. III 10, 3; XI 2; Wide, Lakonische Kulte cit. P. 327 и далее.

Plut. Lyc. XV 4.

Plut. Lyc. XV 4–8. О спартанской свадебной церемонии см.Den Boer W.Laconian Studies. Amsterdam, 1954. P. 227–230;Cartledge P.Spartan Wives: Liberation or Licence? // Class. Quart. N. s. 35. 1981. P. 100 и далее; Paradiso A. Osservazioni sulla cerimonia nuziale spartana // Quaderni di Storia. 24. 1986. P. 137–153.

Lyc. 544–549 e schol. ad v. 547; [Apollod.] Bibl. III 10, 3; 11, 2.

Plut. Thes. XXXI 1, где упоминается также попытка похищения Энарсфором, принадлежавшим к тому же роду Тиндарея.

Hyg. fab. 80, 1.

Her. VI 65, 2.

Plut. Thes. 31, 2. Похищение Елены, вероятно, было известно авторам «Киприй» (fr. 13 Bernabé) и повторялось в сочинении Алкмана в честь Диоскуров (fr. 21 Page = 210 Calame). Оно занимало значительное место в спартанской традиции: см. Paus. III 18, 15 (изображение на троне в Амиклах), Her. IX 73, 2;Engelmann R.Ausführliches Lexikon der griechischen und romischen Mythologie I 2 (1886–1890). S. v. “Helena”. Coll. 1932–1935; Bethe E. Realencyclopadie. VII. 2. 1912. S. v. “Helena”. Coll. 2828 и далее. Древность мифа подтверждается художественными изображениями; наиболее древние относятся к началу VII века и родом с Пелопоннеса:Brommer F.Theseus. Die Taten der griechischen Helden in der antiken Kunst und Literatur. Darmstadt, 1982. P. 94 и далее;Ghali-Kahil L. B.Lexicon Iconographicum Mythologiae Classicae. IV. 1. 1988. S. v. “Helene”. P. 507–513.

Hellan. FGrHist 4 F 168 ab.

Stes. fr. 191 Page (= Paus. II 22, 6 sg.); Duris. FGrHist 76 F 92; Euphorion fr. 90; Alex. Aetolus, fr. 12 Powell. См. Engelmann. Ausführliches Lexikon der griechischen und romischen Mythologie cit. Col. 1935.

Paus. II 32, 7, с анализом Pirenne-Delforge. L’Aphrodite grecque cit. P. 183 и далее, 422.

Plut. Thes. 31, 1.

См.Shapiro A.The Marriage of Theseus and Helen // Kotinos. Festschrift für E. Simon / A cura di H. Froning, T. Holscher e H. Mielsch. Mainz am Rhein, 1992. P. 235; C. Ampolo e M. Manfredini (a cura di). Plutarco. Le vite di Teseo e di Romolo. Milano, 1988. P. 251.

Greco G.Un cratere del pittore di Talos da Serra di Vaglio // Riv. Ist. Naz. di Arch. e Storia dell’Arte. Ser. III. 8–9 (1985–1986). P. 5–35 (первая публикация); см. Shapiro. The Marriage of Theseus and Helen cit. P. 233 и далее.

Paus. I 18, 1; Plut. Thes. 33, 1.

Paus. III 10, 7; см. Luc. Salt. 10; Hesych. k 908. S. v. “Karyatis”.

Schol. Stat. Theb. 225.

Brelich A.Paides e Parthenoi. Roma, 1969. P. 165. Сбор и анализ этих историй предлагается в De Lazzer A. Il suicidio delle vergini. Tra folclore e letteratura della Grecia antica. Torino, 1997.

Paus. VIII 23, 6. История повторяется в «Айтиях» Каллимаха (fr. 187 Pfeiffer). Ее несколько раз сопоставляли с историей Еленой на Родосе, и обе они, предположительно, были связаны с ритуалами плодородия: см. здесь примечание 3; кроме того, Brelich. Paides e Parthenoi cit. P. 443. Nota 2; Jost M. Sanctuaires et cultes d’Arcadie (= “Études péloponnésiennes” 9). Paris, 1985. P. 400–402 (с дальнейшими ссылками).

Миф рассказывается в «Эригоне» Эратосфена, известной только по нескольким отрывкам (Rosokoki A.Die Erigone des Eratosthenes. Heidelberg, 1995). На это указывается в сочинение Каллимаха (fr. 178, 1–5 Pfeiffer). Но нам неизвестно содержание «Эригоны» Софокла (frr. 235, 236 Radt). Основные источники см. schol. A Il. XXII 29; Hyg. Astr. II 42; fab. 130; Serv. ad Georg. II 389; Ael. Nat. Anim. VII 28. Многочисленные исследования по теме см.Deubner L.Attische Feste. Berlin, 1966. P. 118–120; Nilsson. Geschichte der griechischen Religion cit. P. 585 и далее;Burkert W.Homo necans (trad. it.). Torino, 1981. P. 172–175;Hani J. La fête athénienne de l’aiora et le symbolisme de la balançoire // Rev. Et. Gr. 91. 1978. P. 118–122. До сих пор особенно интересны замечанияDe Martino E.La terra del rimorso. Milano, 1961. P. 209–218.

Serv. ad Georg. II 389.

Deubner. Attische Feste cit.; другие данные в Burkert. Homo necans cit. P. 174, 280, nota 119. О сексуальном символизме качелей см. De Martino. La terra del rimorso cit. P. 212 и далее; Hani. La fête athénienne de l’aiora et le symbolisme de la balançoire cit. P. 116–118.

Так, на знаменитой картине Полигнота Книдского лесхе (lesche) в Дельфах (Paus. X 29, 3) Федра изображена на качелях в компании сестры Ариадны, юной героини, также умершей от повешения (из-за того, что ее покинул Тесей: Plut. Thes. 20, 1).

См.,

Plut. Lyc. XV 5 и далее.

Paradiso Osservazioni sulla cerimonia nuziale spartana cit. P. 140, 150. О церемонии см. здесь примечание 26.

West. Immortal Helen cit. P. 17. Nota 5, затем Skutsch. Helen, her Name and Nature cit. P. 189.

Ibid. Об отождествлении с “orchis quadripuncta” см.Gow A. S.Theocritus. Vol. II (Commentary). Cambridge, 1952. P. 201.

Соответственно Hesych. e 1992. S. v. “Heleneia”; k 675. S. v. “kannathra”. См. schol. c Hom. Il. XXIV 190 Erbse; Eust. ad Il. 1344, 46 и далее.; Bolte. Realencyclopadie cit. Coll. 2358 и далее; Clader. Helen. The Evolution from Divine to Heroic in Greek Epic Tradition cit. P. 68.

Источником стал Поликрат, автор «Лаконики», живший, возможно, в эпоху позднего эллинизма: FGrHist 588 F 1 (= Ath. IV 17 [139 c-f]); см. Brelich. Paides e Parthenoi cit. P. 145–147.

Plut. Ages. XIX 5; см. Xen. Ages. VIII 7.

Alcm. fr. 7 Page (= 19 Calame); кроме того, Pind., Pyth. XI 61–64; Isthm. I 31 (со схолиями к этому отрывку); Paus. III 20, 2; schol. Eur. Tro. 210; Bolte. Realencyclopadie cit. S. v. “Therapne”. Coll. 2359–2363. Этот культ не следует путать с культом Елены и Менелая, практиковавшимся в том же центре (Paus. III 19, 9); см. здесь гл. V, примечание 19.

Il. III 236–242.

Так, например, в «Каталоге женщин», приписываемом Гесиоду (fr. 176 M.-W.) и у Стесихора (fr. 223 Page). В fr. 24 «Каталога» она представлена как дочь Зевса и океаниды, но такая генеалогия достаточно сомнительна, других источников у нас нет (см. West in apparato).

Il. III 237 и далее; см. Od. XI 298–300.

Eur. Hel. 16–21; см. Tro. 398. О рождении Елены см. Engelmann. Ausführliches Lexikon der griechischen und romischen Mythologie I cit. Coll. 1929–1932; Bethe. Realencyclopadie. VII cit. Coll. 2826–2828.

Bethe. Realencyclopadie VII cit. Coll. 2826 и далее.

Schol. Od. XI 298; ad Pind. Nem. X 150 a; Myth. Vat. I 78; II 132 (но см. I 204); см. [Apollod.] Bibl. III 10, 7 (где, однако, текст был искажен); schol. ad Call. III 232 (где яйцо снесла Немезида, а не Леда). С художественной точки зрения примечателен гипсовый рельеф гробницы эпохи Флавиев вдоль Тибуртинской дороги: трое детей выбираются из скорлупы в присутствии Леды и Тиндарея, в то время как большой орел, проявление божественного отца Зевса, проливает на них содержимое урны (Ghali-Kahil. Lexicon Iconographicum Mythologiae Classicae IV cit. 12). Тот же эпизод с рождением тройни представлен в мозаике Трира IV века н. э. (Moreau J.Das Trierer Kornmarktmosaik. Koln, 1960. P. 17–19), и, возможно, также на росписях Аулы Исиака на Палатине:Schefold K.Helena im Schutz der Isis // Studies presented to D. M. Robinson / A cura di G. E. Mylonas. Vol. II. Saint Louis, 1953. P. 1096–1102; cv. Moreau. Das Trierer Kornmarktmosaik cit. P. 16 и далее. С этой версией мифа связана также бронзовая табличка, вырезанная в период поздней Античности (Ghali-Kahil. Lexicon Iconographicum Mythologiae Classicae IV cit. P. 504. N. 13) и небольшой рельеф в музее Лондона, на котором можно узнать эту сцену (Ling R. A Relief from Duke Street, Aldgate, now in the Museum of London // Britannia. 24. 1993. P. 7–12).

Paus. III 16, 1.

Engelmann. Ausführliches Lexikon der griechischen und romischen Mythologie I cit. Col. 1931;De Elvira A. R.Helena. Mito y etopeya // Cuadernos de Filología Clásica. 6. 1974. P. 96–119.

Cypr. frr. 9 e 10 Bernabé (с важными исправлениями, внесенными в прочтение папирусаLuppe W.Zeus und Nemesis in den Kyprien. Die Verwandlungssage nach Pseudo-Apollodor und Philodem // Philologus. 118. 1974. P. 193–202). См. Asclepiades. FGrHist 12 F 11; [Apollod.] Bibl. III 10, 7.

Fr. 9, 1 Bernabé; см.Severyns A.Le cycle épique dans l’école d’Aristarque, Liège-Paris, 1928. P. 266–269;Jouan F.Euripide et la légende des Chants Cypriens. Paris, 1966. P. 147.

Fr. 166 Voigt.

[Apollod.] Bibl. III 10, 7; Hyg. Astr. II 8; schol. Lyc. 88. Рождение Елены из яйца также упоминалось перипатетиком Клеархом, который предложил рационалистическое толкование: fr. 35 Wehrli (= Ath. 57 e).

Schol. Call. hymn. III 232; schol. Lyc. 88.

Cypr. fr. 1 Bernabé.

Schol. A Il. I 5, в качестве источника ссылается на поэта Стасина, которому приписывали авторство «Киприй» (cfr. fr. 1 Bernabé, in apparato).

Crat. fr. 115 Kassel-Austin; см. Eratosthenes, Cat. 25.

Эта модель утверждается в Аттике в последние десятилетия V до н. э., а затем подхватывается художниками Южной Италии, у которых она пользовалась успехом: см.Chapouthier F.Léda devant l'œuf de Némésis // Bull. Corr. Hell. 66–67. 1942–1943. P. 1–21;Ghali-Kahil L. B. e altri.Lexicon Iconographicum Mythologiae Classicae VI. 1. 1992. S. v. “Leda”. P. 234.

Небольшая круглая коробочка с крышкой. –Прим. пер.

Bottini A.Elena in Occidente: Una tomba dalla chora di Metaponto // Bollettino d’arte. 50–51. 1988. P. 4 и далее. Figg. 6–8. Tav. II b; Ghali-Kahil e altri. Lexicon Iconographicum Mythologiae Classicae VI cit. P. 24.

Paus. I 33, 3; 7 sg.; Plin. XXXVI 17.

Возможно, это произведение связано с моментом сближения Афин и Спарты после завершения первого этапа Пелопоннесской войны (Никиев мир от 421 года до н. э.), но эта гипотеза ненадежная: фактически она ограничивается подчеркиванием местной традиции, выводя на первый план фигуры (Немезида, Леда, Елена), которые также были героинями повествования. Об этом тезисе см., например: Bottini. Elena in Occidente: Una tomba dalla chora di Metaponto cit. P. 7; Shapiro. The Marriage of Theseus and Helen cit. P. 234.Shapiro Lapatin K. D. A Family Gathering at Rhamnous? Who’s who on the Nemesis Base // Hesperia. 61. 1992. P. 107–119, в недавнем исследовании о статуе Немезиды он более осторожен в этом вопросе (P. 118 и далее).

Ibyc. fr. 285 Page (= Ath. II 57 f – 58 a). Персонажи, известные уже по «Илиаде» (XI 709 и далее, 750–752) и «Каталогу» Гесиода (frr. 16–18); Pher. FGrHist 3 F 79 b; Schol. Il. XXIII 638–642. Об обычной связи между рождением близнецов и появлением из яйца см.Mencacci F.I fratelli amici. La rappresentazione dei gemelli nella cultura romana. Venezia, 1966. P. 43.

Fasce S.Eros. La figura e il culto. Genova, 1977. P. 97–111; Bottini. Elena in Occidente: Una tomba dalla chora di Metaponto cit. P. 11.

Nilsson M. P.Das Ei im Totenkult der Alten // Opuscula Selecta. Vol. I. Lund 1951. P. 19; Id., Geschichte der griechischen Religion cit. P. 684. Символическому значению яйца с особыми отсылками к погребальному контексту посвящено примечательное эссеBachofen J. J.Le tre uova misteriche // Il simbolismo funerario degli antichi (trad. it.). Napoli, 1989. P. 81–507.

См.Bettini M.Nascere. Storie di donne, donnole, madri ed eroi. Torino, 1998, особенно p. 9–11. О склонности пары близнецов принимать групповую идентичность см. Mencacci. I fratelli amici. La rappresentazione dei gemelli nella cultura romana cit. P. 56–60.

Мы всегда будем называть этого персонажа именем Парис в соответствии с общепринятым употреблением, тем не менее в «Илиаде» его чаще всего упоминают под именем Александр. Вероятно, изначально эти два имени обозначали двух разных людей, которые затем слились в одного гомеровского персонажа.

Il. III 121–128.

Il. III 156–160.

Il. VI 343–358.

Il. XXIV 761–775.

Il. II 354–356.

Il. II 590.

Версия о насильственном похищении изредка появляется также в древней традиции. Она встречается у Ликофрона (ст. 102–109) и в комментариях Мавра Сервия Гонората к «Энеиде» (I 651). Согласно преданию, чья авторитетность сомнительна, в Спарте существовало место, называемое «сандалия Елены», где героиня потеряла сандалию, когда ее похитил Парис: Ptol. Chenn. in Phot. Bibl. 149 b.

Il. III 351–354.

Il. XIII 620–627.

Benveniste E.Il vocabolario delle istituzioni indoeuropee. Vol. I (trad. it.). Torino, 1976. P. 262. О понятии «дружба» (philotes), игравшем важную роль в гомеровских поэмах, см. также более поздние исследования:Scott M.Philos, Philotes and Xenia // Acta Classica. 25. 1982. P. 1–19;Cairns D.Aidos. Oxford, 1993. P. 87, 92, passim.

Cypria. P. 39, 12–16 Bernabé. Согласно версии Псевдо-Аполлодора, Менелай, который должен был приехать на похороны Катрея – деда по материнской линии, отправился на Крит спустя девять дней после прибытия Париса в Спарту (Ep. III 3).

Il. III 445. Павсаний отождествляет его с маленьким островом недалеко от берега Лаконии напротив Гитиона (III 22, 1). По версии «Киприй», соединение случилось еще до отплытия из Спарты (p. 39, 17 и далее. Bernabé).

Il. I 149–62. Идея, что Троянская война ведется из-за time Агамемнона, возникает в поэме несколько раз: Il. V 552; XVII 92; Od. XIV 70, 117.

100

Hes. fr. 204 M.-W.; [Apollod.] Bibl. III 10, 9. У Гомера нет явного упоминания клятвы женихов, но это не дает оснований считать эту историю более поздним изложением.

101

Il. XVII 92 и далее.

102

Il. III 284–291.

103

Her. II 115, 4.

104

Lys. I 32 и далее; см. fr. 90 Thalheim. Афинское законодательство об измене восходит к Солону: Plut. Sol. XXIII 1;Harrison A. R. W.The Law of Athens. The Family and Property. Oxford, 1968. Vol. I. P. 32–38;Fisher N. R. E.Hybris. Warminster, 1992. P. 78 и далее;Dover K. J.La morale popolare greca (trad. it.). Brescia, 1983. P. 355.

105

Il. III 39 и далее.

106

Il. XI 385–390.

107

Il. III 175; Od. IV 12 (Гермиона – дочь Менелая). По версии других последующих эпических поэм и «Каталога» Гесиода, от брака с Менелаем родился также сын Никострат (Cinaetho fr. 3 Bernabé; Hes. fr. 175 M.-W.). В спартанской традиции, где у нее другая роль, Елена родила двух сыновей – Никострата и Этиола (schol. Il. III 175; см. schol. Lyc. 851). Таким же образом история Корифа – сына Париса и Елены (Nicandro, ap. Parth. 34), принадлежит к отличной от гомеровской традиции: Bethe. Realencyclopadie cit. Coll. 2380 и далее.

108

Il. III 164 и далее.

109

Il. II 161, 177; Od. XI 438 и далее, XIV 68 и далее; cfr. Hes. Op. 164 и далее.

110

Il. IX 327. См.Hainsworth B.The Iliad: A Commentary III (Books 9–12). Cambridge, 1993. P. 105 (ad

111

Il. XIX 291–296.

112

Il. IX 343.

113

Il. XIX 56–62.

114

Il. III 139 и далее; см. Od. IV 259–264, где утверждается, что в последний год войны было сильное желание вернуться на родину.

115

Il. III 389–420.

116

Il. VI 350–354.

117

См. Od. IV 261 и далее.

118

Il. III 172–175.

119

Il. VI 345–347. Такое же желание проявляет Пенелопа в момент тяжелого отчаяния: Od. XX 63 и далее. О желании уничтожения, которое охватывает женщин в периоды неизвестности и трудностей, см.:Vermeule E.Aspects of Death in Early Greek Art and Poetry. London, 1979. P. 169; см.Collins L.Studies in Characterization in the Iliad (= “Beitr. zur klass. Philologie”, 189). Frankfurt am Main, 1988. P. 47.

120

Il. III 404; VI 344. Об эпитетах Елены у Гомера см. Clader. Helen. The Evolution from Divine to Heroic in Greek Epic Tradition cit. Cap. III.

121

Il. XXIV 775.

122

Il. XIX 325; Clader. Helen. The Evolution from Divine to Heroic in Greek Epic Tradition cit. P. 22 и далее.

123

Цитаты из «Одиссеи» даны в переводе В. В. Вересаева. –Прим. пер.

124

Od. XXIII 218–224.

125

Il. VI 125–128.

126

Il. VI 357 и далее.

127

Il. VI 344, 356 (собака); III 180, Od. IV 145 (собачья морда); Clader. Helen. The Evolution from Divine to Heroic in Greek Epic Tradition cit. P. 43, 46 и далее.

128

Hesych. k 4631, 4632; Suda k 2727; LSJ, s. v.;Beck W.Lexikon des frühgriechischen Epos II. Gottingen, 1991. S. v. “kynopis”. Col. 1593.

129

Этот аспект был справделиво раскрыт Cairns. Aidos cit. P. 5–14, passim. О Гомере см. также:Scott M.Aidos and Nemesis // Acta Classica. 23. 1980. P. 13–35; Turpin J.-C. L’expression “aidos kai nemesis” et les “actes de langage” // Rev. Et. gr. 93. 1980. P. 352–367;Yamagata N.Homeric Morality (= “Mnemosyne”. Suppl. 131. Leiden-New York-Koln, 1994. P. 149–174.

130

Соответственно Il. XV 561 (= 661), XIII 121 и далее.; см. Cypria. Fr. 9. V. 5 и далее. Bernabé; Scott. Aidos and Nemesis cit. P. 14; Cairns. Aidos cit. P. 49.

131

Aristot. Eth. Nic. IV, 1128 b, 10–35.

132

Eth. Nic. IV, 1128 b, 28 и далее.

133

Od. XVI 73–77.

134

Например, Od. XI 456: «ибо женщинам верить опасно»; Hes. Op. 375: «верит поистине вору ночному, кто женщине верит»[135].

135

Цитата дана в переводе В. В. Вересаева. –Прим. пер.

136

Theogn. 1367 и далее.

137

Например, Aristoph. Thesm. 531 и далее.; Lys. 1014 и далее.; Alexis. Fr. 291; Eubul. Fr. 115 K.-A.; Men. Fr. 422, 585 Korte-Thierfelder. Во «Флорилегии» Стобея целый раздел посвящен изречениям о «порицании женщин».

138

Об изображении собаки в греческом мире и ее сходстве с женской природой см.Franco C.KYNEOS NOOS. Il cane e il femminile nell’immaginario greco (tesi di dottorato). Siena, 1999–2000, чьи выводы были воспроизведены в тексте. Из других исследований по теме можно вспомнить:Lilja S.Dogs in Ancient Greek Poetry. Helsinki, 1976. P. 21–25;Mainoldi C.L’image du loup et du chien dans la Grèce ancienne d’Homère à Platon. Paris, 1984. P. 107–109;Graver M.Dog-Helen and Homeric Insult // Class. Ant. 14. 1995. P. 41–61, однако они менее заинтересованы в том, чтобы исследовать культурные предпосылки, на которых основывалась постоянная ассоциация между собачьей и женской природой.

139

Hes. Op. 67.

140

Calame C.I Greci e l’eros. Roma-Bari, 1992. P. 73 и далее.

141

Od. XI 436–439.

142

Od. XI 441–456. В предыдущих стихах по поводу Клитемнестры Агамемнон утверждал, что нет ничего более ужасного и «собачьего», чем женщина (ст. 427).

143

Od. XV 20–23.

144

Od. XXIII 213–224. Подлинность стихов 218–224 подвергалась сомнению как античными критиками (schol. Od. XXIII 218), так и различными современными исследователями; однако они необходимы для понимания мнения персонажа о собственном выборе: см. Clader. Helen. The Evolution from Divine to Heroic in Greek Epic Tradition cit. P. 35–37; Collins. Studies in Characterization in the Iliad cit. P. 65–67;Morgan K.Odyssey 23, 218–224: Adultery, Shame, and Marriage // Amer. Journ. Philol. 112. 1991. P. 1–3.

145

Od. III 265–268.

146

Od. XI 405–434.

147

Cypria. P. 39, 13 и далее. Bernabé. В отрывке из Плутарха Елена изображена как «любительница богатств» (philoploutos): Plut. Coniug. Praec. 21. 140 f. Эта черта персонажа особенно развита в трагедии Еврипида, где интерес к дарам сопровождается интересом к роскоши и восточным обычаям: Tro. 992–997; Or. 1113 и далее, 1426–1436. В «Елене» героиня тоже вспоминает эти обвинения в ее адрес (см. 927 и далее).

148

См., например, Dover. La morale popolare greca cit. P. 356 и далее; Calame. I

149

Crat., fr. *259 Kassel-Austin.

150

Eupolis, fr. 267 K.-A. Маска гетеры с надписью «helena», отсылающей к персонажу комедии, изображена на гемме классического стиля, относящейся к третьей четверти I века до н. э.:Zwierlein-Diehl E.Glasplasten im Martin von Wagner-Museum der Universität Würzburg. München, 1986. I. P. 223. Nr. 604.

151

Od. IV 264.

152

Od. IV 80–85.

153

Od. IV 561–565.

154

Od. IV 244–258; Ilias parva. P. 74 и далее. Frr. 6, 7 Bernabé.

155

В «Малой Илиаде», в отличие от «Одиссеи», герой принял облик другого неизвестного персонажа: Dektes (fr. 6 Bernabé). В «Одиссее» тот же термин следует понимать как имя нарицательное, обозначающее «нищий». Такое толкование было уже у Аристарха (schol. ad v. 248); Severyns. Le cycle épique dans l’école d’Aristarque cit. P. 347–349.

156

Il. parv. P. 74, 15–18 Bernabé; см. Severyns. Le cycle épique dans l’école d’Aristarque cit. P. 349–352.

157

Od. IV 265–289.

158

Стихи об Антикле были вычеркнуты Аристархом, потому что персонаж не фигурировал в других поэмах (schol. Od. IV 285). Однако возможное упоминание Антикла в «Малой Илиаде» не означает исключение стихов из «Одиссеи». Вероятно, герой присутствовал в ранее существовавшей версии взятия Трои, рассказанной независимо в двух поэмах. Как античные критики, так и современные также выражали сомнения о ст. 279 относительно «подражания голосам»: см. schol. ad loc.; inoltre Severyns. Le cycle épique dans l’école d’Aristarque cit. P. 336, 352–356; Vian F. Recherches sur les Posthomerica de Quintus de Smyrne. Paris, 1959. P. 58 и далее;Gerlaud B.Triphiodore. La prise d’Ilion. Paris, 1982. P. 30–33; A. Heubeck, S. West (a cura di). Omero. Odissea I (libri I–IV). Milano, 1981. P. 344 и далее;Timpanaro S.Eschilo. Agamennone. 821–838 (con alcune osservazioni sull’ “Ilias Mikra”) // Riv. Filol. Istr. Class. 125. 1997. P. 23–29;Anderson M. J.The Fall of Troy in Early Greek Poetry and Art. Oxford, 1997. P. 84 и далее (с дальнейшими отсылками).

159

Kakridis J.Th. Helena und Odysseus // Serta philologica Aenipontana / A cura di R. Muth. Innsbruck, 1962. P. 33; см. Clader. Helen. The Evolution from Divine to Heroic in Greek Epic Tradition cit. P. 34; Timpanaro. Eschilo. Agamennone. 821–838 (con alcune osservazioni sull’ “Ilias Mikra”) cit. P. 28 и далее, который, следуя предположению одной схолии (ad v. 279), полагал, что Елена подражали только голосам наиболее известных героев, которые были ей уже знакомы.

160

Il. XVI 41; см. XI 799; Od. XIX 203; LSJ, s. v.;Ebeling H.Lexicon Homericum. Lipsiae, 1885. s. v. и процитированные здесь отрывки.

161

Od. XII 39–45.

162

Например, считалось, что здесь была взята предыдущая версия мифа, согласно которой Елена, еще не занявшая определенную сторону, оказалась открытой к просьбам Деифоба (Kakridis. Helena und Odysseus cit. P. 32), или она продемонстрировала некоторую амбивалентность (Eisenberger H.Studien zur Odyssee (“Palingenesia” 7). Wiesbaden, 1973. P. 77 и далее). Утверждение о том, что и в этом случае Елена перешла на сторону греков, недоказуемо (Schmid G. B. Die Beurteilung der Helena in der frühgriechischen Literatur (Diss.). Freiburg, 1982. P. 43 и далее).

163

Ilias parva. P. 74, 6–10; fr. 4 Bernabé.

164

[Apollod.] Ep. V 9; schol. Il. XXIV 251; Serv. Dan. ad Aen. II 166; Conon, FGrHist 26 F 1 (XXXIV).

165

Od. IV 276 (эпизод с конем); VIII 517 (нападение на дом Деифоба в ночь взятия Трои); кроме того, см. Eur. Tro. 959 и далее; Lyc. 169–171 (e schol. ad v. 168); schol. Il. XXIV 251.

166

Schol. Od. VIII 517, где приводится как версия поэм цикла, так и версия Аристарха; Severyns. Le cycle épique dans l’école d’Aristarque cit. P. 334–336.

167

VIII 517–520.

168

См.Christiansen J.Et Skar fra Mykonos // Meddelelser fra Ny Carlsberg Glyptotek. 31. 1974. P. 7–21 (с кратким изложением на английском); см. Anderson. The Fall of Troy in Early Greek Poetry and Art cit. P. 189–191. Другие предпочитают видеть в этой фигуре героя Эхиона, первого из греков, вышедшего из коня и павшего в бою: v. [Apollod.] Ep. V 20;Ghali-Kahil L. B.Lexicon Iconographicum Mythologiae Classicae III. 1. 1986. S. v. “Deiphobos”. P. 366. Но это второстепенное событие, тогда как на вазе были представлены значимые эпизоды взятия Трои. Сочинение Алкея также ссылалось на смерть Деифоба, но состояние текста не позволяет выявить никаких новых элементов: Pap. Col. 2021 (= fr. 298, 12 sg. Voigt).

169

Из версии Арктина мы знаем только, что Менелай, убив Деифоба, нашел Елену в комнате и отвел ее на корабль: Ilii Exc. P. 88. 14 и далее. Bernabé. См. Brillante C. Elena nella notte della presa di Troia: dall’Iliupersis all’Eneide // Aevum Antiquum. N. s. 9. 2009. P. 109–139.

170

Ilias parva, fr. 19 Bernabé (взятие Трои произошло в ночь полнолуния: fr. 9 B.). Иногда сомневаются в подлинности этой версии (Ghali-Kahil L. B.Les enlèvements et le retour d’Hélène dans les textes et les documents figurés (texte). Paris, 1955. P. 31 и далее), но фактически она достаточно хорошо совпадает с видом повествования, принятым Лесхом, а затем другими поэтами позднего Архаического периода (см. далее в тексте).

171

Ghali-Kahil, Lexicon Iconographicum Mythologiae Classicae IV cit. Nr. 225.

172

Ibyc. fr. 296 Page; Eur. Andr. 627–631; Aristoph. Lys. 155 sg.

173

Stes. fr. 201 Page. На Илионской таблице в Капитолийском музее в Риме (последняя четверь I века н. э.), где представлены эпизоды Троянской войны, а надпись приписывают Стесихору, изображена сцена, напоминающая версию Ивика: под натиском воина женщина падает на колени, обнажая грудь. То же самое изображение появляется на второй Илионской таблице: Ghali-Kahil. Les enlèvements et le retour d’Hélène… (texte) cit. Nr. 203. P. 247 и далее; Ead. Les enlèvements et le retour d’Hélène… (planches) cit. Tav. LXXIV 1. Nr. 204. P. 248; Ead., Lexicon Iconographicum Mythologiae Classicae IV cit. Nr. 370, 371. P. 552. Однако остается под сомнением, можно ли отнести надпись к авторству Стесихора: Vürtheim J. Stesichoros’Fragmente und Biographie. Leiden, 1919. P. 34–38;Bowra C. M.Greek Lyric Poetry from Alcman to Simonides. Oxford, 1961. P. 106. К этому эпизоду «Разрушения Илиона» Стесихора относятся также два коротких папирусных отрывка: P. Oxy. 2619, fr. 14 (= S 103); fr. 16 (= S 104).

174

Arctin. Ilii Exc. P. 88. 14 и далее. Bernabé.

175

Brulé P.La fille d’Athènes. Paris, 1987. P. 319;Vérilhac A. M., Vial C.Le mariage grec du vie siècle av. J.-C. à l’époque d’Auguste (= “Bull. Corr. Hell.”. Suppl. 32). Paris, 1998. P. 304–312; cv. Ghali-Kahil. Les enlèvements et le retour d’Hélène… (texte) cit. P. 118.

176

Ghali-Kahil. Les enlèvements et le retour d’Hélène… (texte) cit. Nr. 24. P. 71 и далее; Ead. Les enlèvements et le retour d’Hélène… (planches) cit. Tav. XLII 1; Ead. Lexicon Iconographicum Mythologiae Classicae IV cit. Nr. 230. P. 539. Встреча Елены и Менелая изображена также на одном из самых известных монументов позднего архаического периода: арка Кипселя, которая сохранилась в храме Геры в Олимпии (Paus. V 18, 3).

177

Quint. Smyrn. XIII 385–415.

178

Alc. fr. 283 Voigt.

179

См., например,Page D.Sappho and Alcaeus. Oxford, 1955. P. 278;Schmidt G. B.Die Beurteilung der Helena in der frühgriechischen Literatur (Diss.). Freiburg, 1982. P. 91–100;Segal Ch.Aglaia. The Poetry of Alcman, Sappho, Pindar, Bacchylides, and Corinna. Lanham-Boulder-New York-Oxford, 1998. P. 69.

180

Alc. fr. 42 Voigt.

181

Стихотворение дано в переводе В. В. Вересаева. –Прим. пер.

182

Sappho fr. 16 Voigt. В квадратных скобках некоторые общепринятые дополнения, предложенные редакторами. Исследования, посвященные этому тексту, особенно многочисленны. Среди недавних можно выделить: Most G. W. Sappho Fr. 16. 6–7 L. – P. // Class. Quart. 31. 1981. P. 11–17; Gentili B. Poesia e pubblico nella Grecia antica. Bari-Roma, 1995. P. 136–38;Austin N.Helen of Troy and her Shameless Phantom. Ithaca-London, 1994. P. 51–68; Segal. Aglaia. The Poetry of Alcman, Sappho, Pindar, Bacchylides, and Corinna cit. P. 63–68; из последнегоPfeijffer I. L.Shifting Helen: an Interpretation of Sappho. Fragment 16 (Voigt) // Class. Quart. 50. 2000. P. 1–6; см. также эссе, собранные в книге Greene E. Reading Sappho. Contemporary Approaches. Berkeley-Los Angeles-London, 1996.

183

Fränkel H.Dichtung und Philosophie des frühen Griechentums. München, 1969. P. 212.

184

Theogn. 255 и далее.; см. Soph. fr. 356 Radt; Aristot. Eth. Nic. I, 1099 a, 27 и далее; см. Diog. Laert. I 36; II 136.

185

Il. III 389–420.

186

Ibyc. fr. 297 Page. История также присутствует в поэзии Симонида: fr. 561 Page (= schol. Il. XIII 516–517 Erbse).

187

Il. XIII 361.

188

[Apollod.] Bibl. III 12, 5. Идоменей представлен среди женихов Елены в «Каталоге» Гесиода: fr. 204. V. 56 M.-W. В другом сочинении Ивика – известном восхвалении Поликрата (fr. 282 Page), ссылка на Елену и Троянскую войну упоминается как паралепсис. Утверждение, что война велась «за красоту светловолосой Елены», следует понимать в том смысле, в каком выражение встречалось у Гомера. Это подтверждается ролью, исполняемой здесь Афродитой (ст. 8 и далее) и Парисом, который получил эпитет «обманщик хозяев» (ст. 10: xeinapatan), что полностью соответствует характеристике персонажа в эпическом цикле.

189

Ol. XIII 58–60; Pyth. IX 33 и далее; Pae. VI 95 и далее; см. Isthm. VIII 52 и далее. В «Пифийских одах V» упоминается прибытие Елены и Менелая на ливийскую землю вместе с Антеноридами во время возвращения на родину (ст. 82–85); Schmid. Die Beurteilung der Helena in der frühgriechischen Literatur cit. P. 134–136.

190

Наряду с Еврипидом можно вспомнить трагика Теодекта, жившего в IV веке, автора трагедии под названием «Елена», дошедшего в единственном отрывке: TGF 72 F 3.

191

Soph. frr. 176–80 Radt; см. Cypria. P. 42, 52–57 Bernabé.

192

Schol. Il. III 205 a Erbse. На этот эпизод ссылается Антенор в «Илиаде» (III 203–224; см. XI 138–142); он также стал темой для дифирамба Вакхилида (15 Snell-Maehler); см. [Apollod.] Ep. III 28 и далее;Séchan L.Études sur la tragédie grecque dans ses rapports avec la céramique. Paris, 1967. P. 181–184.

193

Соответственно fr. 176 (возможно, Елена узнала лаконский диалект, на котором изъяснялся Менелай), *178

194

Radt (a cura di). Tragicorum Graecorum Fragmenta. IV. Sophocles cit. P. 181–183. См. Cypria. P. 39, 18–20 Bernabé. Существовала также теория, что свадьба состоялась на маленьком острове Краная, куда пара прибыла сразу после побега из Спарты (так у Pearson. The Fragments of Sophocles cit. P. 127; см. Il. III 443–445; Paus. III 22, 1). Красота Елены была оценена сатирами в «Циклопе» Еврипида (ст. 179–186).

195

Agam. 750–763; см. 367–384. На следующих страницах ссылаемся на издание и комментарии E. Fraenkel (Aeschylus. Agamemnon. voll. I–III. Oxford, 1950).

196

Вина Париса несколько раз упоминается в драме с особым акцентом на проклятии: например, ст. 362–366; 399–402; 699–716; 1156.

197

Agam. 689 и далее.

198

Agam. 1468–1471; Fraenkel. Aeschylus. Agamemnon cit. Ad v. 749.

199

Здесь и далее цитаты из поэмы даны в переводе С. К. Апта. –Прим. пер.

200

Agam. 1455–1461. Прилагательное eridmatos, в собственном значении «прочно основанный», здесь напоминает имя Эринии, как будто дом «построен на раздорах».

201

Agam. 739–749;Winnington-Ingram R. P.Studies in Aeschylus. Cambridge, 1983. P. 203–208.

202

Agam. 404–426.

203

В kolossoi можно распознать не изображения Елены, а, вероятно, статуи, которые находились во дворце Менелая. Возможно, он ссылается на аттические статуи korai, в большом количестве присутствующие в Афинах в V веке (Fraenkel. Aeschylus. Agamemnon cit. Ad v. 416); в воображении Менелая они принимают черты супруги. О kolossoi, как об изображениях, замещающих покойных, см.Vernant J.-P.Mito e pensiero presso i Greci (trad. it.). Torino, 1970. P. 219–230. Более глубокий анализ этого отрывка см.Brillante C. Studi sulla rappresentazione del sogno nella Grecia antica. Palermo, 1991. P. 105–110;Bettini M.Il ritratto dell’amante. Torino, 1992. P. 16–20.

204

Отсутствие глаз напоминает недостаток жизни в изображении. Этот элемент тем более значим, поскольку взгляд считался важным при зарождении любовного желания; здесь отсутствие глаз нацелено на блокировку любого дальнейшего проявления страсти: см. Brillante. Studi sulla rappresentazione del sogno nella Grecia antica cit. P. 107 и далее.

205

Eur. Tro. 874 и далее; 901 и далее.

206

Eur. Tro. 920–922. Отсылка ко сну Гекубы, которой во время беременности Парисом снилось, что она породила горячие угли и что огонь распространился по всему городу, разрушив его: [Apollod.] Bibl. III 12, 5; см. Pind. Pae. VIII a = fr. 52 i (A) Maehler; schol. Il. III 325 Dindorf.

207

Здесь и далее цитаты из поэмы даны в переводе И. Ф. Анненского. –Прим. пер.

208

Eur. Tro. 943 и далее. Здесь Елена явно укоряет Менелая за легкомысленность. Такую критику он получает от персонажа Пелея в «Андромахе» (ст. 592–595); см. Ov. Ars Amat. II 357–371. Тема сопоставляется с вопросом естественной женской anaideia, описанным в предыдущей главе.

209

В этом смысле см.Becker M.Helena, ihr Wesen und ihre Wandlungen im klassischen Altertum. Strassburg, 1939. P. 54;Lesky A.Die tragische Dichtung der Hellenen. Gottingen, 1972. P. 388 и далее;Gellie G.Helen in the “Trojan Women” // Studies in Honour of T. B. L. Webster I. Bristol, 1986. P. 116. Попытка рассматривать на равных условиях речь Елены и Гекубы (Lloyd M.The Helen Scene in Euripides’ “Troades” // Class. Quart. 34. 1984. P. 303–313) не кажется убедительной.

210

Имя божества «Афродита» ассоциируется с aphrosyne (безрассудство).

211

Tro. ст. 987–992.

212

Подобные утверждения заставляют задуматься о некой форме атеизма, согласно утверждению, высказанному еще в Античности: см. ст. 886 (где рассматривалась возможность, что Зевс – не что иное, как разум [nous] людей; fr. 1018 Nauck2: «наш разум – это бог каждого из нас»). Однако значение божественного вмешательства в человеческие дела не чуждо трагедии Еврипида: см., например,Scodel R.The Trojan Trilogy of Euripides (= “Hypomnemata” 60). Gottingen, 1980. P. 93–95;Lefkowitz M. R.“Impiety” and “Atheism” in Euripides’ Dramas // Class. Quart. 39. 1989. P. 72–74 (который, однако, недооценивает разницу между еврипидовскими и другими трагедиями). Критикуется не само божество, а, скорее, та роль, которую ему предписывают люди.

213

См., например, Becker. Helena, ihr Wesen und ihre Wandlungen im klassischen Altertum cit. P. 60; Ghali-Kahil. Les enlèvements et le retour d’Hélène… (texte) cit. P. 130. Не без оснований утверждается, что героиня у Еврипида не только аморальна, но и пуста и лишена интеллектуальных и эмоциональных качеств (Gellie. Helen in the “Trojan Women” cit. P. 117).

214

Следует исключить гипотезу, что в трагедии не было никаких указаний на дальнейшую судьбу Елены (в этом смысле см. Lloyd. The Helen Scene in Euripides’ “Troades” cit. P. 304). Завершение истории хорошо известно публике, и Еврипид мог ограничиться намеком на него. Нерешительность Менелая позволила, с одной стороны, оценить эффект, который на него оказывала женщина (ст. 891–893), с другой – подчеркнула склонность Елены устанавливать новые отношения, даже если речь идет о мужчине, которого она покинула в прошлом (еще одна черта женской anaideia).

215

Eur. Or. 56–61. В «Одиссее» Менелай тоже достиг дворца Агамемнона сразу после убийства

216

Цитата дана в переводе И. Ф. Анненского. –Прим. пер.

217

Eur. Or. 126–131.

218

Or. 1114. В «Троянках», как в «Андромахе» и «Циклопе» (ст. 182–185), есть тенденция изображать троянцев с восточными чертами, следовательно, варварами («фригийцами»), в отличие от того, что было в эпической поэзии. Изображение Париса во фригийском колпаке и восточной одежде утвердилось в керамике IV века до н. э. Гали-Каиль связывает это с трактовкой еврипидовского мифа (Les enlèvements et le retour d’Hélène… (texte) cit. P. 168–177).

219

Eur. Or. 1629–1637; 1689 и далее. Этот последний элемент, возможно, был новшеством Еврипида: появление звезды Елены обычно предвещает несчастье морякам, тогда как появление Диоскуров означает прямо противоположное. Xenoph. VS 21 A 39; Sosibios. FGrHist 595 F 20; Plin. II 101. Речь идет об атмосферном явлении, известном в фольклоре под названием «огни святого Эльма»: Skutsch. Helen, her Name and Nature cit. P. 192 и далее; см. здесь p. 155 и далее.

220

См. соответственно: Becker. Helena, ihr Wesen und ihre Wandlungen im klassischen Altertum cit. P. 59; Ghali-Kahil. Les enlèvements et le retour d’Hélène… (texte) cit. P. 140.

221

О связи двух произведений выдвигались различные гипотезы: краткое изложение в книгеBasta Donzelli G.La colpa di Elena: Gorgia e Euripide a confronto // Gorgia e la sofistica (atti del convegno) / A cura di L. Montoneri e F. Romano. Catania, 1986. P. 402–404.

222

Следующий текст из издания досократиков под редакцией Дильса и Кранца: VS 82 F 11. Издание с итальянским переводом:Untersteiner M.Sofisti. Testimonianze e frammenti II. Firenze, 1961. P. 89–113 и Donadi F. Gorgia. Encomio di Elena // Boll. Ist. Fil. Greca. Suppl. 7. Roma, 1982.

223

Цитата дана в переводе С. П. Кондратьева. –Прим. пер.

224

См. Basta Donzelli. La colpa di Elena: Gorgia e Euripide a confronto cit. P. 393–397, где справедливо отмечено, что Горгий стремился расширить границы неумышленного поведения Елены, а Еврипид – ограничить их.

225

Здесь и далее цитаты из «Похвалы Елене» даны в переводе М. Н. Ботвинника и А. И. Зайцева. –Прим. пер.

226

Isocr. Hel. Cap. 14. Горгий не упоминается, но, вероятно, именно его произведение критиковалось (в «содержании», предшествующем речи, упоминается также Анаксимен Лампсакский, который, однако, относится к более позднему периоду – вторая половина IV века): из более позднегоBraun L.Die schone Helena, wie Gorgias und Isokrates sie sehen // Hermes. 110. 1982. P. 160;Natali C.Evitare Gorgia: la posizione di Isocrate verso il suo maestro // Gorgia e la sofistica cit. P. 48.

227

Isocr. Hel. 42 и далее. Защита и, возможно, восхваление Париса содержатся также в анонимном произведении под названием «Александр», несколько раз упоминаемом в «Риторике» Аристотеля. Персонажу, чья верность Елене, возможно, воспевается (1398 a, 22 и далее), приписывается благородный характер (1401 b, 20–23). Вероятно, похищение оправдывается правом, предоставленным Елене отцом Тиндареем, – выбрать себе мужа по своему желанию (1401 b, 34–36), и, возможно, со ссылкой на Тесея, который после того же поступка не пользовался дурной славой (1397 b, 23–25).

228

Hes. fr. dub. 358 M.-W. (= Paraphrasis ad Lyc. 822).

229

Fr. 176 M.-W. Тимандра вышла замуж за знаменитого царя Аркадии Эхема, которого затем покинула, чтобы отправиться за Филеем, сыном Авгия – царя Элиды. В той форме, в какой он дошел до нас, «Каталог женщин» приписывается поэту VI века до н. э., который возвратился к поэтической традиции Гесиода:West M. L.The Hesiodic Catalogue of Women. Oxford, 1985. P. 164 и далее.

230

О подобном решении размышлялиBowra C.The two Palinodes of Stesichorus // Class. Rev. N.s. 13. 1963. P. 1–10 (= On Greek Margins. Oxford, 1970. P. 96) иKannicht R.Euripides. Helena: I. Einleitung und Text. Heidelberg, 1969. P. 24. Nota 5, в соответствии с которым сведения, представленные в пересказе Ликофрона, сообщали версию после Стесихора и были основаны на этом прецеденте (постстесихоровская рапсодическая интерполяция).

231

Frr. 187–191 Page (теперь можно прочитать в последнем изданииDavies M.Poetarum Melicorum Graecorum Fragmenta I. Oxonii 1991); Schmid. Die Beurteilung der Helena in der frühgriechischen Literatur cit. P. 120–122;Massimilla G.L’Elena di Stesicoro quale premessa a una ritrattazione // Parola del passato. 45. 1990. P. 370–381. Стесихоровской «Елене» приписывается также отрывок из Оксиринхских папирусов, опубликованный в 1990 году (P. Oxy. 3876, fr. 35), где восхваляется мифический персонаж, чья красота сравнивается с божественной, но который также отличается непостоянством в любви: см.Luppe W.Zum neuesten Stesichoros. P. Oxy. 3876 // Zeitschr. Pap. und Epigr. 95. 1993. P. 53–58.

232

Известны другие версии этого предания. Согласно наиболее распространенной, поэт узнал о гневе Елены от кротонца Леонима, который после ранения в сражении при реке Алларо (середина VI века) отправился на остров Левка в Черном море для выздоровления. Во время этого путешествия он встретил на острове Елену, которая приказала ему отправиться к поэту и сообщить ему причину ее гнева: Paus. III 19, 11–13; Conon. FGrHist 26 F 1 (18); Hermias. ad Plat. Phaedr. 243 a. Согласно другой версии, поэт узнал во сне о негодовании Елены: Suda. S 1095. S. v. “Stesichoros”. О происхождении этого предания выдвигались различные гипотезы: см., например,von Wilamowitz Moellendorff U.Sappho und Simonides. Berlin, 1913. P. 241;Dale A. M.Euripides. Helen. Oxford, 1967. P. XXIII; Kannicht. Euripides. Helena: I. Einleitung und Text cit. P. 38; Gentili. Poesia e pubblico nella Grecia antica cit. P. 178; из позднейшегоCerri G.La “Palinodia” di Stesicoro e la città di Crotone: ragioni di un’innovazione mitica // Tradizione e innovazione nella cultura greca da Omero all’età ellenistica. Scritti in onore di B. Gentili / A cura

233

Ath. XIV 620 c (= fr. 28 Wehrli).

234

Первая публикация принадлежит Пейджу в Poetae Melici Graeci. Oxford, 1962. Fr. 193. Текст был опубликован в следующем году в серии Оксиринхских папирусов под редакцией того же Пейджа (vol. XXIX. 1963).

235

В обоих случаях речь идет о призыве к божеству, вдохновившему песнь: Музе – в первом случае, Сирене, вероятно, во втором, см.Cerri G.Dal canto citarodico al coro tragico: la “Palinodia” di Stesicoro, l’ “Elena” di Euripide e le sirene // Dioniso. 55. 1984–1985. P. 160–163, где отмечается, что золотые крылья атрибуты не Муз, а Сирен: см. Eur. fr. 911 N.2, Ov. Met. V 559 и далее. Этот тезис объяснил бы упоминание Сирен в «Елене» Еврипида (ст. 169).

236

Tzetz. ad Lyc. 112, 113; Serv. ad Aen. I 651.

237

Цитата дана в переводе А. Н. Егунова. –Прим. пер.

238

Fr. 192 Page (= Plat. Phaedr. 243 a), с соответствующими свидетельствами, приведенными в критическом аппарате; кроме того, Davies. Poetarum Melicorum Graecorum Fragmenta cit. Fr. 192. p. 177. Платон упоминает эту версию мифа в том числе в «Республике» (586 c). Об интерпретации, которой здесь следуют, см., прежде всего,Sisti F.Le due palinodie di Stesicoro // Studi Urbinati. N.s. 1. 1965. P. 304–312 (где, однако, ставится под сомнение «гесиодовское» происхождение версии Стесихора); Gentili. Poesia e pubblico nella Grecia antica cit. P. 177. Nota 27.

239

Цитата дана в переводе Н. В. Брагинской. –Прим. пер.

240

Dio. Or. XI 41.

241

Arist. Or. XLV 54 (II 72 Dindorf); см. Or. XIII 131 (I 212 Dindorf).

242

Serv. Dan. ad Aen. I 651 “… et nescio quibus disciplinis phantasma in similitudinem Helenae formatum Paridi dedisse [sc. Proteum]”. См. Tzetz. ad Lyc. 112, 113.

243

Hellan., FGrHist 4 F 153; см. Eust. ad Od. IV 228. P. 1493, 56 и далее. Царь по имени Тон упоминается также в «Одиссее», как супруг Полидамны: от нее Елена получила в дар pharmaka, которыми она воспользовалась по случаю визита Телемаха в Спарту (IV 227 и далее). См. Strab. XVII 1 и далее. (800 и далее.); Steph. Byz. s. v. “Thonis”;Jacoby F.Die Fragmente der griechischen Historiker I a (‘Kommentar‘). Leiden, 1957. P. 369.

244

Hecat. FGrHist 1 F 307–309. Другие свидетельства и анализ текстов в книге Jacoby. Die Fragmente der griechischen Historiker cit. P. 369; Kannicht. Euripides. Helena: Einleitung und Text cit. P. 45. О неоднозначном приеме греков на египетской земле можно вспомнить легенду о Геракле и Бусирисе: Pher. FGrHist 3 F 17; Her. II 45; [Apollod.] Bibl. II 11.

245

Her. II 112–120.

246

Египтяне признавали божество из своего пантеона (возможно, Хатхор или Сехмет, супругу Птаха): отсюда и титул «чужеземной». О природе культа см. Herter H. RE XXIII. 1. 1957. S. v. “Proteus”. Coll. 953–955; Kannicht. Euripides. Helena: I. Einleitung und Text cit. P. 43;Lloyd A. B.Herodotus. Book II (Commentary 99–182). Leiden, 1988. P. 43–45 (и здесь процитированные тексты). Святилище также упоминалось Страбоном (XVII 1. 31 807), который говорил о ее отождествлении или с Афродитой, или с Селеной. В папирусах святилища в Мемфисе упоминается имя Афродизий (Lloyd. Herodotus. Book II (Commentary 99–182) cit. P. 45).

247

Her. II 118. Об этом отрывке и в целом о версии Геродота о Троянской войне см.Neville J. W.Herodotus on the Trojan War // Greece and Rome. Ser. II. 24. 1977. P. 3–12 (однако он подчеркивает различия между Геродотом и Гомером);Vandiver E.Heroes in Herodotus. The Interaction of Myth and History. Frankfurt am Main-Bern-New York-Paris, 1991. P. 124–130. Версия, которой придерживается Геродот, используется также в «Жизни Аполлония Тианского» Филострата Старшего (IV 16), но с незначительным отличием: греки знали об отсутствии Елены еще до падения города, но продолжали сражаться ради защиты чести. В «Героике» того же автора причиной продолжения войны стали богатства Трои (XXV 12).

248

Это толкование преобладает: см., например, Jacoby. Die Fragmente der griechischen Historiker cit. P. 369; Herter. RE XXIII cit. Col. 955; см. Dale. Euripides. Helen cit. P. XVIII; Kannicht. Euripides. Helena: I. Einleitung und Text cit. P. 46 и далее; Austin. Helen of Troy and her Shameless Phantom cit. P. 127–132. Противоположного мнения придерживались Vürtheim. Stesichoros' Fragmente und Biographie cit. P. 66 и далее, и Becker. Helena, ihr Wesen und ihre Wandlungen im klassischen Altertum cit. P. 80–87.

249

Aristoph. Thesm. 849 и далее, где еврипидовский персонаж представлен как «новая Елена» (ст. 850). Для более глубокого анализа трагедии Еврипида отсылаю кBrillante C.L’ Elena euripidea: le ambiguità di un racconto // Dioniso. N. 6. 2007. P. 140–155.

250

Hel. 582, 666-68, 720 и далее, 1507–1511. О присутствии стесихоровской модели в «Елене» Еврипида см., помимо комментариевKannicht R.Euripides. Helena: Kommentar. Heidelberg, 1969,Monaco G.La nuova Elena // Letterature comparate. Studi in onore di E. Paratore. Bologna, 1981. P. 144–151; Cerri. Dal canto citarodico al coro tragico: la “Palinodia” di Stesicoro, l’“Elena” di Euripide e le sirene cit.

251

Hel. 111 и далее, 775 и далее; см. Od. IV 81 и далее.

252

Выражения, используемые, чтобы описать настойчивые ухаживание юноши, взяты из охотничьей лексики: см., например, ст. 314, 544 и далее, 1175 и далее, 1238, с рассуждениямиSegal Ch.The two Worlds of Euripides’ “Helen” // Trans. Am. Philol. Ass. 102. 1971. P. 583. Так, Елена была вынуждена прибегнуть

253

О характерах персонажей и их роли в трагедии см. особенно:Zuntz G.On Euripides’ Helena: Theology and Irony // Euripide. Entretiens sur l’antiquité classique. VI. Vandœuvres-Genève, 1958. P. 204–214; Kannicht. Euripides. Helena: I. Einleitung und Text cit. P. 71–77; Segal. The two Worlds of Euripides’ “Helen” cit. P. 585–592, passim. Оба персонажа, Феоноя и Феоклимен, вероятно, вымышлены Еврипидом.

254

Термин dokesis, означающий «привидение, призрак» (так у LSJ s.v. (2), с отсылками на этот отрывок), определяет также ложное впечатление, вызванное божественным вмешательством. Фактически именно эту идею Елена хочет донести до собеседника: в этом смысле см. Kannicht. Euripides. Helena: II. Kommentar cit. P. 49; см. Zuntz. On Euripides’ Helena: Theology and Irony cit. P. 222 и далее;Conacher D. J.Euripidean Drama. Myth, Theme and Structure. Toronto, 1967. P. 291 и далее. («явление в его обманчивом аспекте»); Segal. The two Worlds of Euripides’ “Helen” cit. P. 563.

255

Здесь и далее цитаты из «Елены» даны в переводе И. Ф. Анненского. –Прим. пер.

256

Il. XXIII 99–107; Od. XI 204–208; Brillante. Studi sulla rappresentazione del sogno nella Grecia antica cit. P. 19–21.

257

Il. V 449.

258

Соответственно Her. I 51, 5 (статуя); Plut. Ages. XIX 5 (резной образ); Her. VI 58, 3 (Образ Леонида); см. Schaefer H. Das Eidolon des Leonidas // Charites. Studien zur Altertumswissenschaft (Festschrift E. Langlotz) / A cura di K. Schauenburg. Bonn, 1957. P. 228 и далее.

259

Fr. 78 a, 6 Radt (изображения сатиров, нарисованные на вотивных pinakes:Krumeich R.Die Weihgeschenke der Satyrn in Aischylos’ “Theoroi” oder “Isthmiastai” // Philologus. 144. 2000. P. 176–192. О погребальных стелах см. Kaibel G. Epigrammata Graeca ex lapidibus collecta. Berolini, 1878. Nr. 260. 590.

260

[Apollod.] Ep. III 30; Eur. Alc. 348–352.

261

[Hes.] fr. 23 a (героиня здесь представлена под именем Ифимедея).

262

Xen. Mem. I 4, 4; Korte A. Realencyclopadie V. 2. 1905. Coll. 2084–2096. S. v. “eidolon”; Nilsson. Geschichte der griechischen Religion cit. P. 195 и далее. См.Saïd S.“Eidolon”. Du simulacre à l’idole. Histoire d’un mot // Rencontre de l’école du Louvre. 1990. P. 11–21.

263

Функция, которую исполняет eidolon, напоминает другую значительную фигуру двойника в античной литературе: Меркурия в «Амфитрионе» Плавта. После тщетных попыток Сосии вернуть собственную идентичность Меркурий отвечает: «Когда я больше не захочу быть Сосией, то ты будешь Сосией» (ст. 439: “ubi ego Sosia nolim esse, tu esto sane Sosia”). И в этом случае субъект, чтобы вновь стать собой, должен дождаться инициативы своего двойника.

264

Предполагается противопоставление onoma/pragma, которое в «Елене» сочетается с парой душа/тело и составляет часть ряда развернутых в различной степени антитез (например: душа и тело, чувства и разум):Solmsen F.ONOMA and PRAGMA in Euripides’ “Helen” // Class. Rev. 48. 1934. P. 119–121; Kannicht. Euripides. Helena: I. Einleitung und Text cit. P. 57–60;Novo Taragna S.Forma linguistica del contrasto realtà-apparenza nell’ “Elena” di Euripide // La polis e il suo teatro / A cura di E. Corsini. Padova, 1986. P. 128–130.

265

Kannicht. Euripides. Helena: I. Einleitung und Text cit. P. 60 («die sich selbst entfremdete Helena»); см. Fusillo M. L’altro e lo stesso. Teoria e storia del doppio. Firenze, 1998. P. 41–44.

266

Hel. 109, 195–202, 269–272, 363–365.

267

Hel. 134 и далее, 686 и далее.

268

К теме красоты в драме возвращаются несколько раз с разными коннотациями. В случае Елены она обычно упоминается в связи с несчастьями, которые она вызвала: ст. 27, 236 и далее, 304 и далее, 383 и далее; Kannicht. Euripides. Helena: I. Einleitung und Text cit. P. 61; Segal. The two Worlds of Euripides’ “Helen” cit. P. 569.

269

Dolezel L.Le triangle du double. Un champ thématique // Poétique. 64. 1985. P. 464–467.

270

Этот элемент значительно отличает Елену от персонажа Плавта. Лишенный своей идентичности, Сосия чуствует себя почти вынужденным принять другую (см.Bettini M.Le orecchie di Hermes. Torino, 2000. P. 163–171, о значении, которое в тексте Плавта приобретают термины immutari и versipellis). Елена же сосуществует со своим образом, пытаясь всеми способами дистанцироваться от него.

271

Hel. 461. Драма начинается с упоминания вод Нила, в которых водятся прекрасные нимфы (ст. 1), что вызывает в памяти сказочную страну. О подобной характеристике Египта см. Zuntz. On Euripides’ Helena: Theology and Irony cit. P. 202; Segal. The two Worlds of Euripides’ “Helen” cit. P. 571–574; Kannicht. Euripides. Helena: II. Kommentar cit. P. 136. В «Одиссее» путь в Египет долог и опасен (IV 483).

272

Менелай несколько раз выразил такое мнение: например,Steiger H.Wie entstand die Helena des Euripides? // Philologus. 67. 1908. P. 212–214 (пародия на героический образ);Griffith J. G.Some Thoughts on the “Helena” of Euripides // Journ. Hell. St. 73. 1953. P. 37 (отсылка к типу miles gloriosus); см. обоснованные сомнения у Segal. The two Worlds of Euripides’ “Helen” cit. P. 575 и далее, иHolmberg J. E.Euripides’ “Helen”: most Noble and most Chaste // Amer. Journ. of Phil. 116. 1995. P. 35, которые указывают на то, что вмешательство Елены стало необходимым из-за объективных трудностей, возникших перед Менелаем.

273

Verg. Aen. II 567–587; VI 494–547.

274

Serv. Dan. ad Aen. II 566. Кроме этого отрывка удаленные стихи были приведены в предисловии Сервия к коментариям к «Энеиде» (p. 2 и далее. Thilo-Hagen).

275

По этой

276

Насчет этого см. Conte. Virgilio. Il genere e i suoi confini cit. P. 117–119.

277

Здесь и далее цитаты из «Энеиды» даны в переводе С. А. Ошерова. –Прим. пер.

278

Aen. II 571–576.

279

Ibyc. Fr. 296 Page. О художественных изображениях см. Ghali-Kahil. Les enlèvements et le retour d’Hélène… (texte) cit. P. 81–83. Nrr. 54–56; здесь p. 104–105.

280

La Penna. Deifobo ed Enea (Aen. VI 494–547) cit. P. 990.

281

Aesch. Agam. 749; Eur. Or. 1388 и далее. К этим прецедентам добавляется возобновление той же темы в «Александре» Энния (71 Vahlen2), трагедии, в которой Кассандра, предсказывая скорое пришествие Елены, увидела в ней фурий (“… Lacedaemonia mulier, Furiarum una, adveniet”); Fraenkel. Aeschylus. Agamemnon cit. ad v. 749; Austin. Vergilius, Aeneidos liber secun-dus cit. P. 221 и далее.

282

Aen. VI 494–499.

283

Nilsson. Geschichte der griechischen Religion cit. P. 99. Такому обращению подвергался труп, а не еще живой человек, как полагал Диктис Критский (V 12), автор раннего периода империи, однако о его зависимости от текста Вергилия нам точно неизвестно: см.Vian F.Recherches sur les Posthomerica de Quintus de Smyrne. Paris, 1959. P. 107; La Penna. Deifobo ed Enea (Aen. VI 494–547) cit. P. 988.

284

Aen. VI 523–529.

285

Например, Soph. Phil. 417, 625; Ai. 190; Ov. Met. XIII 31 и далее.

286

Hippol. Philosoph. VI 19, 1, и особенно Epiphan. Haer. XXI 3, 3.

287

Важность этих отрывков для версии «Энеиды» признана Шнейдевином, а затем Кнааком, которые утверждали, что эта версия присутствует в «Малой Илиаде» Лесха: Helena bei Virgil // Rhein. Mus. N.s. 48. 1893. P. 632 и далее); см. Norden E. (a cura di) Vergilius Maro P. Aeneis Buch VI. Stuttgart, 1957. P. 260 и далее; Gerlaud. Triphiodore. La prise d’Ilion cit. P. 33–35. См.Brillante C. Elena nella notte della presa di Troia cit. P. 124–136 (с анализом примечательной чаши позднего архаического периода с изображением «Разрушения Илиона»).

288

Arct. Ilii exc. P. 88, 10 и далее. Bernabé. Версию «Малой Илиады» можно отчасти восстановить из схолий Ликофрона (ad v. 344); см., кроме того, [Apollod.] Ep. V 19, Plaut. Bacch. 937–939 и правдоподобную реконструкцию Виана: Vian. Recherches sur les Posthomerica de Quintus de Smyrne cit. P. 60 и далее, 73). Из скудных остатков «Синона» Софокла ничего нельзя почерпнуть.

289

Triph. 495 sg., 510–513. Он точно использовал греческие источники, но маловероятно, что он опирался на Вергилия: см. Vian. Recherches sur les Posthomerica de Quintus de Smyrne cit. P. 98, passim; Gerlaud. Triphiodore. La prise d’Ilion cit. P. 33–35, 150. Елена, которая подает световые сигналы со стен Трои, представлена также у Гигина (fab. 249) и на фреске в Помпеях.

290

Quint. Smyrn. XIII 354–357; Triph. 613–633; Tzetz. Posthom. 729–731.

291

Hyg. fab. 240.

292

Aesch. Cho. 439 и далее; см. Soph. El. 444 и далее. В «Поликсене» Софокла (fr. 528 Radt) также есть отсылки на maschalismos, но неизвестно, шла ли речь о Деифобе или Агамемноне.

293

Кроме предыдущих работ Еврипида, следует вспомнить также «Поликсену» Софокла и «Астианакта» Акция. Однако остается неясным, использовал ли Сенека эти произведения, известные только по нескольким отрывкам: тем не менее см. Fantham E. (a cura di) Seneca’s Troades. Princeton, 1982. P. 57–68.

294

Eur. Hec. 265–270.

295

Sen. Tro. 891 и далее, 936 и далее.

296

Здесь и далее цитаты из «Троянок» даны в переводе С. А. Ошерова. –Прим. пер.

297

См.Becker. Helena, ihr Wesen und ihre Wandlungen im klassischen Altertum cit. P. 115; Ghali-Kahil. Les enlèvements et le retour d’Hélène… (texte) cit. P. 213. Nota 9.

298

Sen. Tro. 876–887.

299

См., например, Caviglia F. (a cura di) Lucio Anneo Seneca. Le Troiane. Roma, 1981. P. 89; Boyle A. J. (a cura di) Seneca’s Troades. Leeds, 1994. P. 210 (ad loc.).

300

Fest. P. 55 Lindsay (s. v.); Ov. Fast. II 560; см. Plut. Quaest. Rom. 285 b-d.

301

Sen. Tro. 938 sg.

302

См.Caviglia. Lucio Anneo Seneca. Le Troiane cit. P. 91. Возможно, Елене не хватало подлинного величия души, так что и в этом случае она проявила себя эгоцентричной и нестабильной в чувствах (Schetter W.Sulla struttura delle “Troiane” di Seneca // Riv. Fil. Istr. Class. 93. 1965. P. 421. Nota 2, но она не стремится к героическому величию, которое в драме приписывается Гекубе и Андромахе; см. из последнегоCorsaro F.“Variatio in imitando” nelle “Troades” di Seneca: la saga di Polissena // Siculorum Gymnasium. 44. 1991. P. 3–44,

303

Sen. Tro. 903–914.

304

О других версиях, например Энния и Акция, которые также в своих трагедиях давали трактовку троянскому мифу, мы не можем ничего сказать, поскольку неясно, какую роль исполнял там персонаж Елены.

305

Sen. Tro. 899, 1132.

306

СоответственноDavreux J.La légende de la prophétesse Cassandre. Liège-Paris, 1942. P. 135 и далее. Fig. 33;Chapouthier F.Les Dioscures au service d’une déesse. Paris, 1935. P. 138 и далее, и fig. 8.; Ghali-Kahil. Lexicon Iconographicum Mythologiae Classicae IV cit. N. 19.

307

Hesych. e 1995. S. v.

308

Ath. 699 d, 701 a. В этой форме имя встречается также у авторов эллинистического периода (Неант из Кизика, Никандр Колофонский): см. LSJ. S. v.;Chantraine P.Dictionnaire étymologique de la langue grecque. Paris, 1968–1981. P. 331 и далее. (s. v. “helane”), который считал helene – результатом постепенной ассимиляции, оригинальное значение было «связка», обозначающее факел.

309

Lyd. Ost. 5; LSJ. S. v. „helene”; Skutsch. Helen, her Name and Nature cit. P. 191.

310

Ссылка на это атмосферное явление в связи с Диоскурами встречается уже у Алкея (fr. 34. Vv. 9–12 Voigt), затем у Ксенофана (VS 21 A 39). В целом появление «звезды Елены» источники считали зловещим: см. Sosibio. FGrHist 595 F 20; Plin. II 101; Lyd. Ost. 5. В «Оресте» Еврипида Елена, вознесшаяся в небо, наоборот, вместе со своими братьями выполняет функции защиты: ст. 1635–1637, 1689 и далее; здесь p. 112.

311

См. Kannicht. Euripides. Helena: II. Kommentar cit. P. 395. Nota 21.

312

Roscher W. H.Über Selene und Verwandtes. Leipzig, 1890. P. 24 sg.

313

Petr. Satyr. 89 (vv. 54 sg.).

314

Sappho. Fr. 34 Voigt. Среди наиболее древних свидетельств см. Hes. Fr. 23 a, 8 (красота Леды сияет, как луна); 252, 4; Hymn. Merc. 141; Pind. Ol. X. 73–75.

315

Verg. Georg. I 430; Hor. Sat. I 8, 21; возможно, уже у Soph. Fr. 871. V. 3 Radt. На художественных изображениях Селена принимает черты девичей красоты, свойственной Артемиде: Roscher. Über Selene und Verwandtes cit. P. 35.

316

Fr. 9 Bernabé.

317

Plut. De fac. in orb. lun. 29 (944 b); Clem. Strom. V 8, 49 (лицо горгоны у Луны); Roscher. Über Selene und Verwandtes cit. P. 23 и далее. См. Bachofen. “Le tre uova misteriche” cit. P. 246–251, passim (в рамках толкования, которое подчеркивает символические ценности, связанные с «материнством», несущие жизнь, но также разрушение и смерть).

318

Aesch. Suppl. 676; Eur. Phoen. 109 и далее.

319

Philolaos. VS 44 A 20.

320

Herodoros. FGrHist 31 F 21 (= Ath. II 57 f).

321

Od. IV 121 и далее.

322

Eust. ad Od. IV 121 (1488, 19 и далее).

323

Отсылает к потерянной драме Эсхила: fr. 170 Radt; см. Cic. De nat. deor. II 27 (68); Verg. Aen. IX 405; Tib. III. 4, 29; Roscher. Über Selene und Verwandtes cit. P. 97 и далее.

324

Cumont F.Recherches sur le symbolisme funéraire des Romains. Paris, 1942. P. 186;Carcopino J.La basilique pythagoricienne de la Porte Majeure. Paris, 1943. P. 356; особенноDétienne M. La légende pythagoricienne d’Hélène // Rev. Hist. Rel. 152. 1957. P. 129–152, особенно p. 131 и далее.

325

Ath. II 57 f; Détienne. La légende pythagoricienne d’Hélène cit. P. 136–138.

326

Plut. Quaest. conv. 637 b.

327

Heracl. Pont. fr. 115 Wehrli (= Diog. Laert. VIII 72).

328

Iambl. Vita Pyth. 30 sg. (= fr. 192 Rose); Détienne M. La notion de “daïmôn” dans le pythagorisme ancien. Paris, 1963 p. 93 и далее.

329

Plut. De fac. in orb. lun. 30 (944 cd); Détienne. La notion de “daïmôn” dans le pythagorisme ancien cit. P. 110, passim.

330

Только в контексте глубокого переосмысления мифа, как, например, в «Похвале Елене» Исократа, герою была дарована бессмертная природа, и он смог навсегда стать спутником Елены: Hel. 62; см. Apollod. Ep. VI 29; Luc. Ver. Hist. II 8, 25 и далее. Стихи «Одиссеи» (IV 561–569) не предполагают совместной жизни Елены и Менелая в загробном мире.

331

Paus. III 19, 12 и далее; Engelmann. Ausführliches Lexikon dergriechischen undromischen Mythologie cit. Col. 1951; здесь глава V, примечание 5.

332

Aithiopis. P. 69, 20–22 Bernabé.

333

Cypria. P. 42, l. 59 и далее, Bernabé; Severyns. Le cycle épique dans l’école d’Aristarque cit. P. 303 и далее.

334

Cat. Fr. 204. Vv. 89–92: Ахилл находился в Пелионе, следовательно, был еще мальчиком, доверенным заботе Хирона, когда в Спарте решался вопрос о свадьбе Елены; см. Paus. III 24, 10 и далее.

335

Philostr. Her. 54.

336

Lyc. 171–73; schol. ad v. 171; ad Il. III, 140 a Erbse; ad Eur. Andr. 229.

337

Plin. IV 93.

338

Od. IV 563–68; Hes. Op. 170–173; Pind. Ol. II 70–72.

339

Iambl. Vita Pyth. 82, где острова Блаженных отождествляются с Солнцем и Луной. Плутарх, ссылающийся на более сложную теорию, уточняет, что поля Элизия находились на той стороне Луны, которая была обращена к небу, тогда как сторона, обращенная к Земле, называлась «дом Персефоны»: De fac. in orb. lun. 29 (944 c); Cumont. Recherches sur le symbolisme funéraire des Romains cit. P. 183–185 (с приведенными здесь цитатами); Détienne. La légende pythagoricienne d’Hélène cit. P. 133.

340

См., например, Ghali-Kahil. Les enlèvements et le retour d’Hélène… (texte) cit. P. 323; Détienne. La légende pythagoricienne d’Hélène cit. P. 134 и далее; см. Chantraine. Dictionnaire étymologique de la langue grecque cit. P. 335 и далее. S. v. “Helene”.

341

Maas P.Realencyclopadie III A 2. 1929. S. v. “Stesichoros”. Col. 2461; Vürtheim. Stesichoros’ Fragmente und Biographie cit. P. 100; Détienne. La légende pythagoricienne d’Hélène cit. P. 142–144.

342

Anth. Pal. VII 75. В словаре «Суда» (s 1095) упоминается происхождение Стесихора от Евфорба – троянского героя, который воплотился в самом Пифагоре: важное совпадение, которое отсылает на пифарогейский источник сведений: Vürtheim. Stesichoros’ Fragmente und Biographie cit. P. 100; Maas. Realencyclopadie cit. Col. 2460.

343

Schol. Pers. Prol. 2; ad VI 10; ad Stat. Theb. III 485–486; см. Enn. Frr. 4, 5 Vahlen2.

344

Carcopino. La basilique pythagoricienne de la Porte Majeure cit. P. 331–338. Tav. XXII; Ghali-Kahil. Les enlèvements et le retour d’Hélène… (texte) cit. N. 185. Tav. XXXVIII 2.

345

Carcopino. La basilique pythagoricienne de la Porte Majeure cit. P. 338–356. Tav. XXIII.

346

Od. IV 242–64; Il. parv. P. 74, 15–18 B.; здесь p. 89.

347

Actus 8, 9–24.

348

Для общего представления см.Hall G. N. L.Encyclopaedia of Religion and Ethics / A cura di J. Hastings. Vol. XI. 1920. P. 514–525. S. v. “Simon Magus”; Grant R. M. Gnosticismo e cristianesimo primitivo. Bologna, 1976. P. 83–109; Fossum J. e Quispel G. Reallexikon für Antike und Christentum. Vol. XIV. 1988. Coll. 338–355. S. v. “Helena I”. Некоторые гностические тексты собраны и переведеныSimonetti M.Testi gnostici in lingua greca e latina. Milano, 1993. (с дальнейшими ссылками). Псевдо-Климентины, дошедшие до нас в двойной редакции (Homiliae e Recognitiones), повествуют в форме романа о путешествиях апостола Петра и его борьбе с Симоном Волхвом, а также многих других историях, где главным героем был Климент, спутник Петра и будущий епископ Рима.

349

Iust. Apol. I 26; Iren. Adv. Haer. I 23; Hippol. Philos. VI 19; Epiph. Adv. Haer. XXI 2 и далее; см. Tert. De an. 34. Hall. Encyclopaedia of Religion and Ethics cit. P. 517 и далее; Grant. Gnosticismo e cristianesimo primitivo cit. P. 70–96. Отрывки из Юстина и Иренея также приведены Simonetti. Testi gnostici in lingua greca e latina cit. P. 10–15.

350

Clem. Hom. II 25, 2; Recogn. II 12, 2.

351

Iren. Adv. Haer. I 23, 2 (invidia); Epiph. Adv. Haer. XXI 2, 4.

352

Iren. Adv. Haer. I 23, 2; Hippol. Philos. VI 19, 3. Отождествление божественного существа, упавшего на Землю, с блудницей, присутствует и в других гностических текстах. Можно вспомнить женитьбу пророка Осии на блуднице (возможно, жрицей культа) в Ветхом Завете: Osea I 2; Fossum e Quispel. Reallexikon für Antike und Christentum cit. Col. 344; Simonetti. Testi gnostici in lingua greca e latina cit. P. 400. Nota 5.

353

Iren. Adv. Haer. I 23, 2; Hippol. Philos. VI 19, 2; 19, 4; Epiph. Adv. Haer. XXI 3.

354

Athenag. Leg. pro Christ. 1 (= Patrol. Graeca VI. P. 888); см. Chapouthier. Les Dioscures au service d’une déesse cit. P. 147.

355

Например, Antim. Fr. 53 Wyss; Men. Fr. 266 K.-Th.; Suda a 523, 524.

356

Phor. Fr. 2 B.; Aesch. Fr. 158 Radt.

357

Plut. De Her. mal. 12 (857 b).

358

Call. Fr. 228 Pfeiffer; Dieg. X 10; Theocr. XV 110. Береника, супруга Птолемея I Сотера, была похищена у смерти и стала богиней при прямом вмешательстве Афродиты: Theocr. XV 106–111;Visser E.Gotter und Kulte im ptolemaischen Alexandrien. Amsterdam, 1938. P. 14, 18–20, 84 и далее; Basta Donzelli. La colpa di Elena: Gorgia e Euripide a confronto cit.

359

Strab. XVII 1, 16 (800); на этот храм ссылается также эпиграмма Каллимаха (Ep. 5); более подробно: Visser. Gotter und Kulte im ptolemaischen Alexandrien cit. P. 17.

360

Chapouthier. Les Dioscures au service d’une déesse cit. P. 252, 254 и далее.

361

Oxy P. XI. 1915. N. 1380, ll. III и далее.

362

Clem. Rec. II 8, passim. Об отождествлении с лунным циклом см. Hom. II 23; Hall. Encyclopaedia of Religion and Ethics cit. P. 518; Fossum e Quispel. Reallexikon für Antike und Christentum cit. Col. 349.

363

Chapouthier. Les Dioscures au service d’une déesse cit. P. 251 и далее, e fig. 41; Fossum e Quispel. Reallexikon für Antike und Christentum cit. Col. 342.

364

Fossum e Quispel. Reallexikon für Antike und Christentum cit. Coll. 341 и далее.

365

Epiph. Ancoratus 104, 11 и далее.

366

Например, Plut. Is. et Os. 2 (351

367

Iren. Adv. Haer. XXIII 4; Epiph. Adv. Haer. XXI 3. Даже Исиду, согласно утверждениям Плутарха, который сообщал о египетских верованиях, можно было отождествить с Афиной (Plut., Is. et Os. 62 [376 a])

368

Цитата приведена в переводе Н. В. Вулих. –Прим. пер.

369

Нечто сексуальное (фр.). –Прим. пер.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге