Генри Стил Коммаджер

История Соединенных Штатов Америки. Судьбоносные события страны, прошедшей путь от разрозненных колоний до сильнейшей мировой державы

Глава 1

Аллан Невинс, Генри Коммаджер

История Соединенных Штатов Америки

Судьбоносные события страны, прошедшей путь от разрозненных колоний до сильнейшей мировой державы

Предисловие

История Америки, самой молодой, но во многом самой незаурядной из великих держав, интересна тем, что в ней как бы повторена история человечества. В сжатом виде в ней можно проследить развитие различных социальных, экономических и политических систем. Америка интересна тем, что на ней отразилась большая часть тех мощных исторических сил и факторов, под воздействием которых складывался современный мир: империализм, национализм, иммиграция, индустриализация, наука, религия, демократия, свобода, – и что влияние этих сил на общество наблюдается в ней с большей ясностью, чем в истории других стран. Она интересна тем, что в настоящее время, несмотря на свою молодость, Америка – старейшая в мире республика и старейшая демократия с самой старой писаной конституцией. Она интересна тем, что с самого основания ее народ сознавал свое особое призвание, что к ней были обращены чаяния и надежды людей всего мира, что она оправдала свое назначение и не обманула этих надежд.

История Америки – это история старой культуры, перенесенная на необъятные дикие просторы. Америка как бы перескочила через первые шесть тысячелетий истории человечества и начала творить собственную историю уже зрелая, уверенная в себе; ибо первые поселенцы были не дикари, а цивилизованные люди, пересадившие в Америку культуру многовековой давности. Вместе с тем Новый Свет никогда не был просто придатком Старого; он стал тем, что первые поселенцы предвидели и чего ее основатели сознательно добивались, – новым явлением в истории. Неосвоенные, дикие пространства, встречавшие пионеров на всем пути от Атлантического побережья до Тихого океана, глубочайшим образом меняли привычный уклад жизни, а смешение народностей и рас видоизменяло унаследованную культуру. Америка представляет собой самый смелый опыт, когда-либо предпринятый в области слияния народов, в области веротерпимости, социального равенства, экономических возможностей и политической демократии.

Европейские историки и путешественники, охотно отдавая должное основным достоинствам американского народа, долго утверждали, однако, что история Америки прозаична и бесцветна, что ей недостает разнообразия, богатства происшествий, изящества. В действительности же она насыщена напряжением, драматизмом и героикой. Стремительное распространение небольшого, слабого народа по целому континенту, превращение нескольких разбросанных колоний в одно из самых могущественных в мире государств – это эпопея, которой нет равных в Новой истории. Наши горные ущелья живописны, как феодальные замки; наши городские собрания величественны, как королевский двор; проникновение нашего народа вглубь континента поражает воображение не менее, чем территориальные завоевания норманнов или сарацинов; наши национальные герои – Вашингтон, Джефферсон, Линкольн – не уступают героям любого другого народа.

Эта история написана для рядового читателя, не для специалиста. Мы не производили новых исторических изысканий и не пытались по-новому истолковывать события. Книга создана с целью восполнить недостаток в кратком изложении истории американского народа. Если в ней и есть определенный лейтмотив – это развитие народа достаточно сознательного для того, чтобы желать свободы, готового добиваться свободы и за нее бороться.

Создание колоний

Природные условия Северной Америки

Начало истории английских поселений в Америке относится к ясному майскому утру 1607 г., когда три пострадавших от бурь корабля капитана Кристофера Ньюпорта стали на якорь у входа в Чесапикский залив. Посланные на берег люди увидели «луга прекрасные, чудесные высокие деревья и такие чистые воды, что восхитились ими». На кораблях находились, в числе прочих, энергичный сын графа Нортумберлендского Джордж Перси и капитан Джон Смит. В записях Перси говорится, что они обнаружили величественные леса; луга, сплошь усыпанные цветами; чудесную землянику, «в четыре раза больше и лучше нашей английской»; устрицы, «очень большие и нежные на вкус»; множество мелкой дичи; «большое количество гнезд индюшек и много яиц», а также город индейцев. Дикари поднесли им маисовый хлеб и табак, который курят в глиняной трубке с медной чашечкой. Сначала все в Вирджинии их очаровывало. В «Наблюдениях» Перси описывается, как они восторгались богатой расцветкой птиц, плодами, ягодами, вкусными осетрами и живописной местностью. Его изобилующее поэтическими образами повествование завершается, однако, своего рода криком ужаса: на поселенцев напали индейцы, «выползшие из-за холмов, подобно медведям, на четвереньках, с луками в зубах»; у людей появились «ужасные болезни – опухоли, понос, горячка»; многие умерли от голода, и «трупы их, точно трупы собак, вытаскивали из хижин для того, чтобы закопать».

Создание новой страны на американской земле было делом нелегким, связанным с упорным, грязным, тяжелым и опасным трудом. Поселенцы очутились на огромном и диком континенте, треть которого на востоке была покрыта непроходимыми лесами; размах его гор, рек, озер и равнин поистине грандиозен; на северных просторах зимой лютый мороз, а южные области летом нестерпимо жарки; на этом континенте в большом количестве водились дикие звери, а население состояло из воинственных, коварных и жестоких племен, все еще находившихся на культурной ступени каменного века. Во многих отношениях Америка была материком неприступным. Достичь ее берегов можно было только после столь изнурительного и опасного плавания, что порой половина пассажиров умирала в пути. И тем не менее, несмотря на все отрицательные стороны, этот континент был как будто создан для энергичного и преуспевающего народа.

Северная Америка – материк, по форме напоминающий треугольник, самая широкая часть которого расположена между 26° и 55° с. ш. Эта часть Америки обладает богатыми и разнообразными природными и, в частности, гидроэнергетическими ресурсами. Климат умеренный. Лето теплое, способствующее хорошим урожаям, а зима холодная, бодрящая. Селясь здесь, европейцы довольно легко приспосабливались к новым условиям. Они могли выращивать здесь все, что прежде составляло их основную пищу: пшеницу, рожь, овес, бобы, морковь и лук. Кроме того, на новом месте они нашли новый вид пищи – картофель и кукурузу, имевшие огромное значение. «Индейская кукуруза», посаженная в мае, в июле давала съедобные початки, а позже корм для скота, шелуху для постелей и непревзойденные урожаи зерна. Тут было изобилие дичи, миллионы оленей и бизонов; стаи голубей затмевали небо, а в прибрежных водах водилось множество рыбы. Со временем выяснилось еще, что Северная Америка богаче железом, углем, медью и нефтью, чем какой-либо другой континент. Американские леса были почти безграничны. Все преимущественно низменное восточное побережье изрезано удобными для захода судов заливами и бухтами, а широкие реки – Святого Лаврентия, Коннектикут, Гудзон, Делавэр, Саскуэханна, Потомак, Джеймс, Пиди, Саванна – позволяли легко проникать на большое расстояние вглубь континента, где без особых трудностей

Некоторые природные особенности континента не могли не оказать большого влияния на ход американской истории. Многочисленные заливы и бухты Атлантического побережья более способствовали возникновению многих мелких колоний, чем нескольких крупных. И действительно, вскоре таких небольших колоний вместе с Новой Шотландией и Квебеком было пятнадцать. Еще в ранний период американской истории это обусловило большое разнообразие в укладе жизни страны. Каждая колония ревностно оберегала свои особенности, и совершенно естественно поэтому, что в основу созданного тринадцатью из них независимого государства был положен принцип федерации. За прибрежной равниной возвышается широкий и дикий горный барьер – Аппалачский хребет. Перевалить через него было так трудно, что к тому времени, когда на освоение зааппалачских пространств устремилось сравнительно большое число людей, прибрежная полоса была уже довольно густо заселена и там были большие поселения с установившимся и прочным укладом жизни. Когда же, наконец, люди двинулись на запад, то, совершив перевал, они увидели перед собою необозримые равнины центральной части континента – бассейн р. Миссисипи. Эти равнины охватывают почти половину всей территории и более половины площади обрабатываемых земель Соединенных Штатов. Связи между отдельными пунктами благоприятствовала равнинная поверхность и, в особенности, соединяющие восточную и западную части равнины реки: Висконсин, Айова, Иллинойс, Огайо, Камберленд, Теннесси, Арканзас и Ред-Ривер – и соединяющая север с югом система Миссисипи – Миссури. Колонисты заселяли этот плодородный бассейн быстро и легко; и тут на равных правах стали жить выходцы из всех прибрежных районов Северной Америки и из всех стран Западной Европы, что явилось важным фактором создания демократии нового типа и новых идеалов.

Дальше на запад простираются прерии, плато Великих равнин, которое, постепенно повышаясь, доходит до подножия высоких Скалистых гор. Засушливость плато и барьер Скалистых гор надолго задержали дальнейшее продвижение колонистов. Однако еще за несколько десятилетий до того, как эти полупустынные равнины были отвоеваны у индейцев, золото и другие ценные металлы далеких тихоокеанских склонов привлекли множество смелых пионеров. Калифорния стала густонаселенным и сильным штатом еще тогда, когда она и Орегон были отделены широкой пустынной полосой от районов более старого заселения. Но и эта полоса недолго оставалась безлюдной. Вслед за охотниками на буйволов в прерии потянулись скотоводы. Население полосы начало расти после постройки железной дороги, по которой стали поступать необходимые для освоения пустынной местности материалы: колючая проволока, ветряные мельницы, строевой лес, сельскохозяйственное оборудование. Развилось поливное сельское хозяйство. К 1890 г. «граница» почти исчезла и «дикий» Запад перестал существовать.

Совершенно естественно, что колонизация Америки, в основном, шла с востока на запад. Наиболее доступный путь вглубь страны – водный путь от Атлантического побережья по р. Святого Лаврентия и Великим озерам – идет более или менее в западном направлении. Другой путь на запад – пересекающая северную часть Аппалачских гор впадина р. Мохок, где впоследствии был сооружен Эри-канал. Третья крупная артерия переселения – долина р. Огайо – также идет в общем направлении восток – запад. Поразительно, что на всем пути от Атлантического океана до Скалистых гор колонизация, в основном, придерживалась строго широтного направления. Естественно, что под напором продвигавшихся на запад англоязычных американцев рухнуло французское господство в Луизиане и мексиканское владычество в Калифорнии и на Юго-Западе. Еще в колониальный период дальновидные люди предсказывали, что поселенцы, занявшие долину р. Огайо, со временем покорят Миссисипи; тем более естественным было то, что овладевшие бассейном Миссисипи колонисты в конце концов подчинили себе и всю территорию, лежащую к западу от нее. Имея на своей стороне численное превосходство и проявив кипучую энергию, американцы до конца использовали все преимущества географического порядка.

Малочисленность и отсталость североамериканских индейцев, неспособных оказать серьезное сопротивление колонизации, явились счастливым обстоятельством для белых переселенцев. Индейцы мешали колонизации, подчас задерживали ее, но никогда по-настоящему ее не останавливали. Когда появились первые европейцы, индейцев восточнее Миссисипи насчитывалось, по всей вероятности, не более 200 тысяч человек, – общее же число индейцев на всем континенте к северу от Мексики не превышало 500 тысяч. Вооруженные луком и стрелами, томагавком и палицей, неискушенные в военном деле, знакомые лишь с приемом засады, они, как правило, не могли устоять перед хорошо вооруженными охранными частями белых. Они не умели подчинять себе природу и, живя преимущественно охотой и рыбной ловлей, располагали скудными запасами продовольствия. К северу от Мексики из нескольких сот племен, принадлежавших к пятидесяти девяти племенным группам, большинство было малочисленно и не имело возможности собрать крупные военные силы. Самой мощной индейской организацией был Союз пяти, а позже шести племен из группы ирокезов. Их центр находился в западной части нынешнего штата Нью-Йорк; у них был общий союзный совет, и своей воинственностью они наводили ужас на соседние алгонкинские племена. На Юго-Востоке крики создали другую мощную конфедерацию, в которую входили индейцы из группы мускогов, а далеко на Северо-Западе, в прериях, возник еще один, но менее сплоченный союз индейцев группы сиу.

История борьбы поселенцев с индейцами в колониальный период делится на несколько очень определенных периодов. Большая часть первых колоний с самого их возникновения начала вступать в острые местные конфликты с мелкими соседними племенами. Характерной в этом отношении была кратковременная, но ожесточенная борьба с индейцами племени пекота, жившими в долине р. Коннектикут, в Новой Англии, война, которая закончилась в 1637 г. их полным разгромом. Другой пример – война поселенцев Вирджинии с племенами поухатанов, которая началась в 1622 г. и тоже закончилась поражением индейцев. Но по мере дальнейшего продвижения белых поселенцев, захватывавших все большую территорию, стали возникать крупные оборонительные союзы индейских племен. Так, например, в Новой Англии «король Филипп»[1]объединил несколько больших племен, героически сражавшихся в течение двух лет, но потерпевших полное поражение. Колонистам Северной Каролины пришлось иметь дело с аналогичной коалицией в войне с племенем тускарора, а жителям Южной Каролины – в войне с племенем ямаси. Эти ожесточенные войны велись на большой территории и причинили белым крупные потери жизнями и имуществом. Наконец, в третьей стадии борьбы индейцы оказались союзниками европейцев. Некоторые из северных племен сражались вместе с французами, а на юге часть племен пользовалась поддержкой испанцев и получала от них оружие. К счастью для американских поселенцев, мощная Конфедерация ирокезов заняла по отношению к ним дружественную позицию и активно помогала им в военных действиях против французов. Однако, в конечном итоге, этот третий период борьбы между белыми колонистами и индейцами, как и предыдущие два, завершился полным поражением последних.

Ранние поселенцы

Первыми британскими колонистами на новом, диком континенте были небольшие группы отважных людей. На кораблях Кристофера Ньюпорта, вошедших 13

Постепенно стало развиваться земледелие. В 1612 г. Джон Рольф начал культивировать табак, продававшийся по высоким ценам на лондонском рынке. Его примеру последовали другие, и вскоре даже рыночная площадь города была засажена табаком! Кроме того, увеличилось поголовье свиней и рогатого скота.

Колония росла, но медленно. К 1619 г. в Вирджинии насчитывалось не более двух тысяч жителей. Этот год памятен по трем событиям. Первым из них было прибытие из Англии корабля, на котором находилось девяносто «молоденьких девушек». Они предназначались в жены тех поселенцев, которые были согласны внести сто двадцать фунтов табака в уплату за их проезд. Этот корабль был столь радостно встречен, что вскоре стали прибывать новые корабли с подобным «грузом».

Не менее важным событием было зарождение представительного правительства в Америке. 30 июля в той самой джеймстаунской церкви, где за несколько лет до того Джон Рольф закрепил временный мир с индейцами путем бракосочетания с Покахонтас[2], собралось первое на континенте законодательное собрание: губернатор, шесть советников и по два делегата от каждой из десяти плантаций. Третьим значительным событием 1619 г. было прибытие в августе голландского корабля с рабами-неграми, из коих двадцать было продано поселенцам.

В эти годы развития Вирджинии к переезду в Новый Свет готовилась группа поселившихся в Нидерландах английских кальвинистов. Это были так называемые пилигримы, родом из деревни Скруби (Ноттингемшир), которых преследовали в Англии за отрицание церковного главенства короля и за стремление создать собственную, отдельную церковь. Они были замечательными людьми во всех отношениях. Их группу возглавляли три очень способных человека: учитель Джон Робинсон, получивший образование в Кембриджском университете, человек большой эрудиции, широких взглядов и щедрый; мудрый старейшина группы Уильям Брюстер, также получивший образование в Кембридже, и Уильям Брэдфорд, сочетавший в себе идеализм с хитростью и настойчивостью. В остальном эта группа состояла из выносливых и мужественных людей, которые были честны, трудолюбивы и к тому же трезвенники. Они испытали гонение в Англии, одиночество и тяжкий труд в Нидерландах. Теперь, получив разрешение на поселение в Америке, приобретя корабль, называвшийся «Мейфлауэр» («Майский цветок»), и необходимые запасы, они готовились к суровым испытаниям, связанным с переселением в дикую местность. Пилигримы – их было сто два человека – вышли из Плимута и 11 декабря (по старому стилю) 1620 г. прибыли к берегам Массачусетса. В первую зиму больше половины из них умерло от голода и цинги. Но летом они вырастили хороший урожай, а осенью прибыл корабль с новыми поселенцами. Решимость пилигримов была непоколебимой: когда вождь наррагансетов Каноник в знак вызова на войну послал им завернутые в змеиную кожу стрелы, Брэдфорд наполнил кожу пулями и вернул ее с высокомерным посланием.

Затем, одна за другой, стали возникать другие английские колонии. Как пчелы из улья, поселенцы роями покидали Англию, чтобы осесть на новом месте. В один майский день 1629 г. на лондонских пристанях царило особое оживление: пять кораблей отплывали в Массачусетский залив, везя с собой четыреста голов скота, к тому времени самую большую партию скота, когда-либо перевозимую через северную часть Атлантического океана. В конце июня они прибыли в Сейлем, город, основанный предыдущей осенью Джоном Эндикоттом с небольшой группой сподвижников. Это были пуритане, то есть члены англиканской церкви, которые сначала пытались реформировать или очистить ее учение, а затем из нее вышли, положив начало великому пуританскому исходу. Весной 1630 г. Джон Уинтроп достиг Сейлема с одиннадцатью кораблями, перевозившими девятьсот новых поселенцев, – число, оказавшееся достаточным для основания восьми новых городов, включая Бостон. Колония Массачусетского залива быстро разросталась и вскоре начала распространяться на юг и на запад. Сейлемский священник Роджер Уильямс, смело проповедовавший отделение церкви от государства и другие радикальные идеи, был изгнан в дикую местность, в Род-Айленд. В 1636 г. он основал там Провиденс, город, где, по его замыслу, должна была соблюдаться полная веротерпимость. В том же году под руководством решительного священника Томаса Хукера, поведшего значительную часть своего прихода из Кембриджа на запад, началось первое переселение в Коннектикут. Другая большая колония возникла в 1634 г., когда в Мэриленде было основано первое поселение под руководством либерального Сесила Калверта, 42-го лорда Балтимора. Большинство приехавших в Мэриленд английских аристократов были, подобно основателю колонии, католики, тогда как простые люди были в основном протестанты. Терпимость поэтому была необходима, и Мэриленд стал очагом религиозной свободы, где селились люди различных вероисповеданий. Вскоре поселенцы начали проникать из Вирджинии на территорию нынешней Северной Каролины, и приблизительно в 1650 г. многие заняли земли вдоль берегов залива Албемарл.

Центр одной богатой колонии был захвачен силой оружия. Произошло это так. Голландцы послали английского мореплавателя Генри Гудзона исследовать реку, впоследствии названную его именем. В 1609 г. он выполнил эту задачу. За ним последовали голландские торговцы пушниной, и в 1624 г. на острове Манхэттен было основано небольшое поселение. Провинция Новых Нидерландов с островом Манхэттен разрасталась, но медленно, и органов самоуправления там не возникло. Англичане по-прежнему претендовали на все побережье, а коннектикутские поселенцы стремились к захвату мешавшего им соседа: зачем было допускать инородный элемент в самом центре Британской Америки? – думали они. Карл II даровал эту область своему брату, герцогу Йоркскому, который и предпринял решительные действия. Летом 1664 г. у Нового Амстердама появились три военных корабля с отрядом солдат на борту. Подкреплением служили коннектикутские войска. Массачусетс и Лонг-Айленд тоже обещали поддержку. Большинство голландских поселенцев, которым деспотичная власть надоела, не возражали против смены суверенитета, и, хоть престарелый Петрус Стайвесант и заявил, что, мол, «пусть меня лучше вынесут мертвым», у него не было иного выхода, кроме капитуляции. Над переименованным в Нью-Йорк городом взвился британский флаг, и, не считая краткого перерыва во время англо-голландской войны 1672–1674 гг., там он и оставался. Более того, британский флаг развевался теперь от р. Кеннебек до Флориды.

К концу XVII в. определенные очертания получила одна из интереснейших колоний. Английские, голландские и шведские поселенцы проникли на территорию нынешних штатов Пенсильвания и Делавэр. В 1681 г. Уильям Пенн, человек дальновидный и добрый, став владельцем этой территории, приступил к созданию идеальной общины на основе принципов квакеров – секты, впоследствии названной Вольтером «самой подлинно христианской» из всех. Со свойственной ему благожелательностью Пенн расположил к себе индейцев тем, что землю покупал не иначе, как с их полного согласия, а колонистов привлекал выгодными условиями, обещая, что каждый получит землю,

В деле переправки англичан и других колонистов через океан и создания новых колоний наиважнейшую роль играли в основном торговые компании. Вирджиния и Массачусетс были созданы торговой компанией, организованной главным образом в целях наживы и пользовавшейся правами, предоставленными ей короной. В 1606 г. королевские грамоты передали в распоряжение Лондонской компании (созданной пайщиками, постоянно проживавшими в Лондоне) земли между 34° и 41° с. ш. В том же году хартию на основание колонии между 38° и 45° с. ш. получила Плимутская компания (созданная пайщиками, постоянно проживавшими в Плимуте, Бристоле и других городах). Эти компании получили право распределять земли, управлять копями, чеканить монету и организовывать оборону колоний. Верховную власть над правительствами колоний сохранял за собой король, предоставивший хартии. В 1624 г., после того как Лондонская компания понесла тяжелые финансовые потери, король отнял у нее хартию и объявил Вирджинию королевской колонией. Плимутская компания помогла созданию различных поселений и рыболовных поселков на севере, но прибыли не извлекла, и в 1635 г., после реорганизации, назвав себя «бездыханным трупом», просила об аннулировании хартии.

Ни Лондонская, ни Плимутская компания не добились финансовой удачи, но обе многое сделали для колонизации. Лондонская компания совершенно определенно явилась создателем Вирджинии; Плимутская компания и ее преемник – Совет Новой Англии – основывали в Мэне, Нью-Гэмпшире и Массачусетсе один город за другим. Иная судьба была у третьей корпорации – компании Массачусетского залива, носившей своеобразный характер. Ее создали пайщики, в большинстве пуритане, не только из коммерческих, но и из патриотических соображений. Не смущаясь тем, что первые компании не выплачивали дивидендов, они были убеждены, что более правильное руководство может привести к извлечению прибыли. В начале 1629 г. Карл I пожаловал компании хартию. Затем произошло странное событие. В тот момент, когда король и возглавляемое архиепископом Лодом консервативное направление в англиканской церкви подчинили себе церковь, многие руководители пуритан решили эмигрировать. Это были люди независимого образа мысли, состоятельные и занимавшие в обществе известное положение. Они не желали ехать на побережье Массачусетского залива в качестве вассалов Лондонской компании; больше того, они надеялись обеспечить себе там свободу для создания такого церковного управления, какого они хотели. Поэтому главные пуритане – пайщики компании просто скупили все паи, забрали хартию и уплыли с ней в Америку. Коммерческая компания превратилась, таким образом, в самоуправляющуюся колонию – в колонию Массачусетского залива.

Другим содействовавшим колонизации фактором было предоставление отдельным лицам права на владение американскими колониями. Их получали состоятельные английские дворяне, которым корона давала земли в Америке подобно тому, как она даровала имения в Англии. По старому английскому закону никому не принадлежавшие земли были собственностью короны. Под этот закон подпала и Америка. Лорд Балтимор получил Мэриленд; Уильям Пенн, сын адмирала, которому король был должен деньги, – Пенсильванию; а группа придворных короля Карла II – Каролины. Всем этим собственникам были даны широкие полномочия по управлению своими территориями. Лорд Балтимор, сторонник некоторых абсолютистских идей Стюартов, был против предоставления колонистам законодательной власти, но в конце концов сдал свои позиции и признал созданное колонистами законодательное собрание. Умнее других оказался Пенн. В 1682 г. он сам созвал собрание, все делегаты которого были избраны поселенцами. Пенн разрешил им провозгласить конституцию, или «Великую хартию». Согласно этой хартии, многие права правительства были переданы представителям народа, – и Пенн дал свое согласие на введение этой системы.

Как только выяснилось, что жизнь в Америке может быть зажиточной и что страна имеет большие перспективы, началось стихийное переселение из Европы. Оно шло рывками, подталкиваемое самыми различными факторами. Первые две большие волны переселенцев направились в Массачусетс и в Вирджинию. С 1628 по 1640 г. пуритане жили в Англии в состоянии подавленности и страха. Они подвергались настоящим гонениям. Королевская власть вела политику восстановления старых форм церковной жизни и решительно стремилась полностью подчинить церковь королю и архиепископам; в стране царила политическая и церковная смута; король распустил парламент и десять лет обходился без него, а своих главных противников посадил в тюрьму. Ввиду того что его окружение явно стремилось подорвать свободу в Англии, многие пуритане считали, что следует покинуть остров и создать в Америке новое государство. В ходе великого переселения 1628–1640 гг. тысяч двадцать из самой крепкой части английского народа покинули родину. За этот период через Атлантический океан было совершено по крайней мере тысяча двести морских переходов. На борту находились переселенцы, скот и мебель. Бостон стал большим портом, обслуживавшим оживленный, кипящий жизнью район. Был основан Гарвардский колледж. Среди поселенцев были предки Франклина, Адамсов, Эмерсона, Готорна и Авраама Линкольна. Характерной чертой этого движения было переселение многих пуритан не в личном порядке и даже не семьями, а целыми общинами. Некоторые английские города наполовину опустели. Среди новых поселенцев были не только торговцы и фермеры, но и врачи, адвокаты, учителя, деловые люди, ремесленники, священники. Новая Англия стала микрокосмом Англии старой и несла в себе семена дальнейшего роста.

В 1642 г. в Англии началась гражданская война, и темпы пуританского переселения снизились. Однако вскоре начался новый исход, который может быть охарактеризован как исход «кавалеров». Это переселение начало принимать все большие масштабы в 1649 г., в год казни Карла I, и продолжалось до реставрации монархии в 1660 г. Так же как переселение пуритан явилось причиной того, что население Новой Англии превысило 35 тысяч, так и переселение «кавалеров» явилось главным фактором, доведшим население Вирджинии в 1670 г. почти до 40 тысяч. К тому же приток новых поселенцев дал Вирджинии большие богатства, – хотя настоящих «кавалеров» среди этих поселенцев было мало, многие принадлежали к зажиточным классам. Располагая капиталом, они приобретали большие поместья и вели в них свое хозяйство. Так, Вирджиния, первоначально колония бедных, заселялась зажиточными людьми. В ходе этого переселения «кавалеров» прибыли семьи, впоследствии ставшие знаменитыми в американской истории. Прадед Вашингтона, Джон Вашингтон, прибыл в Вирджинию в 1657 г., а согласно семейным преданиям Маршаллов, их американский предок во время войны в Англии был капитаном в королевских войсках и переехал в Вирджинию

Тем не менее между поселенцами Массачусетса и Вирджинии нельзя провести определенной социальной грани.

Люди, создавшие величие обеих колоний, были выходцами из одного и того же большого слоя средних классов населения. В Англии Вашингтоны были просто владельцами крохотного поместья Сулгрейв в Нортгемптоншире; один из них был мэром Нортгемптона. Прадед Джона Маршалла, по-видимому, был плотником. Первый Рэндольф в Вирджинии был из семьи ничем не выделявшихся помещиков Уорикшира. Никто из этих «кавалеров» в Вирджинии не был по рождению и по положению в дворянстве выше пуританина Джона Уинтропа, который принадлежал к зажиточной семье, владевшей в Суффолке поместьем Гротон.

Никто по происхождению не был выше сэра Ричарда Салтонсталла, многие потомки которого выдвинулись в Новой Англии, или Уильяма Брюстера, пользовавшегося влиянием при дворе на посту заместителя статс-секретаря. Подавляющее большинство эмигрантов в Массачусетсе и Вирджинии до 1660 г. были йоменами, механиками, лавочниками и скромными клерками; в то время как другие во всех частях Америки были «временно обязанными слугами», которые должны были отработать стоимость своего переезда.

Все их богатство состояло из энергии, честности и уверенности в себе.

Возникновение самоуправления

Куда бы ни ехали колонисты, они везли с собой права свободнорожденных британцев, наследников традиций английской борьбы за свободу. В первой хартии Вирджинии прямо говорилось, что поселенцы обладают всеми свободами, избирательными правами и неприкосновенностью, «как если бы они жили и родились в этом нашем Королевстве английском»; и что они находятся под защитой Великой хартии вольностей и норм английского права. Это был фундаментальный принцип огромного значения. Однако для того, чтобы этот принцип стал реальностью, колонистам пришлось проявлять постоянную бдительность и временами вести упорную борьбу. Почти с самого начала их истории они стали создавать собственную структуру конституционного правительства, стремясь к возможно более прочной представительной системе, к контролю над казной и к все более полным гарантиям личной свободы.

Созданная в 1619 г. в Вирджинии легислатура (законодательный орган) сразу приступила к принятию различных законов. Когда королевская власть отняла хартию у Вирджинской компании, орган этот тем не менее продолжал существовать. Больше того, в течение нескольких лет легислатура приняла ряд основоположных правил, касающихся ее прав. Она объявила, что губернатор не вправе взимать налоги без ее одобрения, что собранные средства могут расходоваться только в соответствии с ее указаниями и что члены ее не подлежат аресту. Спустя некоторое время легислатура объявила, что ничто не может противоречить законодательному акту, и предприняла шаги к упрочению системы суда присяжных. Пока в Англии существовала республика[3], вирджинская легислатура была сильным органом. К несчастью, она ослабела после реставрации Стюартов, но ее подчинение королевскому губернатору вызвало сильную реакцию.

В колонии Массачусетского залива вскоре также была создана представительная система управления. По условиям хартии, Джон Уинтроп и его двенадцать помощников, видимо, располагали властью над всеми поселенцами. Осенью 1630 г. большая группа колонистов обратилась к этим правителям с прошением о том, чтобы их признали полноправными гражданами. В следующем году было решено удовлетворить их просьбу. Однако «для того, чтобы общины и впредь состояли из добропорядочных и честных людей», было решено допускать к гражданству только лиц, «принадлежащих к одной из церквей в их пределах». Таким образом, была создана теократия, церковное государство. Тем временем двенадцать помощников Уинтропа решили сохранять занимаемые должности из года в год до тех пор, пока они не будут смещены особым голосованием граждан. Ввиду того, что в их руках была почти вся судебная и законодательная власть, постоянство занимаемой должности создало малочисленную олигархию. Губернатор, его помощники и министры держали колонию в своих руках.

К счастью, протеста пришлось ждать недолго. В 1632 г., когда г. Уотертаун был обложен налогом на оборону, не представленные в собрании граждане отказались его платить, опасаясь того, что – в случае уплаты налога – «себя и свое потомство отдадут в кабалу». Для успокоения недовольных было решено, что губернатор и его помощники будут руководствоваться в вопросах налогообложения пожеланиями особого совета, состоящего из двух делегатов от каждого города. Так были заложены основы подлинной легислатуры. Эта группа делегатов городов, совещаясь с губернатором и его помощниками, фактически стала законодательной властью, состоявшей из одной палаты (однопалатная легислатура). Собравшись в 1634 г., совет взял в свои руки всю полноту законодательной власти: стал принимать законы, допускать лиц к гражданству, приводить к присяге. Так на Американском континенте возник второй по счету орган народных представителей. Ввиду того, что однопалатная система плохо работала, десятью годами позже была введена двухпалатная система: помощники губернатора образовали верхнюю палату, представители городов – нижнюю. На протяжении полувека колония Массачусетского залива была пуританской республикой, управлявшейся собственными законодательными органами. Когда же в 1691 г. она превратилась в королевскую провинцию, легислатура продолжала оставаться сильным органом: король назначал губернатора, но народ избирал палату, крепко державшую в своих руках казну.

Тем временем на американской земле возникли две постоянные малые республики – Род-Айленд и Коннектикут. Ушедшие из колонии Массачусетского залива поселенцы основали несколько городов в нижней части долины р. Коннектикут. В 1639 г. их граждане собрались в Хартфорде и выработали Основной закон Коннектикута; это была не только первая писаная конституция, выработанная американским обществом, но и первая конституция во всем Западном мире. Она предусматривала губернатора, нескольких помощников и нижнюю палату, состоящую из четырех депутатов от каждого города, причем все эти должностные лица должны были избираться путем народного голосования. После реставрации Стюартов Коннектикут получил от короля хартию (1662 г.), условия которой были поразительно либеральными: граждане получили право самоуправления, с той довольно туманной оговоркой, что их законы не должны были противоречить английским законам. Так же удачно сложилась судьба Род-Айленда. Когда его города впервые объединились, Роджер Уильямс получил для них хартию, обеспечивавшую им максимум самоуправления. После реставрации пришлось подать новое прошение. Подобно Коннектикуту, хартия 1633 г. превратила Род-Айленд в малую республику, входящую в состав Британской империи, и таковой он оставался до самой революции. Род-Айленд избирал всех должностных лиц, сам принимал собственные законы и, надо полагать, был самой свободной общиной на земном шаре.

К 1700 г. установилась общая система колониального управления. Коннектикут и Род-Айленд находились на особом положении, являясь совершенно самостоятельными республиками, где все должностные лица избирались. Другие колонии были частной собственностью или владениями короны. Их внутреннее политическое устройство было примерно одинаковым. Сам король или владелец колонии назначал губернатора и (за исключением Массачусетса) его советников. Губернаторы почти всегда были британцы, а советники, как правило, американцы; и несмотря на то, что они обычно представляли

Добившись создания представительных учреждений и сохранив их, колонисты оказали большую услугу самим себе и своим потомкам. Их политическая система характеризуется тремя основными факторами. Первый – особое значение, которое колонисты придавали письменным хартиям как гарантии их свобод. В Англии не было писаной конституции. Но с первых же лет в Америке колонисты научились свято ценить права, вписанные в хартии, предоставлявшиеся торговым компаниям, владельцам и самим жителям колоний. Это уважение к системе писаного основного закона оказало глубокое влияние на всю американскую историю. Второй – постоянная вражда между губернаторами и собраниями. Они представляли собой два антагонистических элемента: губернатор стоял за власть и интересы империи, собрание – за народные права и местные интересы. Наконец, третьей характерной чертой политической жизни колоний была настойчивость, с которой собрания добивались контроля над ассигнованиями. Кроме того, они боролись за частые выборы, за недопущение в состав собраний королевских должностных лиц, за право выбирать собственного председателя, – но главное, они настаивали на том, что только они вправе утверждать и не утверждать ассигнования. Несмотря на оказываемое им сопротивление, собраниям обычно удавалось добиваться своего.

Неверно было бы думать, что британские колонии страдали под гнетом тирании. У них была политическая свобода, какой в XVII и XVIII вв. не было нигде в мире. Тем не менее и они в сильной мере испытали классовое управление. В теократической Новой Англии правили немногие, – их власть предстояло сломить, а на Юге политическую монополию пытались установить патрицианские помещики и купцы.

Временами классовая тирания становилась особенно жестокой, и тогда колонисты наносили по ней удары. Первый такой удар был нанесен в 1676 г. в Вирджинии восстанием Бэкона. Отработавшие стоимость проезда временно обязанные слуги, работавшие на «пограничных» фермах иммигранты, мелкие плантаторы и множество рабочих и надсмотрщиков рабов были недовольны несправедливым к ним отношением. После 1670 г. все безземельные были лишены права голоса и различными другими средствами – отстранены от участия в политической жизни. Состав собраний иногда подолгу не менялся. Одно собрание оставалось в том же составе с 1661 по 1675 г., то есть в течение четырнадцати лет. Ответственные посты раздавались любимцам королевского губернатора и богатейшим плантаторам. Бедные не имели доступа к образованию. Они были плохо защищены от набегов индейцев, так как губернатор и его приближенные в погоне за пушниной не хотели портить отношений с индейцами. Налоги были обременительны. Рынки находились далеко от периферийных ферм, а любое падение цен на табак наносило фермерам большой денежный ущерб.

Нападение индейцев на незащищенные поселения привело в конце концов к восстанию. Поселенцы потребовали защиты, и, когда губернатор Беркли и плантаторы прибрежных районов стали медлить, они возмутились. Натаниэль Бэкон, возглавив жителей верховьев рек Джеймс и Йорк, напал на индейцев, разгромил их главный оплот и убил сто пятьдесят человек. Позже, когда он поехал в Уильямсберг для того, чтобы принять участие в работе собрания, высокомерный губернатор приказал схватить его. За этим последовало восстание жителей верховий рек и вынудило губернатора отпустить Бэкона, который скрылся. Вернулся Бэкон во главе четырехсот вооруженных людей. Беркли и его советники поспешили из здания Капитолия навстречу решительному молодому плантатору. Разрывая одежду на груди, губернатор крикнул: «Вот! Стреляйте! Знает Бог, хорошая мишень! Стреляйте!» Но Бэкон ответил: «Нет! Мы не тронем волоса на вашей голове и ни на чьей другой. Мы пришли просить спасти наши жизни от индейцев. Вы неоднократно обещали это сделать, и теперь мы без этого не уйдем». Сторонники Бэкона, целясь винтовками в окна собрания, закричали: «Мы этого добьемся!» Обращаясь к собранию с получасовой речью, часто прерываемой бурными возгласами, Бэкон требовал защиты поселенцев, честной ревизии отчетности общественных финансов, снижения налогов и проведения других реформ.

Восставшие быстро рассеялись, как летняя гроза, проносящаяся над пыльными полями Вирджинии. Губернатор Беркли и его советники дали ряд обещаний, которых, по мнению проницательных людей, и не собирались исполнить. Затем губернатор вызвал глостерскую и мидлсекскую милицию, численностью 1200 человек, и потребовал, чтобы она помогла ему подавить восстание Бэкона. Тогда раздался низкий, возмущенный ропот: «Бэкон, Бэкон, Бэкон» – и служащие милиции с чувством отвращения начали расходиться, все еще приговаривая: «Бэкон, Бэкон, Бэкон».

Последовали открытые военные действия. Бэкон штурмовал Джеймстаун и в ясный летний день сжег город дотла.

На р. Джеймс он овладел кораблем с двадцатью одним орудием. В самый критический момент военных действий Бэкон умер от малярии, и восстание провалилось. Началось оно как вполне справедливое утверждение права собственников небольших ферм, рабочих и жителей периферии на защиту от дикарей и на справедливое отношение в политических и финансовых делах, а завершилось – открытым восстанием против королевской власти. Мстительный Беркли, кланяясь одному из помощников Бэкона, взятому в плен, язвительно сказал: «Господин Драммонд, добро, добро пожаловать. Я вам рад больше, чем кому-либо в Вирджинии. Господин Драммонд, через полчаса вы будете… висеть!»

Несмотря на то, что восстание окончилось поражением, оно явилось демонстрацией «пограничного» духа независимости и решительного самоутверждения, демонстрацией подлинного американского духа, и забыто оно не было.

Церковь и власть в колониях

По мере усиления жажды политической свободы, в Америке укреплялся и дух веротерпимости. С ранних времен в британских колониях находилось множество различных сект, и они научились жить в согласии друг с другом.

Англиканская церковь была перенесена в Вирджинию самыми первыми поселенцами. Та простая церковь (ныне замечательно реставрированная), которая возвышается на берегу р. Джеймс, была одним из первых зданий, выстроенных в Джеймстауне. В 1616 г., когда лорд Делавэр прибыл в Америку в качестве губернатора, он отремонтировал эту церковь и расширил ее: церковь стала импозантным зданием с кедровыми скамьями, с алтарем из орехового дерева, с высокой кафедрой и купелью для крещения. Здесь владельцы плантаций венчались, здесь они крестили детей. По мере развития Вирджинии создавались новые приходы, строились новые церкви. Они содержались на средства налогоплательщиков так же, как содержалась официальная церковь в Англии. В течение нескольких лет каждый поселенец отдавал на духовенство бушель кукурузы и десять фунтов табака. Этого было недостаточно. В 1632 г. легислатура приняла закон,

Тем не менее вирджинская церковь не очень преуспевала. Ее материальное положение было неудовлетворительным, и она не оказывала особого влияния на духовную и интеллектуальную жизнь поселенцев. Социальные и экономические условия не благоприятствовали ее развитию. Прихожане большинства церквей распылялись на большой площади редко заселенной земли. Границы многих приходов охватывали от тридцати до шестидесяти миль вдоль речного берега. Те, кто посещал церковь, должны были проезжать большие расстояния по отвратительным дорогам или часами грести вверх и вниз по течению. Естественно, что в церковь ходили нерегулярно. Даже набожного Джорджа Вашингтона можно было упрекнуть в нерегулярном посещении церкви. Зимой в скверную погоду священник должен был считаться с тем, что большинство скамей пустовало. Священники жаловались, что им случалось проезжать до церкви пятьдесят миль и находить там лишь малую группу прихожан. Материальное положение священников в этих мало заселенных районах было тяжелым. Когда падали цены, местных налогов, неравномерно собираемых в виде табака и скота, бывало недостаточно, а когда легислатура повышала налоги, жаловались приходы победнее.

При низких окладах, непостоянстве службы и многих других трудностях нелегко было получить способных, набожных и усердных служителей. Лучшие священники не переселялись из Англии в колонии. Те же, кто эмигрировал, часто были неумны, ленивы и сомнительной нравственности. Губернаторы и население стало скоро жаловаться, что вирджинское духовенство – это «кучка скандалистов», у которых «много пороков, не пристойных их званию»; что они прибегают к «ругательствам, пьянству и дракам». Это были люди, напоминавшие филдинговского священника Труллибера. Начались попытки реформировать церковь. Одна из них привела к основанию в 1693 г. второго по счету колледжа в колониях – «Уильям энд Мэри». Этот колледж был создан в первую очередь для подготовки молодых священников. Тем не менее состояние официальной церкви оставалось неудовлетворительным, вплоть до самой революции.

Как в Вирджинии, так и в других районах Юга англиканская церковь пользовалась поддержкой казны, но не имела никакой политической власти. Что же касается пуританской церкви в Массачусетсе и в Коннектикуте, то она десятилетиями в сильной мере отождествлялась с государством и обладала заметным контролем над правительством. Более того, в течение продолжительного времени она фактически осуществляла жесткий церковный деспотизм.

Основным поводом к переселению пуритан в Массачусетс было желание установить церковное государство, а не жажда религиозной свободы. Пуритане не были религиозными радикалами – они были религиозными консерваторами. В Англии они принадлежали к англиканской церкви, но хотели изменить ее иерархический абсолютизм, упразднить католические формы богослужения, строго соблюдать воскресный день и пристально следить за нравственностью. Их надежда на захват церкви не сбылась, и в американской «пустыне» они попытались создать «отдельную церковь», которая должна была существовать на общественные средства, быть связанной с государством и не допускать никакой оппозиции. Когда Эндикотт основал в Сейлеме первую пуританскую церковь, два человека из его окружения достали из багажа англиканский молитвенник и пожелали по нему читать. Эндикотт немедленно посадил их вместе с молитвенником на корабль и отправил назад в Англию. На новой земле пуританские лидеры тотчас создали тесно сплоченное теократическое общество, где власть находилась в руках аристократии – способных и деспотичных церковных руководителей, людей железной воли.

Установление этого кальвинистского церковного государства, с его суровой дисциплиной, означало отказ от идеала пилигримов – сепаратистского идеала самоуправляющихся приходов. В Плимуте пилигримы создали малую церковную демократию и вели свои церковные дела без оглядки на епископов и на синоды. Но пуритане, сторонники твердого централизованного контроля, сочли это анархическим и деморализующим опытом.

Массачусетская теократия покоилась на четырех положениях. Во-первых, только члены пуританской церкви, бывшие на хорошем счету, могли голосовать или занимать официальную должность, во-вторых, посещение церкви было обязательным, что ограждало церковь и колонию от неверующих. В-третьих, любая новая церковь на территории колонии должна была получить признание от официальной церкви и государства. Таким образом, инакомыслящие и неверующие не могли создать собственного гнезда на территории Массачусетса; сторонники церкви, в какой-либо мере отличной от пуританского образца, должны были ехать в иную часть Америки. Наконец, была предусмотрена материальная поддержка церкви со стороны гражданских властей, что давало правительству возможность, действуя совместно с главами церкви, наказывать любое неповиновение или нарушение дисциплины. В 1646 г. синод пуританских церквей принял так называемую Кембриджскую платформу, предусматривавшую, что в случае неповиновения прихода синоду или церковным правилам гражданские власти прекращают выплату жалованья настоятелю данного прихода, снимают его с занимаемой им должности и назначают на его место готового подчиниться человека.

Теократия в Массачусетсе, представлявшая комбинацию власти священников и членов магистрата, продолжалась, постепенно смягчаясь, до 1691 г., когда король Вильгельм III и королева Мария, превратив колонию в королевскую провинцию, предоставили Массачусетсу улучшенную хартию.

За теократией следует признать только одно большое достижение. Суровая пуританская организация сопротивлялась давлению Карла II с решимостью и упорством, оказавшим большое влияние на развитие политической свободы в Новом Свете. Это сопротивление содействовало подготовке политической независимости в конце XVIII в. Однако в теократии было и много неприемлемого. Это была гнетущая тирания, преследовавшая квакеров и других. Она была враждебна свободе мысли и слова; ее фанатические настроения содействовали расправам с салемскими ведьмами и колдунами, когда девятнадцать мужчин и женщин было повешено. По мере роста населения и укрепления новых идей возникла сильная либеральная партия для борьбы с консерваторами, которую возглавляли два известных бостонских священника – Инкриз Мэзер и его педантичный сын Коттон. Закат теократии явился отрадным явлением для Америки.

В лице Роджера Уильямса и Анны Хатчинсон Массачусетс дал двух замечательных проповедников религиозной свободы. Уильямс, человек большой эрудиции, получивший образование в Кембриджском университете в Англии, был набожным христианином и решительным противником всей идеи пуританской теократии. Он считал, что церковь должна быть полностью отделена от государства; что заставлять людей ходить в церковь – безумие; что следует допускать инакомыслящих. Защита правительства, по его мнению, должна распространяться на все секты, не нарушающие моральных норм. Массачусетские власти приказали Уильямсу вернуться в Англию. Вместо этого он бежал в Род-Айленд, где собирался создать общество, которое проводило бы в жизнь его принципы. Историческая роль Анны Хатчинсон не имеет такого значения. Она проповедовала учение, похожее на то, что впоследствии, в

Во всех среднеатлантических колониях терпимость стала общим правилом еще в ранний период их истории. В одном только Нью-Йорке была сделана попытка утвердить англиканскую церковь, но и там эта попытка потерпела полное поражение, так как большинство населения принадлежало к другим религиям. Как писал живший в то время историк Уильям Смит, население стояло за «равную, повсеместную терпимость по отношению к протестантам».

У евреев была своя синагога. В квакерских колониях Пенсильвании и Делавэра приветствовались все религии, и там утвердилось множество мелких, необычных, главным образом немецких сект. Католиков не трогали, и в Филадельфии они открыто служили мессу. В Мэриленде также сосуществовали верования, в прошлом враждовавшие друг с другом. В 1649 г. состоявшее из католиков и протестантов собрание приняло «Закон о терпимости», являющийся одной из важнейших вех на пути к религиозной свободе. Он сурово обходится с нехристианами и сектантами, но предоставляет совершенно одинаковые права протестантам и католикам. В этот мэрилендский Закон о терпимости была вписана фраза глубокого смысла. Его составители заявляли, что веротерпимость – это мудрость, потому что «насилие над совестью в вопросах религии часто приводило к опасным последствиям». Шли десятилетия, и колонисты убеждались в том, что справедливость и благоразумие требуют не мешать другим молиться Богу так, как они хотят.

Глава 2

Наследие колониального периода

Развитие американизма

Образованию особой американской нации и формированию национального характера, получившему к началу революции довольно определенные очертания, содействовали в колониальный период два фактора. Во-первых, то обстоятельство, что население Америки представляло собой сплав различных этнических групп. Во-вторых – географические условия богатой и незаселенной новой страны, природа которой щедро вознаграждала своими плодами деятельных и мужественных людей. К 1775 г. складывается уже своеобразное американское общество с присущими ему социальными, экономическими и политическими особенностями. В некоторых отношениях это общество было похоже на европейские. Торговцев, людей интеллектуального труда и мастеровых Бостона и Нью-Йорка нелегко было отличить от таких же людей Лондона или Бристоля; но основная масса американцев жила совершенно иной жизнью, чем европейцы.

Процесс заселения Америки привел к тому, что английский язык и общественное устройство английского типа стали повсеместно господствующими, и это придавало стране единство. Ни немцы, ни французские гугеноты, вопреки ожиданиям, не создали отдельных колоний. Вместо этого они смешались с первыми английскими поселенцами и переняли у них язык и взгляды. Голландцы, поселившиеся в долине р. Гудзон, тоже вскоре были «затоплены» английской миграцией. Таким образом, единство языка и политического строя существовало наряду с этнической пестротой населения.

Не следует преувеличивать значения фактора смешения народов в колониальный период, но недооценивать его тоже нельзя. Надо полагать, что к началу революции 75–90 процентов белых колонистов были английской крови. Однако влияние голландцев, немцев, французов и выходцев из других европейских стран было значительным. Первые большие волны эмиграции были английскими; Новая Англия и низменная часть Юга оставались почти исключительно английскими районами. Но в XVIII в., наряду с дальнейшим прибытием англичан, из Европы пришли две другие большие волны эмиграции: немцы и ирландские шотландцы. К началу революции и тех и других в Америке насчитывалось сотни тысяч.

Первой больших размеров достигла иммиграция немцев. В западной части Германии, в особенности в Рейнской области, царили нищета и недовольство. Опустошение, причиненное французскими войсками при Людовике XIV, было ужасно, а за этим последовало систематическое религиозное гонение на лютеран и сектантов других толков. Кроме того, в политическом отношении там была тирания правителей мелких германских княжеств. Когда правительство английской королевы Анны и ее преемников предложило немцам убежище и религиозную свободу под защитой британского флага, они десятками тысяч устремились в Англию и в ее колонии.

В 1683 г. во владения Уильяма Пенна прибыл первый отряд из Крефельда, и г. Джермантаун стал цветущим ремесленным центром. Семьей Риттенгауз была там построена первая в колониях бумажная фабрика; в Джермантауне стали варить пиво и ткать полотно. Но настоящий прилив немцев начался уже после 1700 г. Одни направлялись в долину р. Мохок (Нью-Йорк), другие – в Нью-Брансуик (Нью-Джерси); большинство же селилось в Пенсильвании. Через несколько лет за один только год в Америку приехало несколько тысяч немцев и швейцарцев.

Это переселение достигло столь значительных размеров, что к началу революции, как утверждает Бенджамин Франклин, немцы составляли треть всего населения Пенсильвании. Во многих местах почти не слышно было английской речи, а в 1739 г. в Джермантауне стала выходить газета на немецком языке. Поселения лютеран, моравцев, меннонитов и «объединенных братьев» были разбросаны по всему району. Плавильня железа и стеклянный завод барона Штигеля стали знамениты, равно как и типография Зауэра. Большинство немцев были расчетливыми сельскими хозяевами. Их труд превратил известняковый район Пенсильвании в огромную житницу.

Немцы неохотно становились пионерами, предпочитая приобретать землю в уже заселенной местности, защищенной и частично освоенной. Они тщательно расчищали землю; сооружали большие амбары еще до того, как были устроены их дома; заборы строили крепкие и высокие, а скот их был упитанным и чистым. Жили они экономно и продавали из своих продуктов все, что могли. Женщины работали в поле, что не мешало им иметь большие семьи.

Более агрессивные по характеру шотландские выходцы из Ирландии составили основное ядро пионеров в Пенсильвании, долине Шенандоа и в верхней части Каролины. Как и немцы, они бежали в Америку от гнета. В Ирландии они испытали притеснения со стороны англиканской церкви, а английские законы, направленные против ирландских мануфактур, разорили их ткацкую промышленность. Приезжали они целыми кораблями, и настроения их были резко антианглийскими. В сущности, эти переселенцы скорее были ирландцами, чем шотландцами. В большинстве своем они были из тех пресвитериан, которые в XVII в. эмигрировали из Шотландии в провинцию Ольстер и которым пресвитерианская церковь привила понимание демократических принципов. Некоторые из них поселились в Нью-Гэмпшире, другие в округах Ольстера и Оринджа колонии Нью-Йорк; но главным их убежищем стала Пенсильвания и долины, уходящие на юг – в Вирджинию и в Каролину. Устремляясь в дикие местности, они жили охотой, расчищали землю, строили бревенчатые хижины и создавали в лесах первые примитивные фермы. Эти «отважные и неимущие иноземцы», как их назвал один пенсильванский чиновник, нетерпимо относились к ограничениям и к издольщине, которую они должны были платить Пеннам и другим землевладельцам. Они ненавидели индейцев и постоянно вступали с ними

В долине Шенандоа и в других долинах внутри страны вскоре начало происходить слияние ирландских шотландцев, англичан, немцев, голландцев и других в один, общий американский народ. Последняя из основанных колоний – Джорджия – была заселена смешанным населением. В 1732 г. генерал Джеймс Оглторп, при поддержке других англичан-филантропов, получил королевскую хартию, превращавшую эту колонию в убежище для неимущих должников и других несчастных и в форпост против испанской и индейской угроз. Эти попечители привезли в Джорджию тщательно отобранных англичан, большую группу немецких протестантов и ряд шотландцев-горцев. Рабство вначале было запрещено. Все вероисповедания, кроме католического, пользовались поощрением, и в одной и той же колонии члены англиканской церкви, пресвитериане, анабаптисты, лютеране и иудеи молились Богу, каждый по-своему. Англиканская церковь в Саванне прославилась тем, что там проповедовали два знаменитых священника – Джон Уэсли и Джордж Уайтфилд.

Другие группы иммигрантов неанглийского происхождения численно уступали немцам и ирландским шотландцам. Тем не менее они тоже имели определенное значение в американской истории. После отмены Нантского эдикта сотни, а может быть, и тысячи французских гугенотов переехали в британские колонии. Имена Лоране и Легарэ в Южной Каролине, Мори в Вирджинии, Дэано и Жэй (Джэй) в Нью-Йорке, Ревэр (Ревир) и Фанёй в Массачусетсе свидетельствуют о том, как они распылились на новом континенте. Вместе с немцами прибыло небольшое число швейцарцев; вдоль берегов р. Делавэр поселилось значительное число шведов и финнов; появились и небольшие группы итальянцев и португальских евреев, осевших преимущественно в городах. Названия некоторых городов, как, например, Рад-нор и Брин-Мор в Пенсильвании и Уэлш-Нек в Южной Каролине, служат напоминанием о том, что валлийцы также внесли свой вклад в формирование американского народа. Таким образом, совершенно очевидно, что даже в колониальный период Америка представляла собой нечто вроде этнического «плавильного котла».

Вторым важным фактором формирования особой американской нации была сама страна и, в особенности, ее так называемая «граница». Вначале «границей» являлась сама прибрежная полоса, за которой тянулись дремучие леса. Трудно поверить, насколько неопытны были первые поселенцы. Пилигримы искали приправ в плимутских чащах и воображали, что те дикие звери, о которых они слышали, – это, быть может, львы; некоторым джеймстаунским денди казалось, что там можно вести такой же образ жизни, как и в Лондоне. Однако суровая действительность ставила перед поселенцами выбор – приспособиться к суровой, примитивной дикости или погибнуть. В самый ранний период мы находим смелых и выносливых людей – капитана Джона Смита и Майлза Стэндиша, которым в более позднее время соответствуют другие герои: Роберт Роджерс, Даниэль Бун и Кит Карсон. От индейцев поселенцы научились выращивать кукурузу на удобренной почве, варить саккоташ[4], строить челноки из коры и делать лыжи, охотиться на дичь, дубить оленью кожу, обрабатывать дерево. В силу необходимости пионер становился охотником, фермером, воином. Возникло новое сельское хозяйство, новая архитектура, новые способы ведения домашнего хозяйства. Не прошло и десяти лет, как у некоторых людей в Новом Свете было уже мало общего с прежними соседями, оставленными в Англии, а у их детей с ними было еще меньше. Тут выработалось более суровое, практичное и простое отношение к жизни. Примерно к 1700 г. «граница» была отодвинута до крайних судоходных пунктов рек, в 1765 г. – до Аллеган, а к началу революции она отошла за горы. Одно поколение за другим вырастало под условием пограничной жизни, оказавшейся горнилом новой породы людей.

В социальном отношении на границе преобладало равенство; в сущности, оно было господствующим явлением всюду, за исключением нескольких больших городов. Сахарной глазури на американской действительности не было. Английские «временно обязанные слуги», в течение пяти лет отрабатывавшие стоимость своего проезда; выпущенные из тюрем нищие должники; бежавшие из опустошенного Палатината немцы; изгнанные английскими меркантильными законами ирландские шотландцы – ни у кого из них ничего не было, и имущество приобреталось ими путем упорного труда. Будучи «плебеями», они относились враждебно к аристократам, получившим крупные земельные наделы или разбогатевшим на торговле и спекуляциях. И все-таки, какими бы бедными они ни были, поселенцы, в общем, чувствовали, что Америка открывает перед ними такие возможности, дает им такую независимость, каких в Европе они не знали. Это чувство рождалось при виде пространств без конца и края, при сознании неисчерпаемости природных богатств страны. Сен-Жан Кревкёр, французский аристократ, прибывший в американские колонии примерно в 1759 г., писал, что «состоятельные люди остаются в Европе, – эмигрируют только люди среднего достатка и бедные», – и добавлял: «Всё способствует их перерождению: новые законы, новый образ жизни, новая социальная система. Здесь они становятся людьми». Очень красноречиво Сен-Жан Кревкёр описал зарождение американизма, основанного на свободной деятельности в стране огромных природных богатств:

«Впервые прибывший в Америку европеец кажется ограниченным в своих намерениях, равно как и в своих взглядах; но очень скоро он сменяет масштаб свой. Едва вдохнув наш воздух, он строит новые планы и пускается в предприятия, о которых и не помышлял в своей стране, где изобилие общества ограничивает множество полезных мыслей и часто уничтожает самые похвальные начинания прежде, чем они созреют… Ему кажется, что он воскресает, что до сих пор он не жил, а просто существовал; теперь он чувствует себя человеком, потому что с ним обращаются, как с человеком; в своей стране он был слишком ничтожным и остался не замеченным ее законами, а законы этой страны облекают его в мантию. Судите, какая перемена должна произойти в уме и мыслях этого человека! Он начинает забывать свою прежнюю подчиненность и зависимость; он ликует от избытка чувств и от первого ощущения гордости, он окрылен новыми мыслями. В этом заключается отличительная черта американца!»

Тем не менее вплоть до 1750 г., а то и позже, мало кто из колонистов по-настоящему сознавал свою принадлежность к новой нации. Поселенцы считали себя в первую очередь лояльными британскими подданными и только потом – вирджинцами, ньюйоркцами или родайлендцами. К 1750 г. вдоль всей приатлантической полосы, от канадских елей долины р. Андроскоджин до пальм долины р. Сент-Джонс,

Первая из них – Новая Англия, скалистый район небольших, хорошо содержавшихся ферм, лесного хозяйства и многочисленных видов труда, связанного с морем: судостроение, подобное тому, какое Лонгфелло описал в «Постройке корабля»; ловля трески, о которой рассказано Киплингом в «Отважных капитанах», и морская торговля, вроде той, о которой говорится в книге Р.X. Дэна «Два года у мачты». Вторая группа – Среднеатлантические колонии, где наряду с мелкими фермерами находились и большие поместья, довольно много мелких мануфактур и значительные морские торговые предприятия в Нью-Йорке и Филадельфии. Третья группа состояла из колоний Юга, характерной, но отнюдь не главной особенностью которых были крупные плантации, где невольники-негры выращивали индиго, рис и табак. Наконец, наиболее «американская» группа – это великая «пограничная» полоса, Хинтерланд, тянувшийся от Мэна до Джорджии. Там охотники-пионеры, отважные обитатели бревенчатых хижин и небольшая часть наиболее выносливых фермеров непрестанно продвигались вглубь страны. Хинтерланд был более или менее однородным как на севере, так и на юге. В Западном Массачусетсе, в Западной Пенсильвании, как и в Западной Каролине, появились люди особой закалки: изобретательные, равнодушные к книжным наукам, нетерпимые к ограничениям, обладавшие непоколебимым оптимизмом.

Колонии Новой Англии

У прибрежных поселений Новой Англии была поразительная способность к экспансии. Мы уже видели, как одна группа колонистов из Массачусетса основала Род-Айленд, а другая – впоследствии объединившиеся колонии Коннектикут и Нью-Хейвен. Третья группа пуритан ушла на север, в Мэн и Нью-Гэмпшир, в район, на который первоначально претендовали непуритане, и стала там господствующим элементом. К 1650 г. Массачусетс установил политический контроль над поселениями Нью-Гэмпшира и Мэна, но к концу XVII в. Нью-Гэмпшир превратился в обособленную королевскую провинцию. Эта способность к экспансии переходила из поколения в поколение, и потомки пуритан, как одна волна за другой, шли на запад до тех пор, пока не вышли на побережье Тихого океана.

На протяжении всего колониального периода население Новой Англии было на редкость однородным: к началу революции ее население в 700 тысяч жителей состояло почти исключительно из людей английской крови, связанных общностью языка, обхождения, веры и образа мысли. Лишь одна маленькая колония – Род-Айленд – несколько отличалась от других из-за наличия политических радикалов и инакомыслящих церковных групп. Янки, в основном, происходили от исключительно крепкой, независимой и умной породы англичан и горделиво считали своих предков, по выражению одного из руководителей, «отборными семенами, предназначенными для целинных земель». Землепашцы и рыболовы хорошо зарабатывали; купцы, судовладельцы и мелкие мануфактуристы нередко делали себе состояние. Во внешней торговле одного Бостона к 1770 г. принимало участие шестьсот судов. Благодаря значительному объему экспорта рыбы в Европу и в Вест-Индию доход с рыболовного промысла в Массачусетсе составлял ежегодно сумму, равную 1 миллиону 250 тысячам долларов. Недаром треска стала эмблемой Массачусетса. Большинство хозяйств Новой Англии сами изготовляли все, что требовалось для жизни: ткани, обувь, мебель, – все было домашнего производства, а питались поселенцы тем, что выращивали на своей земле. Янки отличались трудолюбием, расчетливостью, настойчивой предприимчивостью и фанатичной набожностью. Пусть в других частях страны их и недолюбливали, они пользовались всеобщим уважением.

Церковь и школы занимали в Новой Англии особо почетное место. В каждой пуританской общине к священнику относились не только как к духовному наставнику, но и как к руководителю интеллектуальной жизни. К тому же в его доме происходила значительная часть общественной жизни паствы. Духовенство состояло из людей энергичных, настойчивых, образованных; они обладали качествами, необходимыми для занятия руководящего положения в общине. Прихожане перед ними трепетали. Священники с удовольствием проповедовали возмездие за грехи, и описания мучений грешников в аду, которые дал Джонатан Эдвардс, были всем известны; Джон Коттон утверждал, что каждую ночь перед сном любил «услаждать уста» выдержками из писаний сурового Кальвина. От духовенства требовалось, чтобы оно состояло из людей властных, прямолинейных и образованных; у них были большие познания в богословии и в древних языках. Президенту Гарварда Чонси по утрам вслух читали Ветхий Завет на древнееврейском языке, а днем – Новый Завет на древнегреческом, причем он комментировал их по-латыни. То же самое могли делать и многие другие священники. Что касается образования населения, то о нем позаботились довольно рано. В 1636 г. был основан Гарвардский колледж. В тех же 30-х гг. XVII в. во многих местах были созданы и начальные школы. Еще в самом начале истории Массачусетса законодательное собрание потребовало, чтобы каждый город, где жило по крайней мере пятьдесят семей, содержал школу на свои средства.

Существовавшая вначале строгость жизненного уклада в Новой Англии со временем стала смягчаться. Перевозные промыслы и торговля содействовали не только росту благосостояния, но и появлению новых идей. Число юристов, врачей и людей других профессий стало весьма значительным. Сначала в Массачусетсе и в Коннектикуте чрезвычайно строго соблюдался День субботний – от шести часов вечера в субботу до захода солнца в воскресенье. В это время нельзя было путешествовать, таверны были закрыты, игры запрещены; даже разговор на улице нескольких человек мог повлечь за собой арест. Но вот стали проникать новые моды, например парики, а последователи англиканской церкви привезли с собой обычай весело справлять Рождество, и постепенно в жизни общества открыто стали признаваться занятие политикой, деньги, любовь и увеселения.

Ярчайшим документом, свидетельствующим об этом переходе от старого порядка в Массачусетсе к новому, являются записи Сэмюэля Сьюэлла, окончившего Гарвард в 1671 г. Тремя годами позже он начал делать записи в дневнике, доведенном до 1729 г. Этот мрачно-старорежимный пуританин, ставший верховным судьей, любил выпить бокал мадеры, любил прокатиться в своем экипаже, но питал отвращение к любому новшеству. При чтении трех томов его записей перед нами появляются картины, одна другой разнообразнее. Мы видим Бостон, каким он был тогда, – плотно застроенный городок на узком перешейке с тремя холмами, со шпилями церквей, с крепостью, с переполненным кораблями портом. Мы слышим сторожа, выкрикивающего время, и городского глашатая, совершающего свой обход. Мы чувствуем охватившее город волнение при вести о появлении на побережье пиратов или о том, что граф де Фронтенак с войском, состоящим из французов и индейцев, собирается в поход на Новую Англию. Мы – свидетели погони горожан за заблудившимися коровами, погони, которая, как пишет Сьюэлл, велась «от одного конца города до другого». Перед нашим взором бостонцы собираются для обсуждения новых назначений в совет и стекаются на свое излюбленное развлечение – похороны. Когда гавань вплоть до о. Касл покрыта сплошным льдом, мы дрожим от холода вместе с бедными прихожанами и

В бережливой и упорядоченной Новой Англии преступность и нищенство были явлением более редким, чем в других колониях. Временно обязанных слуг сначала совсем не было, но в XVIII в. их стало уже довольно много. Однако временно обязанным слугам и другим рабочим сравнительно легко было добиться вольного положения, и рабовладение шло на убыль. Система городского управления, при которой все общественные дела решались на городских собраниях людей, имевших право голоса, вселяла уверенность в себе. В Бостоне, Нью-Хейвене и других крупных центрах появилась своя многочисленная аристократия, жившая в красивых домах, имевшая свои гербы и фамильное серебро. Там существовало настоящее и четкое классовое разграничение, и все-таки нигде на земном шаре простой народ не испытывал большего чувства собственного достоинства, чем в Новой Англии.

Среднеатлантические колонии

Население Среднеатлантических колоний было гораздо разнообразнее, космополитичнее, терпимее, менее богобоязненным и менее строгим. К началу революции в Пенсильвании и в прилегавшей к ней провинции Делавэр насчитывалось около 350 тысяч жителей. Численность населения Нью-Йорка и Нью-Джерси была не многим меньше. Как и в других частях Америки, огромное большинство поселенцев жили там с земли. В наиболее плодородных районах этих провинций землевладельцы быстро богатели. Фермеры-квакеры в Пенсильвании могли, например, хвалиться поместительными кирпичными домами, где были обои, тяжелая мебель, хороший фарфор и хрусталь. Стол, за который фермеры садились, обычно вместе со своими работниками, изобиловал простой, но разнообразной пищей. Мясо, столь редкое во многих европейских странах, здесь ели три раза в день. Предметов сельскохозяйственного оборудования становилось все больше, и к 1765 г. в Пенсильвании насчитывалось уже 9 тысяч подвод. Сельское хозяйство здесь было разнообразнее, чем в других частях Америки: тут сеялись различные злаки, тут было множество фруктовых садов, разводились различные виды скота, а многие землевладельцы держали собственные пчельники и живорыбные садки. В долине р. Гудзон образовались поместья таких аристократических семей, как Ван Ренсселеры, Ван Кортленды, Ливингстоны и другие; у них были огромные дома, с целым штатом слуг, и издольщина (вносимая ежегодно аренда) напоминала феодальные порядки. На Лонг-Айленде и в северной части провинции Нью-Йорк было также множество мелких фермерских хозяйств.

Наряду с крупными и мелкими сельскими хозяевами, в Пенсильвании и Нью-Йорке появлялось все больше купцов, торговцев и рабочих. Внешняя торговля, состоявшая преимущественно из вывоза леса, меха, зерна и других естественных продуктов и ввоза мануфактурных изделий, сахара и вин, велась в большом объеме и была весьма доходным делом. Перед самой революцией из Делавэрского залива вышло в море почти пятьсот кораблей, на борту которых находилось более семи тысяч человек экипажа, а на Гудзоне и в заливе Лонг-Айленда стояло тогда же множество других судов. Как Филадельфия, так и Нью-Йорк стали крупными центрами внутренней торговли. В то время одним из средств обогащения была отправка груженных вяленой рыбой и зерном судов в Вест-Индию, откуда они возвращались с рабами-неграми и с патокой. Другим средством наживы был обмен в Лондоне мехов из Олбани на хорошего качества материи, фарфор и мебель. Постепенно начали возникать небольшие мануфактурные предприятия. В Пенсильвании и в Нью-Йорке появились железоплавильные печи, и экспорт железа привел к тому, что британский парламент принял закон о закрытии железопрокатных заводов в американских колониях. В Нью-Йорке наладилось производство стеклянных изделий и фетровых шляп. Увеличилось благосостояние; появлялось все больше людей интеллигентных профессий. Адвокатам, жившим в главных городах, удалось добиться ведущего положения в политической жизни, и они содействовали революции в большей мере, чем многие другие группы населения.

В Нью-Йорке и даже в степенной Филадельфии общество было разнообразное, с большим лоском, чем в Новой Англии. Торговцы и судовладельцы, поддерживавшие тесную связь с Европой, вели светский и гостеприимный образ жизни. Остановившись в Филадельфии по пути в Нью-Йорк, Джон Адамс был поражен великолепием домов, изяществом серебра и изысканностью кулинарии. Нью-Йорк славился своими клубами, балами, концертами, парками для развлечений, своими кафе и домашними театральными спектаклями. В Нью-Йорке иногда устраивались такие пышные похороны, что они обходились в несколько тысяч долларов.

Любовь голландцев к веселым празднествам оказалась заразительной, и ее постепенно переняли англичане; состоятельные люди одевались по последней лондонской моде в шелка и бархат, носили пудреные парики и небольшие шпаги, а смешение религиозных сект и национальностей способствовало быстрой циркуляции идей. Филадельфия, с ее широкими улицами и чисто выметенными тротуарами, отличалась более строгой элегантностью. Она была известна своими общественными организациями, и там поощрялись те точные науки, в которых завоевали себе известность Франклин, Бенджамин Раш и ботаник Уильям Бартрам. Этот чистый, солидный, зажиточный город казался Томасу Джефферсону более внушительным, чем Лондон или Париж, а Джефферсон был тонким наблюдателем. В Нью-Йорке религиозные учения стали настолько либеральными, что духовенство начало жаловаться на вольнодумство, и нигде в Британской Америке политические страсти так не разгорались, как там. В Пенсильвании, где преобладали квакеры, люди были консервативнее. Но перед самой революцией господствующему в политических делах влиянию квакеров был нанесен сильный удар со стороны ирландских шотландцев и немцев.

Среди населения этих Среднеатлантических штатов был большой процент негров. Квакеры были убежденными противниками рабства. В позднейший колониальный период из их среды вышел известный во всем мире противник рабства Джон Вулмен, «человек прекрасной души», как охарактеризовал его Лэм. В среде ирландских шотландцев и немцев рабовладельчество тоже не привилось; они трудились собственными силами. Однако рабство было распространено в городах и в расположенных вдоль р. Гудзон поместьях. В общем, жизнь среднеатлантических провинций была поставлена на более широкую ногу, чем в Новой Англии. Не только люди, но и климат и земля были жизнерадостнее. Ничто на Севере не могло сравниться

Южные колонии

Южные колонии, в особенности самые богатые и влиятельные из них – Вирджиния и Южная Каролина, имели три характерные черты. Во-первых, преобладание сельского образа жизни (Чарлстон и Балтимор были единственными более или менее крупными городами); во-вторых, наличие больших поместий с целыми армиями рабов, с великолепными барскими домами, с жизнью, поставленной на широкую ногу; в-третьих, резкое классовое расслоение общества. Высший класс белых состоял из состоятельных плантаторов, часто аристократического происхождения, из среды которых выдвигались на редкость одаренные политические деятели; средний класс состоял из мелких плантаторов и фермеров и из небольшого числа торговцев, комиссионеров и рабочих мануфактур. Низший класс состоял из так называемых белых бедняков, а под этими тремя классами находилась четвертая категория людей – рабы. К 1770 г. число невольников в Вирджинии составляло почти половину всего населения провинции в 450 тысяч человек; в Мэриленде – треть всего населения, исчислявшегося примерно в 200 тысяч, а в Южной Каролине на каждого белого приходилось по два негра.

Разбросанность населения была вызвана плантаторской системой, при которой каждое поместье было в значительной мере самодовлеющей единицей, и – отталкиванием южан от городской жизни. Крупные помещики завязывали непосредственные торговые связи с Англией и с северными городами Америки и не очень нуждались в услугах торговцев. Что касается рабовладения, оно фактически уничтожило многообещающий ремесленный промысел. Вирджиния тщетно принимала законы, направленные к тому, чтобы создать крупные города (например, требование, чтобы каждый округ провинции выстроил дом в Уильямсберге), – к началу революции самым крупным центром в колонии был Норфолк (примерно 7 тысяч жителей), а в Уильямсберге имелось всего около 200 разбросанных домов. В 1732 г. полковник Бёрд писал о Фредериксберге, что кроме городского головы там жили «торговец, портной, кузнец, писарь да дама, совмещавшая медицинскую практику с хозяйкой кафе». В других районах Юга положение было примерно таким же. Чарлстон накануне революции представлял собой провинциальный городок с немощеными песчаными улицами и с населением в 15 тысяч человек, из коих половина были негры. Балтимор был довольно примитивным портом, примерно такой же величины, как и Чарлстон; торговля его находилась в прямой зависимости от поступавших из глубинки сельскохозяйственных продуктов. Отсутствие городов имело неблагоприятные последствия. В Бостоне уже в 1690 г. выходила газета, тогда как «Вирджиния газетт» появилась лишь в 1736 г. Первый профессиональный театральный спектакль в Вирджинии был дан лет через двадцать пять после революции, а зависимость прибрежной полосы от более предприимчивых частей страны даже в таких товарах, как, например, метлы, стулья, мотыги и глиняная посуда, вызывала жалобы наиболее дальновидных политических деятелей.

Крупные плантации Вирджинии, Мэриленда и Южной Каролины были разбросаны по всей низменности и обычно прилегали к какой-нибудь реке или к заливу, что давало возможность водного сообщения. В каждом поместье был барский дом, обычно кирпичный или каменный, амбары, кузница, курятник и другие постройки, а также разбросанные хижины негров. Во многих больших поместьях, вроде Фаунтен-Рок генерала Ринггольда, Уэстовер Уильяма Бёрда, Гастон-Холл Джорджа Мейсона или поместья Джона Ратледжа близ Чарлстона, дома были поистине прекрасной архитектуры, с замечательной отделкой; их залы имели паркетные полы; в домах были красивые лестницы и просторные комнаты. Лучшие из этих особняков обставлялись мебелью красного дерева иногда отечественного производства, но чаще – привезенной из Англии; столовое серебро было массивным – тоже из Лондона; портьеры – из шелка или бархата; на стенах висели фамильные портреты и гравюры (любимым художником был Хогарт), а домашние библиотеки были очень обширны. В библиотеке поместья Роберта Картера Номини-Холл было свыше тысячи пятисот томов, а у Уильяма Бёрда Третьего – более 4 тысяч. Многие плантаторы имели дома в Аннаполисе, Уильямсберге, Чарлстоне, куда они отправлялись осенью в своих семейных каретах на сезон балов, обедов, карточной игры, скачек, а также для того, чтобы заниматься политикой. Плантаторов часто упрекали в праздности. Однако хорошее управление большой плантацией требовало немало труда и забот. Вашингтону приходилось тяжело работать, руководя Маунт-Верноном, а владелец Номини-Холла Роберт Картер, которому принадлежали разбросанные по всей Вирджинии 60 тысяч акров земли, текстильные предприятия, ремесленные мастерские, различные рудники, а также часть железоделательного завода, был занят по горло. Плантаторов упрекали также в отсутствии интеллектуальных запросов, но они принимали живейшее участие в политике, занимали большинство выборных должностей и на редкость талантливо выступали устно и письменно по вопросам управления государством. К тому же многие из них занимались наукой и даже добились избрания в Лондонское королевское общество.

Мелкие плантаторы и фермеры Юга, типичным представителем которых был отец Томаса Джефферсона Питер, который приобрел дешевую приграничную землю благодаря тому, что сам произвел съемку и собственноручно помог расчистить землю, были людьми работящими, умными, бережливыми. Они вырубали леса, строили скромные дома, приобретали имущество. Многие возделывали большие пространства с помощью невольников; некоторые, как Питер Джефферсон, женились на дочерях аристократов. Это были люди особой закалки – самоуверенные, независимые и преисполненные решимости сохранить свои британские свободы. Пусть им недоставало светского лоска и образования, зато у них было много здравого смысла, и из их среды вышли такие блестящие политические деятели демократического толка, как Томас Джефферсон, Джеймс Мэдисон и Патрик Генри. Надо сказать, что различие между высшим и средним классом на Юге подчас становилось расплывчатым; большую роль в этом отношении играли браки, связывавшие представителей двух разных классов. В Мэриленде более, чем в других провинциях, в XVIII в. наблюдалась определенная тенденция к дроблению слишком больших, громоздких поместий на небольшие, но доходные фермы. Купцы и адвокаты стояли на социальной лестнице несколько ниже помещиков, а к купцам в течение нескольких поколений относились так же пренебрежительно, как и в Англии. Торговые центры, подобные Балтимору и Норфолку, занимали несомненно более низкое место, чем столицы колоний. Однако спекулятивная продажа земли процветала в высших кругах общества Юга не меньше, чем на Севере. В 1737 г. Уильям Бёрд Второй основал г. Ричмонд путем раздробления поместья в верховьях р. Джеймс и продажи его в качестве отдельных городских участков.

Низшее сословие белого населения Юга было отделено от других резкой гранью. Некоторые были осужденными, другие отпущенными должниками и временно обязанными слугами. Приехав сюда из Европы, они опустились в условиях «пограничной» жизни и стали элементом неграмотным, грубым,

Рабов-негров покупали, главным образом, на западном побережье Африки, между Сенегамбией[6]на севере и Анголой на юге. В начале XVIII в., когда была ликвидирована монополия Королевской африканской компании, торговля рабами перешла в руки целого ряда фирм и отдельных лиц, американцев и англичан. В Бостоне, Ньюпорте, Нью-Йорке и в южных портах многие составили себе состояние именно посредством работорговли. Наиболее активной работорговля была, по-видимому, в Чарлстоне, где на этом поприще конкурировали многие фирмы. В течение первых лет второй половины XVIII в. Генри Лоуренс, видная фигура на невольничьем рынке, писал, что плантаторы приезжали из далеких мест и охотно предлагали за сильных молодых негров до 40 фунтов стерлингов. В то время как на Севере ввозившие рабов люди обычно продавали их покупателям за наличные, на Юге невольники часто целыми партиями поступали в руки торговцев и других посредников, обменивавших их на табак, рис или индиго. Рабы, работавшие на плантациях, получали грубую одежду, жили в примитивных хижинах, тяжело трудились на полях под строгим надзором. С рабами-слугами, работавшими при доме, обращались обычно лучше. Как на Севере, так и на Юге вскоре появилось много мулатов. По мере того, как росло количество рабов на Юге, на больших табачных и рисовых плантациях временно обязанные слуги и другие белые работники становились все более редким явлением.

Совершенно очевидно, что Новая Англия и низменная часть Юга были совершенно непохожи друг на друга по своему укладу, а Среднеатлантические колонии совмещали в себе характерные черты двух других групп колоний. В Новой Англии процветали только небольшие фермерские хозяйства, а в Вирджинии, в Южной Каролине и в Джорджии – крупные плантации. В Новой Англии люди трудились собственными руками, в условиях бодрящего климата; в Вирджинии же, под палящим солнцем, тяжелую работу выполняли целые армии рабов под надзором погонщиков. В Новой Англии из-за того, что владения были небольшие, а пространства неосвоенной земли – велики, родители поровну делили свои поместья между детьми; на Юге же, где трудно было разделить возделываемые невольниками большие плантации без нанесения ущерба их доходности, укоренилась система майората. В Новой Англии колонисты постоянно общались друг с другом, так как селились вместе, ради сохранения своих церковных общин; на Юге, напротив, приходам придавалось мало значения, а плантации охватывали такие большие пространства, что для возникновения поселков не было никакой возможности. В то время как в Новой Англии город являлся естественной единицей административного управления (хотя были и округа), на Юге именно округа стояли на первом месте. В Новой Англии, в общем, придерживались принципа, что местные общественные должности должны занимать люди, избранные народом; на Юге некоторые должности занимались лицами, назначенными властями, а некоторые – людьми, избранными аристократической кликой. Так, например, церковные прислужники не избирались приходом, а назначались своими предшественниками. Пуритане, хотя они и не были тем жестким, фанатичным и несчастным народом, каким их часто изображают, были людьми сознательными и с внутренней дисциплиной. Южане были людьми более жизнерадостными, более свободными и больше любили удовольствия. Среднеатлантические колонии стояли посередине не только в географическом отношении, но и во всех других.

Однако, к концу XVIII в., когда увеличилась численность населения и возросли богатства, когда общество усложнилось, отдельные социальные и экономические группы уже нельзя было четко разграничивать по географическому признаку. Купцы Чарлстона и Портсмута, Норфолка и Бостона, с их конторами, где сновало множество клерков, с красивыми домами, с обстановкой из красного дерева, столовым серебром и зеркалами, имели между собой много общего. Какой-нибудь Лоуренс и Хэнкок в гостях друг у друга сразу почувствовали бы себя как дома. Рабочие мануфактур, грубые, буйные люди, преисполненные сознания классового радикализма, готовые по малейшему поводу покинуть таверну и ватагой ринуться в драку, были во многом схожи друг с другом на всем побережье от Каролины до Массачусетса. Владельцы небольших ферм, расчетливые, работящие, нередко почти целиком сами обеспечивавшие себя всем необходимым, были такими же в Нью-Гэмпшире и в Пенсильвании, как в Мэриленде и в Вирджинии. Что же касается пионеров Хинтерланда, они повсюду имели одни и те же качества.

Хинтерланд

Четвертый крупный район страны, пограничная полоса, или Хинтерланд, окончательно оформился в XVIII в. Он простирался на севере от тех мест в Зеленых горах, где действовали отважные отряды вермонтцев, известных под названием «зеленогорских ребят», и лесных прогалин долины р. Мохок, вдоль восточных склонов Аллеганских гор, через долину Шенандоа в Вирджинии и доходил до Пидмонского плато в Каролинах. Здесь жили грубоватые, простые, неустрашимые люди чисто американского склада.

Покупая дешевую землю по шиллингу за акр или просто овладевая ею, они расчищали в лесах прогалины, выжигали кустарник и между пнями сеяли кукурузу и пшеницу. Из стволов грецкого и американского ореха, а также хурмы они сооружали простые бревенчатые хижины, замазывали щели глиной и в окна вставляли бумагу, вымоченную в сале или в медвежьем жиру. Мужчины носили домотканые охотничьи рубахи и штаны из оленьей кожи. Женщины тоже ходили в домотканой одежде. Прялка и ткацкий станок были в каждом доме. Скрепляя доски шпинями, пионеры делали из них столы и стулья, а муку мололи в выдолбленных колодках; они ели деревянными ложками и ходили в кожаных мокасинах или вообще босиком. Пища

Из среды колонизаторов Хинтерланда выходили такие самобытные и энергичные купцы, торговавшие с индейцами, как Джордж Кроган на Севере и многосторонний, образованный Джеймс Адэр на Юго-Западе. И тот и другой дружили с индейцами и были людьми чрезвычайно предприимчивыми и предвидевшими стремительное развитие Запада. Кроган в более поздний колониальный период приложил все старания к тому, чтобы ирокезы в Нью-Йорке не предпринимали враждебных действий. Он осваивал земли в верховьях р. Огайо. Адэр хвалился тем, что знал, как утверждал, две тысячи миль индейских троп.

Из пограничной полосы вышли такие крупные земельные спекулянты, как Ричард Гендерсон в Северной Каролине, который незадолго до революции решил скупить у племени чероки большую часть территории нынешнего штата Кентукки и превратить ее в своего рода частную колонию. Хинтерланд дал также таких отважных воинов, как Роберт Роджерс из Нью-Гэмпшира, принадлежавший к ирландским шотландцам, человек, ставший героем северо-восточной границы во время англо-французской войны, и Джон Севьер, утверждавший, что «выдержал тридцать пять сражений и одержал тридцать пять побед» на территории Теннесси. Там появились люди, олицетворявшие пионерскую неутомимость, как Даниэль Бун из Северной Каролины, семья которого переехала в Америку из Девоншира. В 1769 г. он проник сквозь волшебные ворота Камберлендского ущелья, пересекающего неприступную стену Аппалачей и ведущего в Кентукки. Благодаря целому ряду совершенных им в одиночестве исследовательских экспедиций, Бун многое сделал для того, чтобы люди узнали о природных богатствах Кентукки; он оказал большие услуги Гендерсону и другим колонистам. Но самое важное то, что пограничная полоса породила упорных пионеров-фермеров, непрестанно расширявших территорию поселений и вместе с этим – цивилизации.

Хинтерланд был местом лишений и опасностей, но для многих землей неотразимо привлекательной и новой. От повествований Уильяма Бёрда так и веет прелестью благодатного края. Описывая, как, следуя границе, он добрался до глуши, Бёрд говорит о сладких гроздьях белого и черного винограда, обвивавшего деревья до самой верхушки; о том, как на каждом шагу подымаются вспугнутые стаи диких индеек; о множестве голубей, чьи стаи, совершая перелет от Мексиканского залива в Канаду, подчас затмевали небо и даже ломали крупные ветви дубов и шелковиц. Он описывает пузатых медведей, неуклюже переплывавших реку; питавшихся дикими плодами опоссумов и волков, вой которых «развлекал» их почти всю ночь; лениво жевавших траву бизонов, из которых спутникам Бёрда удалось убить одного сильного двухгодовалого самца. Бёрд упоминает об осетрах, летом гревшихся на солнце у самой поверхности реки. Он рассказывает о залежах белого мрамора с пурпуровыми жилками, о прозрачных реках, на песчаном дне которых слюда блестит, словно золото; о богатых лесах, где растут дуб, гикори и робиния; о далеких горных вершинах, озаряемых лучами заходящего солнца. Бёрд подмечает легкую дымку на небе, когда индейцы племени катавба или тускарора поджигали хворост, чтобы выкурить дичь. Он описывает волнение, охватывавшее его группу, когда случалось набрести на индейский лагерь и наблюдать, как сурово и благородно держат себя мужчины, в облике которых было «что-то величественное и даже священное»; как хороши не слишком опрятные и не слишком целомудренные, но робевшие перед белыми мужчинами девушки с кожей цвета меди. Многие пионеры, вкусившие прелесть дикой глуши, навсегда предпочитали ее любой иной среде.

Культура

В ходе позднего колониального периода культура в отдельных местах начала пышно расцветать. Образованию придавалось особенно большое значение в Новой Англии, где (за исключением Род-Айленда) получение элементарного образования было обязательным еще в самые ранние колониальные времена. В результате возникло довольно много начальных школ. Два колледжа – Гарвард и Йель – процветали; два других – Дартмутский и Род-Айлендский – начали прочно закреплять свои позиции. Гарвард, имевший хорошие кирпичные здания, библиотеку из пяти тысяч томов, хорошо оборудованную лабораторию, не во многом уступал лучшим европейским университетам того времени по преподаванию богословия, философии и классической литературы.

Из Среднеатлантических колоний только в Мэриленде была создана сеть народных школ, да и те были плохо организованы. У квакеров и немцев были свои школы, находившиеся в известной мере под церковным надзором, а в Пенсильвании существовал ряд частных школ. В провинции Нью-Йорк было несколько хороших городских школ на Лонг-Айленде и несколько начальных школ в самом городе Нью-Йорке, но всеобщей системы образования там не было. В Америке в то время существовало немало частных школ, из коих многие были основаны священниками. Ректор школы в Вирджинии Джонатан Ваучер, например, брал 20 фунтов стерлингов за каждого мальчика; в числе его учеников был, между прочим, и пасынок Вашингтона. Богатые плантаторы Вирджинии и обеих Каролин нанимали частных воспитателей из Англии и из колоний Севера, обучавших детей чтению, письму, арифметике, латыни и греческому. Только в Вирджинии и в Южной Каролине существовало по две бесплатных школы. В Среднеатлантических колониях и в колониях Юга был создан ряд колледжей: Колледж Вильгельма и Марии в Вирджинии, воспитанником которого был Джефферсон и многие другие видные общественные деятели; Филадельфийский колледж, который сейчас называется Пенсильванским университетом и созданию которого немало содействовал Франклин; Принстонский колледж, а в Нью-Йорке – Королевский колледж (ныне Колумбийский университет), где в свое время учились Александр Гамильтон и губернатор Моррис. Состоятельные люди в Нью-Йорке и на Юге часто посылали своих сыновей в английские университеты и в лондонские юридические корпорации, готовившие адвокатов.

В колониях выходили газеты, журналы, альманахи и даже книги большого литературного значения. Первый печатный станок был установлен в 1639 г. в Кембридже, и работа его не прекращалась. Накануне революции в Бостоне выходило пять

О культурном росте колоний можно судить по «Автобиографии» Франклина. Франклин родился в 1706 г. в Бостоне. Его семья была очень велика, и он помнил, что за столом сидело тринадцать человек детей. Франклин, в сущности, был самоучкой. Его отец, выходец из Нортгемптоншира в Англии, имел небольшую библиотеку, где помимо схоластических богословских трудов были также: «Очерк о проектах» Дефо, «Очерки о добре» Коттона Мэзера и «Сравнительные жизнеописания» Плутарха. В двенадцать лет, будучи подмастерьем печатника, способный Франклин прочел другие книги: Беньяна, Локка, Шефтсбери, Коллинса и переводы некоторых классических произведений. За несколько пенсов он приобрел томик «Зрителя» Аддисона, вселившего в него страстное желание самому писать очерки. Когда же Франклин отправился в Филадельфию совершенствоваться в науках, он увидел, что там литература уже начала прививаться. У печатника Кеймера был «старый, расхлябанный станок и небольшой ящик сносившегося английского шрифта». Вернувшись в Филадельфию после краткого пребывания в Англии, неутомимо предприимчивый Франклин принялся усовершенствовать этот квакерский город.

Он основал «клуб взаимного усовершенствования», в котором сначала насчитывалось девять членов, а впоследствии появился ряд ответвлений, оказавших большое влияние на окружавшую клуб среду. В 1731 г. Франклин организовал первую в Америке открытую платную библиотеку, которая стала быстро расти. Он основал также академию, впоследствии превратившуюся, благодаря пожертвованиям Пеннов и других, в университет. Он создал журнал, который должен был избегать полемики и печатать подлинные новости – «Сатердей ивнинг пост». В 1743 г. он основал Американское философское общество. В «Автобиографии» Франклин рассказывает о поразительном впечатлении, которое производили красноречивые проповеди Джорджа Уайтфилда, умевшего заставить раскошелиться даже скуповатых квакеров. Он говорит о том, что в таких домах, как его собственный, на смену глиняной посуде и оловянным ложкам пришли фарфор и серебро, и указывает, что была введена прививка от оспы; кстати – Франклин никогда не мог себе простить потерю четырехлетнего сына, которому вовремя не сделал прививки.

Науки всегда интересовали Франклина. Однажды, запустив в небо бумажного змея, он произвел знаменитый опыт, давший повод французскому сочинителю эпиграмм заявить, что он «вырвал молнию у неба». Политическая деятельность Франклина, оправдавшая вторую часть эпиграммы: «…и скипетр у тирана» – приняла весьма серьезный оборот в 1754 г., когда он явился делегатом Пенсильвании на первом межколониальном съезде – на так называемом Олбанском конгрессе. С 1753 г. по 1774 г. Франклин занимал должность заместителя начальника почтового управления колоний. То, что он сделал для улучшения доставки почты, немало способствовало развитию американской культуры. Жизненный путь Франклина показывает, как много можно было извлечь из культурных ресурсов колоний и как много мог сделать для их развития талантливый общественный деятель.

Накопление материальных богатств увеличивалось; строились прекрасные дома; пища становилась все утонченнее, а одежда – все роскошнее; светские встречи становились обычным явлением. К 1750 г. во всех приатлантических колониях среди состоятельного слоя можно было встретить людей, знакомых с лучшими плодами европейской мысли. Бостон и Нью-Йорк, Филадельфия и Чарлстон ничуть не уступали по элегантности европейским городам, за исключением Лондона и Парижа. Одновременно под напором колонизации западная граница непрерывно отодвигалась вглубь страны, и по горным проходам Аппалачей первые переселенцы хлынули в Огайо и Кентукки. Отважным пионерам пограничья, вооруженным длинным ружьем да топором, и дела не было до роскоши, мод и идей: их призвание было – подчинить себе глушь. Между светскими плантаторами и купцами, с одной стороны, и истреблявшими индейцев пионерами – с другой, находился многочисленный средний класс типичных американцев 1775 г. Это были фермеры-йомены, мелкие плантаторы, мускулистые мастеровые, суетливые торговцы. Почти все они не знали ни одной страны, кроме Америки, но американский образ жизни был им по вкусу. Они были верными подданными короля, уважали Англию, гордились своими правами людей, родившихся на британской территории, но где-то в подсознании понимали, что у Америки – собственная историческая судьба.

Колониальное наследие

Некоторые стороны доставшегося Соединенным Штатам от колониального периода наследия ясны с первого взгляда. Важнейшим фактором оказалось наличие общего английского языка. Это был тот связующий элемент, благодаря которому образование подлинной нации оказалось возможным. Другим ценнейшим элементом был долгий и постоянно углублявшийся опыт в области представительной формы правления. Нам это может показаться вполне естественным, но нельзя забывать, что ни французские, ни испанские колонии не ввели у себя представительной системы управления. Только англичане позволили колонистам учредить народные собрания и создать такую форму правления, при которой избиратели и депутаты принимали на себя обязательства политического характера. В результате у британских колонистов выработался политический склад ума и появился политический опыт. Не менее важным элементом колониального наследия было уважение к фундаментальным гражданским правам. Колонисты столь же твердо стояли за свободу слова, печати и собраний, как и оставшиеся дома англичане. Пусть эти права не были полностью обеспечены, колонисты к ним неуклонно стремились. Такое же значение имел и повсеместный дух веротерпимости в колониях, где считали, что различные вероисповедания не только могут, но и должны жить в дружбе. Любая религия пользовалась защитой британского флага; и после 1763 г., несмотря на традиционный

Следует упомянуть и о проявившемся в колониях чрезвычайно сильном духе частного предпринимательства. Индивидуализм всегда был характерен для Англии, но в новых условиях, под влиянием условий жизни в богатой, но трудовой стране, он проявился с особой силой. Англичане никогда не допускали, чтобы в их колониях возникли монополии, которые подавили бы частную инициативу, как это случилось во французских и в испанских колониях. В результате любая новая возможность стимулировала предпринимательство. Все эти аспекты колониального наследия – сокровище несравненно более ценное, чем любые груженные золотом суда или алмазные россыпи.

В колониальное время в Америке укоренились две специфически американские идеи. Первая – это идея демократии, демократии в том смысле, что каждый человек имеет право хотя бы на приблизительное равенство возможностей. Тысячи поселенцев приезжали в Новый Свет именно в поисках возможностей для себя, а главное, для своих детей. Они мечтали создать такое общество, где у каждого были бы хорошие шансы на успех, где человек мог бы подняться с самых низов на самую вершину. Это стремление к равенству возможностей впоследствии привело к целому ряду перемен в социальной структуре Америки, ломавших самые различные социальные привилегии. Оно привело к значительным изменениям в области образования и интеллектуальной жизни, сделав Америку страной с самым высоким средним уровнем образования в мире. Оно привело к коренным политическим сдвигам, давшим простому человеку большой контроль над правительством. Стремление к равенству возможностей оказалось мощным катализатором улучшения жизни широких народных масс.

Вторая специфически американская идея состояла в предчувствии особой судьбы американского народа и таких широких возможностей преуспевания, каких едва ли мог бы добиться другой народ. Богатство страны, энергия населения и общая обстановка свободы вселяли в американцев бодрый оптимизм и наступательную самоуверенность. Этой уверенности в на редкость счастливой судьбе суждено было стать одной из главных движущих сил быстрого распространения американского народа по всему континенту. Подчас эта уверенность играла и отрицательную роль. Иногда вместо того, чтобы внимательно обдумать тот или иной вопрос, американцы полагались «на авось»; уверенность в успехе нередко приводила их к самодовольству, в то время как необходимо было подойти к себе критически. Тем не менее, наряду с идеей демократии, вера в особую судьбу Америки придала американской жизни свежесть, размах и бодрость, равных которым нигде не найти. Новая страна была землей обетованной, землей надежды, землей непрестанно расширявшихся горизонтов.

Глава 3

Имперская проблема

Англо-французские войны

Британские колонии в Америке крепли и разрастались, и столкновение на севере, западе и юге с французами и испанцами было неизбежно. Неизбежно было и то, что в европейские англо-франко-испанские войны были вовлечены и подданные этих стран в Новом Свете, ибо Америка никогда не жила в полной изоляции от остального Западного мира. Эпическую страницу североамериканской истории составляет ряд важнейших конфликтов между латинскими и англосаксонскими народами, конфликтов тем более драматических, что столкнулись не только народы, но идеи и культуры. Это были войны между абсолютизмом и демократией, между строго дисциплинированным деспотизмом и свободными учреждениями, между сторонниками одной нетерпимой веры и относящимися терпимо друг к другу приверженцами многих вероисповеданий. На фоне огромных диких просторов, с участием индейцев, под руководством очень способных военачальников (Фронтенака, Монткальма, Вульфа, Амхэрста, Вашингтона) – эти войны были отмечены эпизодами дикой жестокости, высокого героизма, мастерской стратегии. А победа означала господство над континентом.

Испанцы первыми прочно закрепились в Северной Америке. Вскоре после открытия Нового Света Колумбом они заняли главные острова Вест-Индии. В 1519 г. Эрнан Кортес, человек необычайного упорства, вторгся с небольшим войском в самый центр Мексики, разгромил войска императора ацтеков Монтесумы и захватил страну. Двадцать лет спустя другой испанский дворянин, обладавший железной волей, Эрнандо де Сото, высадился во Флориде (где испанцы еще раньше пускались в ряд неудачных авантюр), разгромил индейцев, оставил за собой гарнизон и с отрядом в шестьсот человек в течение четырех лет блуждал по огромной территории теперешних южных штатов, доходя на западе до Оклахомы и Техаса. Другие испанские завоеватели, в особенности Коронадо, используя Мексику как базу, проводили экспедиции в северном направлении в поисках таких сказочных чудес, как, например, «семь городов», будто бы расположенных на большой высоте, ворота которых должны были быть выложены драгоценными камнями, а на улицах – трудились мастера золотых дел. В 1565 г. испанцы основали свое первое поселение во Флориде, названное в честь св. Августина (нынешний Сент-Огастин). Еще в XVI в. испанские войска и духовенство, после кровавых сражений, установили свою власть на территории нынешнего Нью-Мексико, и в течение долгого времени сонная провинция управлялась из города Санта-Фе длинной чередой военных губернаторов. Тем временем смелый миссионер-иезуит итальянского происхождения Эусебио Франциско Кино исследовал нижнюю Калифорнию и территорию нынешнего штата Аризона. Он крестил изумленных индейцев и строил часовни. Но сама Калифорния была оккупирована отрядом испанских войск только в 1769 г. С испанцами прибыли и францисканские миссионеры, которых возглавлял Хуниперо Серра. При их участии были основаны города Сан-Диего и Монтерей.

Французы закрепились в Канаде лишь незадолго до того, как английские колонисты поселились в Вирджинии. Правда, бретонский путешественник Жак Картье еще в 1535 г. донес французский флаг вверх по р. Святого Лаврентия до того места, где теперь находится Монреаль, а лет двенадцать спустя он безуспешно пытался колонизировать часть новой территории, но враждебное отношение индейцев и лютые зимние морозы вынудили разочарованных колонистов вернуться домой. Основатель Новой Франции – Сэмюэль Шамплен появился только в 1603 г. Ему тогда было тридцать шесть лет. Этот опытный военный и мореплаватель так хорошо описал свои приключения в районе Карибского моря, что король назначил его королевским географом. В 1608 г. он заложил основание Квебека, первого постоянного поселения в Новой Франции, а год спустя в исследовательских целях присоединился к группе гуронов и алгонкинов, воевавших с ирокезами. Он переправился через озеро, впоследствии названное его именем, и близ Тикондероги стрелял из мушкета во враждебных дикарей. Иные полагали, что именно этот инцидент явился причиной продолжительного враждебного отношения ирокезов к французам; однако вражда эта была скорее результатом географических условий и торговли пушниной, в которой Союз пяти наций являлся естественным посредником между англичанами и племенами, жившими дальше на запад. Компания Новой Франции, созданная в 1628 г. под эгидой Ришелье, несколько

Колониальные затеи испанцев, французов и англичан имели то общее, что они носили довольно случайный характер, но в остальном они сильно отличались друг от друга. Испанские завоевания были связаны с покорением довольно многочисленного оседлого и трудолюбивого туземного населения малым числом предприимчивых военных, торговцев и авантюристов, стремившихся к быстрой наживе. Это означало, что Испания перенесла в Америку многие особенности феодальной системы. Несколько тысяч упорных и жестоких конкистадоров подчинили себе вскоре миллионы индейцев. Гуманные церковные деятели, подобно Лас-Казасу, пытались смягчить суровый испанский режим, но попытки эти оказались довольно безуспешными. Испанцы открыли богатые рудники, в которых они заставляли работать десятки тысяч индейцев, немилосердно их эксплуатируя. Они создали огромные ранчо, где занимались животноводством, а также производили такие тропические продукты, как сахар, ваниль, какао и индиго. Испанцы были хозяевами; индейцы, негры (которых вскоре начали ввозить в особенно большом количестве в Карибские страны и в Португальскую Бразилию) и потомство смешанной крови трех рас были крепостными и рабами. Эта система производила большие богатства, но они шли в жадные руки небольшого числа людей, тогда как массы продолжали оставаться нищими. Среднего класса там, в сущности, не возникло. Испанцы охотно становились владельцами ранчо, священниками, военными, но не любили заниматься торговлей или промышленностью. Иностранцев, в особенности протестантов, в испанские владения не пускали, и терпимости там не существовало. Не было там и представительных органов, – если не считать редких городских советов, – и вся власть, исходившая сверху вниз, была иерархической.

В то же время испанцы и португальцы распространили христианство среди миллионов дикарей, обучили туземцев новым ремеслам, более передовым методам земледелия, развели на своих землях миллионы рогатого скота; приобщили их к некоторым основам европейского образования;

создали университеты, где изучались произведения классиков и Отцов Церкви. Пусть неравномерно и лишь поверхностно – они все же распространили цивилизацию на огромных пространствах к югу от Рио-Гранде.

Французы приезжали в Америку в малом числе, и цивилизация их была обусловлена, главным образом, географическими и экономическими условиями, самодержавием французской власти и католической церковью. Их не соблазняло серебро, золото или владение ранчо, а рыба и пушнина. Они проникали на холодную и негостеприимную территорию, где жили кочевники-индейцы, из коих многие враждебно к ним относились. Чем дальше они уходили вглубь континента, тем больше пушнины они могли приобрести. Поэтому, создав ряд слабых сельскохозяйственных поселений, они стали все дальше проникать вглубь страны и устанавливать там свои посты. При этом они продвигались по главным водным путям – по рр. Святого Лаврентия, по Великим озерам, по р. Висконсин, Иллинойс, Уобаш, Миссисипи и даже Манитоба. Английские колонисты создали самоуправляющиеся общины и проявили безграничную личную инициативу, – французские поселенцы имели в лице Парижа деспотичную отечественную власть. Среди них были смелые руководители, но они никогда не научились полной самостоятельности. Англия поощряла эмиграцию людей самых различных религиозных убеждений, Франция – позволяла селиться в Канаде только католикам. Когда началось последнее сражение, английских колонистов насчитывалось в двадцать раз больше, чем французских; они уже твердо обосновались, тогда как трудившиеся на феодальную аристократию французские крестьяне-«обитатели» не имели прочных корней. Английские колонисты были находчивы и энергичны; французские – полагались на централизованную власть.

В истории Новой Франции – пять периодов. Первый, тридцатипятилетний период, совпадает с деятельностью отважного Шамплена. В 1603 г. Шамплен поднялся вверх по р. Святого Лаврентия, а в 1604 г. он помог основать Порт-Рояль (Аннаполис) в нынешней Новой Шотландии. До самой смерти, наступившей в 1635 г., он решительно действовал, пытаясь развить Канаду как французскую колонию и стремясь подтолкнуть исследование территории. Он лично достиг озер: Джордж, Онтарио и Гурон. Наконец, он стремился развить торговлю пушниной. Отличительной чертой второго периода является миссионерская деятельность группы преданных людей, представлявших францисканцев, реколлектов, урсулинов и, главным образом, иезуитов. Некоторые из них, например Исаак Жог и Жан де Бребёф, оба замученные ирокезами, проявили беспримерный героизм. В свои «Взаимоотношения» они вписали одну из самых вдохновенных страниц католической истории. Но их самое плодотворное поприще было уничтожено в 1649–1650 гг., когда ирокезы почти полностью истребили гуронов, среди которых у иезуитов был наибольший успех, а в 1654 г. племя эри также было уничтожено. С коммерческой точки зрения в этот второй период колония себя не оправдала. Показательно, что за 1660 г. во всей Канаде поселилось не более нескольких тысяч человек, да и те укрепились не очень прочно.

Третий период плодотворнее предыдущих. Новая Франция стала королевской провинцией, где, как и в провинциях Франции, были губернатор, интендант и другие должностные лица. Людовик XIV проявлял личный интерес к колонии, предоставляя переселенцам крупные субсидии, давая инструкции и советы. В Канаду прибыли новые партии колонистов. В 1659 г. в Квебек приехал первый епископ, Франсуа Ксавье де Монморанси-Лаваль, который решил, что Канада должна управляться церковью при режиме столь же строгом и суровом, как и пуританская теократия в Новой Англии. Следы его господства еще по сей день ощущаются в Квебеке, ибо при всех конфликтах с губернаторами он добивался своего и выходил победителем.

Тем не менее тщеславным клерикалам пришлось в конце концов натолкнуться на железную волю нового губернатора, графа де Фронтенака, прибывшего в Канаду в 1672 г. С этой поры начинается четвертый период. Будучи чрезвычайно одаренным и решительным человеком, он утвердил господство мирской власти над церковью, временно сломил мощь ирокезов и отбил нападение тридцати четырех судов, которые сэр Уильям Фиппс вел на Квебек во время так называемой войны короля Вильгельма (1690 г.). Этот период ознаменован также экспедициями французских исследователей на Дальнем Западе: Радиссон и Грозелье проникли за оз. Верхнее; Жолье и Маркет составили карту значительной части верхнего течения Миссисипи, а Ла Салль проплыл вниз по Миссисипи до самого устья. К концу столетия уже перед самой смертью Фронтенак начал готовить Новую Францию к отчаянной борьбе с англичанами, которой – как понимали все дальновидные люди – невозможно было избежать. Эта борьба, которая проходит через войны за испанское и австрийское наследство («война королевы Анны» и «война короля Георга») и через Семилетнюю войну, составляет пятый, заключительный период истории Новой Франции.

В этой продолжительной борьбе у французов были известные преимущества. В их руках находились посты стратегического значения. Постепенно линией фортов и торговых постов (где скупалась пушнина) они наметили огромную империю в форме полумесяца, которая через Детройт и Сент-Луис простиралась от Квебека на северо-востоке до Нового Орлеана на юге. Французы рассчитывали на то, что им удастся удержать

Было, однако, три обстоятельства, благодаря которым конечную победу неизбежно должны были одержать не французы, а англичане. Во-первых, в 1754 г. британские колонии насчитывали полуторамиллионное население, продолжавшее непрестанно расти и состоявшее из людей упорных и изобретательных. Новая же Франция насчитывала неполных сто тысяч хотя и отважных, но разбросанных и лишенных инициативы людей. Во-вторых, англичане занимали более выгодное стратегическое положение. Ведя операции по внутренним линиям, они могли нападать на западе – в районе нынешнего Питтсбурга, на северо-западе – по направлению Ниагары, а на севере – на Квебек и Монреаль. Их флот был лучше французского, мог быстрее доставлять подкрепления и снабжение войскам и имел возможность устроить осаду Квебека с воды. Наконец, среди англичан выдвигались более одаренные люди, чем у французов: в лице Чатема Англия нашла настоящего политического лидера, а в лице Вульфа, Амхерста и лорда Хау (которому Массачусетс поставил памятник в Вестминстерском аббатстве) – генералов, равных которым у французов не было. То же самое можно сказать и относительно колониальных военачальников. Многие из них, в частности Вашингтон, ведший армию Брэддока, Финеас Лайман, отразивший французов у оз. Джордж, и подполковник Брадстрит, захвативший форт Фронтенак, получили высокие отличия. Чатам, который был человек поистине гениальный, в течение двух лет организовывал англо-американские силы прежде, чем Франция нашла способного государственного деятеля в лице герцога де Шуазель.

Семьдесят лет закончившейся в 1763 г. борьбы полны волнующих событий. Из французов особое внимание привлекают: основатель Детройта Кадильяк; Ибервиль, ведший операции против англичан от Гудзонова залива до Вест-Индии; Бьенвиль, основатель Нового Орлеана, который претендовал на долину р. Огайо. На британской стороне: бдительный и агрессивный губернатор Массачусетса Уильям Шерли, стремительный вояка сэр Уильям Пепперель и хитрый губернатор Мэриленда Горацио Шарп. В ходе этой борьбы имели место упорные осады, как осада Луисбурга, дважды захваченного британскими войсками; кровавые ожесточенные сражения, как, например, битва при Тикондероге, в которой сначала одержали верх французы, а потом англичане; страшные нападения индейцев на пограничные селения, как, например, нападение на Дирфилд в Массачусетсе; изнуряющие походы по диким местам. Разгром Брэддока французами и индейцами в 1755 г., когда его армия подходила к Питтсбургу, превратился в унизительную катастрофу. Но поражение было вскоре возмещено захватом этого стратегического пункта Форбсом.

В 1759 г. Вульф, пытаясь помериться силами с Монкальмом в Квебеке, решился на отчаянный шаг: он ночью поднялся по крутым утесам и навязал противнику сражение на лежащей над городом равнине Авраама. В ходе сражения Вульф и Монкальм были убиты. Английскому военачальнику не было еще тридцати трех лет. Накануне вечером он сказал, что предпочел бы быть автором «Элегии» Грея, чем добиваться славы победой над французами. Подлинная слава состоит, однако, в том, что он навеки связал свое имя с превосходством англоязычного населения в Северной Америке, ибо захват Квебека явился решающим для исхода войны.

Мирным договором 1763 г. Англия отняла у Франции всю Канаду, а у вступившей в войну против Британской империи Испании – Флориду. Вся Северная Америка от Атлантического океана до Миссисипи, за исключением Нового Орлеана, стала британской. В то же время Луизиана отошла от Франции к Испании. Следует отметить, что окончательная победа англичан в Канаде совпала с аналогичными успехами Клайва в Индии. Это была одна из решающих в истории мировых войн, в результате которой французы были изгнаны из Индии и Северной Америки.

Взаимоотношения между колониямии метрополией

Победоносная Семилетняя война вывела американские колонии на совершенно новые позиции по отношению к Великобритании. Эта война положила конец серьезной угрозе со стороны хорошо вооруженных французских владений на севере и на западе, охватывавших колонии наподобие зазубренной косы. Она покончила с более слабым, но все-таки ощутимым испанским давлением на юге. Ее кампании дали многим колониальным офицерам и солдатам ценный военный опыт и вселили в них большую уверенность в себе. Война содействовала чувству общности колоний: был внесен ряд предложений об объединении, в частности предложение, выработанное в 1754 г. Олбанским конгрессом, на котором присутствовали представители семи колоний. Этот план, в разработке которого главную роль играл Франклин, предусматривал назначенного королем генерального президента и избранный колониальными собраниями федеральный совет. Совет должен был обеспечивать общую оборону, контролировать взаимоотношения с индейцами и собирать налоги на общие цели. Генеральный президент обладал бы правом вето. Хоть этот план и не встретил должной поддержки, он способствовал распространению идеи единства. Чувству общности содействовало и то, что жителям различных провинций пришлось воевать в одних рядах.

Уменьшив прежнюю зависимость колоний от Великобритании, война подорвала и уважение к ней. Недисциплинированные, плохо обмундированные и плохо снабженные колониальные войска нередко видели, что они могут сражаться не хуже регулярных британских частей, а в дикой местности – даже лучше их. И хотя англичане считали колонистов некомпетентными, колонисты замечали совершенные многими английскими офицерами ошибки. Они видели, что храброму, но недалекому Брэддоку было бы разумнее послушаться совета молодого Джорджа Вашингтона. Жители Новой Англии избирали своих офицеров и весьма отрицательно относились к аристократической системе назначения военачальников, которой придерживались англичане.

Наконец, успешное завершение войны и колоссальная экспансия империи привели к практическим разногласиям между колонистами и британской властью. Сознательной политики «тирании» Англия не проводила. Но ей необходимо было консолидировать и упорядочить управление империей и сосредоточить внимание на обороне ее от завистливых соседей. Это было связано с налогообложением и пересмотром экономической организации, основанной на «навигационных актах», или «законах о торговле».

До того времени британский административный контроль над колониями был весьма слабым. Под властью короны основным правительственным органом по делам империи было «Правление комиссаров по делам торговли и плантаций», которое почти окончательно оформилось к 1696 г. Главные члены кабинета входили в это правление в силу их министерской должности, но вся работа фактически велась небольшой группой довольно трудолюбивых специалистов. Правление охраняло коммерческие интересы метрополии и колоний, следило за колониальными финансами и судопроизводством, давало некоторые указания колониальным начинаниям и делало рекомендации лондонскому правительству в области колониальной политики. Оно располагало известными полномочиями по расследованию дел, составляло проекты инструкций королевским губернаторам, назначало колониальных должностных лиц при образовании вакансий и было вправе требовать от них отчета. Разумеется, парламент тоже обладал значительной законодательной властью над колониями. Больше того, он был единственным органом, ведавшим общими внутренними и внешними торговыми и иными

До конца Семилетней войны главными парламентскими законами были различные «навигационные акты», воплощавшие экономические принципы, на которых должно было покоиться благосостояние Британской империи. Согласно меркантильной теории того времени, считалось, что богатство страны – прямо пропорционально имуществу, золоту и серебру, которыми она располагает, и что частные и корпоративные предприятия должны находиться под контролем государства, заботящегося об увеличении мощи страны. Империя рассматривалась не как федерация, а как единое целое, как монолитное государство. Предполагалось, что внутри этого единого целого колонии могут содействовать общему обогащению и росту общей мощи путем использования морского торгового флота империи и производства таких товаров, которые иначе Англии пришлось бы покупать в иностранных государствах, – сахара, табака, риса, смолы, дегтя и других видов сырья. В обмен метрополия могла снабжать колонии промышленными изделиями. Таким образом, колонии и метрополия рассматривались как две взаимодополняющие части единой империи.

Еще в 1651 г. парламент, обеспокоенный ростом голландского судоходства, принял Навигационный акт (Закон о мореплавании), по которому ввоз в Англию товаров из колоний разрешался только на английских судах с английской на них командой. Ряд принятых впоследствии дополнительных законов расширил эту систему. Они предоставили Англии и колониям монополию на торговлю в пределах империи, охраняя и Англию и колонии от голландского и иного иностранного судоходства; они предусматривали перегрузку некоторых предназначенных для Европейского континента колониальных товаров в английских портах; они регулировали импорт европейских товаров в колонии таким образом, чтобы поощрять английскую промышленность. Лондон ограничивал инициативу колоний в ряде областей, но поощрял ее во многих других.

Вначале эти законы строго не соблюдались; но в 1763 г., когда Великобритания предприняла пересмотр и реорганизацию всей колониальной системы, рассмотрению были подвергнуты и меркантильные законы.

Проблема федерализма в Британскойимперии

Охватившая всю Британскую империю «реорганизация» была связана с пересмотром взаимоотношений между колониями и метрополией и послужила сильным толчком к революции. Именно проблема организации империи, которая тогда была впервые конкретно поставлена, придает единство и смысл многому из сложной и запутанной истории следующего поколения. Как организовать и управлять империей, чтобы сохранить преимущества и централизованной власти, и местной автономии? – в этом заключался сложнейший вопрос, с каким приходилось иметь дело государственным деятелям любой эпохи. Можно ли выработать такую систему, которая предоставит правительству в Вестминстере ведение всех дел общеимперского характера – войны и мира, внешних сношений, западных земель, взаимоотношений с индейцами, торговли и т. п., – в то время как все чисто местные вопросы останутся в ведении местных правительств Массачусетса, Вирджинии, Южной Каролины и других колоний? Можно ли провести грань между общими и местными вопросами таким образом, чтобы, с одной стороны, центральное правительство сохранило в своих руках достаточную власть, а с другой – не ущемляло свободу людей по-своему решать свои местные дела?

Это была, конечно, – проблема федерализма. В середине XVIII в. Британская империя, если не в теории и не по закону, то на деле, являлась империей федеральной. Власть в ней была разделена между центральным и местными правительствами. На протяжении полутора веков парламент ведал всеми общими вопросами, а местные собрания с самого начала на практике ведали всеми местными делами. Если бы империя «застыла» на 1750 г., это положение было бы для нас совершенно очевидно.

По закону, однако, империя была не федеральной, а централизованной. В теории вся полнота власти принадлежала парламенту. И в 1763 г., когда британские государственные деятели приступили к реорганизации империи, они вновь обратились к юридическому и теоретическому обоснованию примата парламента. Они настояли на том, что колонии, по определению «Декларативного акта» 1766 г., «были, есть и по праву должны быть в состоянии подчинения имперской Короне и Парламенту Великобритании и находиться в зависимости от них». Они настояли на том, что парламент располагает «полнотой власти и полномочиями издавать нерушимые законы и статуты и обязывать к их соблюдению колонии и народ Америки… во всех решительно случаях».

Перед британскими государственными деятелями открывалась возможность создать подлинно федеральную систему, но они эту возможность упустили. Проблема федерализма не была разрешена в 1776 г., и отделение колоний от метрополии ее не ликвидировало. Она была просто перенесена в Соединенные Штаты. С 1775 по 1787 г. американцы стояли перед той же проблемой единого государства и центральной власти, ведающей общими вопросами, с сохранением автономии правительств отдельных штатов в местных делах. Первая американская попытка решить этот вопрос – «Статьи конфедерации» – не увенчалась успехом. Наученные горьким опытом, они сделали повторную попытку, на этот раз удачную, и в 1787 г. приняли федеральную Конституцию, создавшую прочную федеральную систему.

Одной из великих тем революционного периода, которую не следует упускать в пылу сражений и побед на пути к демократии из виду, является решение вопроса об организации империи и появлении федеральной системы. Эта система в ее окончательном виде была основана на столетнем опыте Британской империи, на спорах и дискуссиях в Великобритании и Америке после 1763 г., на военных испытаниях и на горестном опыте конфедерации. Конечное претворение в жизнь воплощенного в Конституции 1787 г. принципа федерализма явилось одним из величайших достижений этого века.

Общие причины недовольства

Трудно сказать, когда именно началась революция, но бесспорно одно: она не началась в 1775 г. Джон Адамс, пытаясь установить различие между самой революцией и Революционной войной, заявлял, что первая кончилась тогда, когда началась вторая. «Революция и объединение колоний были в умах людей, – писал он, – и то и другое совершилось до начала военных действий. Революция и объединение назревали постепенно в период между 1760 и 1776 гг.». Адамс был наблюдательным и энергичным молодым адвокатом, и к его мнению стоит прислушиваться. Но его слова о том, что революция была только «в умах людей», указывают нам и на другое обстоятельство. В июле 1776 г. только меньшинство американских колонистов были убеждены в разумности откола от Британской империи. Надо полагать, что примерно половина американцев в тот момент желала предотвращения политического разрыва. По свидетельству самого Джона Адамса, на протяжении всей войны не менее трети колонистов было против восстания, а другая треть населения оставалась в стороне. Поэтому точнее было бы сказать, что до 1776 г. революция была в умах части народа, а борьба 1776–1781 гг. была борьбой за то,

Говоря об экономических причинах революции, мы должны проводить отчетливую грань между различными частями страны и различными экономическими интересами. Северный торговец был недоволен одним, южный плантатор – другим, земельный спекулянт на Западе – третьим.

Меркантильные или «навигационные» акты наносили гораздо больший ущерб северным колониям, чем южным. Северные колонии не располагали ценными товарами, которые они могли вывозить прямо в Англию в обмен на промышленные изделия. Им приходилось обычно платить за английский импорт в твердой валюте, для получения которой они должны были торговать с Вест-Индией. Они вывозили в Вест-Индию пшеницу, мясо и лес, а импортировали оттуда хлопок, индиго и сахар. Они ввозили также патоку, которую перерабатывали в ром, а на него покупали рабов в Африке. Этих рабов они продавали в Вест-Индии и в южных колониях. В 1733 г. парламент принял «Паточный акт», который путем высокой пошлины сводил торговлю Новой Англии с Вест-Индией только к островам, принадлежавшим Великобритании. Новая Англия понесла бы большие убытки в том случае, если бы этот закон строго проводился в жизнь. Но «Паточный акт» нарушался постоянно. К примеру, Род-Айленд импортировал приблизительно 14 тысяч бочек[7]патоки в год, из коих 11,5 тысячи были куплены во Французской и Испанской Вест-Индии. Контрабанда не считалась преступлением. Английские власти смотрели на нее сквозь пальцы, а некоторые английские должностные лица даже откровенно указывали, что в конечном счете выручка от этой незаконной торговли шла в карманы английских торговцев и английских промышленных предпринимателей. Семья Ливингстон в Нью-Йорке и Джон Хэнкок в Массачусетсе составили себе на контрабанде состояние.

«Сахарный акт» 1764 г. фактически был новым вариантом старого «Паточного акта» 1733 г., но составлен таким образом, что его нельзя было не соблюдать. Прежняя непомерно высокая пошлина – 6 пенсов за галлон, – которую невозможно было заставить людей платить, была снижена до 3 пенсов, и закон предусматривал захват всех судов, уклонявшихся от выполнения этого требования. 2 пенса, по всей вероятности, еще можно было оправдать, но группа, защищавшая в парламенте интересы Британской Вест-Индии, довела пошлину до 3 пенсов, и это явилось серьезным ударом по экономическим интересам Новой Англии. Род-Айленд протестовал, заявляя, что торговля с Вест-Индией – основа его торговли с Англией и что из 14 тысяч бочек патоки, ввозимых Род-Айлендом, британские острова Вест-Индии могут в лучшем случае дать не более 2,5 тысячи. Одна из статей закона предусматривала, что возникшие в связи с «Сахарным актом» дела подлежат юрисдикции любого вице-адмиральского суда в Америке. Это означало, что корабль и экипаж подсудимого торговца могли быть отправлены для суда в далекий Галифакс, а в том случае, если присяжные признали бы владельца невиновным, он не мог требовать возмещения убытков. Колониальный лидер Джаред Ингерсолл сравнил эту процедуру с поджогом амбара для того, чтобы поджарить яйцо, – определенно неприятный способ для владельца амбара!

Другая причина недовольства заключалась в том, что в 1764 г. налог на экспорт западноевропейских товаров, вывозимых в колонии из Англии, был повышен с 2,5 до 5 процентов. Таможенным чиновникам было приказано строже относиться к правонарушителям, а также были приняты другие меры к соблюдению закона: в американские воды были, например, посланы военные суда для захвата контрабандистов, а офицерам короны выдавались специальные «предписания о содействии», позволявшие им производить обыск.

Юг находился в совершенно ином положении. Он почти не торговал с Вест-Индией, вывозил свои собственные продукты: табак, индиго, смолу, деготь, лес, шкуры – непосредственно в Англию и получал в обмен промышленные изделия. Однако эта торговля с Англией была основана на системе, выгодной метрополии и невыгодной колонистам. Она находилась в руках британских торговых домов и их представителей и агентов, посылаемых в провинции. Эти представители часто закупали табак и другие продукты по непомерно заниженным ценам и продавали одежду, мебель, вино, экипажи и другие товары по непомерно завышенным. Беспечные плантаторы заказывали в Лондоне все, что хотели, подписывая долговые обязательства, и нередко эти долги грозили им полным разорением. Часто долги переходили от отца к сыну. После революции Джефферсон писал: «Эти плантаторы являлись своего рода собственностью некоторых торговых домов Лондона».

И действительно, Джефферсон подсчитал, что к моменту начала революции общая задолженность вирджинских плантаторов британским торговцам превышала 2 миллиона фунтов стерлингов – сумму в двадцать или даже в тридцать раз большую, чем все деньги, находившиеся в обороте Вирджинии. Совершенно естественно, что плантаторы недолюбливали своих английских кредиторов, так же как в более поздний период западные фермеры не любили восточных держателей ипотек. Они хорошо сознавали, что самым легким способом разделаться с этим тяжким бременем было – восстать против английского гнета и искать спасения в праве на отсрочку или в прощении долгов в результате войны. Британским кредиторам тоже было на что пожаловаться. Они давали кредиты для того, чтобы оказать услугу плантаторам, долг которых достиг двух миллионов фунтов, суммы достаточно большой, которую кредиторам не хотелось потерять!

После 1750 г. некоторые южные законодательные собрания в течение двадцати пяти лет принимали выгодные для должников законы о банкротстве и об отсрочке разбирательства их дел, но, когда эти законы доходили до Англии, Тайный совет почти неизменно налагал на них вето. В результате многие стали выставлять англичан в роли притеснителей бедных. Парламент к тому же пытался не допустить того, чтобы колонии прибегали к собственным бумажным деньгам, которые после 1730 г. выпускались в большинстве провинций и были узаконены некоторыми из них.

Это наталкивалось, конечно, на все растущую оппозицию Лондона. Наконец, в 1764 г. парламент категорически запретил колониям объявлять бумажные деньги законным средством платежа за долги. Тем самым парламент создал новую и значительную причину недовольства должников по всей Британской Америке.

Еще один крупный экономический интерес был связан со спекуляцией землей и с заселением Запада. На Западе разбогатеть можно было двояким путем: скупкой пушнины у индейцев и организацией земельных компаний с целью приобретения, раздела и продажи больших участков. Торговцы пушниной и земельные спекулянты хотели иметь полную свободу действия, точно так же, как в наши дни ее хотят искатели нефти или лесопромышленники. Наряду с этими двумя группами после 1760 г. мы находим еще одну недовольную группу – это колониальные ветераны Семилетней войны, получившие на Западе землю в качестве вознаграждения. Так, в частности, вознаградила своих солдат Вирджиния, а губернатор Динвидди обещал 200 тысяч акров земли (приблизительно 80 тысяч га) войскам, которые сумеют выбить французов из их огромных владений в долине р. Огайо.

О земле мечтало множество простых людей в Пенсильвании, в Вирджинии, в Каролинах. К концу войны стало

Однако в то самое время, когда на западных землях появились новые хозяева, британское правительство решило проводить новую политику строгого контроля над Западом. Ради сохранения мира с индейцами, для предотвращения слишком широкого расселения колонистов на Западе (что затруднило бы английский контроль), а также для того, чтобы положить конец всему хаосу претензий на землю, в 1763 г. британское правительство объявило, что заселение должно остановиться на Аппалачах. Земли, расположенные за установленной этим указом линией, объявлялись «королевскими», а земли индейцев могли продаваться только британской короне. Британское правительство полагало, что задержка с дальнейшим переселением на Запад повредить не может, что встревоженным индейцам следует дать время успокоиться и что тогда эти земли можно будет постепенно открывать для колонизации. Департамент по делам торговли и плантаций поддерживал план создания новой колонии на Западе – Вандалии. Но королевский указ 1763 г. наносил сильнейший удар по интересам торговцев пушниной, земельных компаний, людей, получивших земельные награды, и вообще всех тех, кто стремился обзавестись землей на Западе. Он захлопывал ту дверь, которую американцы только что распахнули победой над Францией.

В области церковной жизни недовольство в колониях сосредотачивалось на взаимоотношениях с англиканской церковью, которая пользовалась государственной поддержкой во всех колониях к югу от Делавэра и в части Нью-Йорка. Правда, в трех колониях государственной была конгрегационная церковь, но, несмотря на то, что она была более строгой, антагонизм был направлен именно на англиканскую церковь.

В основе этого антагонизма были две причины: во-первых, многие колонисты решительно возражали против уплаты налогов на церковь и, во-вторых, они опасались политических тенденций епископального духовенства. Каждый англиканский священник на Юге имел свой приход, свой земельный участок, установленное жалованье из средств, полученных путем налогообложения, и плату от частных лиц. Во всех колониях члены епископальной церкви были в меньшинстве, хотя в Вирджинии почти все известные семьи низменной части колонии принадлежали к епископальной церкви – Вашингтоны, Ли, Рэндольфы, Картеры, Мейсоны, Кэри. К западу же от Ричмонда было гораздо больше членов других церквей – квакеров, баптистов, лютеран, пресвитериан. В Северной Каролине епископалов было совсем мало, но власти пытались заставить население содержать девять епископальных священников. В Южной Каролине церковь была сильнее, но и там большинство принадлежало к иным церквям, насчитывавшим примерно восемьдесят приходов. Тот факт, что людям приходилось платить за содержание епископального священника, наряду с членскими взносами в приход их собственного вероисповедания, ни у кого, разумеется, восторга вызвать не мог.

Еще одним поводом к разногласиям служила политика империи в вопросах обороны. Дальнейшие войны с индейцами были неизбежны; французы жаждали реванша; на испанцев, находившихся по ту сторону Миссисипи, тоже нельзя было полагаться. Британское правительство считало, что колонии могут сами обеспечить свою безопасность. Оно жаловалось на то, что в недавней войне колонии слишком медленно собирали войска и отпускали на них слишком мало средств и что колонии не действовали сообща. Единственным центральным органом было имперское правительство в Лондоне. В то время у власти находился Джордж Грен-вилл, и вскоре было решено держать в Северной Америке 10 тысяч солдат. Треть стоимости их содержания должны были покрывать колонии. Это означало, что колониям нужно было предоставлять 360 тысяч фунтов стерлингов в год. Дав колониям год на подготовку и заверив их в том, что если будет представлен лучший план, то он будет принят, Грен-вилл внес в парламент законопроект о введении в колониях гербового сбора на газеты, судебные и иные документы. Парламент принял этот закон в 1765 г. «при меньшей оппозиции, чем вызывают законопроекты о постройке новых дорог» и потребовал также, чтобы колонии обеспечили войска горючим, светом, постелями, кухонной утварью и оказали бы содействие в расквартировании. Англии все это казалось мелочью, но колонисты рассматривали Закон о гербовом сборе как яркий пример налогообложения без представительства в парламенте.

Наконец, Америка явилась благодатной почвой для идей республиканского или полуреспубликанского характера. На протяжении полутора веков население жило в демократической обстановке, или уравнения в правах. Экономических различий было мало; равные экономические возможности открывались перед всеми. Та немногочисленная аристократия, которая там существовала, лишь стимулировала укрепление демократических принципов. Против того немногочисленного класса, или, вернее, группы, жившей вдоль побережья, в руках которой находилась большая часть богатства, а в некоторых провинциях, например в Вирджинии и в Южной Каролине, – и политическая власть, крепнувшая внутри страны демократия вела длительную борьбу. Мелкие фермеры Хинтерланда, ирландские шотландцы и немецкие иммигранты, рабочие и ремесленники в городах неустанно противопоставляли себя купцам и плантаторам. Дореволюционное поколение проявило решимость, неприятно поразившую «высший слой». Тот же революционный дух был проявлен ими и против метрополии.

Перечень руководителей восстания против Англии делится на две главных группы. В первую группу входят образованные люди, писатели и мыслители: Сэмюэль Адамс, Джон Адамс, Джон Джей, Джеймс Отис, Александр Гамильтон, Джон Морин Скотт, Джордж Клинтон, Уильям Ливингстон, Бенджамин Франклин, Джон Дикинсон, Чарльз Кэрролл из Кэрролтона, Томас Джефферсон, Ричард Генри Ли, Джордж Мейсон, Уилли Джонс и Джон Ратледж. Их сподвижниками была группа радикалов из среды мастеровых, обитателей лесной глуши, людей либо вообще необразованных, либо имевших небольшое образование. Это были: Александр Макдугал, Исаак Сирс и Джон Лам в Нью-Йорке; Даниэль Робердо и Джордж Брайан в Пенсильвании; Патрик Генри в Вирджинии; Томас Персон и Тимоси Бладуорс в Северной Каролине; Кристофер Гадсден и Томас Самтер в Южной Каролине. В эту вторую группу входили люди порывистые, вспыльчивые и склонные к радикальным политическим взглядам. Они хотели чистой демократии, или нечто близкое к ней. Их вдохновителями были такие великие вожди, как Джефферсон и Сэмюэль Адамс, но после того, как революция началась, эти люди внесли в нее значительную долю ее грубой энергии. Первая группа, несомненно, играла гораздо более важную роль в деле поднятия восстания. Образованные люди боролись словом и пером; они рассылали в большом количестве памфлеты, заполняли газеты очерками и распространяли свои политические взгляды на публичных митингах.

Эти колониальные писатели и памфлетисты ссылались на две влиятельные группы британских мыслителей: на тех, кто обосновал учение пуританских общин, и на тех, кто дал обоснование революции вигов 1688 г. Иными словами, они пользовались аргументами Сиднея, Гаррингтона, Мильтона и, в особенности, Джона Локка. Вторая часть его «Двух трактатов о государстве» содержит зерна американской Декларации независимости. Локк доказывал, что верховная функция государства – это охрана жизни, свободы и имущества, на

Образованные американцы, интересовавшиеся политикой, глубоко восхищались Локком и другими проповедовавшими аналогичные идеи мыслителями. Больше того, американцы переняли эту политическую философию как раз в момент, когда англичане от нее отходили. После 1688 г. британская конституционная практика привела к созданию извращенной и недемократической системы представительства. Возникла правящая олигархия, опиравшаяся на систему «гнилых местечек», отказа новым промышленным городам в представительстве и систематического лишения избирательных прав больших групп населения. Лишенные избирательных прав и «гнилые местечки» или их эквивалент – все это существовало и в Америке, но не в такой степени. В сущности, на всем протяжении XVIII в. в Америке велась постоянная борьба за расширение состава избирателей, за предоставление представительства новым округам и западным районам, наряду с более старыми поселениями. Американская система становилась все более представительной в то время, как английская превращалась в менее представительную. Оба народа были сторонниками естественных прав; Билль о правах (декларация прав человека) был великим британским наследием; но многие англичане готовы были признать почти абсолютную власть парламента, а большинство американцев на это не шло. В 1765 г., когда начался конфликт с метрополией, американцы располагали готовой политической философией, вполне соответствовавшей их нуждам.

Недоразумения

В истории мало примеров такого полного непонимания друг друга, какое проявлялось американскими колонистами и британской короной в течение десяти предшествовавших революции лет. Следует напомнить, что ни одно из ранних британских мероприятий не заключало в себе намерения «тиранизировать» Америку. Попытка решить индейский вопрос, разместить войска в колониях для их же собственной безопасности и укрепить таможенную систему – все это казалось лондонским министрам справедливыми и умеренными мероприятиями. Но многие американцы восприняли это как свидетельство хорошо организованного нажима и гнета.

После окончания Семилетней войны настало тяжелое время. Безработные и бедствующие стремились к переселению за горы, а установленная королевским указом «линия» преграждала им путь. Торговля шла плохо, денег было мало, а британская корона как раз в этот момент решила выкачивать из страны золото и серебро, установив новые, строго проводимые в жизнь таможенные сборы. По Закону о гербовом сборе английские власти обложили колонистов налогом без их согласия. На собранные деньги содержалась регулярная армия, в которой большинство колонистов не видело настоящей необходимости. К тому же этот мрачный гарнизон использовался для того, чтобы обеспечить соблюдение обременительных таможенных правил и несправедливых налоговых законов. В 1761 г. офицеры короны не видели ничего предосудительного в том, чтобы просить суды о выдаче «свидетельств о содействии», то есть ордеров на обыск помещений в целях борьбы с контрабандой. Но для колонистов эти затрагивавшие всех «свидетельства», которые давали абсолютную власть офицерам и позволяли им обыскивать жилища и лавки каждого, были нетерпимы. Британское правительство приняло ряд законов, ограничивавших или вовсе запрещавших производство в колониях. Оно считало это правильным, ибо думало, что империя добьется больших результатов, если колонии будут заниматься сырьем, а Великобритания – промышленными изделиями. Но многие колонисты негодовали по поводу этого вмешательства в дела колоний.

А за этими ссорами из-за практических вопросов было теоретическое расхождение, углубившее конфликт и создавшее непреодолимую пропасть.

Британские должностные лица по большей части считали, что парламент – общеимперский орган, обладающий такой же властью в колониях, как и в метрополии, и что он вправе издавать законы для Массачусетса, как он это делает для Беркшира. Правда, рассуждали они, колонии имеют собственные правительства, но они тем не менее просто корпорации и, как таковые, подлежат всем английским законам. Парламент вправе расширять полномочия этих правительств или их ограничивать; он может даже в любой момент вообще распустить их. Это не так, возражали американские лидеры, ибо никакого «имперского» парламента не существует. Согласно закону колонии имеют дело только с короной. Корона дала согласие на создание заморских колоний, и корона предоставила им право иметь собственные правительства. Король у Англии и у Массачусетса – общий, но английский парламент так же не вправе издавать законы для Массачусетса, как законодательное собрание Массачусетса не вправе издавать законы для Англии. Если король хочет получить деньги от колонии, – он должен обратиться к ней непосредственно; парламент не имеет права собирать эти деньги посредством Закона о гербовом сборе или любого другого налогового закона. Короче говоря, британский подданный, будь то в Англии или в Америке, мог облагаться налогом только своим парламентом, в избрании депутатов которого он сам участвовал.

Следует, однако, учесть, что и в Великобритании и в Америке единства общественного мнения по главному вопросу не было. Назревавший конфликт был не столько борьбой между колониями и метрополией, сколько гражданским конфликтом внутри колоний и внутри самой Великобритании. В парламенте знаменитые лидеры партии вигов: Чатам, Берк, Баррэ и Фокс – сильно склонялись на сторону американских патриотов, тогда как среди колонистов была стойкая группа приверженцев партии тори, поддерживавшая британское правительство. Следует учесть также и то обстоятельство, что некоторые приверженцы крайних взглядов были рады использовать назревавший конфликт в целях осуществления своих собственных идей. Лорд Бьют, например, охотно расправился бы с колонистами ради нанесения удара по духу демократии, который был проявлен в Англии Джоном Уилксом и другими. Равным образом Сэмюэль Адамс в Массачусетсе и Патрик Генри в Вирджинии готовы были воспользоваться конфликтом для продвижения своих радикальных идей в местной политике и перестройки общества на более благоприятных простым людям началах.

Организация восстания

Восстание против британского правительства не было широким, стихийным движением, – оно было тщательно подготовлено опытными людьми и осуществлено выдающимися головами. В противном случае оно не могло бы увенчаться успехом. Патриоты одержали победу именно благодаря тому, что, в отличие от лояльных тори, они были хорошо организованы.

Первым шагом оказались внезапные и не связанные друг с другом беспорядки, направленные против британских мероприятий. Закон о гербовом сборе 1765 г. вызвал волнения в нескольких колониях. Были заявлены протесты законодательных собраний; ряд особенно веских резолюций был принят Вирджинией; однако самыми эффективными оказались протесты толпы. В Массачусетсе, Нью-Йорке,

Вторым шагом было объявление экономического бойкота группой торговцев, которых в некоторых провинциях поддержали законодательные собрания. Бойкот был вызван законом 1767 г. о введении пошлин на чай, бумагу, стекло и краску («Акт Тауншенда»). Торговцы и зажиточные граждане во многих местах приняли решение не ввозить и не потреблять те английские товары, на которые была наложена пошлина. Это решение было принято в марте 1768 г. в Бостоне и распространилось по всем колониям. Через два года оно охватило почти все провинции. В некоторых колониях импорт английских товаров сократился почти наполовину; в других же бойкот больше осуществлялся на словах. В 1770 г. парламент отменил пошлину на все товары, кроме чая, и бойкот прекратился.

Третьим шагом было создание целой сети местных и межконтинентальных корреспондентских комитетов. Сэмюэль Адамс из Массачусетса, прирожденный пропагандист и организатор, был главным руководителем этого дела. Он был самой влиятельной личностью в общем собрании горожан Бостона, собиравшихся в Фанейл-холле и контролировавших жизнь города, и играл руководящую роль в законодательном собрании Массачусетса. Летом 1772 г. граждане узнали, что королевское правительство намерено предоставить губернатору и верховным судьям постоянное жалованье, освобождая их тем самым от контроля со стороны населения. 2 ноября было созвано городское собрание, которое предприняло шаг, «содержавший в себе всю революцию». На этом собрании был создан корреспондентский комитет для связи с другими городами провинции. Вскоре такие комитеты заработали в каждой местности, и вся провинция зажужжала, как обозленный улей. В результате все население от Массачусетского залива до Беркширских холмов было охвачено хорошо работавшей организацией. Позже один писатель-тори заметил: «Это был источник восстания. Я видел это малое зерно в момент, когда его сажали. Это было горчичное зерно. Я следил за тем, как это растение превратилось в большое дерево».

Аналогичные местные комитеты возникли и в других колониях. Вирджинские горожане создали первый межколониальный комитет в 1773 г. За ним последовали другие, и вскоре эта система распространилась по всему континенту.

Четвертым шагом к восстанию было создание революционных законодательных собраний, обычно именуемых «провинциальными конгрессами». Прежние законодательные собрания не удовлетворяли радикалов по двум причинам. Они состояли в значительной мере из консервативных элементов, главным образом плантаторов, привязанных к существовавшему порядку и тяжелых на подъем. Кроме того, эти законодательные собрания частично находились под контролем королевских губернаторов, которые могли по желанию откладывать и прерывать их сессии. Первые провинциальные конгрессы возникли в 1774 г. после вести о принятии Закона о Бостонском порте. Создавались они обычно чрезвычайно просто.

В Вирджинии, например, известие о принятии Закона о Бостонском порте пришло в мае 1774 г. и взбудоражило всю провинцию. Это совпало с сессией законодательного собрания. Джефферсон, Патрик Генри, Ричард Генри Ли и четыре или пять других членов собрания немедленно провели совещание в зале совета и решили объявить день поста и молитвы. Это было необычно торжественным актом, ибо подобных «дней» не объявлялось со времени окончания Семилетней войны. Инициаторы ознакомились с прецедентами в парламенте при Кромвеле и убедили членов собрания объявить этим днем 1 июня 1774 г. Губернатор Данмор тотчас же распустил собрание за неповиновение. Тогда члены собрания – восемьдесят девять человек – отправились пешком по длинной улице к таверне «Рэлей» и там, в зале Аполлона, где устраивались балы и банкеты, открыли собрание под председательством Пейтона Рэндолфа (Рэндолф был председателем законодательного собрания Вирджинии). Радикальные члены внесли предложение о недопущении ввоза английских товаров. Ричард Генри Ли высказался за ряд дополнительных мер, но часть участников не соглашались, ибо «было установлено различие между их тогдашним положением и их функциями в качестве членов законодательного собрания». Это продолжалось недолго. 29 мая из Бостона прискакали люди с посланиями из других колониальных столиц. Они привезли предложение о прекращении всякой торговли с Англией. Пейтон Рэндолф, по рекомендации двадцати пяти членов законодательного собрания, решил созвать на 1 августа всех членов прежнего собрания. Так возник первый Провинциальный конвент, первое революционное законодательное собрание.

Глава 4

Революция и конфедерация

С оружием в руках

Раздражение и непокорность в колониях постепенно нарастали. Присутствие в городах британских войск давало радикальным лидерам повод к возбуждению населения. В 1770 г. в Нью-Йорке произошла бескровная «битва при Голден-Хилле». По словам Кадвалладера Колдена, «между жителями города и солдатами были искусственно созданы скверные отношения». Наконец, «некоторые горожане взялись за оружие, и солдаты выбежали из бараков на помощь своим товарищам-солдатам». Только вмешательство армейских офицеров и членов магистратуры предупредило конфликт. В Бостоне произошло более серьезное столкновение. Звук военного оркестра, сопровождавший смену караула двух полков гарнизона, вызывал раздражение некоторых пуритански настроенных горожан, а более беспорядочные элементы открыто дразнили «спины омаров»[8]. Ввиду того что войскам было приказано проявлять максимальную сдержанность, эти оскорбления становились все более дерзкими.

Горожане 5 марта напали на двух солдат и избили их. Раздался звон колоколов, чтобы вызвать народ на улицу. Часовой у здания таможни подвергся оскорблениям. В него стали бросать куски льда и другие предметы. Когда появился капитан Престон с небольшим отрядом, чтобы защитить часового, оскорбления усилились и собравшиеся стали еще интенсивнее забрасывать их всем, что попадалось под руку. Толпа кричала: «Стреляйте, если смеете, стреляйте и будьте прокляты!» Солдаты вели себя сдержанно до тех пор, пока кто-то не повалил одного из них ударом на землю. Поднявшись, солдат выстрелил из мушкета. За этим последовала общая неразбериха, и другие солдаты тоже начали без приказа стрелять. Три человека были убиты наповал, а двое других – смертельно ранены. Когда забили барабаны, давая сигнал об общем отводе войск, появился губернатор, которому удалось восстановить порядок. Один из раненых, умирая, сказал, что «видел мятежные толпы еще в Ирландии, но никогда не видел войск, которые бы столько вынесли, не стреляя». Это «Бостонское избиение» многим показалось кульминационным пунктом британской тирании. Его годовщина была торжественно отмечена, и население оно возбудило больше, чем все иное, предшествовавшее этому событию.

Британское правительство, во главе которого стоял лорд Норс, не извлекло надлежащего урока из этого роста недоверия и враждебности. В 1772 г. произошел другой значительный инцидент. В июне небольшой военный корабль «Гэспи», с восемью орудиями, преследовавший контрабандистов в водах Род-Айленда, сел на мель близ Провиденса. Группа горожан напала

К тому времени пошлина на все товары, наложенная «Актом Тоуншенда», была отменена; оставалась только пошлина на чай, и это исключение было сделано для сохранения в силе принципа. В результате в колониях почти совсем перестали пить чай, и Ост-Индская компания попала в затруднительное финансовое положение. Для того чтобы ей помочь, министерство разрешило компании в 1773 г. посылать чай в Америку на условиях, делавших его очень дешевым продуктом; но лорд Норс по-прежнему настаивал на сохранении пошлин в три пенса на фунт, заявляя, что король рассматривает это как испытание своей власти. Это «испытание власти» непосредственно привело к американскому восстанию. Американцам все это казалось уверткой и вызывало сильное негодование. Когда Ост-Индская компания послала в Америку ряд кораблей, население каждого портового города было преисполнено решимости сопротивляться. В Чарлстоне чай был заперт в подвалах. В Филадельфии и Нью-Йорке чай был отослан обратно в Англию на привезших его кораблях, а в Бостоне было особенно сильное волнение. В ночь на 16 декабря 1773 г. человек пятьдесят во главе с Сэмюэлем Адамсом, переодевшись индейцами, влезли на борт кораблей, раскрыли триста сорок три ящика с чаем и выбросили чай в воду. Ни одно городское должностное лицо не пыталось предотвратить это уничтожение собственности. Этим актом насилия, которому аплодировали от Мэна до Джорджии, Бостон бросил вызов короне, и британское правительство не замедлило его принять.

Георг III и большинство в парламенте решили наказать непокорный Бостон. Бёрк и Чатам отстаивали политику примирения. Тем не менее министерство провело через парламент пять крутых законов. Первый – коренным образом менял массачусетскую хартию, которой так дорожили жители провинции, и упразднял некоторые из наиболее либеральных ее положений. Второй закон назначал британского военного командующего в Америке генерала Гейджа губернатором Массачусетса и обеспечивал ему поддержку четырех полков, причем разрешал расквартирование солдат в частных домах. Третий закон предусматривал, что офицеры, которым было предъявлено обвинение в совершении уголовных преступлений при исполнении обязанностей, могут вернуться в Англию со свидетелями для того, чтобы там предстать перед судом. Четвертый закон закрывал бостонский порт для торговли, пока не будет уплачена компенсация за уничтоженный чай и не будет дана гарантия лояльного подчинения закону об уплате пошлины. Наконец, «Квебекским актом» была присоединена к Канаде вся территория к северу от р. Огайо и к западу от Аллеганских гор. Эта последняя мера не носила карательного характера; ее давно уже собирались провести на основании тщательного изучения всего положения для того, чтобы лучше регулировать северо-западную торговлю пушниной и дать французским католикам, жившим на территории Мичигана и Иллинойса, близкую по духу власть. Но момент был выбран неудачный. Население приатлантических колоний, естественно, решило, что это закрывает им путь на Северо-Запад.

Принятые парламентом суровые законы вызвали недоумение и озлобление. Пришли в движение межколониальные корреспондентские комитеты. Стали проводиться митинги, писаться газетные статьи и широко распространяться памфлеты. Когда члены законодательного собрания Вирджинии на совещании в таверне «Рэлей» постановили обратиться с призывом к созыву ежегодного конгресса в целях обсуждения «общих интересов Америки», – воззвание это немедленно встретило восторженный отклик. Провинциальный конвент Вирджинии избрал своих делегатов, а за ним последовали другие колонии. 5 сентября 1774 г. в Филадельфии собрался Первый континентальный конгресс, на котором были представлены все колонии, кроме Джорджии. В числе пятидесяти одного делегата были Вашингтон, Бенджамин Франклин, Джон Адамс и другие выдающиеся люди. Намеренно игнорируя британский парламент, они приняли непосредственное обращение к королю и к народам Великобритании и Америки. Делегаты выработали жесткую декларацию прав колоний, в которой говорилось, что провинции обладают «исключительным правом» законодательства у себя, предоставляли право вето только королю и выражали согласие на парламентские законы в области внешней торговли при условии, что законы эти отражают подлинные интересы империи.

Наряду с этим, Континентальный конгресс принял, однако, две меры, которые неизбежно должны были привести к разрыву с британским правительством. Было подготовлено, предназначенное для широкого оглашения, соглашение. Все подписавшие его лица давали обязательство в течение трех месяцев прекратить ввоз английских товаров, а в течение года – весь экспорт из Америки в британские порты, включая и вест-индские. Это было связано с большими жертвами. Плантаторы Вирджинии должны были прекратить вывоз табака, предназначенного английским потребителям; массачусетские капитаны торговых судов должны были отказаться от выгодной вест-индской торговли. Тем не менее это соглашение, или «ассоциация», как оно называлось, было ратифицировано одиннадцатью колониями при двух воздержавшихся – Нью-Йорк и Джорджия, – а энергичные местные комитеты взяли на себя работу по проведению в жизнь этой «ассоциации» во всех тринадцати колониях. Они приводили людей к присяге, опубликовывали списки нарушителей, а порой прибегали даже к публичному бичеванию или мазали нарушителей дегтем и вываливали в перьях. Вторым мероприятием было составление резолюции – почти ультиматума, – согласно которой конгресс не только одобрял сопротивление Массачусетса недавним парламентским законам, но заявлял, что в случае применения насилия «вся Америка должна будет поддержать» население этой колонии в его борьбе.

Столкновение стало неизбежным. Британский парламент находился перед дилеммой: либо допустить, что его законы останутся мертвой буквой, либо применить силу для их проведения в жизнь. При создавшемся положении ни одна из сторон не могла отступить. Парламент объявил Массачусетс в состоянии мятежа и предоставил короне все ресурсы империи для подавления восстания. По всей Америке население приобретало оружие и началось обучение воинских частей. В Бостоне генерал Гейдж считал, что весной 1775 г. произойдет нападение на его войска. Решив захватить некоторые незаконные военные склады колонистов в Конкорде, он послал туда вечером 18 апреля колонну в 800 человек. Но патриоты были наготове. С башни Северной церкви был дан сигнал фонарем Полю Ревиру, находившемуся по другую сторону р. Чарльз, и он помчался поднимать всю местность. Прошедшие через боевую закалку фермеры собрались на заре с мушкетами и, как впоследствии писал Эмерсон, дали залп, прозвучавший по всему миру. Находившийся неподалеку Сэмюэль Адамс, услышав стрельбу, воскликнул: «Какое славное утро!»

Революционная война

Несколько дней спустя недисциплинированная и наполовину безоружная, но грозная масса патриотов вела осаду Бостона, где находились Гейдж и его армия; несколько недель спустя были свергнуты последние королевские правительства в стране. Второй Континентальный конгресс, собравшийся 10 мая в Филадельфии как открыто мятежный орган (хотя он и обратился к королю с последним примирительным посланием), организовал войска, находившиеся в районе Бостона, в американскую континентальную армию и назначил Джорджа Вашингтона главнокомандующим. Блестящей операцией войск, находившихся под командой Итана Аллена, предводителя «зеленогорцев», была захвачена крепость Тикондерога, преграждавшая путь в Канаду. Когда американские войска осадили Бостон, Гейдж понял, что

Как и битва у р. Балл-Ран, имевшая место восемьдесят семь лет спустя, сражение при Банкер-Хилле имело совершенно несоразмерное с его непосредственными результатами значение. Ночью американцы численностью в 3500 человек заняли Бридс-Хилл, где ими был построен редут, и Банкер-Хилл. На заре их присутствие было обнаружено англичанами. Гейдж созвал военный совет и, несмотря на то, что у него была возможность отрезать американцев с тыла, решил идти в лобовую атаку. Эта смелость, очевидно, была вызвана британским нетерпением, желанием открытого прямого боя. Пехота построилась ниже американской позиции в ряды и в три часа пополудни, несмотря на палящий зной, была брошена в атаку. В парадных мундирах, неся на себе ранцы, трехдневный паек, амуницию и мушкеты, что составляло примерно 125 фунтов веса на каждого солдата, они шли, медленно, в полном порядке. Когда они были в сорока ярдах от американских укреплений, патриоты, целясь в талию английских солдат, открыли большой силы огонь. Англичане отступили, перестроили ряды и снова пошли в атаку. На расстоянии двадцати ярдов их опять встретили ураганным огнем. Сначала они снова отступили, перестроились, атаковали в третий раз и ворвались в американские укрепления, так как у патриотов вышли последние патроны. Это восхитительное по своей отваге сражение было преступно бессмысленным. С теми же силами, заняв при поддержке военных судов Чарлстонский перешеек, англичане могли взять американцев измором. В сражении при Банкер-Хилле британская сторона потеряла 1054 человека, американская – только 441.

Это сражение доказало американцам, что даже без надлежащей организации и вооружения они способны отразить лучшие регулярные части Европы, и вселило в них уверенность, которой прежде не было. Командовавший британскими войсками Хау был в ужасе от понесенных потерь и никогда не мог забыть этого сражения. Когда, попав в немилость, Гейдж был отозван в Англию, сменивший его Хау проявил в военных операциях большую нерешительность, и это явилось одной из причин потери войны Англией.

Американские недостатки

Война продолжалась шесть лет. Военные действия велись во всех колониях. Важных сражений было примерно двенадцать. Силы патриотов неоднократно были на краю полной катастрофы. Вашингтону трудно было создать настоящую армию из находившихся в его распоряжении смешанных и плохо обученных сил и еще труднее было сохранить эту армию. Лоялистские настроения были широко распространены, но чувство безразличия было еще более общим. Решительный боевой дух был проявлен населением Новой Англии, Вирджинии и некоторых частей Каролин. В Нью-Йорке было примерно столько же приверженцев тори, сколько и патриотов. В Пенсильвании квакеры не хотели сражаться, а большинство немцев не желало оставлять свои хозяйства. Многие поселенцы горной части Северной Каролины, ненавидевшие жителей равнин, активно выступили на стороне короля. Значительная часть Джорджии, находившаяся под угрозой со стороны индейцев и испытывавшая благодарность королю за особую финансовую поддержку, воздержалась от участия в войне. По самым скромным подсчетам, на стороне короля сражалось по крайней мере двадцать пять тысяч американцев, и, если бы силы лоялистов были полностью мобилизованы, хорошо обучены и имели хорошее руководство, исход войны был бы иным.

Силы патриотов вначале были организованы из рук вон плохо. Когда штабной офицер Фридриха Великого, барон фон Стюбен, приехал в 1778 г. в качестве добровольца и намеревался улучшить положение американских войск (вскоре он стал генеральным инспектором), – он нашел полки с составом от трех до двадцати трех рот. Качество офицерского состава было низким, ибо в некоторых колониях любой человек с хорошо подвешенным языком и внушающей доверие внешностью мог убедить людей служить под его начальством и превратиться в капитана, а при помощи рома и денег мог быть избран и на более высокую должность. Демократический уклад Новой Англии и других частей страны приводил к неповиновению. Фермер или житель деревни, который знал своего капитана, как соседа, неохотно принимал от него приказы; и Вашингтон писал, что для янки их офицеры не что иное, как просто «метла». Кроме того, мало у кого из солдат было развито чувство ответственности. Они считали, что вступили в армию на тот срок, на какой им заблагорассудится. Когда наступали зимние холода, когда они узнавали, что урожай поспел, а собирать его некому, когда их осенью тянуло домой или когда они были обескуражены, – солдаты просто уходили из казарм. Вашингтон просил конгресс обеспечить законодательными мерами долгосрочное пребывание в армии, что и было проведено в сентябре 1776 г. Но этого было недостаточно. Наконец, для того, чтобы поднять дисциплину, Вашингтон обратился к конгрессу с предложением предоставить военным судам право наказывать дезертиров плетью до пятисот ударов.

Тем не менее войско снова стало таять. В марте 1776 г. патриоты заняли Бостон. Но когда Вашингтон перевел свои войска в Нью-Йорк, он установил, что у него только восемь тысяч человек, годных к военной службе. Британских войск было тридцать пять тысяч. Хау высадился на Лонг-Айленде по крайней мере с двадцатитысячным войском и, разумеется, без особого труда разбил небольшое войско патриотов, обнаруженное им в Флэтбуше. Перед ним оставалось всего около пяти с половиной тысяч вражеских солдат. Он мог бы захватить их всех в плен, если бы действовал быстро. Но Хау упустил эту возможность, и Вашингтон под прикрытием тумана переправился на остров Манхэттен. За этим последовали поражения патриотов на Манхэттене и при Уайт-Плейнсе, и по мере отступления Вашингтона через Нью-Джерси его армия таяла и почти совершенно распалась. Милиция Нью-Йорка и Новой Англии дезертировала в большом количестве. Он потерял значительную часть продовольствия, обозов и пушек. Еще до р. Делавэр его бросила милиция Нью-Джерси и Мэриленда. Когда он занял зимние позиции, у него оставалось приблизительно три тысячи человек, из коих половина были люди, на которых он не мог положиться. В ту зиму страну спасли только смелость Вашингтона, его умение и блестящие победы при Трентоне и Принстоне. Ему удалось начать кампанию 1777 г. – «года трех виселиц», как говорили тори, – с одиннадцатитысячным войском. Такова была численность войск, маршировавших по улицам Филадельфии 24 августа 1777 г. По словам одного свидетеля, это были «оборванные, вшивые, голые полки». Хау двинулся на Филадельфию с двадцатитысячным обученным войском, и Вашингтон, разбитый при Джермантауне, вынужден был отступить и провести тяжелую зиму в Велли-Фордже.

Другой трудностью патриотов было отсутствие возможности эффективного финансирования войны. Они не могли выпускать облигации, а о налогообложении, по существу, не могло быть и речи. Конгресс должен был просить все тринадцать колоний о

И деньги эти буквально наводнили страну. Они так быстро падали в цене, что, хотя их номинальная стоимость достигла 240 миллионов долларов, казна получила золотом и серебром всего 38 миллионов долларов. К весне 1781 г. стоимость континентальных бумажных денег была почти равна нулю. Ими обклеивались стены парикмахерских, а возвращающиеся из плавания неунывающие матросы забирали кипы обесцененных денег, в которых им платили жалованье, делали себе из них костюмы и в этом шутовском наряде шествовали по улицам. Обесценение денег, естественно, явилось источником большого недовольства и дезорганизации. Как писал обозреватель того времени Паласайя Уэбстер, «бумажные деньги загрязнили наши справедливые законы, превратили их в орудие угнетения, разложили нашу справедливую общественную администрацию, уничтожили состояние тысяч людей, доверявших этим деньгам, расстроили торговлю, животноводство и мануфактуры нашей страны и нанесли сильный удар по нравственности нашего народа».

Помимо всего прочего, дело патриотов сильно страдало от глубокого недоверия отдельных колоний к конгрессу и от их зависти друг другу. Сильное континентальное правительство создать было совершенно невозможно; нельзя упускать из виду, что колонии восстали против централизованной власти и являлись сторонниками местного самоуправления. К тому же после того, как спал первый порыв патриотических чувств, колонии перестали питать братские чувства друг к другу. Вирджинцы не любили янки, которых считали вульгарными, алчными и ультрадемократическими заговорщиками. Даже сдержанный Вашингтон неодобрительно отозвался об их манерах. Янки же, со своей стороны, считали, что южане проявляют аристократическую надменность. Каждая колония жила настолько изолированно, что, когда Джон Адамс поехал на Континентальный конгресс, он едва знал имена главных нью-йоркских и пенсильванских лидеров. Конгресс должен был на коленях просить о поддержке армии и казны, и его мольбы оставались без внимания.

К этому следует добавить, что у американцев почти не было флота, что, впрочем, не помешало Джону Полу Джонсу вскоре совершить ряд замечательных подвигов в английских водах. До 1778 г. Великобритания полностью господствовала над океаном, а после 1778 г. сохранила над ним частичный контроль. Англичане могли проводить десантные операции почти в любом пункте на всем протяжении тысячи пятисот миль побережья. У них было много денег и снабжения; они перевезли в Америку почти 30 тысяч немецких наемных войск; их офицеры были отлично обучены в военном деле. Неудивительно, что вначале они были уверены в победе.

Американские преимущества

Помимо серьезных недостатков, на американской стороне были и свои большие преимущества, в конечном итоге склонившие чашу весов в пользу патриотов. Одним из преимуществ был театр военных действий. Американцы воевали на собственной, редко заселенной земле, значительная часть которой была в то время еще дикой. Они воевали на территории, находившейся к тому же на расстоянии трех тысяч миль от Великобритании. Войско патриотов могло быть разбито в одном месте, а в другом, на расстоянии сотен миль, возникало новое войско. Англичане не могли удержать такую огромную территорию, как не могли бы пригвоздить к стене желе из смородины. Доставка войск и снабжение через широкий океан были затруднительны и дорогостоящи, а правильное руководство стратегией из Лондона было невозможным. Другим преимуществом был замечательный боевой дух, проявленный американскими войсками в некоторые критические моменты. Эти фермеры-солдаты, еще недавно шедшие по охотничьей тропе или за плугом, эти подверженные колебаниям индивидуалисты бывали часто невыносимы, но иногда они сражались как одержимые. Северные войска, разгромившие в 1777 г. нападавшую армию Бергойна, и южные солдаты, терпевшие в 1780–1781 гг. одно поражение за другим и все-таки, вплоть до конечной победы, неизменно переходившие в нападение, доказали, что патриотически настроенные фермеры иной раз непобедимы. После 1778 г. у американцев появилось еще одно преимущество – союз с Францией, жаждавшей реванша по отношению к Великобритании, союз, благодаря которому к американцам потекли войска и средства, союз, который явился источником моральной поддержки и в последний критический момент принес американцам господство над побережьем. Наконец, далеко не последнюю роль играло то обстоятельство, что Бергойн, Хау и Клинтон руководили британскими войсками до глупости неумело. Вульф к тому времени уже умер, а Веллингтон еще не появился.

Что же касается американского руководства, то в этом заключалось главное преимущество патриотов перед англичанами, т. к. у них был Джордж Вашингтон. Избранный конгрессом, который имел о его способностях лишь поверхностное представление, Вашингтон, в общем, оказался лучшим руководителем и самой прочной опорой дела патриотов. Его можно критиковать с узко военной точки зрения. Вашингтон никогда не руководил армией больше современной дивизии, совершил много ошибок и неоднократно терпел поражения. Тем не менее, став в возрасте сорока трех лет главнокомандующим, Вашингтон явился душой патриотической войны. Этот вирджинский плантатор и пограничный полковник стал вдохновителем дела, благодаря целому ряду своих выдающихся качеств: непоколебимому патриотизму, спокойной мудрости и мужеству; в самые тяжелые минуты он никогда не терял своего достоинства, спокойствия и решимости; он умел сочетать предприимчивость с осторожностью; честность, идеализм и великодушие никогда не покидали его; сила духа его была непоколебимой. Вашингтон умел выжидать момент для нанесения удара, и его терпеливая бдительность стяжала ему прозвище Фабия[9].

Он был способен выйти из себя, когда мера терпения его бывала переполнена, и предатель Чарльз Ли испытал это на себе в сражении при Монмусе, но в общем у Вашингтона было железное самообладание, настолько полное, что несколько лет спустя, когда на президентском банкете ему сообщили об ужасном поражении Уэйна в войне с индейцами, он перед гостями не проявил ни малейших признаков волнения. До щепетильности добросовестный, он предъявлял к своим войскам высокие требования и строго наказывал за проступки; однако его справедливость и преданность своим войскам завоевали их полную верность. Многие плакали, когда Вашингтон обратился к недовольным войскам в Ньюберге со следующими словами: «Господа, разрешите мне надеть очки, ибо я не только поседел, но почти ослеп на службе моим соотечественникам». Характерным для Вашингтона было то, что он не принимал за участие в революции никакого вознаграждения и позволял только оплачивать свои расходы, которым вел тщательный учет. Когда кончилась война, он, подобно римскому военачальнику Цинциннату, думал только о том,

Независимость

Началась война как борьба за «права англичан», но не прошло и года с небольшим, как эта борьба недовольных превратилась в войну за независимость. Это было совершенно естественным процессом. Вначале конгресс всячески подчеркивал свою преданность короне, но горечь, вызванная кровопролитием и разрушением, негодование, порожденное непреклонной позицией Георга III, и чувство неотъемлемого права американцев на решение собственной судьбы вскоре привели к полному отделению. В начале 1776 г. армия Вашингтона подняла свой особый американский флаг. Это событие совпало с глубоким впечатлением, произведенным памфлетом «Здравый смысл», написанным блестящим молодым радикалом Томасом Пейном, незадолго перед тем приехавшим в Америку из Англии. Он доказывал, что независимость – это единственное решение вопроса и что чем дальше это оттягивать, тем труднее будет ее добиться. Только независимость, утверждал он, сделает возможным объединение Америки. К июню многие члены конгресса стали проявлять нетерпение. Делегат из Вирджинии Ричард Генри Ли внес резолюцию о провозглашении независимости, которую поддержал Джон Адамс. Комитет пяти, секретарем которого был Томас Джефферсон, составил формальную Декларацию независимости, принятую конгрессом 2 июля и провозглашенную 4 июля 1776 г.

Составившие и принявшие этот исторический документ люди не удовольствовались простой декларацией независимости. Они отдавали свою «дань уважения мнениям человечества» и старательно изложили подробные причины, «побудившие их к отделению», и философию, оправдывавшую этот шаг. Перечень двадцати пяти – тридцати причин, вызвавших отделение, приводится в Декларации не в качестве оправдания этого решительного шага, а скорее как доказательство того, что Георг III был намерен навязать им «абсолютный деспотизм». Тот факт, что на самой заре их национальной истории американцы выдвинули определенные принципы и провозгласили свою философию, имеет чрезвычайно важное значение.

Посмотрим, каковы были эти принципы управления государством, увековеченные в Декларации независимости. «Мы считаем следующие истины самоочевидными, – писал Джефферсон, – что все люди созданы равными, что они наделены Создателем известными неотъемлемыми правами, среди которых – право на жизнь, на свободу и на стремление к счастью; что с целью обеспечения этих прав люди создают правительства, получившие свои справедливые права с согласия управляемых; что, когда любая форма правления становится разрушительной по отношению к этим целям, народ вправе изменить или упразднить ее и создать новое правительство, устанавливая его основы на таких принципах и организуя его власть в такой форме, какая, по их мнению, наилучшим образом обеспечит их безопасность и счастье».

В этих словах, конечно, выражена философия демократии, философия, которая до того никогда не была сформулирована столь кратко и красноречиво. Есть некоторые вещи, заявляли американцы, в которых не может сомневаться ни один разумный человек; это – самоочевидные истины. Есть истина, что все люди сотворены равными, что все они равны перед Богом и перед законом. Конечно, в Америке, как писал даже сам Джефферсон, было много неравенства: неравенство богатых и бедных, мужчин и женщин, черных и белых. Но если общество не достигает идеала, это не значит, что идеал неверный. После того как учение о равенстве было открыто провозглашено, оно стало закваской всей американской общественно-политической мысли.

Другая провозглашенная в Декларации великая истина гласит, что люди наделены неотъемлемыми правами, среди которых – право на жизнь, на свободу и на стремление к счастью. Это не права, дарованные каким-либо благорасположенным правительством, которое их может снова отменить, а права, с которыми родились все люди и которых они не могут быть лишены. Этот принцип тоже явился источником вдохновения как для самих американцев, так и для других. Он менял отношение людей к власти, ибо, как указывается в Декларации, именно для обеспечения этих прав и созданы правительства. Мы имеем здесь так называемую договорную теорию государства, теорию о том, что люди первоначально жили «в естественном состоянии», постоянно подвергаясь опасности, и что они собрались и создали правительства, передав им ровно столько власти, сколько было необходимо для организации защиты их жизни, свободы и собственности. Короче говоря, люди создали правительство для того, чтобы оно творило добро, а не зло; для того, чтобы оно защищало их, а не причиняло им вред. В тот момент, когда правительство не выполняет той задачи, ради которой оно создано, оно больше не заслуживает ни поддержки, ни преданности людей.

Раз люди могли создавать правительства, рассуждали американцы, они вправе изменить или даже вообще упразднить плохое правительство и создать новое. Вскоре они доказали, что это была не просто теория. Они начали претворять эту идею в жизнь еще в ходе революции, еще во время испытаний и бедствий войны. Собрав конвент, они законным путем упразднили старые правительства и создали новые; они вписали в свои конституции прочные гарантии жизни, свободы и права на счастье. Идеи, являвшиеся на протяжении столетий достоянием философов, были взяты из области философии и претворены в законы.

Походы и сражения

Решающим сражением войны, ее поворотным пунктом в военном отношении была Саратога. В начале 1777 г. англичане располагали большими силами в Канаде и сильной армией в Нью-Йорке под командованием Хау. Если бы все войска были сосредоточены в Нью-Йорке, англичане могли бы располагать 35-тысячной прекрасно вооруженной армией, которую какой-нибудь энергичный британский командующий мог использовать для нанесения систематических ударов по небольшой армии Вашингтона, располагавшего 8 тысячами солдат Континентальной армии в Нью-Джерси, подобно тому, как сделал в 1864 г. Грант, напав в Вирджинии на Ли, и восстание, вероятно, было бы подавлено. Вашингтон больше всего опасался сосредоточения британских войск. Лондон, однако, полагавшийся на плохие советы приехавшего в отпуск Бергойна, решил оставить свои силы разъединенными. Одна армия, под командованием Бергойна, должна была двигаться из Канады на юг по направлению к Олбани, откуда начинается судоходство по Гудзону, а армия Хау в Нью-Йорке идти берегом Гудзона на север к Олбани. Король одобрил этот план, и канадским властям был отдан приказ начать северную операцию. Но Хау, не получивший точных инструкций, двинулся не на Олбани, а на Филадельфию!

Основным недостатком плана Бергойна было то, что он не предусматривал объединения британских войск, которое сыграло бы решающую роль. Другим важным недостатком было

Поражение Бергойна было чревато большими последствиями. Одним ударом была уничтожена в Америке почти четверть всех королевских войск, и американцы навсегда овладели Гудзоном. Патриоты воспрянули духом. В Париже Бенджамин Франклин упорно добивался от министра иностранных дел Вержена помощи американцам. Когда пришли вести о том, что Хау находился в Филадельфии, а Бергойн занял Тикондерогу, пыл французов охладел. Но, услышав о капитуляции английских войск при Саратоге, друг Франклина Бомарше так заторопился на радостях уведомить короля, что вывихнул себе руку. 6 февраля 1778 г. Франция и Соединенные Штаты подписали договор о союзе, в результате которого война приняла совсем иной оборот. Доблестный Лафайет, приехавший в Соединенные Штаты за собственный счет, чтобы служить в любой должности, был произведен уже конгрессом в генерал-майоры. Короли Франции и Испании предоставили тайные займы, на которые было приобретено большое количество оружия и боеприпасов. Теперь французы готовились прислать в подкрепление Вашингтону более 6 тысяч обученных войск под командованием Рошамбо. Они предоставили, кроме того, дополнительные средства и снабжение, а действия французского флота сделали снабжение английских войск гораздо более затруднительным.

Англичанам не удалось завоевать Север, и теперь они обратились к Югу. Они рассчитывали захватить Джорджию, которая была известна своей слабостью, с тем, чтобы затем продвигаться на север и по мере своего продвижения заручиться поддержкой лоялистов. В последние дни 1778 г. они заняли Саванну, а в 1779 г. захватили внутренние районы Джорджии и Южной Каролины. Американцы послали туда генерала Бенджамина Линкольна, но он дал окружить себя в Чарлстоне, и в мае 1780 г. англичане взяли его в плен, вместе с пятью тысячами солдат, и овладели главным морским портом Юга. Это было одним из самых тяжелых ударов революционной войны. Вся Южная Каролина вскоре оказалась во власти англичан. Тогда, для того чтобы дать отпор английскому наступлению на юг, был послан другой американский военачальник, герой Саратоги, Горацио Гейтс; но его трехтысячная армия, наполовину состоявшая из милиционеров, 16 августа 1780 г. была разбита при Камдене лордом Корнуэльсом. Потери убитыми, ранеными и пленными составили 2 тысячи человек. Гейтс спасся бегством, покрыв почти 200 миль.

При Кингс-Маунтине тем временем потерпела поражение тысяча лоялистов из западной части Каролины, которые были разбиты численно превосходящими силами патриотов. На южный фронт приехал третий американский военачальник – Натаниэль Грин, намного превосходивший способностями своих предшественников. Он тоже был разбит в начале 1781 г. при Гилфорд-Кортхаузе, однако проявил удивительное умение в длинных и стремительных походах. Несмотря на четыре проигранных в течение девяти месяцев сражения, он изнурил английские войска, которые под его угрозой и при враждебном отношении населения вынуждены были отступить в Чарлстон и Саванну. Как и Вашингтон, Грин проигрывал сражения, но выигрывал кампании.

В то время как Грин очищал нижнюю часть Юга, назревала гибель другой британской армии. Корнуэльс поздней весной покинул мыс Фир и двинулся на север – на соединение с войском изменника Бенедикта Арнольда в Вирджинии. После неудачной погони за американской армией, которой командовал Лафайет, он отошел к Йорктауну, в устье р. Йорк, и там укрепился. В это время Вашингтон располагал примерно шестьютысячным войском близ Нью-Йорка, а Рошамбо – приблизительно пятьютысячным в Ньюпорте (Род-Айленд). В тот самый момент, когда Корнуэльс отошел к побережью, пришло сообщение от французского главнокомандующего в Вест-Индии адмирала де Граса о том, что он готов оказать свою поддержку Америке. Вашингтон оценил открывавшуюся возможность и блестяще воспользовался ею. Поразительно быстрыми переходами он собрал у Йорктауна американо-французскую армию численностью в 16 тысяч человек. 8 тысяч солдат Корнуэльса были отрезаны с моря эскадрой де Граса. Внешние редуты были захвачены, а внутренние укрепления разрушены американской артиллерией. 19 октября Корнуэльс капитулировал и послал Вашингтону свою шпагу. Последний приказал, чтобы ее принял генерал Линкольн. Британские войска сложили оружие в то время, как их оркестр играл «Мир, перевернутый вверх тормашками».

Война была почти закончена. В течение некоторого времени король отказывался признать поражение, но в 1782 г. все южные порты были эвакуированы, и вскоре королевские войска не обладали властью уже нигде, кроме одного города – Нью-Йорка.

Мирный договор

По договору, положившему в 1783 г. конец войне, Великобритания предоставила Америке великодушные условия. Если бы ее правительство пожелало, оно могло бы оговорить невыгодные территориальные условия, так как британский флот под командованием Родни только что одержал решительную победу над французами в Вест-Индии, а колонистам никак не удавалось вынудить британские войска покинуть Нью-Йорк. Правда, американские стрелки под водительством Джорджа Роджерса Кларка проникли в дикую местность к северу от р. Огайо и захватили там английские посты на территории нынешних штатов Индиана, Иллинойс и Мичиган. Главный британский министр Шелберн, который вел переговоры с американскими уполномоченными Бенджамином Франклином, Джоном Адамсом и Джоном Джейем, мог бы задержать это продвижение. Вместо этого он отдал новой республике всю территорию между Ал-леганами и Миссисипи с северной границей, проходившей там же, где она находится теперь. Он отдал Флориду Испании и предоставил американцам широкие рыболовные права вдоль канадского берега.

Эта щедрость впоследствии принесла большую пользу. Если бы англичане пытались удержать большую часть Северо-Запада,

Рост демократии

Во внешних сношениях Америка произвела поистине революционную перемену, но и внутри страны произошли не менее значительные сдвиги. Происшедшие за эти годы внутри американского общества глубокие перемены были не менее важными, чем разрыв с Великобританией.

Отделение от Англии, естественно, означало значительный шаг вперед на пути к политической демократии. Губернаторы теперь избирались народом, а не назначались королем. Верхние палаты законодательных собраний тоже стали выборными. Законы, которых требовало большинство населения, не подлежали больше вето. Столь же важными оказались и внутренние реформы, которые расширили состав избирателей и сделали представительство более справедливым. В 1775–1776 гг. в Пенсильвании раздалось громкое требование о проведении двух демократических мер. Первой было предоставление западным округам права представительства в собрании в соответствии с численностью населения, чего они долгое время не имели; другой – упразднение имущественного ценза и ценза натурализации, ограничивавших право голоса лишь небольшим кругом привилегированного класса. Обе реформы были проведены. В марте 1776 г. законодательное собрание приняло дополнительных 17 депутатов, в большинстве представителей западных округов, а избирательное право было вскоре распространено на всех мужчин-налогоплательщиков. В некоторых штатах, например в Вирджинии, старые заселенные районы продолжали удерживать в законодательном собрании несправедливое большинство, а в других, как в Массачусетсе, продолжал существовать имущественный ценз; но в Пенсильвании, Делавэре, Северной Каролине, Джорджии и Вермонте все ограничения избирательного права были отменены, так что вскоре, по выражению одного возмущенного консерватора, голосовать могло каждое платящее налоги «лесное двуногое».

Делу демократизации помогло также рассеяние лоялистов. Многие консервативно настроенные и состоятельные тори относились с неприязнью к тем, кого Доротея Хатчинсон называла «грязной толпой». Преданные старому порядку, они отправлялись в изгнание, неся в себе страстное чувство презрения и скорби. Когда Хау эвакуировал Бостон, с ним уплыла почти тысяча лоялистов, а вскоре за ними последовала еще тысяча. Их лозунг был: «В ад, в Гулль или в Галифакс». Почти все крупные помещики в провинции Нью-Йорк были тори, а когда англичане эвакуировали Чарлстон, сто судов, выстроенные в форме полумесяца, уплывали из бухты вместе с лоялистами, – великолепное, но трагическое зрелище. Верхняя Канада и Приморские провинции приняли более 60 тысяч человек, Вест-Индия – тысячи других, а на долю Англии пришлось несметное количество подавленных беженцев. Один из них писал: «Когда все мы умрем, в Англии едва ли найдется деревня, в которой бы не покоился американский прах». После отъезда лоялистов простые, трудолюбивые фермеры, лавочники и ремесленники могли создавать близкую их сердцу цивилизацию. С этого момента меньше значения стало придаваться достоинству, отдыху и культуре, больше – энергии и грубому самоутверждению. В американском обществе стал выдвигаться предприимчивый торговец и спекулянт. Все считались равными, все спешили и почти все думали, главным образом, о долларе.

Сильным толчком к демократизации явилась успешная борьба с привилегиями; упразднение майората, раздел больших поместий тори и упразднение англиканской церкви как церкви государственной. Вирджиния была колонией, где майорат укрепился наиболее прочно, благодаря чему большие семейные поместья оставались в целости. Как писал Джефферсон в «Заметках о Вирджинии», провинция оказалась в руках известных аристократических фамилий, объединенных в «патрицианский орден, отличающийся великолепием и роскошью своего образа жизни». Владельцы таких поместий, как Уэстовер, Шерли или Такахо, могли обозревать из своих окон поистине княжеские имения. Томас Джефферсон повел наступление на требование о нераздельности унаследованного имущества в законодательном собрании Вирджинии, и почти сразу, в 1776 г., добился его упразднения. После этого все поместья могли продаваться без всяких ограничений. В 1785 г. Джефферсону удалось добиться также упразднения майората. Кто-то предложил, чтобы старший сын получал по крайней мере вдвое больше, чем другие. «Только в том случае, – возразил Джефферсон, – если он вдвое больше работает и ест». Когда французский путешественник Бриссо де Варвиль вскоре после этого посетил Вирджинию, он констатировал, что «классовые различия начинают исчезать». Большие поместья делились между сыновьями и продавались по частям новоприбывшим, а наследники брали деньги и ехали на запад. Другие южные штаты – Джорджия, Южная Каролина, Мэриленд – вскоре последовали примеру Вирджинии.

Конфискация огромных земельных наделов владельцев колоний и богатых тори также благоприятствовала возникновению демократической системы мелкого землевладения. Двумя главными землевладельцами были семья Пеннов в Пенсильвании и семья лорда Балтимора в Мэриленде. В память основателя колонии – Уильяма Пенна – Пенсильвания предоставила семье Пенн 130 тысяч фунтов стерлингов, но Гарфорд получил от штата Мэриленд только 10 тысяч фунтов. Вирджиния конфисковала ряд поместий, в частности поместье добродушного друга Вашингтона, шестого лорда Ферфакса. Северная Каролина отобрала миллион акров, принадлежавших семье Гранвилль. Нью-Йорк перенял все земли короны и, кроме того, еще 59 поместий тори, включая владения Филипса, охватывавшие примерно 300 квадратных миль. Поместье Де Ланси в Вестчестере и земли Роджера Морриса в округе Патнэм были проданы более чем пятистам новым владельцам. В конфискованном имении сэра Джона Джонсона в верхней части штата Нью-Йорк впоследствии поселилось 10 тысяч фермеров. Массачусетс захватил ряд владений, в том числе поместье, принадлежавшее в Мэне сэру Уильяму Пепперелу, который мог ехать 30 миль по прямой, не покидая пределов своих земель. На всей территории от Нью-Гэмпшира, где потерял свои владения сэр Джон Уэнтуорт, до Джорджии, где та же судьба постигла сэра Джеймса Райта, мелкие фермеры радостно занимали земли богачей, на которых прежде они могли жить лишь в качестве арендаторов.

Связанная с британским режимом церковная аристократия потеряла свои привилегии, наряду с аристократией земельной и правительственной. В Новой Англии продолжали существовать особые привилегии конгрегационной церкви, ибо она никак не была связана с британской короной. В Массачусетсе эти привилегии даже расширились; но привилегии, которыми на Юге пользовалась англиканская церковь, были упразднены.

В Северной Каролине революция привела к тому, что все приходы англиканской церкви опустели. В других штатах революция открыла блестящие возможности для политических радикалов и таких сект, как баптисты и пресвитериане. В 1776 г. в Северной Каролине была принята конституция, обеспечивавшая религиозную свободу и запрещавшая установление какой-либо официальной церкви. В 1778 г. Южная Каролина приняла аналогичную конституцию. Джорджия сделала то же самое по конституции 1777 г. В Вирджинии по церковному вопросу произошла наиболее острая

Выиграть первый этап борьбы было легко, получив гарантию веротерпимости. Мэдисон вписал в конституцию 1776 г. простую декларацию: «Все люди равным образом вправе свободно практиковать религию». Официальная церковь, однако, продолжала существовать, и для того, чтобы ее низвергнуть, потребовалась десятилетняя борьба. Джефферсон назвал это самой острой борьбой, в которой он когда-либо участвовал. Начиная с 1776 г. ему и его друзьям удавалось из года в год временно отменять церковные налоги, а в 1779 г. окончательно упразднить их. Однако еще в 1776 г. их противники провели резолюции, по которым вопрос об общем налоге на поддержку всех церквей должен был оставаться открытым, и за этими людьми стояла сильная партия. По существу, этот план объявил бы официальными все христианские вероисповедания, сделал бы их государственной религией и содержал бы церкви за счет налогоплательщиков. Самым ярым поборником этого плана был Патрик Генри.

Кризис наступил в 1784–1786 гг. Генри, пользуясь своим неотразимым красноречием адвоката, провел через палату горожан резолюцию, в которой говорилось: «Народ этого содружества должен платить умеренный налог или вносить пожертвования на поддержку христианской религии, или одной из христианских церквей, или вероисповеданий, или общин христиан». Однако, когда была сделана попытка провести эту резолюцию в жизнь путем принятия соответствующего закона, оппозиция собралась с силами. В ожесточенных прениях между Генри и Мэдисоном последний одержал полную победу. Вопрос о законопроекте был отложен, и это дало либеральным лидерам время на проведение разъяснительной кампании. В 1786 г. законопроект был окончательно похоронен и принят знаменитый законопроект Джефферсона о религиозной свободе, в котором говорилось, что правительство не должно вмешиваться в дела церкви и совести и не имеет права принимать никаких стеснительных мер по отношению к лицам, исповедующим какие-либо религиозные убеждения. Это историческое мероприятие стало краеугольным камнем религиозной свободы не только в Вирджинии, но и во многих новых штатах Запада.

Многое можно сказать и о мерах, принятых вскоре после революции для укрепления основ образования. Военный конфликт сильно отразился на частных школах и колледжах. Йельский колледж был на время закрыт, равно как и Королевский колледж (ныне Колумбийский университет). Президент Колледжа Вильгельма и Марии все еще обучал в 1797 г. лишь небольшую группу босоногих ребят, а весь педагогический персонал Гарварда состоял в 1800 г. из ректора, трех профессоров и четырех учителей. Между 1780 и 1784 гг. ни один книготорговец не помещал своих объявлений в главных бостонских газетах.

В одном отношении, однако, революция оказала на образование благотворное влияние: она возбудила всенародное требование о всеобщем обучении и создании бесплатных общественных школ. С самого начала было ясно, что демократическая система самоуправления требует образованных избирателей. Губернатор Нью-Йорка Джордж Клинтон заметил в 1782 г.: «На обязанности правительства свободного государства, в котором самые высокие посты могут быть заняты гражданами, принадлежащими к любому сословию, лежит особая задача путем создания школ и семинарий пытаться распространить образование в той мере, в какой это необходимо для установления общественного попечения». А Джефферсон писал так: «Будучи убежден, что лучшая гарантия сохранения надлежащей степени свободы лежит в здравом смысле рядовых граждан, я превыше всего надеюсь на то, что удастся обеспечить их образование». Вначале в некоторых штатах созданию школ препятствовало отсутствие средств; позднее, однако, это требование о школах привело к тому, что условия получения начального образования стали значительно лучше, чем до войны. Важным событием в истории народного образования явился земельный указ 1785 г., согласно которому миллионы акров общественной земли стали достоянием народных школ.

Отсутствие национального правительства

Итак, мы видим, что перед молодой республикой открывались радужные перспективы. Но на этом светлом горизонте все еще оставалось одно темное пятно: тринадцати объединившимся штатам так и не удалось создать настоящего федерального правительства. В марте 1781 г. они приняли известные «Статьи конфедерации», но эта система «лиги дружбы» была расплывчатой и недостаточно крепкой. В стране не существовало общегосударственной системы судов, а Континентальный конгресс, состоявший из одной палаты, где каждый штат имел один голос, был слишком слабой организацией для того, чтобы иметь возможность развивать успешную деятельность. Континентальный конгресс не мог собирать налоги, вербовать солдат, наказывать тех, кто нарушал принятые им законы, или вынуждать отдельные штаты подчиняться условиям заключенных конгрессом с иностранными государствами договоров. Хуже всего было, однако, то, что конгресс не мог собрать достаточно средств для выполнения правительственных функций и для выплаты процентов с государственного долга.

Короче говоря, революция дала американскому народу независимое место в семье других народов; дала ему новый социальный строй, при котором наследственные права, богатство и другие привилегии стали играть меньшую, а принцип равенства людей – большую роль; она дала строй, при котором произошло временное падение культурного уровня и снижение общих норм поведения при одновременном повышении норм равноправия. Кроме того, революция дала американскому народу множество памятных событий и эпизодов, углубляющих его чувства патриотизма. Он запомнил Вашингтона, стоящего под сенью вяза в Кембридже и обнажающего свою шпагу, окровавленные склоны Банкер-Хилла, смерть Монтгомери у стен Квебека, слова Натана Хейла: «Сожалею лишь о том, что у меня только одна жизнь, которую могу отдать за свою страну», корабли с пленными на Гудзоне, предотвращение попытки Бенедикта Арнольда предать свою страну, леденящий холод Велли-Форджа, партизаны Мариона в Южной Каролине, заслужившие ему прозвище «болотной лисицы», слова Бенджамина Франклина: «Мы должны сплотиться, иначе будем порознь висеть», Роберт Моррис, этот патриот-финансист, терпеливо собиравший деньги на великое дело, Александр Гамильтон, штурмующий редут у Йорктауна, наконец, великий исход британского флота из Нью-Йоркского залива.

Наряду со всем этим, американскому народу еще предстояло доказать свою способность к самоуправлению, доказать жизнеспособность республики. Ему все еще предстояло разрешить проблему общегосударственного устройства: в то время его «лига дружбы», казалось, начала превращаться в лигу разногласий, конгресс опускался в бездну всеобщего презрения, расхождения между отдельными штатами принимали угрожающие размеры. От этого хаотического положения больше всего страдала армия, которая нередко оставалась без необходимого продовольствия, обмундирования и даже жалованья. Излюбленным тостом офицеров в то время было: «Выпьем за обруч для бочки». Без этого обруча, бочка, казалось, готова была рассыпаться на груду клёпок.

Глава 5

Создание конституции

Великое достижение

У Соединенных Штатов одна из самых искусных и действенных конституций в мире. В отличие от английской – это конституция писанная

Счастливым обстоятельством, очевидно, было то, что принятые штатами к концу революции «Статьи конфедерации» оказались в общем явно несостоятельными. Будь они немного лучше в качестве основы государственного строя, с ними бы мирились, и в течение долгих десятилетий страна оставалась бы с плохой конституцией. «Статьи» были отброшены в сторону именно потому, что почти сразу обнаружилась их полная несостоятельность. Этот провал был следствием их слабости, – новая конституция поэтому явилась исключительно сильной. Удачным совпадением в этом отношении было и то, что в 1786 г. американские дела шли из рук вон плохо и в стране царила серьезная торговая депрессия. Только явный кризис мог заставить многих недоверчивых американцев согласиться на создание нового, мощного центрального правительства.

Слабость правительства конфедерации

В 1786 г. будущее выглядело мрачно. Страна не только была лишена настоящего государственного аппарата, но между тринадцатью штатами были столь большие разногласия, что уже стали поговаривать о возможности войны между ними. Штаты ссорились из-за границы, – в Пенсильвании и в Вермонте дело доходило даже до настоящих драк. Их суды выносили противоречивые решения. Национальное правительство, которое должно было бы иметь право устанавливать необходимые пошлинные тарифы и регулировать торговлю, этого не делало. Оно должно было бы иметь право собирать налоги в национальных целях, но и этого права у него не было. Оно должно было бы иметь полный контроль над внешними сношениями, но ряд штатов уже начал вести самостоятельные переговоры с иностранными государствами. То же правительство должно было бы иметь полный контроль в вопросах сношений с индейцами, но отдельные штаты вели в отношении индейцев выгодную для себя независимую политику, а Джорджия даже успела начать и закончить с индейцами войну.

Когда внутренние беспорядки быстро распространились и стали угрожать безопасности имущества, это вызвало беспокойство трезвых средних классов населения. В 1785–1786 гг. депрессия приняла наибольшие размеры и вызвала страшную нужду среди тех, кто и без того существовал на прожиточный минимум. Вдоль всего «пограничья» денег было мало, торговля остановилась, урожай гнил на корню, и никто не хотел его покупать. Люди обратились к торговле в натуре. Группы должников требовали, чтобы правительства штатов начали выпускать бумажные деньги, которые дали бы возможность сбыть урожай и выплачивать долги. Они просили также об объявлении моратория и о проведении законов, по которым скот и зерно были бы объявлены законным средством уплаты. В петиции города Гринвича (шт. Массачусетс) от января 1786 г. говорилось, что каждый день производится продажа отнятых кредиторами земель за треть их настоящей стоимости, что скот продается за полцены и что налоги за минувшие пять лет равняются общей сумме, уплаченной за наем ферм. Политическое соперничество приняло форму борьбы между кредиторами и должниками. Во многих штатах антагонизм между бедными классами и зажиточными обострился до крайности. Типичными явились слова группы жителей в Южной Каролине, направленные против губернатора Ратледжа и других аристократов: «Набобы[10]этого штата, их раболепные лизоблюды – бобы, и раболепно раболепные орудия и подлизы и тех и других – бобчики».

В 1786 г. сторонники бумажных денег в семи штатах провели соответствующие мероприятия через легислатуры. В Род-Айленде они провели законы, по которым каждый мог выполнить свои финансовые обязательства при помощи почти ничего не стоящей валюты. Как писал какой-то рифмоплет:

Банкроты с озлоблением преследуют своих кредиторов;

Должники не дают передохнуть; милости от них не ждать!

Ввиду того, что бумажные деньги являлись законным средством уплаты за долги в других штатах, Коннектикут и Массачусетс с негодованием приняли контрмеры. В результате сторонникам бумажных денег не удалось провести соответствующих законов в двух важнейших легислатурах Новой Англии – Массачусетса и Нью-Гэмпшира, – после чего там произошли вооруженные беспорядки. Массачусетская конституция была весьма консервативна. Она предусматривала имущественный ценз в отношении права голоса и права на занятие официальных должностей. Консервативно настроенная массачусетская легислатура взимала большие налоги на уплату революционного долга, который в значительной мере приходился на долю спекулянтов. Неудивительно, что это привело к аграрному восстанию, сигналом к которому послужило прекращение работы легислатуры в июле 1786 г. Восстание возглавил ветеран сражения при Банкер-Хилле, и оно вошло в историю как восстание Даниэла Шейса.

Под руководством губернатора Боудойна, генерала Линкольна и нескольких богачей, предоставивших заем на то, чтобы справиться с кризисом, штат принял решительные меры; попытка Шейса захватить национальный арсенал в Спрингфильде не удалась, и восстание было подавлено. Однако эта недолгая борьба глубоко встревожила консервативные круги всей страны. Она как будто предвещала левое революционное движение. Генерал Нокс писал Вашингтону, что в Новой Англии двенадцать, а то и пятнадцать тысяч отчаянных людей со взглядами, которые в наши дни назвали бы «коммунистическими». «Они считают, что имущество в Соединенных Штатах спасено от конфискации Англии общими усилиями всех и поэтому должно стать всеобщим достоянием». Люди эти потрясли «каждого, у кого имущество в Новой Англии и кто имеет принципы». Явно озабоченный, Вашингтон, считавший, что массачусетские власти должны были действовать еще суровее, писал: «В каждом штате есть горючий материал, который может воспламениться от искры». Это было общим мнением, из которого логически вытекало желание иметь более сильное национальное правительство, которое помогло бы штатам в случае нужды справиться с беспорядками. «Мне ясно, – писал Натаниэлю Дейну Стивен Хиггинсон из штата Массачусетс, – что при теперешней системе мы долго не просуществуем; если мы вскоре тем или иным способом не укрепим Союз, появятся повстанцы, которые отнимут у нас бразды правления. Мы неизбежно окажемся брошенными… в конвульсиях, которые после большого кровопролития приведут к установлению одного или нескольких правительств».

Ссоры между правительствами отдельных штатов вызывали уже большое недовольство среди тех групп населения, заработок которых зависел от известной доли сотрудничества. Купцы были в отчаянии от отсутствия общей валюты. Им приходилось иметь дело со странным набором монет десятка различных стран, многие монеты были обрублены и недостаточного веса; им также приходилось иметь дело с фальшивыми монетами и с ужасающим разнообразием штатных и национальных ассигнаций, быстро терявших стоимость. Было очевидно, что делу могло помочь только одно – введение общей национальной валюты. Люди, занимавшиеся экспортом, сожалели об отсутствии защиты своих предприятий при попытках сбывать

Самым большим злом было, однако, преднамеренное установление преград в области межштатной торговли. Ряд штатов в целях предотвращения бросового экспорта европейских товаров в Америку, а также для получения известного дохода установил пошлину на весь импорт. В этом процессе было три главных стадии. Во время войны только Вирджиния взимала пошлину с большого числа товаров. Она могла это делать по той причине, что вела значительную по объему торговлю, экспортируя табак и ввозя много различных товаров. Потом в течение трех лет после заключения мира все штаты, кроме Нью-Джерси, ввели пошлину на импорт, но сделали это в целях извлечения дохода, а не ради защиты собственного хозяйства. Наконец, в 1785 г. в Новой Англии и в большинстве средних штатов возникла местная промышленность, имевшая большие шансы на дальнейшее развитие и страдавшая от европейской конкуренции. Поэтому там были введены протекционные тарифы.

Вскоре к этому примешалась и доля межштатного сведения счетов. Южные штаты и некоторые малые северные штаты не имели достаточного количества своих промышленных предприятий и нуждались в импортированных товарах. Делавэр и Нью-Джерси создали свободные порты для европейских товаров. Коннектикут тоже принял законы, поощрявшие непосредственный ввоз европейских товаров. На движение судов были также наложены ограничения, и жители Нью-Джерси, например, не могли переправиться через Гудзон для того, чтобы продавать овощи в Нью-Йорке, не уплатив местной высокой пошлины. Естественно, что отношения между штатами совершенно испортились. Жители Северной Каролины, нападая на Вирджинию и Южную Каролину, сравнивали свой штат с бочонком, пробуравленным с двух сторон. Оливер Элсворт заявил, что его малый Коннектикут подобен «Иссахару древности, сильному ослу, еле стоящему под тяжестью двух нош».

Помимо торговцев и предпринимателей, от отсутствия центральной власти, которая могла бы сдерживать «уравнительные тенденции» радикальных легислатур, страдали и многие другие кредиторы. Среди них были ростовщики и держатели ипотек, озабоченные повсеместным выпуском бумажных денег и законами, которые позволяли приостанавливать разбирательство жалоб на должников. Были среди них и американцы, представлявшие английских кредиторов, ибо радикальные группы, в чьих руках находились некоторые легислатуры и суды, лишили их возможности требовать расчета за долги. В числе кредиторов были офицеры и солдаты, получившие право на бесплатное владение землей в частичную оплату за службу в революционной армии. Среди них были также земельные спекулянты, скупившие по низкой цене большие солдатские и конфискованные земли и стремившиеся их перепродать. Эти землевладельцы хотели достаточно сильного центрального правительства, которое могло бы защищать границу от индейцев, поддерживать порядок в новонаселенных районах и ограждать собственность от незаконного захвата.

Наконец, за финансовым хаосом того времени и за нежеланием народа платить налоги с тревогой наблюдала важная группа держателей федеральных и штатных ценных бумаг. За последние четырнадцать месяцев существования «Статей конфедерации» проценты с внутреннего и внешнего государственного долга составили приблизительно 14 миллионов долларов, а национальный доход равнялся только 400 тысячам долларов! В 1785 г. в письме к Джеймсу Уоррену Вашингтон подвел итог положению: «Правительственные колеса завязли».

Указ о Северо-Западе

Правительство конфедерации добилось все-таки одного крупного успеха. По вопросу о судьбе незаселенных земель к западу от Аллеганских гор (ибо штаты один за другим отказались от этих земель в пользу общего правительства) оно разработало мудрый план, который во многом помог США стать тем, чем они являются в настоящее время. Оно решило открыть эти земли для постепенного, упорядоченного заселения, поощрять самоуправление отдельными стадиями и, наконец, создать новые штаты с правами, аналогичными тем, которыми обладали первоначальные тринадцать штатов. В 1787 г. этот план получил выражение в Указе о Северо-Западе, касавшемся района к северу от р. Огайо. Он предусматривал образование из этих земель от трех до пяти штатов. Рабства там не должно было быть. Были предусмотрены три стадии самоуправления. Конгресс сначала создавал «территорию», назначив губернатора и судей, с правом издавать подлежавшие вето конгресса законы. В дальнейшем, когда население достигало пяти тысяч человек, оно должно было получить легислатуру, состоявшую из двух палат, причем депутаты нижней палаты должны были избираться населением. Наконец, когда численность населения достигала шестидесяти тысяч, территория становилась полноправным штатом. Таким образом, США разрешили свою «колониальную проблему». Был установлен план, которого страна придерживалась в течение всего процесса расширения в направлении к Тихому океану и который в конце концов привел к образованию сорока восьми штатов[11].

В остальном, однако, опыт конфедерации оказался неудачным. Вашингтон писал, что штаты соединены лишь «песчаным канатом», а другой наблюдатель заметил, что «наше недовольство толкает страну к гражданской войне».

В конгрессе было слишком мало способных людей, и его престиж стоял слишком низко для того, чтобы он мог выработать более удачную форму правления. Томас Пейн давно предлагал «созыв континентальной конференции в целях выработки континентальной хартии», и несколько дальновидных деятелей, собравшихся для обсуждения экономических вопросов, осуществили это пожелание.

Созыв конвента

Подготовка к Конституционному конвенту хорошо известна. Пока мыслящие люди страны были озабочены национальной слабостью и распрями штатов, неотложного внимания требовала одна конкретная торговая проблема. Мэриленд обладал суверенитетом над Потомаком в том месте, где река отделяет его от Вирджинии. Вирджинцы опасались, что Мэриленд будет препятствовать свободе их судоходства по этой реке, и в 1785 г. представители Вирджинии и Мэриленда собрались вместе с Джорджем Вашингтоном в Маунт-Верноне для того, чтобы обсудить вопрос о судоходстве по р. Потомак и в Чесапикском заливе. Мэдисон, присутствовавший на этом совещании, был подавлен хозяйственной неразберихой и считал, что следует созвать более широкое совещание с целью убедить штаты в необходимости передать конгрессу право на регулирование торговли. Это совещание состоялось в 1786 г. в Аннаполисе; появились только представители пяти штатов, и казалось, что совещание обречено на неудачу.

К счастью, среди делегатов был решительный Александр Гамильтон, которому удалось превратить поражение в победу. Он убедил собрание обратиться к штатам с предложением назначить специальных уполномоченных, которые собрались бы в мае 1787 г. в Филадельфии для обсуждения общего положения в Соединенных Штатах и «выработали бы дальнейшие меры… для того, чтобы привести конституцию федерального правительства в соответствие с требованиями Союза». Континентальный конгресс сначала был возмущен этим смелым шагом, но его бесполезные протесты прекратились при вести о том, что Вирджиния избрала своим делегатом

Делегаты были избраны легислатурами. Некоторые легислатуры находились в руках радикальных аграрных групп, и во всех них были сильны защитники суверенитета штатов. Тем не менее большинство дали своим делегатам наказ создать сильное национальное правительство и послали в Филадельфию людей, подавляющее большинство которых было настроено консервативно в общих политических взглядах и националистично по своим убеждениям. Произошло это отчасти потому, что люди еще не вполне осознали идею партий в ее современном понимании, отчасти – в результате особого внимания, уделявшегося новым торговым правилам, которые требовали избрания людей, сведущих в коммерческих делах. Не малую роль имело также то обстоятельство, что Вирджиния заблаговременно объявила об избрании своим делегатом Джорджа Вашингтона, и это заставило другие штаты также избрать волевых, здравомыслящих людей.

В одиночку и по двое делегаты в мае начали стекаться в Филадельфию. Вашингтон по своему обыкновению был точен и приехал 13-го числа. Он был одет в черный бархат, при церемониальной шпаге, и его фигура немедленно стала центром всеобщего внимания. 16-го числа Бенджамин Франклин дал исторический обед в честь уже прибывших делегатов, на котором был открыт подаренный другом бочонок портера и, надо думать, не одна бутылка старой мадеры. Среди гостей был представитель Вирджинии Джеймс Мэдисон, который ростом был невелик, но зато обладал подлинно гигантской силой политического анализа. Мэдисон получил образование в Принстоне, был адвокатом и плантатором, проводил много времени в собственной прекрасной библиотеке. После Франклина он был самым ученым членом конвента, а в ходе работы конвента показал себя также самым работящим и конструктивно-мыслящим из делегатов. Другой гость – шестидесятипятилетний Джордж Уайз, который обучил Джефферсона, Мэдисона, Джона Маршалла и других светил вирджинской адвокатуры многому из того, что они знали в области права. Еще одним гостем из Вирджинии был ее губернатор, владелец тысяч семи акров и двухсот рабов, Эдмунд Рэндольф.

Из Пенсильвании на Конвент прибыл Роберт Моррис, представительный банкир, собравший в самые мрачные дни революции деньги, которые дали Вашингтону возможность продолжать войну. В его прекрасном доме Вашингтон остановился на время сессии. Были там и Говернер Моррис, вышедший из богатой нью-йоркской семьи и ставший видным филадельфийским адвокатом и дельцом, а также Джаред Ингерсолл, получивший образование в Миддл-Темпле и превратившийся в одного из лучших адвокатов Пенсильвании, и Джеймс Вильсон, резкий, упрямый человек, шотландец по рождению и образованию, самый начитанный юрист Америки. В 1787 г. едва ли было возможно в каком-нибудь другом месте земного шара собрать за обеденным столом более талантливых и самобытных гостей; ни одна группа людей в Старом Свете не могла бы включать более внушительных личностей, чем стойкий, величавый Вашингтон и обаятельный, мудрый и добродушный Франклин, который, по определению своего современника, казалось, «излучал неограниченную свободу и счастье».

Следует отметить, однако, что некоторые из самых активных инициаторов и деятелей революции не были делегатами конвента. Джефферсон был во Франции, Патрик Генри отказался от кандидатуры, Джон Адамс был посланником в Англии, а трое зачинщиков революции – Томас Пейн, Сэмюэль Адамс и Кристофер Гадсден – не были избраны. Короче говоря, радикалы были представлены слабо. Некоторые историки придавали особое значение тому, что делегаты были людьми с имуществом и держателями континентальных или штатных ценных бумаг. Нельзя, однако, забывать, что американское население, в основном, принадлежало к среднему, имущему слою. Богатых было мало, бедных – почти совсем не было.

Конвент за работой

Конвент явился редким в истории явлением по продуктивности своих совещаний. Это тем более поразительно, что каждый штат мог послать сколько угодно делегатов, ибо на голосовании это все равно не могло отразиться: каждый штат имел один голос. Правда, из соображений экономии большинство штатов прислало малочисленные делегации. Всего на конвенте присутствовало 55 человек; некоторые оставались недолго, и к концу конвента присутствовало только 39 человек; к тому же некоторые делегаты, в том числе и Вашингтон, во время дебатов, как правило, молчали. Приблизительно половина делегатов были люди с высшим образованием, а большинство были адвокаты, умевшие сжато и хорошо излагать свои мысли. Дословного отчета прений не велось, а в том, что мы находим в дневниках Мэдисона и других участников, упразднена значительная доля многословия. Нельзя, однако, читать эти сводки и не поражаться логической убедительности большинства высказываний. Работе конвента помогало и то, что она хранилась в строгой тайне. Огласка только усугубила бы разногласия; она побудила бы делегатов выступать с речами, предназначенными для галерки и печати, и это дало бы избирателям возможность оказывать на них давление. Уравновешенные жители Филадельфии заслуживают похвалы за то, что не старались выпытывать сведений о работе конвента. Однажды за обедом Франклин упомянул о старой басне про двуглавого змея, умершего с голоду от того, что головы не могли договориться, с какой стороны подойти к дереву, и сказал, что мог бы дать иллюстрацию к этой басне из недавнего происшествия на конвенте; но друзья остановили Франклина, напомнив ему об обязанности хранить тайну.

С самого начала делегаты единодушно решили не пересматривать «Статей конфедерации», а составить совершенно новую конституцию. Этим они превысили свои полномочия, т. к. Континентальный конгресс созвал конвент «ради исключительной цели пересмотра статей конфедерации». Однако, как впоследствии писал Мэдисон, делегаты, «обладая мужественной уверенностью в своей стране», просто отбросили «Статьи конфедерации» и приступили к выработке новой формы правления. Гамильтон заметил, что это явилось революционным шагом, а видный специалист в этом вопросе, Джон У. Бёрджесс, впоследствии заявил, что, если бы подобную вещь сделал Наполеон, это было бы объявлено государственным переворотом. Тем не менее следует помнить, что многие штаты определенно поручили своим делегатам создать государственный союз, отвечающий всем требованиям момента.

Излагая ход работы конвента, следует особо подчеркнуть некоторые важные соображения общего характера. Делегаты понимали, что аппарат должен быть создан сложный, что простая форма правления окажется недостаточной. Для начала им необходимо было, тщательно учитывая все подробности, согласовать два отличных друг от друга вида власти: власть местную, которая к тому времени уже осуществлялась тринадцатью полунезависимыми штатами, с властью создаваемого центрального правительства. Единственный прецедент решения подобной задачи можно было найти в истории Британской империи. До 1763 г. в Британской империи, по существу, была федеральная система – разделение власти между центральными и местными органами управления. Другие созданные до того федерации почти без исключения были очень небольшие и почти все были менее тесно организованы. К тому же они просуществовали недолго. Джеймс Мэдисон и некоторые другие досконально изучили теории

Конечный результат

Наряду с этим изложением конституции шла разработка схемы национального аппарата, в основу которого тоже был положен один общий принцип. Было решено произвести разделение власти на власть законодательную, исполнительную и судебную, поставив их в такой взаимосвязи, которая дала бы возможность гармоничного сотрудничества, и вместе с тем так уравновесив их, чтобы ни одна из них не смогла господствовать над двумя другими. Эта идея XVIII в. – идея равновесия сил была, по существу, концепцией Ньютона в политическом преломлении. Утверждение этого принципа явилось естественным следствием колониального опыта, подкрепленного писаниями Локка и Монтескье, с которыми было знакомо большинство делегатов. Американцы считали, что правительство превращается в деспотическое тогда, когда один из этих трех элементов становится господствующим. Естественным было и то, что законодательная власть, подобно колониальным легислатурам и британскому парламенту, должна была состоять из двух палат. Не все хотели единой исполнительной власти; но под влиянием аргументов, указывавших на пример единой исполнительной власти в колониях и в штатах, противники ее отказались от своей идеи.

Решение создать двухпалатный законодательный орган помогло разрешить коренные разногласия, возникшие на конвенте в вопросе о правах малых и больших штатов. Малые штаты утверждали, что, как и при конфедерации, они вправе располагать такими же правами, как и большие штаты, что малый Коннектикут никогда не должен попираться большим Нью-Йорком, а малый Мэриленд – большой Вирджинией. Большие же штаты доказывали, что власть должна быть пропорциональна величине, численности населения и богатству отдельных штатов.

По достигнутому в конце концов компромиссу, в сенате малые штаты представлены на равных началах с большими штатами, но в палате представителей места распределяются в соответствии с численностью населения. Когда дело дошло до исполнительной власти, главной трудностью было выработать систему выборов. Если бы президент избирался конгрессом, то это ставило бы его в известную зависимость от законодательной власти и нарушало, таким образом, равновесие властей. Прямое голосование населения казалось неосуществимым ввиду того, что население Соединенных Штатов было разбросано на огромной, все расширявшейся территории, а средства сообщения были плохие; следовательно, населению трудно было бы сосредоточиться на одном или на нескольких кандидатах; избиралось бы множество кандидатов одновременно, и никто бы из них не мог получить необходимого большинства голосов. В конце концов было решено создать коллегию выборщиков, причем на долю каждого штата было положено число выборщиков, равное общему числу его сенаторов и членов палаты представителей (конгрессменов). На практике эта система стала действовать совсем не так, как думали ее основатели, ибо они не предвидели возникновения партий, что, кстати, произошло немедленно. Что касается третьей власти – судебной, – было решено, что судьи должны назначаться президентом, с совета и согласия сената и, при условии безупречности поведения, занимать эту должность пожизненно.

Нельзя не поражаться изобретательности и мудрости, проявленными авторами конституции. Они создали самую сложную форму правления из всех, когда-либо и кем-либо выработанных, самую уравновешенную и наиболее прочно застрахованную от злоупотреблений. Все три вида власти независимы друг от друга, но взаимосвязаны, и каждый из них ограничен двумя другими. Принятые конгрессом законопроекты становятся законом только после их утверждения президентом. Президент, в свою очередь, должен представлять на утверждение сената многие из производимых им назначений и все заключаемые им договоры. Кроме того, конгресс может привлечь президента к ответственности и сместить его. Судебная власть решает все связанные с законами и с конституцией дела и, поэтому, вправе истолковывать конституцию и законы. Однако судьи назначаются президентом, утверждаются сенатом и тоже могут привлекаться к ответственности конгрессом. Ввиду того, что сенаторы избирались легислатурой своего штата[12]на шестилетний срок, президент избирается коллегией выборщиков, а судьи назначаются, только палата представителей из всех государственных органов находилась под непосредственным давлением со стороны общественности. Кроме того, продолжительность полномочий должностных лиц – от двух лет до пожизненного срока – столь различна, что полную смену личного состава быстро произвести невозможно – разве что путем революции.

Некоторые историки, рассматривая конвент в роли экономической, а не политической конференции, заявляли, что конституция содействует «классу» владельцев недвижимого имущества, коммерсантам и кредиторам. Однако следует опять напомнить, что в 1787 г. Америка была страной, где почти все – фермеры, плантаторы, лавочники, люди свободных профессий – были зажиточными, классовых различий было мало и они не были острыми. Обеспеченность, безусловно, шла на пользу всем. В таком экономическом толковании есть поэтому доля правды, но оно может легко привести к преувеличенным выводам.

Решения, которыми конвент обеспечил достаточную силу федерального правительства для того, чтобы оно было в состоянии поддерживать порядок и охранять имущество, при других обстоятельствах могли оказаться причиной опасных раздоров. Большая часть этих решений, однако, была вынесена после кратких и спокойных прений. Федеральному правительству добровольно и полностью передали право собирать налоги, тем самым давая ему возможность запоздалого погашения государственного долга, восстановления кредита и ассигнования средств на общее благо. Правительство получило право производить займы, устанавливать единую систему пошлин, налогов и акциза и принимать общие для всех законы о банкротстве. Ему была дана власть чеканить монету, устанавливать меры протяжений, емкости и веса, давать патенты и авторские права, создавать почтовые отделения и строить почтовые дороги. Ему была дана власть создавать и содержать армию и флот, а также регулировать межштатную торговлю. В его ведение были целиком переданы все вопросы, касавшиеся взаимоотношений с индейцами, международные отношения и войны. Федеральное правительство получило право вмешиваться во «внутренние беспорядки» штатов в том случае, если о помощи просит легислатура или губернатор штата. Оно могло принимать законы о натурализации иностранцев, и ввиду того, что общественные земли находились под его контролем, правительство могло принимать новые штаты в Союз на основе полного равноправия со старыми. Было решено, что у правительства должна быть собственная столица на территории округа, не превышающего по площади 10 квадратных миль. Короче говоря, согласно замыслу его основателей, федеральное правительство с самого начала было сильным органом, а вскоре – в результате истолкования конституции Верховным судом – стало еще сильнее. Сила федерального правительства явилась естественной реакцией на слабость конфедерации.

Штаты, однако, тоже остались сильными. Они сохранили за собой полноту власти в вопросах местного самоуправления, и именно

Наконец, конвент обратился к самому важному вопросу: каким образом предоставленная новому национальному правительству власть будет осуществляться на деле? Старая конфедерация на бумаге обладала большими, пусть недостаточными, полномочиями. На деле, однако, ее полномочия были почти равны нулю, ибо штаты их игнорировали. Что могло спасти новое правительство от таких же препятствий и отказа подчиняться ему? Сначала большинство делегатов дали на этот вопрос лишь один ответ: применение силы. Вирджиния предложила, чтобы конгрессу была дана власть «использовать силу Союза против любого члена, …который не выполняет своего долга в соответствии с данными статьями». Это решение было неправильным с теоретической точки зрения, ибо сила – это средство международного права. На деле это оказалось бы пагубным, ибо означало гражданскую войну. Применение силы быстро разрушило бы Союз и привело бы к кровопролитию и опустошениям.

В ходе дискуссии был найден новый, подлинно идеальный выход. Было решено, что федеральное правительство, минуя штатные правительства, будет непосредственно иметь дело с населением штатов и принимать законы, касающиеся всех жителей страны. Мэдисон писал Джефферсону: «Надеяться на добровольное соблюдение федеральных законов правительствами всех штатов не приходится, а принцип принуждения очевидно никогда не был бы проведен в жизнь, и, если бы даже его придерживались, это означало бы одинаковые бедствия как для виновных, так и для невиновных, и вообще напоминало бы больше гражданскую войну, чем работу обычного правительства. Поэтому была принята иная концепция: вместо того, чтобы действовать на штаты, правительство должно действовать, без их вмешательства, на отдельных людей, населяющих штаты…» Для того чтобы обеспечить осуществление этого принципа, конвент внес в конституцию следующую краткую статью:

«Эта Конституция и законы Соединенных Штатов, которые будут приняты на ее основании, и все заключенные и заключаемые правительством Соединенных Штатов договоры являются высшими законами страны, и судьи каждого штата обязаны их соблюдать, невзирая на законодательства отдельных штатов».

Согласно этому положению, федеральные законы Соединенных Штатов могли проводиться в жизнь в их собственных федеральных судах, собственными судьями и полицейскими чиновниками. Они должны были соблюдаться также штатными судами, штатными судьями и штатными блюстителями законности. Это положение вдохнуло в конституцию силу, которой иначе она, быть может, никогда бы не имела. Эта статья является наглядной иллюстрацией того сочетания здравого смысла и вдохновения, практической изобретательности и дальновидности, которыми пропитан весь этот документ.

В понедельник 17 сентября, когда была закончена работа самого плодотворного собрания в истории человечества, состоялось заключительное заседание конвента.

Только трое из присутствовавших делегатов отказались подписать Конституцию США. Большинство представителей были ею очень довольны. Престарелый Франклин сказал, что не согласен со всеми ее положениями, но поражен, насколько конституция приближается к подлинно совершенному документу. Он призывал тех, кому не нравилось то или иное положение, поставить под сомнение свою собственную непогрешимость и принять конституцию. С аналогичным призывом выступил и молодой, горячий Александр Гамильтон. Ему хотелось более централизованной и «аристократической» формы правления, но, спросил он, как может настоящий патриот колебаться в выборе между анархией и судорогами, с одной стороны, и порядком и прогрессом – с другой!

Конституция была подписана делегатами двенадцати штатов. Многие казались подавленными торжественностью момента. Вашингтон сидел в глубоком раздумье. Напряжение рассеялось после замечания Франклина, чрезвычайно для него характерного: указывая на блестевшее золотом символическое изображение солнца на спинке кресла Вашингтона, Франклин заметил: «Сколько раз на этой сессии, когда меня охватывали сомнения и страх за ее исход, я смотрел на это изображение за президентом и не знал, должно ли оно означать восходящее или заходящее солнце. Теперь, наконец, я счастлив, зная, что это – восход, а не заход солнца».

Ратификация

Подписание конституции делегатами конвента не означало еще, что она будет ратифицирована отдельными штатами. Многим обывателям она представлялась полной опасностей. Не окажется ли сильное центральное правительство деспотичным? Не будет ли оно угнетать их большими налогами? Не вовлечет ли оно страну во внешние войны? Конвент постановил, что конституция вступает в силу после ее ратификации девятью штатами. К концу 1787 г. Делавэр, Пенсильвания и Нью-Джерси ратифицировали конституцию; но отношение остальных штатов оставалось неясным, и авторы новой государственной системы испытывали большую тревогу за судьбу конституции.

В ходе борьбы за ратификацию возникли две партии: федералистов и антифедералистов – сторонников сильного правительства и сторонников простой лиги штатов. Борьба велась на страницах печати, в легислатурах и на штатных конвентах. С обеих сторон выдвигались страстные аргументы. Самыми блестящими были «Федералистические статьи» («Федералист пейперс»), написанные в защиту новой конституции Александром Гамильтоном, Джеймсом Мэдисоном и Джоном Джеем статьи, ставшие классическими произведениями политической мысли. Особенно острой была борьба в трех штатах – в Массачусетсе, в Нью-Йорке и в Вирджинии. В Массачусетсе победу конституции облегчила сильная поддержка, оказанная бостонскими рабочими судостроительных верфей, металлистами и другими мастеровыми, а также адвокатами, купцами и значительной частью фермеров. В Нью-Йорке главного противника ратификации в конце концов убедило красноречие Александра Гамильтона. Оно сломило сопротивление и провело ратификацию значительным большинством голосов. В Вирджинии решающим оказалось влияние Джорджа Вашингтона, которое было повсюду большим, и сильные аргументы Мэдисона. Еще до того, как Вирджиния ратифицировала конституцию, она уже была принята девятью штатами, и ее вступление в силу было обеспечено; однако поддержка Вирджинии – штата Вашингтона – считалась необходимой, и когда, наконец, Вирджиния ее ратифицировала, это вызвало бурное ликование.

4 июля 1788 г. в ознаменование принятия новой формы правления на улицах Филадельфии была устроена большая процессия. На одной колеснице была изображена разваливающаяся, идущая ко дну вместе с капитаном «Глупость» шаланда «Конфедерация» (символическое изображение слабого правительства, основанного на «Статьях конфедерации»), а другая – изображала стойкий корабль «Конституция», готовый к дальнему плаванию. И конституция действительно была готова. Все было подготовлено для избрания президента и депутатов конгресса и для начала работы нового правительства весной 1789 г. Имя одного человека было на устах у всех, и Вашингтон был единогласно избран в президенты.

Так, после нескольких мрачных лет страна увидела яркий восход солнца, который Франклин приветствовал в Индепенденс-холле. Одним из очаровательных эпизодов ранней американской истории, эпизодом идиллическим и волнующим была поездка

Америка в 1789 г

Полная жизненных сил республика готовилась к вступлению в новую фазу своего развития. Перепись, проведенная через год после инаугурации Вашингтона, показала, что население республики достигало почти 4 миллионов, из коих приблизительно 3,5 миллиона составляли белые. Население было почти полностью сельское. Только пять городов заслуживали в то время название «города»: Филадельфия (население: 42 тысячи), Нью-Йорк (33 тысячи), Бостон (18 тысяч), Чарлстон (16 тысяч) и Балтимор (13 тысяч). В подавляющем большинстве население жило на фермах и плантациях и в небольших деревнях. Средства сообщения были скверные, дороги – ужасны, почтовые кареты – неудобны, а парусные суда ходили нерегулярно. Но уже начали возникать компании для строительства дорог, и вскоре была построена хорошая дорога из Филадельдии в Ланкастер; стали также проводиться каналы. Большинство жителей вело изолированный образ жизни; школы были плохие, книг и газет выходило мало. На европейских путешественников Америка производила впечатление страны грубой и полной неудобств; население поражало своей неотесанностью, а культурный слой – своей крайней немногочисленностью. Все это существовало наряду с независимостью, материальным благополучием и безграничной самоуверенностью. В культурном отношении, как и в материальном, положение все улучшалось.

Страна неуклонно развивалась. Иммигранты прибывали из Старого Света в таком количестве, что порой американцам казалось, будто к ним перебирается половина Западной Европы. За небольшие деньги можно было приобрести хорошую ферму; существовал большой спрос на рабочую силу, и ставки были высокие. Правительство относилось к иммиграции одобрительно. Вашингтон особенно приветствовал переселение опытных фермеров из Англии, которые могли обучить американцев более совершенным методам земледелия. Плодородные земли долин рек Мохок и Дженеси в верхней части Нью-Йорка, р. Саскуэханны в верхней части Пенсильвании и р. Шенандоа в Вирджинии вскоре были превращены в обильные хлебородные края, где выращивалась пшеница. Жители Новой Англии и Пенсильвании начали переезжать в Огайо, вирджинцы и каролинцы – в Кентукки и Теннесси.

Развивалось также и мануфактурное производство, чему способствовали выдаваемые штатами особые премии. В Массачусетсе и Род-Айленде были заложены основы крупной текстильной промышленности, для которой в Англии тайным образом приобретались прядильные машины «Дженни» и Аркрайта. В Коннектикуте начали производить оловянные изделия и часы; в Среднеатлантических штатах – бумагу, стеклянные изделия и железо. Однако в ту пору в Америке еще не было фабричных городов, население которых было бы занято исключительно в промышленности, и значительная часть промышленных товаров изготовлялась дома. В длинные зимние вечера фермеры производили грубое сукно, кожевенные изделия, глиняную посуду, простые железные инструменты, кленовый сахар и деревянные изделия, а там, где возникали фабрики, владелец обычно сам работал вместе со своими рабочими.

Судоходство начинало процветать, и Соединенные Штаты выдвигались на второе место после Англии. Суда строились в большом количестве для прибрежного судоходства, ловли трески, китобойного промысла и для перевозки в Европу хлеба, табака, леса и других товаров. Не успела завершиться революция, как корабль «Эмпресс» совершил плавание в Кантон и вернулся оттуда со сведениями о торговых возможностях на Дальнем Востоке, очень заинтересовавшими жителей Новой Англии. Началась новая торговля. Она развилась настолько, что в 1787 г. пять судов под американским флагом дошли до Китая. Китайцы хотели пушнины, и некоторые бостонские купцы решили послать суда к побережью Северо-Запада, закупить шкуры у индейцев, повезти их в Китай и вернуться оттуда с чаем и шелками. Это предприятие оказалось успешным. Больше того, янки Роберт Грей, капитан корабля «Колумбия», вошел в устье большой реки в верхней части Тихоокеанского побережья, окрестил реку именем своего корабля и тем самым дал основание для претензии США на Орегон.

Американцы все дальше и дальше проникали на запад. Запад был главным направлением американской экспансии. От дубовых лесов Огайо до сосновых лесов Джорджии раздавались удары топора дровосеков, возвещавшие наступление новых хозяев. По длинным склонам Аллеган поднимались крытые парусиной повозки типа «конестога», из которых составлялись караваны переселенцев; через Камберлендское ущелье пробирались в Кентукки одетые в оленью кожу охотники и пионеры с повозками, груженными мебелью, семенами, простыми сельскохозяйственными орудиями и домашними животными. Наскоро вырубались свидетельствовавшие о плодородности почвы деревья гикори и грецкого ореха, и пограничные фермеры строили на прогалинах свои бревенчатые хижины, щели которых заполнялись известью, а кровли складывались из тонких дубовых досок. С каждым годом вниз по р. Огайо и по р. Миссисипи сплавлялось все большее число плотов и плоскодонок, которые везли в Новый Орлеан зерно, засоленное мясо и поташ.

С каждым годом возрастало значение западных городов Цинциннати в Огайо, Ноксвилла в самом сердце Теннесси и Лексингтона в Кентукки. Переселенцам приходилось вести борьбу с индейцами, с малярией, с дикими зверями, с нападавшими на них в глуши разбойниками и испытывать множество других опасностей. Лишения, нищета и болезни причиняли им крупные потери. И все же десятки тысяч переселенцев все дальше пробирались вглубь девственных лесов; граница отодвигалась, и слова епископа Беркли, сказанные еще в колониальный период, продолжали соответствовать действительности: «Империя движется на Запад».

Глава 6

Укрепление республики

Организация правительства под руководствомВашингтона

1789 г. был свидетелем расцвета Нью-Йорка как временной столицы страны. Лучшим домам города старались придать максимальный шик, а на улицах летом того года было особенно много народа: конгрессмены, люди, стремившиеся получить государственную должность, лоббисты и

Когда Вашингтон отправлялся в конгресс, его приезд обставлялся очень пышно. Он ехал в тяжелой карете, запряженной шестеркой белых лошадей вирджинской породы, с форейторами и лакеями на запятках. Никто из посторонних не мог присутствовать на дебатах конгресса, но зато немало народа собиралось снаружи для обсуждения волновавших всех политических вопросов.

Новое правительство не могло обойтись без мудрого Вашингтона. Как политик Вашингтон не обладал особым воображением или энергией; писал он суконным языком и был плохим оратором. Но он внушал не только повиновение, но и некий благоговейный страх. Вашингтон был тем символом единства, которым никто другой быть не мог. Ответственные деятели всех партий и фракций полагались на его справедливость, мудрость и на широту его взглядов. Он умел держаться с большим достоинством, и его «республиканский двор» отличался во всем строгой официальностью. На приемы Вашингтон выходил в костюме из черного бархата и сатина, при шпаге в зеленых ножнах; на коленях у него блестели бриллиантовые пряжки; напудренные волосы были перевязаны на затылке, а свою военную треуголку он держал под рукой, придерживая ее локтем. В своих взаимоотношениях с конгрессом и с людьми, занимавшими крупные административные должности, Вашингтон, несмотря на свои симпатии федералистам, избегал партийной или фракционной борьбы, пытаясь воплотить в себе идею полного единства. Был он неутомимым работником и строго придерживался регламентировавшего его долгий рабочий день расписания. Вашингтон успешно пытался поднять свое правительство на должную высоту и заставить страну запечатлеть свой наказ, сформулированный в «прощальном обращении» 1796 г.: «Будьте едины, будьте американцами».

В августе конгресс был распущен с тем, чтобы вновь собраться в декабре уже в Филадельфии. Чистая, тихая и приветливая Филадельфия стала новой столицей страны и продолжала быть ею в течение десяти лет. За это время немало нужно было сделать для того, чтобы упорядочить государственные дела.

Организация правительства была делом нелегким. Конгрессом был создан за короткий срок государственный департамент, департамент обороны и департамент финансов. На пост государственного секретаря Вашингтон назначил Томаса Джефферсона, только что вернувшегося из Франции, куда он был послан в качестве посланника. Секретарем обороны был назначен посредственный, но популярный генерал Генри Нокс, а секретарем казначейства – Александр Гамильтон, известный своими познаниями в области финансов. Конгресс учредил также должность генерального прокурора, который вначале не возглавлял отдельного ведомства, а был просто советником правительства в юридических вопросах. На эту должность Вашингтон назначил Эдмунда Рэндольфа из Вирджинии. Считалось, что Гамильтон и Нокс придерживались федералистской ориентации, тогда как Джефферсон и Рэндольф разделяли взгляды антифедералистов. Одновременно конгресс постановил создать федеральную судебную власть, состоявшую не только из Верховного суда с одним верховным судьей и пятью членами (впоследствии Верховный суд был расширен), но также из трех окружных и тринадцати районных судов. Все судьи, равно как и главы федеральных департаментов, назначались президентом и утверждались сенатом. К концу 1790 г. три первых федеральных департамента и федеральные суды со значительным штатом служащих уже развивали кипучую деятельность.

Несмотря на мечты многих американцев о создании республики, не запятнанной партийной борьбой, партийная политика не заставила себя долго ждать. Одним из первых ее проявлений была борьба из-за поправок в Конституцию. Несколько штатов приняли Конституцию с настойчивыми требованиями о внесении существенных изменений. Вначале казалось, что конгресс не обратит внимания на эти предложения. Но Патрик Генри и другие подняли шум, и конгресс был вынужден передать рекомендации поправок на рассмотрение специальной комиссии. Большинством голосов конгресс отклонил требования ряда штатов, касавшиеся изменения структуры правительства, но послал на утверждение штатных легислатур двенадцать поправок, явившихся Биллем о правах человека. Десять из них – поправки, ограждавшие гражданские свободы, – были ратифицированы. Антифедералисты не удовлетворились этим и засыпали конгресс протестами. Но к тому времени страна приняла Конституцию как постоянную основу государственного устройства, и первоначальное противопоставление федералистов антифедералистам потеряло свою остроту. Стали, однако, возникать новые конфликты. Борьба федералистов, стоявших за сильное центральное правительство, за рост предприятий и развитие коммерческих начинаний, с антифедералистами, отстаивавшими права отдельных штатов и сельскохозяйственные интересы, начала принимать иной характер, и появились новые лидеры.

В период революции Америка дала две волевых личности, получивших всемирное признание, – Вашингтона и Франклина; а когда страна стала молодой республикой, выдвинулись два других блестящих человека – Александр Гамильтон и Томас Джефферсон, слава которых вышла за пределы страны. Однако не только исключительная одаренность этих людей, как бы ни велики были их таланты, превращает их в личностей исторического значения. Особенно важен тот факт, что они представляли две мощные, неотъемлемые от американской жизни, но в какой-то мере противоречивые тенденции. Гамильтон воплощал в себе тенденцию более тесного сплочения штатов и усиления федерального правительства, а Джефферсон – стремление к более широкой и свободной демократии. Обе идеи – национализм и демократия – в период 1790–1830 гг. – добились столь же триумфальных успехов, как и стремительное продвижение республики на запад.

Александр Гамильтон

Гамильтон родился на одном из Малых Антильских островов, Невисе, где выращивался сахарный тростник. Отец его был шотландец, а мать – гугенотка. По своему характеру Гамильтон напоминал шотландца Алана Брека, выведенного Стивенсоном в романе «Похищение», – был честолюбивым, щедрым, преданным и гордым человеком. Легко обижался, но также легко прощал обидчиков. Ум его был остер, а энергия неистощима. Его успехи объясняются сочетанием блестящего ума с самоуверенным честолюбием и упорством в работе.

По причине скверных дел Гамильтона-старшего у Александра не было возможности записаться в колледж. Но помог Гамильтону страшный ураган, пронесшийся над Антильскими островами: Александр дал блестящее описание этого события, привлекшее к себе всеобщее внимание, и тетки его решили послать племянника на американский континент. Там Гамильтон поступил в Королевский колледж в Нью-Йорке. Выбор оказался очень удачным. Он быстро сблизился с группой радикалов, руководивших борьбою против королевской власти. Гамильтон сочинил два длинных памфлета, из коих один появился незадолго до того, как ему исполнилось восемнадцать лет, а другой – вскоре после первого, и стал достойным оппонентом ведущего тори провинции. Когда в двадцать

Наряду с блестящим умом и честолюбием у Гамильтона были и другие качества и достоинства. У него была очень привлекательная внешность: каштановые волосы с рыжеватым отливом, умные карие глаза, красивый лоб, мужественные подбородок и рот – все это делало его лицо, – оживленное и приятное при разговоре, суровое и вдумчивое во время работы, – на редкость прекрасным. Он любил банкеты и блистал в любом обществе, где собиралась образованная компания, было хорошее вино и велась остроумная беседа. Он был находчив и умел правильно поступать в нужный момент. Этот инстинкт верного обхождения с людьми помог ему стать вождем нью-йоркских патриотов и привлек к нему внимание Вашингтона, сделавшего его своим главным помощником. Во время войны находчивость Гамильтона особенно ярко сказалась, когда он повел смелую атаку на Йорктаун. Врожденная способность правильно себя поставить помогла Гамильтону занять ведущее положение среди адвокатуры Нью-Йорка, стать главной фигурой в правительстве Вашингтона и возглавить большую партию. У него были выдающиеся административные и организаторские способности. Его письменные и устные выступления обладали поразительным блеском и силой. И при всем этом у Гамильтона были крупные недостатки. Он легко приходил в волнение, был раздражителен и не выносил, чтобы ему в чем-либо перечили. В ходе сражения при Монмуте, когда Вашингтон сделал выговор генералу Чарльзу Ли за отступление, Гамильтон соскочил с коня, выхватил шпагу и воскликнул: «Мы преданы!» Вашингтон заставил его замолчать и тихо скомандовал: «Господин Гамильтон, на коня». К концу войны Гамильтон поссорился с Вашингтоном, написал своему тестю напыщенное и самодовольное письмо, в котором излагал приведший к ссоре инцидент, и отверг попытки Вашингтона к примирению. Его порывистость, вспыльчивость и обидчивая спесивость были причиной неуместно острых конфликтов с Джефферсоном, приведших к разрыву с правительством Вашингтона; с Джоном Адамсом, приведших к разрыву с партией федералистов, и с Аароном Берром. Последний конфликт завершился гибелью Гамильтона на дуэли.

Через всю политическую карьеру Гамильтона красной нитью проходит любовь к порядку, к исполнительности и организованности, и в этом кроются его незабываемые заслуги перед молодым отечеством. С 1775 по 1789 г. он наблюдал вокруг себя примеры неисполнительности и слабости и возненавидел царившие непорядки. Когда он состоял секретарем при Вашингтоне, последний вел через него большинство дел. Стоит только взглянуть на письма Вашингтона за революционный период, чтобы увидеть, насколько генерал был недоволен слабостью правительства. Командующий возмущался тем, что штаты посылали ему недостаточно войск, боеприпасов, обмундирования и денег; тем, что одна часть страны действовала энергично, а другие оставались в стороне. Он сожалел о недостатке дисциплины в армии, о том, что солдаты отставали от своих частей, грабили и, пользуясь малейшим предлогом, часто попросту отправлялись домой. И Гамильтон разделял его беспокойство. Позже, когда наступили мрачные годы конфедерации, Гамильтон интенсивно занялся адвокатурой, он находился в тесном контакте с торговыми кругами Нью-Йорка и был знаком со всеми их заботами, вызванными чинимыми торговле препятствиями и нависшей над их имуществом угрозой. Прочитанные Гамильтоном книги дали ему скорее европейское, чем американское представление о том, как должно быть устроено государство, и на протяжении всей своей жизни он считал английскую форму правления непревзойденной. Нет поэтому ничего удивительного в том, что он стремился к мощному и эффективному правительству, к сильной централизованной федеральной власти.

Томас Джефферсон

Обращаясь к Джефферсону, мы переходим от человека действия, каким был Гамильтон, к человеку мысли. Насколько таланты первого лежали в области организационной работы, настолько дарования последнего делали его мыслителем и философом. Гамильтону приносило удовлетворение создавать действенную организацию и потом наблюдать за ее работой. Джефферсон любил наблюдать за людьми, а их эффективность была для него делом второстепенным: на первое место он ставил их удовлетворенность своей жизнью. Непригодность Джефферсона на посту губернатора Вирджинии сильно преувеличена. Все же он был не очень хорошим губернатором и не особенно энергичным государственным секретарем. Но как политический мыслитель и писатель Джефферсон, после смерти Бёрка, оставался среди своих современников непревзойденным. Когда Джефферсон составил надпись для своего собственного могильного камня, в ней не было перечисления должностей и дел. На камне написано:

ЗДЕСЬ ПОХОРОНЕН ТОМАС ДЖЕФФЕРСОН

АВТОР ДЕКЛАРАЦИИ

АМЕРИКАНСКОЙ НЕЗАВИСИМОСТИ

ВИРДЖИНСКОГО СТАТУТА О СВОБОДЕ

ВЕРОИСПОВЕДАНИЙ И ОТЕЦ ВИРДЖИНСКОГО УНИВЕРСИТЕТА

Джефферсон вырос в характерной для Вирджинии непринужденной, жизнерадостной и культурной среде. В юношестве он принимал участие в «танцах, пикниках и игре в фанты», любил верховую езду, любил наблюдать за природой, играл на скрипке, читал романы – Филдинга, Смолетта и Стерна – и восторгался Оссианом. Позже его жизнь, близкая к природе, была заполнена книгами и общением с людьми. Все это содействовало его многогранной интеллектуальной жизни. Он владел шестью языками, знал математику, изучил технику геодезических съемок, механику, был знатоком музыки, архитектуры, юриспруденции и государственного управления. Он был страстным библиофилом, собрал обширную библиотеку и замечательную коллекцию гравюр. О чем бы Джефферсон ни писал – о растениях, животных, об истории, политике или образовании – это всегда было оригинально и интересно. Он сам нарисовал планы своего знаменитого дома в Монтиселло и, как человек многосторонний и вдумчивый, был одним из лучших собеседников своего времени. Живя в Монтиселло, он нередко оставлял у себя ночевать по пятьдесят человек и был так же гостеприимен и радушен по отношению к образованному негру, как и к титулованному европейцу. На протяжении всей своей жизни он любил свободу, досуг и широкий круг знакомых.

В политике Джефферсон был прямой противоположностью Гамильтона. В течение многих лет имя Джефферсона олицетворялось с Вирджинией, где он сначала занимал положение вождя легислатуры, а потом – пост губернатора. В этот ранний период он был лишен возможности составить себе ясное представление о причинах беспокойства Вашингтона и других континентальных политических деятелей. Напротив, он ясно видел, насколько трудно штатам удовлетворять все предъявляемые к ним требования. Когда же Джефферсон поехал за границу на пост американского посланника в Париж, где на него оказывалось давление с целью добиться выплаты Америкой займов, он понял, что для внешних сношений полезно иметь сильное правительство, но не хотел, чтобы это правительство было сильным в других сферах, и открыто заявлял: «Очень сильному правительству я не друг». Он говорил даже, что слабые «Статьи конфедерации» являлись «замечательно совершенным документом». Он опасался, что сильное правительство сможет сковать население. Он боролся за свободу от британской короны, от церковного контроля, от земельной аристократии, за справедливое распределение богатств. Он был демократом,

Первой задачей Гамильтона было создание в стране более эффективной государственной организации, а первая задача Джефферсона заключалась в том, чтобы дать большую свободу отдельному человеку. Соединенным Штатам нужно было и то и другое: более сильное федеральное правительство и раскрепощение простого человека. Если бы у Америки был в тот момент только Гамильтон, она бы от этого пострадала, как и в том случае, если бы у нее был только Джефферсон. Для Америки явилось величайшей удачей то, что у нее были оба человека и что она со временем сумела объединить и до некоторой степени примирить их мировоззрения.

Финансовые мероприятия Гамильтона

Став секретарем казначейства в правительстве Вашингтона, Гамильтон провел ряд мероприятий, сделавших его одним из величайших министров финансов в американской истории. Его программа была замечательной не только по своему объему, но и по своей оригинальности. Многие хотели отказаться от государственного долга, составлявшего примерно 56 миллионов долларов, или выплатить только часть его. Преодолев их сопротивление, Гамильтон осуществил план, по которому Соединенные Штаты смогли полностью погасить этот долг. Согласно его плану, федеральное правительство переняло на себя возникшую в связи с революцией задолженность штатов, которая превышала 18 миллионов долларов. Гамильтон создал по образцу Английского банка Банк Соединенных Штатов, а также государственный монетный двор. В своем ставшем знаменитым «Отчете о мануфактурах» Гамильтон доказывал, что в целях развития отечественной промышленности следует ввести умеренную пошлину. И действительно, конгресс принял закон о тарифах, который, несмотря на то, что пошлина была установлена низкая, содействовал американским мануфактурам. Наконец, Гамильтон провел через конгресс закон о сборе акциза со всех спиртных напитков. Все эти мероприятия не замедлили дать важные результаты: они подвели прочный фундамент под государственный кредит и дали федеральному правительству необходимый доход; они благотворно отразились на промышленности и торговле, а главное, они связали с федеральным правительством влиятельные группы населения в каждом отдельном штате. Эта финансовая реорганизация вынудила людей, у которых были континентальные и штатные бумажные денежные знаки, опереться на новую, общегосударственную валюту; промышленные предприниматели, благосостояние которых явилось результатом нового закона о тарифах, также стали поддерживать центральную власть; а национальный банк заручился поддержкой влиятельных групп богатых людей благодаря тому, что обеспечивал им возможность беспрепятственных и безопасных финансовых операций. Акциз на спиртные напитки не только давал доход федеральному правительству, но и поднимал его авторитет, ибо сбор производился на каждом перегонном заводе. В общем, политика Гамильтона привела к тому, что за федеральным правительством прочной стеной стали зажиточные слои населения, готовые сопротивляться любой попытке его ослабить, и престиж центральной власти был тем самым поднят на небывалую до тех пор высоту.

Истолкование Конституции: определениеполномочий

Это было, однако, не все. Мероприятия Гамильтона требовали нового и чрезвычайно важного по своему значению истолкования Конституции. Когда Гамильтон предъявил свой план создания национального банка, Джефферсон – от имени всех, кто стоял за права отдельных штатов в противовес правам федерального правительства, и от имени всех, кто опасался крупных корпораций и власти денег, – заявил протест. Протест Джефферсона в письме к Вашингтону содержал веские доводы. В Конституции, заявлял он, были перечислены нарочито все полномочия федерального правительства, тогда как все остальные, неперечисленные права и полномочия, сохраняются за отдельными штатами, и нигде в Конституции не указано, что федеральное правительство может учреждать банки. Этот довод казался логичным, и Вашингтон готов был уже наложить на законопроект свое вето, когда Гамильтон представил еще более убедительный аргумент. Он указал, что невозможно оговорить во всех подробностях решительно все права и полномочия федерального правительства и что под некоторыми общими статьями Конституции подразумевается множество частных случаев. Так, одна из этих статей «уполномочивает конгресс» «принимать законы, которые необходимы и подобающи» для проведения в жизнь предоставленных ему прав. Сославшись на эту статью, Гамильтон особо подчеркнул слово «подобающи». Например, в случае войны Конституция дает правительству право на завоевание территорий. Отсюда логически вытекает, что оно также вправе управлять завоеванной территорией, несмотря на то, что в Конституции об этом ничего не сказано. В Конституции говорится, что правительство должно регулировать коммерцию и навигацию, следовательно, оно имеет вытекающее из этого право строить маяки. Пойдем дальше: Конституция дает федеральному правительству полномочия на сбор налогов, погашение долгов и проведение денежных займов. Национальный банк между тем значительно облегчит процедуру сбора налогов, посылки денег в отдельные пункты для уплаты долгов и производства займов. Следовательно, согласно подразумевающимся в Конституции полномочиям, федеральное правительство вправе учредить национальный банк. Вашингтон принял эти доводы и подписал проект Гамильтона.

Мятеж из-за виски; договор Джея

Джефферсон считал закон Гамильтона 1791 г. об акцизном сборе «отвратительным», и в письме к Вашингтону назвал этот закон неблагоразумным, ибо он ставил под удар «престиж правительства в тех частях страны, где сопротивление наиболее вероятно, а принуждение наименее возможно». Джефферсон в первую очередь имел в виду Западную Пенсильванию, заселенную упрямыми ирландцами и шотландцами. У них не было никакой возможности переправлять свое зерно через горы на Восток для того, чтобы сбывать его на рынке. А деньги им были нужны. Владея шотландским искусством изготовления виски, они установили почти на каждой ферме перегонные кубы, производившие продукт, который легко можно было перевозить. Многие считали, что закон об акцизном сборе ложится на эту группу населения несправедливо тяжелым бременем; к тому же соблюдение этого закона было связано с проведением расследований. Вскоре по инициативе возмущенных лидеров четырех округов расположенной к югу от Питтсбурга области население стало оказывать этому закону открытое сопротивление. Вашингтон опубликовал предостережение, оставшееся без внимания, и в 1794 г., когда правительство хотело арестовать людей, державших себя вызывающе по отношению к налоговым чиновникам, это привело к серьезным беспорядкам. Толпа напала на федерального инспектора и заставила его, спасая свою жизнь, бежать и стала угрожать небольшому гарнизону, стоявшему в Питтсбурге. Губернатор, опасаясь стяжать себе непопулярность среди избирателей на Западе, не прибег к помощи милиции.

По совету Гамильтона Вашингтон решил принять крутые меры. В сущности, с этим «восстанием», которое было просто беспорядочной демонстрацией, могла легко справиться тысяча солдат. Гамильтону, однако, хотелось воспользоваться этим случаем для того, чтобы продемонстрировать силу правительства. Войска были стянуты из Вирджинии, Мэриленда и Пенсильвании. Их численность составляла 15 тысяч

Этот «мятеж из-за виски» вызвал много шума. Федералисты превозносили крутые меры правительства, а антифедералисты называли эти меры произвольными и милитаристскими. Политика Гамильтона, несомненно, повысила уважение к силе федерального правительства, но, с другой стороны, она вызвала антагонизм и недоверие среди населения и явно была ошибочной. Как только к власти пришли сторонники Джефферсона, закон об акцизном сборе был отменен.

Столь же непопулярной среди многих оказалась и внешняя политика правительства Вашингтона. В 1793 г. в Европе началась война между Францией и Англией. Американцы приняли это очень близко к сердцу. Торговый класс и много религиозно настроенных людей, особенно в Новой Англии, ненавидели Французскую республику за то, что она нанесла удар по имущественным интересам и провозгласила примат разума над религией. С другой стороны, фермеры Юга и жившие в городах мастеровые сочувствовали переменам во Франции. Поступив очень мудро, Вашингтон провозгласил нейтралитет Америки. Это вызвало, однако, такие ожесточенные нападки в самой Америке, что французский посланник в Соединенных Штатах Жене счел возможным игнорировать это решение Вашингтона. Он доложил своему правительству, что Вашингтон был слабовольным стариком, поддавшимся влиянию англичан, и говорил о необходимости обратиться к мнению народа. Когда американское правительство запретило ему использовать порты США для операций французских корсаров, он нарушил этот приказ. Кто этот человек, спрашивал возмущенный Вашингтон, «чтобы бросать наглый вызов решениям нашего правительства?» – и приказал Жене отправиться домой. Зная, что его ожидает на родине гильотина, Жене поступил разумнее: он остался в Соединенных Штатах, женился на дочери нью-йоркского губернатора и в полном достатке дожил до старости.

Профранцузская партия в Америке была озадачена нетактичностью Жене, но, несмотря на это, в 1794 г. она все же стала требовать вступления в войну с Англией, обосновывая свое требование, главным образом, тем, что англичане незаконно захватили американские корабли, направлявшиеся к французским островам Вест-Индии, и явно нарушили договор 1783 г., продолжая держать торговые посты на северо-западной территории.

В тот момент для Америки ничего не могло быть губительнее новой войны. Поэтому для того, чтобы уладить ряд разногласий с Великобританией, Вашингтон отправил в Лондон в качестве чрезвычайного посланника опытного дипломата Джона Джея, занимавшего в то время должность верховного судьи. Джей придерживался мнения, что «добродушная мудрость достигает в политике большего, чем скользкая дипломатия». Действуя умеренно и с полным знанием дела, Джей добился подписания договора, по которому Соединенные Штаты получали столько, сколько вообще были вправе ожидать. Англичане обещали в течение двух лет упразднить все западные торговые посты, которые еще находились в их руках. Кроме того, Джей добился того, что требование американцев об уплате компенсации за убытки, причиненные захватом их судов, было передано на рассмотрение особой комиссии. Наконец, он выторговал существенные коммерческие льготы, распространявшиеся как на Ост-Индию, так и на Вест-Индию. Договор этот, однако, был встречен бурным взрывом негодования. Разъяренные толпы жгли чучела, изображавшие Джея, а на Вашингтона посыпались проклятия негодующих ораторов и писак. Вашингтон и Джей были, однако, слишком мудрыми людьми, чтобы поддаться этому временному взрыву общественного негодования. Внеся некоторые поправки, конгресс ратифицировал договор, и у торговцев и судовладельцев появилась новая причина для чувства признательности к правительству.

Джон Адамс

После того как Вашингтон ушел на покой, бразды правления перешли в руки Джона Адамса. Это был способный и принципиальный человек, но его суровость, упрямство и отсутствие такта свидетельствовали о том, что президентство Адамса не может быть спокойным. Слишком независимый для того, чтобы прислушиваться к советам Гамильтона, Адамс поссорился с ним еще до того, как стал президентом США. В результате за Адамсом стояла разделенная партия, а рядом с ним – разделенный кабинет; ибо главы министерств в партийных вопросах придерживались точки зрения Гамильтона. К тому же многие южане невзлюбили Адамса как представителя Новой Англии, и настроения в партии чрезвычайно обострились. Вдобавок ко всему, ситуация на международной арене становилась более тяжелой, чем когда-либо.

На этот раз реальной становилась опасность войны с Францией. Управлявшая Французской республикой Директория, обозленная договором Джея с англичанами, отказалась признать назначенного Адамсом посла и даже угрожала ему арестом. Этот оскорбительный для Соединенных Штатов инцидент вызвал сильное возмущение. А когда Адамс послал в Париж трех специальных уполномоченных, которым надлежало уладить взаимоотношения между обеими странами, они натолкнулись на новые оскорбления. Талейран, который в то время вел внешнюю политику Франции, сухо отказался вступить с ними в переговоры. Тайные агенты, впоследствии обозначенные американскими уполномоченными как X, Y и Z, намекнули, что за взятку в 250 тысяч долларов они могут кое-чего добиться. В конце концов Талейран сорвал возможность ведения каких-либо переговоров оскорбительным посланием, в котором обвинял США в двурушничестве. Когда же «документы XYZ» были опубликованы в Соединенных Штатах, негодованию американцев не было границ. Вербовались войска, усиливался флот, и в 1789 г. произошел ряд морских сражений, в которых американские корабли неизменно одерживали победу над французскими. Настоящая война казалась неизбежной.

Во время этого кризиса непреклонный индивидуализм Адамса оказал стране большую услугу. Отдалив от себя Гамильтона, который был сторонником войны, Адамс неожиданно назначил во Францию нового посла, и пришедший на смену Директории Наполеон его сердечно принял. Угроза войны, таким образом, была мгновенно устранена. К несчастью, во внутренних делах Адамс проявил в то время такую близорукость и бестактность, что американцы сочли их непростительными. Вместе с федералистским конгрессом Адамс несет ответственность за проведение четырех неудачных законов, сильно подорвавших престиж его правительства. Первый закон продлил с пяти до четырнадцати лет срок, в течение которого иностранец был обязан прожить в Соединенных Штатах, прежде чем мог стать гражданином страны. Согласно второму закону, президент получил специальные полномочия сроком на два года, в течение которых он мог выслать из США любого опасного иностранца. Третий закон предусматривал, что во время войны иностранцы могут быть высланы за границу или интернированы на срок, назначенный президентом. Четвертый закон объявлял тяжким преступлением заговор, направленный против законодательных мероприятий правительства, равно как и обструкцию и даже критику официальных должностных лиц.

Эти законы об иностранцах и мятеже были восприняты как недопустимо суровые меры, являвшиеся грубым нарушением гражданских прав и прав человека. Джефферсон и Мэдисон, усмотревшие намерение федералистов сосредоточить в своих руках слишком большую власть, решили дать им отпор. Они составили две серии резолюций,

К 1800 г. страна созрела для перемен. Этот год оказался годом крупных политических сдвигов. При Вашингтоне и Адамсе федералисты проделали большую работу по созданию и укреплению правительства, и уже никто больше не сомневался в прочности государства и Конституции (тогда как в 1789 г. в этом сомневались многие!). Федералисты, однако, упустили из виду то обстоятельство, что по замыслу американское правительство должно было носить народный характер. Федералисты проводили политику сосредоточения власти в руках отдельных классов, пользовавшихся особыми привилегиями. Джефферсон, как врожденный народный лидер, систематически заручался поддержкой огромного количества мелких фермеров, мастеровых, лавочников и других трудящихся, целью которых былонародноеправительство, а не правительство, представляющее чьи-то особые интересы. Эти люди добивались своего с потрясающей энергией. На президентских выборах 1800 г. Новая Англия единодушно избрала Адамса, тогда как в южных штатах столь же единодушно прошла оппозиция, которая к тому же получила подавляющее большинство и в Среднеатлантических штатах. Из-за неуклюжей выборной системы вышло так, что Джефферсон получил такое же количество голосов, как и внушавший к себе доверие многих, но тем не менее беспринципный житель Нью-Йорка Аарон Бёрр, принадлежавший к той же партии. Народ откровенно выражал свое желание, чтобы президентом стал Джефферсон, и Гамильтон, совершив один из тех благородных поступков, которыми часто бывала отмечена его деятельность, склонил палату представителей в пользу Джефферсона.

«Наш корабль, – писал Джефферсон другу, – был основательно испытан. Теперь мы направим его по республиканскому курсу, и красота его движения будет прославлять умение строителей».

Глава 7

Рост национального единства

Правительство Джефферсона

Вся обстановка, в которой началось президентство Джефферсона в 1801 г., указывала на то, что к власти пришла демократия. Его вступление на пост президента было первой церемонией в г. Вашингтоне, только что ставшем столицей США. В то время город был еще просто лесным поселком на северном берегу р. Потомак, вязкие дороги его проходили сквозь кустарники и по болотам, а немногочисленные и невзрачные дома, по свидетельству одного из бывших министров, были преимущественно «маленькими, жалкими хижинами». Гувернер Моррис саркастически заметил, что у столицы – большое будущее. «Нам здесь недостает лишь домов, винных погребов, кухонь, образованных мужчин, приятных дам и прочих мелочей для того, чтобы город был совершенством». По своему обыкновению небрежно одетый Джефферсон, в сопровождении многих друзей, пешком поднялся от скромного отеля на холм к зданию нового Капитолия. Войдя в зал сената, он пожал руку вице-президенту Бёрру, своему недавнему беспринципному противнику. Рядом стоял другой человек, которому он тоже не доверял, – его дальний родственник, Джон Маршалл из Вирджинии, незадолго до того назначенный Адамсом на пост председателя Верховного суда. Джефферсон принес присягу и затем произнес одну из лучших речей, когда-либо сказанных человеком, вступающим в должность президента США.

Часть речи Джефферсона состояла из призыва к примирению, в чем ощущалась острая потребность. Только что закончившаяся политическая кампания была столь ожесточенной, что многие, в особенности в Новой Англии, считали Джефферсона атеистом, «уравнителем» и даже анархистом. В речи своей новый президент призывал граждан страны помнить, что политическая нетерпимость так же вредна, как и религиозная нетерпимость, предлагал всем американцам объединиться в целях сохранения Союза и придать эффективность представительной форме правления и развитию национальных ресурсов. Другая часть речи устанавливала политические принципы нового правительства. Он говорил о том, что страна нуждается в «мудром и бережливом правительстве», которое бы поддерживало порядок среди населения, но «в остальном предоставило бы людям самим свободно решать, как они хотят трудиться и каких улучшений добиваться, и не отнимало бы от них заработанного куска хлеба». Правительство должно охранять права штатов и стремиться к честной дружбе со всеми странами, но, как сказал Джефферсон в надолго запомнившейся фразе, – «ни с кем не заключать союзов, которые могут оказаться бременем». Джефферсон обещал поддерживать Союз «в его полной конституционной силе», сохранять «господство гражданских властей над военными» и поддерживать принцип народных выборов, являющихся единственной возможностью избегать революций.

Тот факт, что Джефферсон оставался на посту президента в течение восьми лет, чрезвычайно содействовал демократизации всей страны. Он упразднил все аристократические формы, которыми Вашингтон окружил президентство. Еженедельный церемониальный утренний подъем был отменен; «придворный» этикет был радикально упрощен; упразднены были такие почетные обращения, как, например, «ваше превосходительство». Для Джефферсона самый простой гражданин заслуживал такого же почета, как и высшее должностное лицо. Он внушал своим подчиненным, что они должны относиться к своему положению всего лишь как к положению доверенных народа. Он поощрял сельское хозяйство и поселение на новых землях, покупая права на землю у индейцев и содействуя их переселению на Запад. Считая Америку убежищем для угнетенных, он способствовал иммиграции, проведя либеральный закон о натурализации. Он всячески старался сохранить мир с другими странами, ибо война означала бы большее вмешательство правительства в дела страны, повышение налогов и ущемление свободы. Секретарем казначейства он назначил Альберта Галлатина, дальновидного финансиста швейцарского происхождения, поощрял его сокращать расходы и выплачивать государственный долг. В результате к 1806 г. национальный доход составлял 14,5 миллиона долларов, расходы – 8,5 миллиона, а превышение доходов над расходами – 6 миллионов долларов. К концу 1807 г. расчетливый Галлатин сократил государственный долг до цифры ниже 70 миллионов. По всей стране прокатилась волна симпатии к Джефферсону; простые люди ликовали. Штаты один за другим отменяли имущественный ценз в отношении голосования и занятия официальных должностей и принимали более гуманные законы по отношению к должникам и преступникам.

Судьба, однако, толкнула Джефферсона и всю страну в направлении, по которому он не был намерен идти. Двумя мероприятиями этот сторонник «строгого толкования» Конституции расширил до предела полномочия правительства, а к моменту окончания срока президентства Джефферсона страна находилась накануне того, чего он всячески старался избегнуть, то есть войны.

Покупка Луизианы. Заговор Бёрра

Одно из этих мероприятий Джефферсона удвоило территорию США. Испания давно владела районом, лежащим к западу от Миссисипи, с находящимся близ устья этой реки портом Новым Орлеаном. Но вскоре после того, как Джефферсон стал президентом, Наполеон вынудил слабое испанское правительство вернуть Франции эту огромную, именуемую Луизианой территорию, что сильно встревожило и возмутило всех сознательных американцев. Новый Орлеан был необходим американцам для вывоза товаров, поступавших из долин рр. Миссисипи и Огайо. План Наполеона – создать огромную колониальную империю, непосредственно прилегающую на западе к

Джефферсон предупредил, что, если Франция овладеет Луизианой, «с этого момента мы должны будем объединиться с британским флотом и нацией» и что первый выстрел в европейской войне станет сигналом для наступления англо-американской армии на Новый Орлеан. Эта угроза совместного нападения США и Англии возымела действие. Наполеон знал, что он не сможет избежать новой войны с Великобританией; она назревала после кратковременного мирного договора, заключенного в Амьене. И он понимал, что в этой войне он потеряет Луизиану. Кроме того, он был обескуражен стихийным восстанием, поднятым негритянским предводителем Туссеном-Лувертюром в находившемся под французской властью Гаити, которое Наполеону не удалось подавить. В 1802 г. жертвою повстанцев и желтой лихорадки стал отряд, насчитывавший 24 тысячи наполеоновских войск. Поэтому Наполеон решил пойти по другому пути: пополнить казну, не допустить захвата Луизианы англичанами и заручиться дружбой американцев путем продажи им всего этого района. Огромная территория Луизианы отошла к США за 15 миллионов долларов. Заключив эту сделку, Джефферсон «предельно растянул конституцию», ибо ни одна статья конституции не разрешала ему покупки иностранной территории, а он принял это решение без утверждения конгресса.

Этим удачным ходом Соединенные Штаты получили свыше миллиона квадратных миль территории, а с ней и ценнейший порт Новый Орлеан, живописно расположенный на широком изгибе Миссисипи на фоне леса из темных кипарисов. В осенний день 1803 г. на Плас д’Арм пестрая толпа, состоявшая из французских солдат в ярких мундирах, элегантно одетых испанцев и французских креолов, пионеров в охотничьих рубахах, смуглых индейцев и черных рабов, наблюдала за спуском французского флага и за подъемом «Звезд и Полос» – государственного флага США. Так Америка получила плодороднейшие равнины, превратившиеся в течение последующих 80 лет в одну из самых богатых житниц мира, и установила свою власть над всей центральной системой рек континента. Впервые, как это сказал впоследствии Линкольн, «мать рек текла беспрепятственно к морю». Спустя четыре года на р. Гудзон появились первые пароходы Роберта Фултона и положили начало использованию этих водных путей для простого и дешевого транспорта. Вскоре пароходы стали плавать по всем западным рекам, перевозя на новые земли эмигрантов и возвращаясь с мехами, зерном, засоленным мясом и сотнями других товаров.

По мере истечения первого четырехлетнего срока пребывания Джефферсона в Белом доме популярность его заметно возрастала. Луизиана оказалась замечательным приобретением, дела шли хорошо, и президент старался угождать всем группам населения. В его переизбрании можно было не сомневаться, и действительно, в 1804 г. из 176 голосов коллегии выборщиков за Джефферсона было подано 162. За исключением Коннектикута, за него голосовали все штаты страны, даже штаты Новой Англии. Руководя своей партией властной рукой, президент предпринял шаги к тому, чтобы найти управу на амбициозного и постоянно интриговавшего Аарона Бёрра. Этот хитрый ньюйоркец, лишенный права в распределении правительственных должностей и едва не исключенный из партии, обратился за поддержкой к самым крайним федералистам Новой Англии. Весной 1804 г. он баллотировался в губернаторы Нью-Йорка по списку федералистов, но в результате оппозиции Гамильтона, справедливо заподозрившего Бёрра и его союзников вроде янки-интригана Тимоти Пикеринга в намерении выйти из Союза, потерпел унизительное поражение. Из жажды мести беспринципный Бёрр вызвал Гамильтона на дуэль, которая состоялась июльским утром на берегу Гудзона в Нью-Джерси. Гамильтон был убит. Потеря столь блестящего и популярного лидера вызвала бурю негодования, и Бёрр вынужден был скрываться. Его карьера на Востоке кончилась, но он отправился в поиски новых авантюр на Запад.

Обычные награды и почет были недостаточны для человека с такой всепоглощающей амбицией, как Бёрр. Пан или пропал – таков был его девиз, и он начал строить план создания собственного государства. Где и как он собирался это осуществить, до сих пор в точности не установлено. Многие историки считают, что он намеревался собрать на Западе небольшое войско, спуститься вниз по Миссисипи, захватить Новый Орлеан и оторвать Луизиану от США. Нечто подобное он, во всяком случае, излагал британским и испанским офицерам, пытаясь получить деньги из Лондона и Мадрида. Англичанам он заявил, что поставит свое государство под их защиту, испанцам – что это будет буфферное государство между Мексикой и США. Ни те ни другие его не поддержали. Другие историки считают, однако, что истинной целью Бёрра было собрать войско и повести его против испанских властей в Веракрус и Мехико с тем, чтобы овладеть Мексикой. И действительно, таким ненавидевшим Испанию людям, как Эндрю Джексон из Теннесси, он говорил, что это было его намерением. Возможно, что Бёрр и сам не знал, собирается ли он идти против Луизианы или на Мексику. Возможно, его интересовало и то и другое!

Как бы ни было, падение Бёрра было полным. Лояльные люди на Юго-Западе узнали о заговоре Бёрра и в 1806 г. предъявили ему обвинение. Он был арестован и увезен в Ричмонд (Вирджиния), где его судили по обвинению в государственной измене. Джон Маршалл был судьей, и его решения, в основном, были на пользу Бёрру, а состав обвинения был неопределенным. Поэтому Бёрр был оправдан, но теперь его репутация была уже бесповоротно испорчена.

Нейтралитет США. Эмбарго

Второе необычное использование федеральной власти было сделано Джефферсоном, когда он пытался сохранить нейтралитет США в борьбе между Великобританией и Наполеоном. Он знал, что молодая и незрелая республика нуждается в мире. Война велась на суше и на море, но он надеялся удержать Соединенные Штаты вне военных действий. Великобритания воевала для того, чтобы предупредить завоевание Континентальной Европы одной державой, и торговая война, разумеется, являлась одним из лучших средств ведения борьбы. Англичане прекрасно отдавали себе в этом отчет и поспешили установить блокаду империи Наполеона, который, в свою очередь, ответил на это Берлинским и Миланским декретами о блокаде Великобритании. Борьба обеих держав нанесла серьезный удар по американской торговле. Англичане приняли меры к прекращению доходных перевозок американскими судами продуктов Французской Вест-Индии и закрыли им почти все порты континентальной Европы от Испании до Эльбы. Французы, со своей стороны, приказали захватывать каждый американский корабль, позволивший британским властям произвести на нем обыск или заходивший в британский порт. Вскоре дело дошло до того, что американские суда не могли торговать со всей огромной территорией, находившейся во власти Франции, без того, чтобы их суда не захватывали англичане, и не могли торговать с Англией без того, чтобы их не захватывали французы, –

Все это восстанавливало американцев против Великобритании, чему также способствовала ее политика насильственной вербовки моряков во флот. Для того чтобы выиграть войну, англичанам пришлось довести свой флот до огромных размеров. У них насчитывалось более 700 военных судов и почти 150 тысяч матросов и солдат морской пехоты. Этот флот был жизненно необходим Англии: он защищал Великобританию, охранял ее торговлю и обеспечивал ее коммуникации с колониями. Однако матросам так мало платили, их так плохо кормили и обращение с ними было настолько суровым, что набрать команды из добровольцев было фактически невозможно. К тому же многие матросы дезертировали и искали убежища на более приятных и безопасных судах янки, а это привело к тому, что британские офицеры начали обыскивать американские суда и забирать находившихся на них британских подданных. Они не требовали права насильственной вербовки американских матросов, но отказывались признавать, что британский подданный мог стать американским гражданином. Но американская точка зрения была совершенно иной. Для американских судов было унизительно стоять в море с наведенными на них орудиями английских крейсеров, в то время как лейтенант и наряд морской пехоты выстраивали команду и осматривали матросов. К тому же многие британские офицеры были надменны и несправедливы. Они насильственно вербовали настоящих американских матросов десятками и сотнями, а некоторые утверждают, что даже тысячами.

Для того чтобы добиться без войны более справедливого отношения со стороны Великобритании и Франции, Джефферсон провел, наконец, через конгресс акт об эмбарго – закон, запрещавший иностранную торговлю. Закон этот дал весьма плачевные результаты. Во-первых, это почти окончательно разорило морское судоходство и вызвало сильное недовольство в Новой Англии и в Нью-Йорке. Во-вторых, это нанесло большой ущерб сельскому хозяйству. Фермеры Юга и Запада не могли больше посылать за границу излишки зерна, мяса и табака, и это привело к падению цен. Наблюдатели сравнивали это мероприятие с ампутацией ноги ради сохранения жизни. За один только год американский экспорт снизился до одной пятой его прежнего объема, а надежды на то, что эта мера вынудит Великобританию пересмотреть свою политику, не оправдались: британское правительство упорствовало. Под влиянием возраставшего в стране недовольства Джефферсон рекомендовал более мягкую меру. Вместо эмбарго был принят закон о прекращении торговых сношений с Великобританией и с Францией, включая зависимые от них территории.

В законе содержалось обещание, что торговля будет восстановлена, как только одна из стран прекратит нападения на нейтральное судоходство. В 1810 г. Наполеон официально объявил, что отменяет принятые им меры, но на практике он продолжал действовать по-старому. Однако США ему поверили и стали ограничивать торговлю лишь с Великобританией.

Война 1812 г

Это обострило взаимоотношения между США и Англией, и обе стороны быстрыми шагами шли к войне. Враждебное отношение было вызвано различными инцидентами. Так, например, британское военное судно «Леопард» приказало американскому военному кораблю «Чесапик» выдать несколько британских дезертиров, хотя в действительности на борту находился только один англичанин. На американском судне это требование вызвало замешательство, и, заметив это, англичане с «Леопарда» открыли стрельбу, а потом пошли на абордаж. Палуба «Чесапика» была залита кровью, и четыре человека из состава команды были захвачены англичанами. Несколько позже президент представил конгрессу доклад, в котором указывалось на 6057 случаев насильственной вербовки американских граждан в британский флот, имевших место на протяжении трех лет. Были и другие факторы. Северо-западные поселенцы страдали от нападений со стороны союза индейских племен, созданного способным руководителем Текумсе, и считали, что индейцев толкали на это британские агенты в Канаде.

Одна из причин обострения сношений с англичанами носила чисто эгоистический характер. Многие жаждущие земли поселенцы Запада, чьи интересы умело отстаивал в конгрессе представитель Кентукки Генри Клей, хотели захватить всю Канаду. Их поддерживали южане, представленные способным политиком Джоном Кэлхуном. Южане надеялись на захват Флориды, которая принадлежала ставшей союзницей Англии Испании. В результате, при президенте Мэдисоне, в 1812 г. Великобритании была объявлена война.

Война 1812 г. была, во многом, одним из самых неудачных событий в истории Америки. Во-первых, она не была нужна; британские законы, изданные от имени короля и Тайного совета, которые вызвали наибольшее недовольство, были безоговорочно отменены в тот самый момент, когда конгресс объявил войну. Во-вторых, США были внутренне сильно разделены. Юг и Запад были за войну, а Нью-Йорк и Новая Англия были против нее. В Новой Англии к концу войны многие дошли почти до предательства. В-третьих, эта война оказалась довольно бесславной.

Американская армия, которую политика экономии Джефферсона в 1809 г. свела до неполных 300 тысяч человек, подкрепленная толпой необученных и недисциплинированных членов милиции, была в отвратительном боевом состоянии. Многие регулярные солдаты были бывшими арестантами, а что касается командного состава, то молодой вирджинец Уинфилд Скотт, за несколько лет до того начавший блестящую военную карьеру, заметил, что командный состав, в общем, делится на две группы: на «старых офицеров, преимущественно впавших в леность, невежество или пьянство», и на новых офицеров, в большинстве назначенных по политическим причинам. Некоторые из молодых были хорошими военными, но большинство состояло из «грубых и невежественных людей», а среди образованных преобладали «хвастуны, дармоеды, разложившиеся аристократы и другие никчемные люди». Старшим генерал-майором к моменту начала войны числился Генри Дирборн. Ему было тогда за шестьдесят лет. Он никогда не командовал единицей больше полка и был вообще некомпетентным военачальником. Старшим бригадным генералом был Джеймс Уилкинсон, о котором теперь известно, что он был изменником. Этот продажный, распутный и своевольный человек находился на содержании испанского правительства и был соучастником Аарона Бёрра. Его презирали все, кто его знал. Единственным бригадным генералом с большим опытом был произведенный в полковники во время революции Уильям Гулл; но он был уже дряхлым инвалидом и начал войну с того, что отдал Детройт без единого выстрела.

Одна катастрофа следовала за другой. Попытки американцев вторгнуться в Канаду закончились полным провалом. По словам британского историка, в течение первого года войны «милиция и добровольцы как будто не могли решить, воевать им или нет». Самой крупной битвой на северной границе было затянувшееся сражение в июле 1814 г. при Ландис-Лейне близ Ниагары. Обе стороны считали себя потом победителями, но, так как в результате этой битвы американцам временно пришлось отказаться от планов дальнейшего продвижения в Канаду, англичане и канадцы, пожалуй, больше вправе считать это своим успехом, чем американцы.

После поражения Наполеона в Испании англичане прислали в качестве

Более или менее существенных побед американцы добились только на море. Систематически отстраиваемый при Вашингтоне и Адамсе флот отлично показал себя в короткой войне с Францией и в операциях 1803–1804 гг. против триполитанских корсаров, нападения которых на американские суда далее терпеть было невозможно. В отличие от армии флот располагал одним замечательным организатором. Это был Эдвард Пребл, установивший в средиземноморской эскадре суровый, но действенный режим; он внушил морякам ставший традиционным дух мужества, доблести и дисциплины. Он воспитал таких прекрасных молодых офицеров, каким был Стивен Декейтер. Число судов во флоте было не велико, т. к. Джефферсон сосредоточил строительство на ненужных канонерках для охраны побережья. В 1810 г. флот насчитывал лишь 12 сколько-нибудь значительных кораблей. Но в ряде морских поединков таких кораблей, как «Конститьюшн» («Олд Айронсайдс»), «Гериер», «Юнайтед Стейтс» и «Македониан», постоянно побеждали равные или даже превосходящие их британские силы. Американцы отлично проявили себя также на Великих озерах. На оз. Эри капитан Оливер Хазард Перри, которому не было еще тридцати лет, построил флот, выискал небольшую британскую эскадру и после упорного боя с ней вызвал восхищение страны своим лаконичным посланием: «Встретились с врагом и победили». Однако мощный британский флот в конце концов установил полное господство на море, заставив американские торговые суда искать убежища, и организовал блокаду американского побережья.

Когда война закончилась, в Гентском договоре 1814 г., заключенном Джоном Куинси Адамсом, Генри Клеем и другими, ни слова не говорилось о насильственной вербовке и нарушениях нейтралитета, явившихся основной причиной войны. Единственным поводом для ликования американцев в этой войне явилась удивительная победа, которую одержало при Новом Орлеане странное, но внушительное войско «пограничных жителей» под командой ветерана индейских войн Эндрю Джексона над сильным британским отрядом, которым командовал храбрый помощник Веллингтона Эдвард Пакенем. Это произошло 8 января 1815 г., уже после подписания мирного договора, но еще до того, как сведения о заключении мира дошли до Америки. Эта победа сделала пылкого, властного Джексона национальным героем.

Национальное единство

В одном отношении, однако, война оказала значительное содействие развитию республики. Начатая и продолжавшаяся в обстановке недовольства и внутренних разногласий, она тем не менее усилила чувство национального единства и патриотизма. Отдельные успехи, в особенности морские победы и поражение Пакенема в Новом Орлеане, внушили американцам гордость и самоуверенность. Они рассеяли чувство неполноценности, которое было вызвано джефферсоновской «политикой подчинения». Кроме того, тот факт, что жители различных штатов вновь сражались в одних и тех же рядах и что вирджинец Уинфилд Скотт явился лучшим командующим северных войск, усилил чувство национального единства. Ряд сражений был выигран войсками Запада, у которых было меньше привязанности к собственному штату и больше лояльности к стране в целом, чем у многих жителей первоначальных тринадцати штатов. С этого момента роль Запада в американской жизни возросла, а на самом Западе продолжали преобладать обще-патриотические настроения.

Война вызвала у народа чувство отвращения к непатриотическим настроениям, проявленным некоторыми узкими и эгоистическими группами. К концу войны недовольные элементы Новой Англии снарядили делегатов на съезд в Хартфорде и поручили им заявить претензии и жалобы на политику федерального правительства. Действия эти вызвали глубокое возмущение в стране. «Хартфордский съезд» сделался нарицательным выражением для всего, что заслуживает презрения и вызывает негодование.

В общем эта неудачная война во многом способствовала сплочению и укреплению республики, вышедшей из нее более зрелой и независимой. Альберт Галлатин утверждал, что до конфликта с Англией американцы превращались во все более эгоистичный и материалистический народ, склонный мыслить в категориях сугубо местных интересов. «Война, – говорил он, – обновила и восстановила порожденные революцией национальные чувства и национальный характер. Война дала народу больше оснований для национальной гордости и политической сознательности, усилила его чувство принадлежности к одному и тому же американскому народу. Я надеюсь, что обстоятельство это приведет к укреплению Союза».

Благодаря тому, что в этой войне ни одна из сторон не потерпела решительного поражения, она не оставила после себя особого антагонизма, и, когда более ста лет спустя англичанам и американцам пришлось вновь встретиться на поле сражения, они встретились уже как друзья и товарищи по оружию.

Эти события показали, что укрепление национального единства и власти федерального правительства происходило вне зависимости от того, какая партия находилась у власти – федералисты Гамильтона или демократы Джефферсона. Этот процесс диктовался самими требованиями национального роста. Приобретение Луизианы, торговый конфликт с Великобританией и Францией, борьба с пиратами и война с англичанами – для всего этого необходимо было иметь сильную центральную власть.

Укреплению правительства чрезвычайно содействовали также решения Верховного суда. Убежденный федералист Джон Маршалл (из Вирджинии), назначенный председателем Верховного суда незадолго до того, как Джефферсон стал президентом, оставался на этом посту до самой смерти в 1835 г. До него суд был слабым и не пользовался особым влиянием. Маршалл превратил его в мощный и величественный трибунал, занимавший такое же важное положение, как президент и конгресс. По своим вкусам и манерам Маршалл скорее принадлежал к беспечному кругу вирджинских плантаторов. Одевался он просто, сам ходил на базар за покупками, любил карты, пунш и такие спортивные игры, как, например, метание подков. По своим убеждениям он скорее представлял деловые и профессиональные круги городов типа Бостона и Нью-Йорка. Принятые им памятные решения, явившиеся плодом проницательного ума, свидетельствуют о том, что в основном он руководствовался двумя принципами – суверенностью федерального правительства и неприкосновенностью частной собственности.

Маршалл был великим судьей. Его постановления написаны с мастерской логикой, почти неизменно

Здесь придется ограничиться лишь кратким перечислением главных его постановлений. В связи с делом Марбери против Мэдисона (1803 г.) он установил право Верховного суда пересматривать любой закон, принятый конгрессом и легислатурами штатов. «Судебная власть не только имеет право, но обязана решать, что является законом», – писал он. В деле Коэнса против Вирджинии (1821 г.) он отстранил доводы тех, кто считал, что постановление штатного суда по делам, возбуждаемым в соответствии со штатными законами, носит окончательный характер. Указывая на хаос, к которому бы это привело (ибо штаты стали бы по-разному толковать принятые в соответствии с федеральной Конституцией законы и федеральные договоры), он настаивал на том, что окончательное решение должно оставаться за федеральными судами. В деле Маккаллоха против Мэриленда (1819 г.) он касался старого вопроса о правах правительства, которые лишь подразумеваются в Конституции. Здесь он решительно стал на сторону гамильтоновской концепции, согласно которой Конституция в ряде общих положений предоставляет правительству полномочия, точного перечисления которых в ней не содержится. В деле Гиббонса против Огдена (1824 г.) Маршалл развил эту теорию. Конституция предоставляет конгрессу право регулировать межштатную торговлю; и в деле, возбужденном вследствие спора о правах судоходства по Гудзону, Маршалл постановил, что это право национального регулирования следует понимать широко, а не узко. В деле Дартмутского колледжа Маршалл применил «контрактную» статью Конституции, обосновав ею постановление о законности хартий корпораций и о том, что штатные законодательные органы не имеют права вносить в них изменения. В общем, Маршалл сделал не меньше других деятелей, стремившихся превратить центральное правительство американского народа в сильный, жизнеспособный и развивающийся организм.

Национализм неудержимо двигался вперед. Рождалась национальная литература. В 1817 г. вышла в свет книга Уильяма Каллена Брайанта «Тенатопсис», в 1819 г. – «Книга зарисовок» Ирвинга, в 1820 г. появился первый из многочисленных романов Фенимора Купера, а в 1815 г. начал выходить «Норс американ ривью», который во многом напоминал британские квартальные журналы, но был посвящен в значительной степени американской тематике. Равным образом художники школы «Хадсон ривер» («Река Гудзон»), хотя и продолжали находиться под сильным европейским влиянием, тем не менее писали картины на американские сюжеты. Джефферсон умело использовал мотивы итальянской классической архитектуры, применив их к американским условиям, и постройкой зданий университета Вирджинии он создал гармоничную архитектурную группу, выдерживавшую сравнение с лучшими заграничными образцами того времени. Была усовершенствована земельная система; закон 1820 г. снизил цену на акр государственной земли с 2 долларов до 1 доллара 25 центов. Торговля объединяла американцев в национальную единицу. Установленные в 1816 г. тарифы удерживали довольно высокие пошлины военного времени и давали промышленным предпринимателям настоящую защиту. В том же году второй Банк Соединенных Штатов (первый перестал существовать) был создан для того, чтобы содействовать финансовым операциям правительства и обеспечить стране прочную бумажную валюту. Генри Клей, южнокаролинский лидер Джон Калхун и другие выступали за национальную систему внутреннего строительства, указывая, что хорошие дороги и каналы объединят Восток и Запад. И по мере укрепления национального единства крепла и демократия.

Глава 8

Победа демократии Джексона

Доктрина Монро

В 1817 г. «маленький, высохший и сморщенный» Джеймс Мэдисон уступил место высокому, костлявому и неуклюжему Джеймсу Монро, являвшему собой пример ничем не выдающегося человека с блестящей общественной карьерой. Он занимал одну высокую должность за другой, был сенатором, губернатором, посланником во Франции и в Англии, государственным секретарем и, наконец, президентом. В этот период борьба политических партий временно затихла, и в 1821 г. Монро был переизбран всеми выборщиками за исключением одного из Нью-Гэмпшира, которому хотелось, чтобы только Вашингтон вошел в историю как единогласно избранный президент. Почти единогласное переизбрание Монро явилось сюрпризом. Он не имел никакого личного обаяния, никогда не пользовался большой популярностью, а его жена, женщина красивая, но чопорная и сдержанная, нравилась гораздо меньше, чем живая Долли Мэдисон. У Монро были лишь два выдающихся качества – здравый смысл и сильная воля. По словам Джона Куинси Адамса, его ум был «здравым по конечным суждениям, твердым по конечным заключениям».

Имя этого президента было увековечено так называемой «доктриной Монро». Доктрина эта, которая, кстати, была лишь частью послания Монро конгрессу в 1823 г., содержала две главные идеи. Первая – это отказ от колонизации, выраженный в утверждении, что Европе должно быть запрещено устанавливать в Западном полушарии какие-либо новые зависимые территории. Вторая идея – невмешательство, содержащаяся в декларации о том, что Европа не должна более вмешиваться в дела государств Нового Света, если такое вмешательство может угрожать их независимости. Оба требования были вызваны двумя различными обстоятельствами. Первое, в основном, породила претензия России на территорию, лежащую к югу от Аляски, вплоть до 51° с. ш., претензия, шедшая вразрез с американскими и британскими притязаниями на тихоокеанский Северо-Запад. Второе – явилось ответом на угрозу европейского реакционного Священного союза латиноамериканским народам, только что освобожденным Боливаром. Державы Священного союза к тому времени уже предприняли шаги, направленные на подавление демократических движений в Испании и Италии, а в 1822 г. на конгрессе в Вероне обсуждался вопрос о посылке войск через океан в Южную Америку для того, чтобы вынудить хотя бы некоторые из новых, слабых республик вновь признать испанское владычество. Франция собиралась играть главную роль в намечавшейся экспедиции, и не исключена была возможность, что она сама намеревалась захватить какие-нибудь земли.

Эта новость очень встревожила выдающегося британского министра иностранных дел Джорджа Каннинга. Он предложил Соединенным Штатам и Великобритании совместно предпринять шаги, направленные на предотвращение подобной интервенции. Сначала казалось, что американское правительство готово было пойти на это. Джефферсон и Мэдисон советовали Монро согласиться на совместные действия; однако государственный секретарь Джон Куинси Адамс справедливо настаивал на том, чтобы США действовали самостоятельно. К этой точке зрения в конце концов присоединился

Миссурийский компромисс

Вопрос о рабовладении до сих пор не привлекал особого внимания общественности, несмотря на то, что рабство быстро превращалось в важный политический и экономический фактор. Только в 1819 г., совершенно внезапно – «как звон пожарного колокола среди ночи», – писал Джефферсон, – перед сознанием общественности вдруг встала вся связанная с ним страшная проблема. В ранние годы республики, когда северные штаты предусматривали немедленное и постепенное освобождение рабов, многие лидеры думали, что вскоре рабство будет ликвидировано повсеместно. В 1786 г. Вашингтон писал Лафайету о том, как он искренне надеялся, что удастся принять какой-нибудь план, по которому можно будет постепенно, медленно, незаметно, но верно провести упразднение рабства. Его собственные рабы были освобождены по его завещанию. Джефферсон считал, что упразднение рабства должно быть произведено путем освобождения и депортации рабов. «Я дрожу за мою страну, – говорил он, – при мысли о том, что Бог справедлив». Подобные заявления делали Патрик Генри, Мэдисон, Монро и многие другие. В 1808 г., когда была упразднена торговля рабами, многие южане тоже считали, что рабство окажется лишь временным злом.

Но следующее поколение поставило Юг на твердые рабовладельческие позиции. Каким образом это произошло? Почему на Юге почти окончательно исчез дух аболиционизма? Одна из причин заключается в том, что дух философского либерализма, столь ярко проявившийся в эпоху революции, постепенно стал ослабевать. Другая причина сводится к антагонизму, возникшему к тому времени между пуританской Новой Англией и рабовладельческим Югом. У них были расхождения по поводу войны 1812 г., таможенных тарифов и других важных вопросов. Северные освободительные идеи приходились Югу все меньше по духу. Но основная причина состояла в том, что ряд новых экономических факторов сделал рабство более доходным, чем это было до 1790 г.

Один элемент экономического сдвига на Юге общеизвестен: это было быстрое развитие хлопководства в широких масштабах, частично обусловленное введением улучшенных видов хлопка, с более крепким волокном, и большим применением «джина» – хлопкоочистительной машины, изобретенной Илайем Уитни в 1733 г. Хлопководство быстро распространилось из Каролин и Джорджии на значительную часть крайнего Юга до Миссисипи и впоследствии дальше на Техас. Другим фактором, поставившим рабство на новую экономическую базу, было выращивание сахарного тростника. Плодородная почва дельты Миссисипи в знойной юго-восточной части Луизианы оказалась для него идеальной, а предприимчивый креол Этьен Боре в 1794–1795 гг. доказал, что изготовление сахара было делом весьма доходным. Когда на установленные им машины и баки приехала из Нового Орлеана смотреть толпа народа, то появление первых сахарных кристаллов в охлаждавшейся жидкости вызвало ее шумные приветствия.

Это открытие содействовало стремительному подъему Луизианы, и к 1830 г. штат поставлял стране примерно половину всего производимого в США сахара. Развитие сахарной промышленности требовало рабов, которых тысячами привозили с Восточного побережья.

Культура табака также распространилась на запад, увлекая за собой и рабов. Почва Вирджинской низменности, являвшаяся в свое время величайшим в мире центром производства табака, начала истощаться, и плантаторы стали перебираться в Кентукки и в Теннесси, привозя с собой негров. Так началось постепенное переселение все большего числа рабов из верхнего Юга на крайний Юг и на Запад. Многих наблюдателей это успокаивало, ибо расселение уменьшало риск восстаний рабов, подобных восстанию Ната Тёрнера – бунта 60 или 70 вирджинских невольников в 1831 г., который значительно усилил на Юге страх перед освободительными идеями.

В связи с распространением на Запад свободного общества Севера и рабовладельческого общества Юга казалось целесообразным поддерживать между ними равновесие. В 1818 г., когда Иллинойс был принят в число штатов, в стране оказалось одиннадцать свободных штатов и десять рабовладельческих. В 1819 г. Алабама и Миссури также запросили о приеме их в число штатов. Что касается Алабамы, то она, согласно первоначальному соглашению с Джорджией при разделе земель, должна была войти в Союз как рабовладельческий штат, и ее прием восстановил бы равновесие между Севером и Югом. Поэтому многие северяне немедленно выставили требование о том, чтобы другой штат – Миссури – был бы принят не иначе, как при условии, что он будет штатом свободным. Депутат палаты представителей от Нью-Йорка Толмедж внес поправку к законопроекту о приеме Миссури, в которой говорилось, что в этом штате рабство должно быть постепенно отменено. В стране поднялась целая буря. В течение некоторого времени конгресс находился в тупике: в сенате большинство было за рабство, в палате представителей – за свободу. Опасались, что дело дойдет до кровопролития.

Затем, благодаря миролюбивой политике Генри Клея, был достигнут компромисс. Миссури был принят в качестве рабовладельческого штата при одновременном приеме свободного штата Мэн. Кроме того, конгресс постановил, что рабство навеки отменяется на территории, полученной при покупке Луизианы, к северу от 36° 30ґ с. ш., линии, являвшейся южной границей Миссури. Небо прояснилось. Однако каждый дальновидный человек понимал, что новый конфликт неизбежен. Джефферсон писал, что этот «ночной колокол, зовущий на пожар» кажется ему погребальным звоном по самому существованию Союза. «В настоящий момент звук приглушен. Но это только передышка, а не окончательное решение. Раз установленная географическая линия, совпадающая с определенным моральным и политическим принципом, никогда не исчезнет, – каждый новый конфликт, разжигающий страсти людей, будет превращать ее во все более отчетливую границу».

Надвигающуюся бурю возвещали Югу две едва заметные тучки: в 1821 г. молодой квакер Бенджамин Ланди основал в Огайо противорабовладельческий журнал «Джиниус оф юниверсал эмансипейшн» («Гений всеобщего освобождения»), а в 1823 г. английский реформатор Уильберфорс создал общество по борьбе с рабством, в которое вошли Захари Маколей и другие видные деятели.

Выдвижение Джексона

В 1824 г. в стране выдвинулось пять видных кандидатов на пост президента. Из них Джон Куинси Адамс, Клей и Кэлхун были чрезвычайно способными людьми, а представитель Джорджии У.Г. Кроуфорд – весьма проницательным политиком. Однако самым популярным кандидатом бесспорно был Эндрю Джексон. На Западе сторонники этого новоорлеанского героя считали его военным гением. По сравнению с Джексоном Цезарь, Наполеон и Мальбрук, говорили многие, ничего собой не представляют. А на Востоке многие консервативно настроенные люди ему не доверяли. Вместе с Джефферсоном они вспоминали, как в сенатских прениях его подчас душила такая злоба, что он терял дар речи, и ставили ему на вид вторжение в

На выборах, однако, за Джексона голосовало больше избирателей, чем за кого-либо другого из кандидатов; но по числу голосов в коллегии выборщиков ни один кандидат не получил большинства, и вопрос должен был решаться палатой представителей, избравшей в конце концов образованного, опытного и государственно мыслящего, но упрямого Адамса.

Адамс вступил в свои новые обязанности, имея за собой два важных государственных достижения: он был главным автором доктрины Монро, а в 1819 г. добился от испанского правительства договора, по которому Флорида отошла к США. Адамс был чрезвычайно одаренным, благородным и энергичным общественным деятелем, но ему мешали его ледяная суровость, резкость и сильнейшие предрассудки. На посту президента ему мало чего удалось достигнуть, т. к. злобная враждебность сторонников Джексона, утверждавших, что Адамс стал президентом путем сделки с Клеем, ставила ему постоянно палки в колеса. Редко когда партийные страсти разгорались с такой интенсивностью. Ядовитый Джон Рэндольф из Роанока, имея в виду произведение Филдинга «Том Джонс», называл Адамса и Клея «коалицией Блифиля и Черного Джорджа, неслыханного доселе сочетания пуританина с плутом». О нападках свидетельствует запись в дневнике Адамса: «Дрянная партийная клевета распространяется по палате представителей и оттуда отравляет атмосферу во всем Союзе». Он назвал Рэндольфа «завсегдатаем переулка Джина и аллеи Пива».

Во время президентства Адамса произошли изменения в политических группировках, возникли новые течения. Последователи Адамса и Клея стали называть себя «национальными республиканцами» и впоследствии – «вигами», а сторонники Джексона придали новый облик партии демократов. Что касается самого Адамса, он правил добросовестно, деловито и тщетно пытался провести ряд улучшений внутри страны. О неутомимости Адамса говорит следующая выдержка из дневника:

«Я веду ныне более регулярный образ жизни, чем когда-либо в прошлом. Согласно обычаю президент Соединенных Штатов избегает общества, и я этому подчиняюсь. Поэтому когда я совершаю прогулку, то делаю это до утреннего завтрака. Встаю я обычно между пятью и шестью, т. е. в это время года за полтора-два часа до восхода солнца. При лунном свете или при свете звезд делаю прогулку мили в четыре и обычно возвращаюсь к моменту восхода солнца, который виден из восточной комнаты [Белого] дома. Затем я разжигаю камин и читаю три главы из Библии с комментариями Скотта и Хьюлетта. Читаю бумаги до девяти. Завтракаю, а с девяти до пяти часов пополудни принимаю посетителей, иногда без перерыва, очень редко с перерывом в полчаса и никогда не имею достаточно времени, которое позволило бы заняться делом, требующим внимания. С пяти до половины седьмого мы обедаем, после чего я провожу в одиночестве около четырех часов в моей комнате, веду записи в этом дневнике и читаю деловые бумаги и доклады».

Выборы 1828 г. были подобны землетрясению. Победа Джексона над Адамсом и его сторонниками была ошеломляющей. Вражда настолько обострилась, что, прибыв после выборов в Вашингтон, избранный президентом Джексон отказался нанести своему предшественнику полагавшийся из вежливости визит, а Адамс – сопровождать своего преемника в Капитолий.

Вступление Джексона в должность президента издавна считается началом нового периода в американской жизни. Страна до тех пор никогда не видела подобного рода инаугурации. Вашингтонские наблюдатели сравнивали ее со вторжением варваров в Рим. Даниэль Уэбстер писал за несколько дней до этого, что город переполнен спекулянтами, лицами, желающими получить место в новой администрации, торжествующими политическими деятелями и простыми жителями, приехавшими с Запада и Юга лишь для того, чтобы видеть, как их герой станет президентом. Они утверждали, что страна спасена от какой-то страшной опасности. На улицах кричали «Ура Джексону!» и держали себя так вызывающе, что многие от них шарахались. Один наблюдатель пишет:

«То, что творилось утром, в день инаугурации, близ здания Капитолия, напоминало бушующее море: каждая улица, ведущая к месту, где президент приносит присягу, была запружена народом, и процессия, сопровождавшая избранного президента, лишь с трудом могла пробраться к восточному порталу, где должна была состояться эта церемония. На ступенях перед зданием Капитолия был протянут канат, но временами казалось, что это не сможет сдержать толпы. Создавалось впечатление, будто каждый решил лично пожать президенту руку. Я никогда не забуду этого зрелища, равно как и того волнующего момента, когда перед взволнованными глазами этой огромной, пестрой толпы между колоннами портала появилась высокая, внушительная фигура их обожаемого вождя. Головы обнажились, и то мрачное выражение лиц, столь характерное для возбужденной толпы, как по мановению волшебного жезла превратилось в ясное сияние десятков тысяч поднятых кверху восторженных лиц, а раздавшийся оглушительный крик, казалось, сотряс самую землю».

Наиболее характерная для того дня сцена произошла уже после церемонии. Пестрая толпа преисполненных энтузиазма демократов устремилась в Белый дом. Все знали, что там будут раздаваться напитки; всем хотелось увидеть президента в его доме. Бочки апельсинового пунша стояли наготове, но толпа опрокинула лакеев с подносами и стаканами, прижала самого Джексона к стене, и его друзья вынуждены были взяться за руки, для того чтобы оградить президента. Толпа не пощадила покрытой сатином мебели, и судья Стоун записал: «Я никогда не видел такого зрелища. Казалось, что это был триумф толпы».

Идеи Джексона

Джексон был одним из немногих президентов, сердце и душа которого были всецело на стороне простых людей. Он симпатизировал им и верил в них; отчасти потому, что сам был одним из них. Родился Джексон в нищете. Отец его, бедный шотландский торговец сукном, переселившийся в леса Северной Каролины, где расчистил себе участок под ферму, умер перед рождением сына. Семья не в состоянии была купить могильного камня. На положении бедной родственницы мать Джексона стала вести хозяйство своего зятя. Мальчик рос в обстановке лишений, неуверенности в завтрашнем дне, был очень нервным и постоянно испытывал унижения. Быть может, этим пережитым в детстве чувством неполноценности объясняется его вспыльчивость, его чрезмерная чувствительность и сохранившееся на протяжении всей жизни сострадание к угнетенным. Юношей он сражался в революции, в которой погибли его два брата.

После занятий юриспруденцией Джексон переехал в Теннесси и старался там пробиться. Он покупал и продавал землю, торговал лошадьми и рабами и одно время был владельцем универсальной лавки. В тех местах адвокату почти неизбежно приходилось становиться торговцем, ибо гонорары часто уплачивались в виде шкур медведей, меда, кожи, хлопка и земли. В 1798 г. Джексон закупил в Филадельфии на семь тысяч долларов различных товаров и для уплаты за них

Кроме того, в качестве адвоката, плантатора и торговца из пограничного района, Джексон понимал, что Восток контролирует значительную часть торговли Запада. Сам он должен был сплавлять свой хлопок, кукурузу и свиней вниз по Миссисипи и продавать их в Новом Орлеане, а для своего магазина в Нэшвилле закупать товары в Филадельфии. В этих городах цены колебались. Он мог послать заказ в Филадельфию и узнать, что цены там непомерно повысились, а отправив свои продукты вниз по Миссисипи, получить сообщение, что там цены непомерно низко пали. И тут и там люди, контролировавшие кредит, богатели, тогда как Джексон и его соседи с трудом сводили концы с концами. Отсюда – его характерное для всего Запада недоверие и ненависть к банкам. Денежные воротилы, по мнению Джексона, слишком много получали за оказываемые услуги. Он не мог примириться с тем, что во власти банкиров, припеваючи живших в Филадельфии и Нью-Йорке, находилась судьба тяжело трудящихся жителей Теннесси.

Джексон разделял общую для Запада веру в силы простого человека. На Западе считалось, что любой честный человек, который может командовать ротой милиции, управлять плантацией и произносить хорошие речи, годится почти для любой должности. Им и в голову не приходило, что высокие общественные посты могут быть привилегией аристократов, богатых или образованных людей. С их точки зрения, охотник на енотов имел такое же право занимать эти посты, как и человек, окончивший Гарвардский университет, и в этом была доля истины. Воевавший с индейцами Джексон, жена которого курила сделанную из кукурузного початка трубку и писала слово «Европа» – «Urope» [вместо «Europe»], получил в Теннесси опыт, сделавший из него великого национального вождя. В Иллинойсе вырос долговязый парень, не имевший никакого представления о салонных манерах и латинских склонениях, но которому суждено было спасти республику. Джексон был свидетелем того, как жители лесной глуши разгромили ветеранов Веллингтона; он видел, как люди, выдвинувшиеся собственными усилиями, подобно Бентону и Клею, добились ведущего положения в конгрессе; он знал потрясающую энергию жителей Запада и силу их характера.

Основные убеждения Джексона можно в общем суммировать в нескольких словах: вера в простого человека, в политическое равенство и в равенство экономических возможностей; ненависть к монополиям, к особым привилегиям и ко всей сложной системе капиталистических финансов.

В поддерживающей Джексона разнородной демократической партии можно было различить две главные категории людей. Самая многочисленная состояла из аграрных избирателей страны – пионеров, фермеров, мелких плантаторов и сельских лавочников. Зааллеганский Запад, где к 1830 г. проживала примерно треть всего населения страны, был отмечен особыми характерными чертами. Настроения здесь были в высшей степени патриотическими; на новых землях было меньше «штатного шовинизма» и больше привязанности к стране в целом, чем в первоначальных тринадцати штатах. Кроме того, политическое равенство воспринималось на Западе как нечто само собою разумеющееся. Каждый взрослый мужчина, принадлежавший к белой расе, мог голосовать и быть избранным на официальную должность. В то время как на Востоке избирательный ценз еще долгое время оставался в силе, а движение за его отмену было встречено в штыки такими консерваторами, как Уэбстер в Массачусетсе, канцлер Джеймс Кент в Нью-Йорке и Джон Маршалл в Вирджинии, в Алабаме, Миссури, Индиане и Иллинойсе, предоставляли право голоса каждому белому.

Кроме того, Запад стоял за прямую демократическую систему: сторонники Джексона нападали на старый способ выдвижения кандидатов в президенты путем сговоров в конгрессе и выступали в пользу непосредственного выдвижения кандидатов на партийных конвентах. Они добились того, что в 1836 г. эта система была уже твердо установлена. Сторонники Джексона считали также, что судьи должны избираться, а не назначаться, и, наконец, сельским избирателям Запада хотелось добиться целого ряда других изменений. Они были недовольны тем, что банки контролировались восточными штатами; они были на стороне должника и против кредитора и ненавидели все, что напоминало монополию, от хартий на судоходство до банков и патентных свидетельств. Им хотелось получить право на приобретение общественных земель по низким ценам и на выгодных условиях.

Другая важная категория людей, поддерживавших Джексона, состояла из массы трудящихся восточных городов. Промышленность Новой Англии и Среднеатлантических штатов, благодаря стимулам эмбарго, войне 1812 г. и протекционным пошлинам, начала становиться отраслью народного хозяйства. В долине р. Мерримак и в окрестностях Провиденса расцвело текстильное производство, а в г. Лоуэлл (Массачусетс) в 1830 г. насчитывалось примерно 5 тысяч рабочих. В том же году в Нью-Йорке на фабриках и верфях работала значительная часть его населения – 200 тысяч человек. Большинство английских, ирландских, немецких иммигрантов примыкало не к вигам, а к демократической партии. Новый рабочий класс быстро превратил Нью-Йорк из федералистского города в демократический, а Филадельфию и Питтсбург – в центры сторонников Джексона. Во время его президентства им было создано много союзов (вначале обычно называвшихся «профессиональными ассоциациями»), и под водительством таких людей, как пылкий Уильям Леггетт, они яро нападали на реакционные суды, наказывавшие забастовщиков на основании старых законов о заговоре. Когда в 1836 г. Джексон ввел десятичасовой рабочий день на государственных верфях, это решение вызвало искреннюю признательность трудящихся, ибо в Массачусетсе люди работали по двенадцать и по четырнадцать часов в день за пять долларов в неделю.

Мероприятия Джексона

Придя к власти, Джексон начал проводить в жизнь свои идеи чрезвычайно решительно. Протестуя против ассигнований конгресса на строительство местных дорог и каналов, он резко урезал эти расходы из казенных средств своим «мэйсвиллским вето», наложенным на проект постройки дороги в Кентукки из Мэйсвилла в Лексингтон. Он сурово обошелся с Южной Каролиной, пытавшейся аннулировать протекционный тариф 1828 г., и в 1830 г. на банкете по случаю Дня Джефферсона, глядя в глаза южнокаролинского лидера Кэлхуна, произнес бессмертный тост: «Наш Союз должен быть сохранен!»

Когда стало ясно, что Южная Каролина продолжает идти своевольным путем, он доказал, что его решения – не пустые слова: в 1832 г. он послал в Чарлстон генерала Скотта и морскую эскадру, а также выпустил прокламацию, в которой говорилось, что «разъединение путем применения силы – измена». Он готов был повесить Кэлхуна в случае необходимости, и впоследствии сожалел о том, что этого не сделал. Главный поборник Южной Каролины в сенате Роберт Гейн был сокрушен мастерской речью Дениела Уэбстера, слова которого – «свобода и Союз, ныне и навеки, едины и нераздельны» – стали национальным лозунгом. К счастью, Южная Каролина, которой

Джексон повел отчаянную борьбу со вторым Банком Соединенных Штатов, и ему удалось опрокинуть эту цитадель восточных финансов и монополистической власти. Глава банка, ловкий Николас Биддл, пользовался поддержкой Генри Клея и партии вигов. В сущности, банк управлялся хорошо и оказал стране ценные услуги, но Джексон, отрицательно относившийся к централизованной финансовой власти, в 1832 г. наложил вето на законопроект, предусматривавший возобновление хартии банка. В следующем году он забрал из банка правительственные деньги и разместил их по ведущим штатным банкам с тем, чтобы они переняли функции банка центрального. Нельзя было, разумеется, отрицать, что банк вмешивался в политические дела и был частной монополией, чрезмерно обогатившей небольшую группу лиц. Общественное мнение поэтому было на стороне Джексона, и, хотя президенту пришлось приложить очень много усилий, чтобы заручиться поддержкой всей своей партии для этого начинания, ему все-таки удалось ликвидировать могущественный банк Ника Биддла.

В других делах президент действовал не менее сурово и решительно. Когда Франция прекратила выплату некоторых долгов Соединенным Штатам, он рекомендовал конфискацию французского имущества и таким образом вынудил Францию договориться. Он выселил индейцев из Джорджии. Однако, когда Техас восстал против Мексики и обратился к правительству США с просьбой о присоединении, он мудро поступил, заняв выжидательную позицию. К концу второго четырехлетия своего пребывания на посту президента Джексон сохранил свою огромную популярность.

Другие демократические тенденции

При Джексоне поднялась новая могучая демократическая волна, захватившая широкие слои населения, которых не коснулась демократия Джефферсона. Тридцатые годы прошлого столетия были тем десятилетием, когда избирательное право было предоставлено всем мужчинам в большинстве штатов, в той или иной форме сохранивших до тех пор имущественный ценз. Предоставление права голоса привело к тому, что население стало проявлять все больший интерес к внутренним делам государства. В 1824 г. в президентских выборах приняло участие только 356 тысяч избирателей; в 1836 г. – уже 1,5 миллиона, а в 1840 г. – 2 миллиона 400 тысяч человек, то есть их число увеличилось в семь раз за шестнадцать лет. Отчасти это объясняется ростом населения, но в основном это явилось результатом отмены ценза и увеличения интереса к политике. Президентские выборщики перестали избираться законодательными собраниями штатов (за исключением Южной Каролины), а стали избираться непосредственно населением.

В государственных делах за правило были взяты более частые перемены должностных лиц. Объявив себя сторонником этих перемен, Джексон под этим предлогом отстранил многих политических противников, и, хотя он сменил меньше лиц, чем некоторые более поздние президенты, им был введен принцип, сформулированный Уильямом Л. Марси (Нью-Йорк): «Добыча – победителю!»

Нравы в этот период становились проще, обхождение – более демократическим и непринужденным. Иностранцев шокировало, что многие американцы открыто выплевывали табак, торопливо ели за столом, были любопытны, самонадеянны и хвастливы. Их поражала и характерная для северных городов всеобщая спешка. Американский быт отличался также безрассудностью и насилием. Для быстро развивавшейся страны было естественно, что выполнение той или иной работы считалось более важным, чем человеческая жизнь. На пароходах и железных дорогах уделялось мало внимания безопасности. Дуэли стали обычным явлением, а на Юге и Западе нередки были семейные вендетты, с применением длинных охотничьих ножей и пистолетов. В районах, где нельзя было полагаться на суд и блюстителей законности, естественно, укоренилось линчевание (самосуд). В результате, когда в 1840 г. виги провели в президенты Уильяма Генри Гаррисона, партия вынуждена была представить этого образованного человека среднего достатка, жившего в Цинциннати в собственном имении в две тысячи акров, в обличье неотесанного пионера, обитателя бревенчатой хижины и любителя крепкого сидра.

На самом деле, однако, общие нормы обхождения были не хуже, чем в ранние годы республики. Они уступали изысканности манер тогдашней аристократии, но были выше поведения невежественных и грубых рабочих. Прежнее столь отчетливое различие между обходительностью высших кругов и грубостью «толпы» в значительной мере исчезло.

Жизнь демократизировалась во многих отношениях. Возникла дешевая печать. Подражая продававшимся за пенни газетам Лондона, Бенджамин Дэй в 1833 г. основал в Нью-Йорке общедоступную газету «Сан» («Солнце»), а два года спустя Джеймс Гордон Беннетт достиг еще большего успеха своим сенсационным нью-йоркским «Геральдом». При Джексоне появился и первый популярный журнал: «Годиз лейдиз бук» (Филадельфия, 1830 г.). Тремя годами позже начал выходить ежемесячник «Никербокер», первый литературный журнал, получивший широкое распространение. В области образования шла острая борьба за создание бесплатных общественных школ, не принадлежащих ни к одной из церквей, которые бы находились под общественным руководством и существовали за счет налогоплательщиков. В этой борьбе ведущую роль играл Хорас Манн (Массачусетс), и была она гораздо более ожесточенной, чем это обычно представлялось последующим поколениям. За общественные школы стояли все демократически и гуманистически настроенные люди, умные рабочие, кальвинисты и унитариане; против них – люди аристократических настроений, экономные консерваторы, лютеране, католики и квакеры (сторонники церковно-приходских школ), плантаторы, фермеры, а также преподаватели частных школ. И все-таки сторонники общественных школ одержали победу, и штатам пришлось подчиниться. «От чтения ум гниет», – декламировал один житель Новой Англии, а в Индиане кто-то просил, чтобы на его могиле написали: «Здесь покоится противник бесплатных школ». Однако законы, по которым городским и окружным властям разрешалось собирать налог на содержание бесплатных общественных школ, в Среднеатлантических штатах и на Западе были заменены законами, принуждавшими к этому местные власти.

Даже религия, по мере продвижения границы на запад, становилась все более демократичной. Больше всего процветали на Западе баптисты, методисты, кампбеллиты и пресвитериане – организации, бывшие демократическими с самого начала и продолжавшие усиливать эту тенденцию. Наибольший отклик встречали на Западе первые из трех перечисленных сект, с их обращением к эмоциям, пением, исступленной молитвой и экзальтированными религиозными митингами, описанными в «Приключениях Гекльберри Финна» Марка Твена. Демократические тенденции нашли свое отражение и в литературе. Байант, Фенимор Купер и Вашингтон Ирвинг – все были ярыми сторонниками Джексона. Книги Купера об обществе на Востоке и произведения Ирвинга о Диком Западе в равной степени подчеркивали идеи демократии; такие популярные произведения, как «Автобиография» Дэвида Кроккета (1834 г.) и «Картины Джорджии» Огастуса Б. Лонгстрита (1835 г.), раскрывали влияние границы, а первый том «Истории Соединенных Штатов» Джорджа Банкрофта свидетельствовал о том, что автор его «голосовал за Джексона».

Глава 9

Запад и демократия

Движущаяся граница

С самого начала «граница», вернее пограничная полоса, редкое население которой (не более 6 человек на 1 кв. милю) занималось преимущественно расчисткой и распашкой земли и постройкой жилищ, была одним из важных факторов в истории Америки. Отступая через весь континент по мере

В нашем представлении понятие «границы» нераздельно связано с Западом. Нельзя, однако, забывать, что первоначальной границей была приатлантическая полоса, и здесь на протяжении долгого времени находились пограничные районы. В течение целого послереволюционного поколения «пограничной землей» продолжал оставаться Мэн, куда в 1790–1800 гг. переселилось 40 тысяч колонистов из более старых районов Новой Англии. Второй границей был район верховьев рек прибрежной полосы и западной части Аппалачей. К концу революции граница находилась в западной части штата Нью-Йорк, где в 1787 г. два капиталиста приобрели 6 миллионов акров целинных земель; в долине р. Уайоминг в Пенсильвании, где поселились колонисты из Коннектикута; в районе Питтсбурга, где в 1792 г. жило 130 семей и «36 мастеровых»; в восточной части Теннесси, где в 1784 г. независимо мыслившие пионеры создали недолговечный «штат Франклина»; и в гористой части Джорджии. Затем к 1800 г. долины Миссисипи и Огайо стали третьим крупным пограничным районом. «Гей-о, в путь-дорогу! по реке О-гай-о!» – стало песней тысяч эмигрантов, ехавших на Запад с тем, чтобы основать Мариетту. В результате был открыт район площадью примерно в 2 миллиона акров, переданный конгрессом компании Огайо. В том же году другая группа земельных спекулянтов основала город Цинциннати. Тем временем Кентукки и Теннесси заселялись с поразительной быстротой. В первый год после заключения мира 10 тысяч колонистов переехали в Кентукки, а по первой национальной переписи 1790 г. в Кентукки и Теннесси население составляло более 100 тысяч человек.

Безостановочно двигаясь на Запад, переселенцы хлынули на всю территорию Северо- и Юго-Запада. К 1796 г. Кентукки и Теннесси стали полноправными штатами. Вскоре после этого в число штатов был принят и Огайо, с его полосой заселенных земель вдоль пенсильванской границы и реки Огайо, а к 1820 г. Индиана и Иллинойс на Северо-Западе и Алабама и Миссисипи на Юго-Западе тоже стали уже штатами. Первая граница была тесно связана с Европой; вторая – с приатлантическими поселениями, но долина Миссисипи была независима, и ее население было обращено лицом к Западу, а не к Востоку.

Жители пограничья

Пограничные жители были, разумеется, чрезвычайно разнородны, но большинство современников различало три главные группы. В авангарде переселения шли охотники на пушного зверя. Английский путешественник Фордам описал этих обычно неженатых пионеров:

«Отважная и дерзновенная порода людей. Они живут в жалких хижинах, которые укрепляют в периоды войн с индейцами. Индейцев они ненавидят, но во многом напоминают их по одежде и манерам. Они неотесаны, но гостеприимны, хорошо относятся к чужакам; они честны, и на них можно положиться. Ими выращивается немного кукурузы, тыквы, разводятся свиньи. У некоторых – одна-две коровы и две-три лошади, но основное средство к существованию – это ружье».

Когда раздавался выстрел соседа, это служило сигналом к движению. Хороший портрет охотника-пионера мы находим в лице Натти Бампо, описанного Фенимором Купером, и в его книге «Прерия» дается прекрасное изображение жизни в лесной глуши. Эти люди ловко обращались с топором, ружьем, капканом и удочкой; они выжигали тропы, строили первые бревенчатые хижины, удерживали индейцев и, таким образом, протаривали дорогу для следующей группы переселенцев.

Эту вторую группу Фордам называет первыми настоящими переселенцами, «смешанной группой охотников и фермеров». Они строили уже не хижины, а бревенчатые дома, с отдельными комнатами, с застекленными окнами, с хорошим дымоходом. Дом получался такой же удобный, как и коттедж английской фермы. Вместо того, чтобы пользоваться родником, они рыли колодцы. Эти хозяйственные и трудолюбивые люди быстро расчищали себе землю, сжигали деревья для получения поташа, а пням давали сгнить. Выращивая собственное зерно, овощи и фрукты, охотясь в лесах на оленей и диких индеек, разыскивая мед, ловя рыбу в ближайших ручьях, разводя немного рогатого скота и свиней, они не очень тяготились одиночеством и примитивным образом жизни. Наиболее предприимчивые скупали большие участки дешевой земли, руководствуясь принципом одного из персонажей «Учителя Хузиера» Эдварда Эгглстона: «захватывать побольше, пока можно». Потом, когда цены на землю повышались, они продавали свою землю и шли дальше на Запад. Таким образом они в свою очередь готовили почву для третьей и самой важной группы переселенцев.

Эта третья группа состояла не только из фермеров, но также и врачей, адвокатов, лавочников, журналистов, проповедников, мастеровых, политиков и земельных спекулянтов. Иными словами, третья группа переселенцев несла в себе все зерна, необходимые для развития цельного жизнеспособного общества. Фермеры продолжали оставаться наиболее важным элементом. Они селились с намерением прожить здесь всю жизнь и передать хозяйство своим детям. Они выстраивали более крупные амбары, чем их предшественники, и более солидные кирпичные или деревянные дома. Их заборы были прочнее, скот – породистее; они лучше обрабатывали землю и сеяли отборные семена. Некоторые из них сооружали мельницы, лесопилки и винокуренные заводы. Они прокладывали хорошие дороги, строили церкви и школы. По мере возникновения и роста городов многие из этой третьей группы – банкиры, торговцы и земельные дельцы – разбогатели. Короче говоря, эта третья группа представляла собой американскую цивилизацию, и Запад начал стремительно развиваться. Всего за несколько лет этой третьей волной поселенцев были осуществлены почти невероятные преобразования. В 1830 г. Чикаго был небольшим торговым поселком с фортом, но еще при жизни первых его жителей он стал одним из крупнейших и богатейших городов мира.

На новом Западе произошло слияние многих различных этнических групп. Видную роль играли фермеры возвышенных районов Юга, и из этой среды вышли такие люди, как Авраам Линкольн и Джефферсон Дэвис, родившиеся в одном и том же году в бревенчатых хижинах Кентукки. Упрямые ирландские шотландцы, расчетливые пенсильванские немцы, предприимчивые янки и многие другие – все они участвовали в колонизации Запада, и всех их объединял индивидуализм и демократизм. К 1830 г. больше половины американцев выросло в среде, где традиции и условности Старого Света полностью отсутствовали или были очень слабы. На Западе людям приходилось стоять на собственных ногах. Их вес в обществе обуславливался не богатством, происхождением или проведенными за учебой годами, а, подобно отверженным в «Замечательном Крич-тоне» Барри, тем, чего они сами смогли добиться. Ферму мог приобрести каждый расчетливый человек. Мы уже видели, что после 1820 г. правительственную землю можно было купить по 1 доллару 25 центов за акр, а после 1862 г. – получить бесплатно, просто на том основании, что человек на ней поселился. Было легко

Пограничные добродетели и пороки

Пример пограничных районов оказался заразительным. Демократичность и индивидуализм сделались отличительными чертами городов юной республики. Европейцев, приезжавших в Нью-Йорк и Филадельфию, в первую очередь поражала та прямолинейная независимость, которую хвалил писатель и общественный деятель Уильям Коббет. Рабочие не снимали шляп и не говорили «сэр» для того, чтобы заработать лишний шиллинг, а носильщики брали работу, как люди, делающие одолжение. Коббет с одобрением подчеркивал, что американская прислуга не была одета в ливреи, ела обычно за одним столом с хозяевами и называлась «помощниками». Он встретил в Америке только двух нищих, да и те были иностранцы. Один из самых подлинно американских очерков Ральфа Уолдо Эмерсона посвящен именно «уверенности в себе». В нем рассказывается о типичном янки того времени, который едет на Запад и попеременно становится фермером, лавочником, торговцем земли, адвокатом, конгрессменом и судьей; он на все руки мастер, всегда на высоте положения. И это не преувеличение! Один из самых талантливых генералов Гражданской войны У.Т. Шерман был вначале кадетом, потом сражался в Мексиканской войне, затем стал банкиром в Сан-Франциско, адвокатом в Левенуорте, управляющим фермой на канзасской границе, начальником военного училища в Луизиане и опять военным.

Граница, однако, воспитывала в людях не только положительные качества. Жители пограничья были в общем буйны, недисциплинированны и агрессивно самоуверенны. Все их поведение было слишком заносчивым. Неповиновением жителей пограничья и их неподготовкой объясняется ряд поражений в войне 1812 г. Эти люди были склонны делать все на скорую руку. Перед ними вставали такие огромные задачи, что тщательная шлифовка считалась потерей времени. Американцы наспех строили деревянные дома, вместо прочных каменных и кирпичных зданий; построенные ими дороги были примитивные, мосты – временные; землю они не столько культивировали, сколько истощали. В Нью-Йорке пожарные колокола звонили всю ночь, потому что дома горели как спички, а в 1836 г. рухнули два крупнейших деловых здания города. Столкновения поездов и взрывы на пароходах были частым явлением. Мало внимания уделялось, конечно, манерам и культуре; на границе для этого не хватало времени. Хуже всего, однако, было то, что пограничная жизнь отличалась прискорбным ростом преступности. Объясняется это отчасти тем, что на границу хлынули подонки общества, а кроме того, у людей появилась ничем не сдерживаемая вспыльчивость и склонность разрешать споры кулаками или пистолетами. Блюстители законности должны были иметь железные нервы и быть очень меткими стрелками.

Войны с индейцами

Недисциплинированность пограничных жителей особенно трагически отразилась на их взаимоотношениях с индейцами. Нарушая договоры, они постоянно вторгались на индейские земли и охотились там на пушнину и дичь. Многие готовы были убить любого повстречавшегося «краснокожего». Индейцы пытались защищаться, и начиналась война. Индейцы и сами часто бывали инициаторами нападений, но главной причиной многочисленных конфликтов явилось, конечно, неумолимое продвижение белых на Запад. Самыми страшными войнами были: война с криками на Юге, в которой Эндрю Джексон одержал свою кровавую победу; с семинолами в болотах и чащах Флориды и с последователями Текумсе в Индиане.

Особенно жестоким конфликтом оказалась война Черного Ястреба, в которой молодой Авраам Линкольн участвовал в чине капитана. Некоторые представители Черного Ястреба, индейцы саук и фокс, отказались в пользу правительства от пятидесяти миллионов акров земли. Но вождь и значительная часть племени оспорили законность этого соглашения. Перед лицом угрозы применения силы Черный Ястреб бросил свои кукурузные поля в Иллинойсе и переправился на западный берег Миссисипи. Но племя страдало от голода и следующей весною вернулось на восточный берег, чтобы присоединиться к дружественным виннебаго в Висконсине и там выращивать кукурузу. У индейцев была полная уверенность, что их миролюбивые намерения будут правильно поняты. Но случилось иначе: белые немедленно на них напали; Черный Ястреб отступал, предлагая мир, но двухтысячный отряд милиции не обращал внимания на эти предложения. Индейцы подверглись преследованию через южные районы Висконсина до самой Миссисипи, где при попытке переправы мужчины, женщины и дети были немилосердно изрублены. «Ужасно было видеть, – писал один стрелок, – раненых и корчившихся от страданий маленьких детей, хотя они и были отпрысками дикого врага». Тут жители пограничья показали себя с самой худшей стороны.

План насильственного переселения восточных индейцев на Великие равнины правобережья Миссисипи, долго считавшиеся непригодными для поселения белых, был официально принят при президенте Монро и энергично проводился в жизнь при Джексоне. Конгресс уполномочил президента обменять земли на Западе на более старые индейские владения. Так была создана «Индейская страна», которая сначала простиралась от Канады до Техаса. Северные индейцы были переселены в эту область без особых трудностей. Но на Юге, где племена были многочисленнее и сильнее, индейцы оказывали упорное сопротивление, приведшее к трагическим последствиям. Так называемые пять цивилизованных племен – крики, чоктавы, чикасавы, чироки и семинолы – любили свои жилища. Многие из них, в особенности крики и чироки, научились быть расчетливыми фермерами. Они выстроили хорошие дома, приобрели стада рогатого скота, соорудили мельницы, посылали детей в миссионерские школы. Они цеплялись за свою землю до конца, и часто приходилось прибегать к силе. Перебираясь в фургонах и пешком, они страдали от голода и болезней. Часто им негде было укрыться, и многие погибли. К 1840 г., однако, почти все индейцы левобережья Миссисипи были переселены на новые земли.

Уход индейцев облегчил полное заселение долины Миссисипи, богатейшей части страны. Последний штат, лежащий к востоку от Миссисипи, Висконсин, был принят в Союз в 1848 г. К тому времени на правобережье возник ряд штатов. После принятия Миссури в 1821 г. в 1836 г. был принят Арканзас, десять лет спустя – Айова, а в 1849 г. была создана «территория» Миннесота. Паника 1837 г., явившаяся в значительной мере результатом чрезмерного процветания Запада, приостановила всю дальнейшую колонизацию, но ненадолго. В 1847 г. Сайрус Г. Маккормик, изобретатель жатвенной машины, построил в Чикаго завод и начал выпускать машины, давшие возможность легко засеять западные прерии. Началось железнодорожное строительство, и вскоре на территории прерий появилась целая сеть железных дорог. В 1854 г. в Чикаго ежедневно приходило 74 поезда, и к тому времени он превратился в

Заселение Ближнего Запада

В развитии долины Миссисипи важнейшую роль играли несколько крупных магистралей. Первая главная артерия на Запад – Камберлендская дорога, начатая в 1811 г., строилась, в основном, на средства федерального правительства. Шла она через горы, от Камберленда (Мэриленд) к Зэнвиллу и Колумбусу в Огайо, а затем к Терр-От в Индиане, доходила до Вандалии в Иллинойсе. Ее общее протяжение равнялось 600 милям. Имела она ширину 60 футов, а посередине была мощеная полоса в 20 футов, построенная по принципам Макадама.

По этой «Национальной дороге» перевозилась западная почта по особым тарифам. Вдоль нее на удобных для путешественников расстояниях появились гостиницы. Поток колонистов возрастал, и в летние месяцы их можно было видеть на всем протяжении дороги. «Тут можно наблюдать, как сотни семей эмигрируют на Запад в условиях комфорта, – писал один современник в 1824 г. – Видны также гуртовщики с Запада, отправляющиеся на Восток со всевозможным скотом в поисках рынка. В самом деле, эту большую магистраль можно сравнить с улицей многолюдного города – на ее мощеной поверхности смешались пешеходы, верховые и кареты». В Уилинге дорога доходила до р. Огайо, которая тоже стала излюбленной артерией. Сначала по ней плавали «поспевавшие за течением» плоскодонки, баржи и «ковчеги», которые перевозили в Новый Орлеан зерно, оленину, свинину и муку. Николас Рузвельт, принадлежавший к семье, которая впоследствии стала знаменитой, построил пароход, совершивший в 1811 г. переход из Питтсбурга в Новый Орлеан и обратно. Вскоре у него появилось много подражателей, и по Огайо стали ходить речные пароходы.

Но самым знаменитым путем сообщения с Западом явился Эри-канал, соединивший р. Гудзон и Атлантический океан с Великими озерами. Он стал водной магистралью, ведущей в самый центр континента. Об этом канале мечтали еще в XVIII в. Он дал бы возможность эмигрантам и торговле обойти дикую Аппалачскую цепь. Однако вырыть канал длиной почти в 400 миль было настолько трудным делом, что никто на него не решался. Наконец, неутомимый ньюйоркец, Девитт Клинтон, повел кампанию за превращение мечты в реальность. Он стал губернатором и в 1817 г. начал эту работу. После нескольких трудных лет сооружение прозванного «канавой Клинтона» канала было закончено. В 1825 г. был радостно встречен первый караван судов, и, под приветственные возгласы собравшихся, Клинтон вылил в Атлантический океан боченок воды из озера Эри. Канал превратил Буффало в преуспевающий порт. Вдоль канала выросли новые города, и он сделал из Нью-Йорка ведущий американский торговый и финансовый центр. В деле развития Запада роль канала была еще важнее. Он нес непрерывный поток переселенцев из Новой Англии и штата Нью-Йорк, отправлявшихся в западном направлении. Этот наплыв переселенцев сделал из Кливленда, Детройта и Чикаго большие города, и значительная часть Северо-Запада обрела присущие янки характерные особенности. Тем, что канал способствовал переселению, он помог спасти единство страны, ибо до начала Гражданской войны верхняя часть долины Миссисипи была уже прочно связана с северными приатлантическими штатами. Этому содействовала также и сеть каналов Пенсильвании. Под впечатлением успеха «канавы Клинтона» пенсильванцы израсходовали миллионов сорок на строительство внутреннего водного пути протяжением в 400 миль, который связал Филадельфию и Питтсбург. Они воспользовались протекавшими реками, построили соединяющие их каналы, а высокие Аллеганские рифы преодолели рядом наклонных плоскостей, по которым суда, грузы и пассажиры поднимались паровой тягой. Это чуть не обанкротившее штат героическое предприятие принесло немало пользы и помогло превращению Пенсильвании в один из ведущих индустриальных штатов.

Переселение придерживалось, в основном, широтного направления. Алабама и Миссисипи заселялись, главным образом, южанами, Мичиган и Висконсин – северянами.

В Огайо, Индиане и Иллинойсе оба потока встретились. Южный поток двигался по р. Огайо, северный – по Эри-каналу и Великим озерам. Города Колумбус, Индианаполис и Спрингфилд были выстроены обоими потоками. Южане и северяне, а также иммигранты из Европы здесь смешались. И возникла «долина демократии».

Замиссисипский Запад

Обращаясь к огромным пространствам к западу от Миссисипи, мы видим, что их заселение – еще более красочная история. Страна впервые узнала об этих пространствах после первой научной экспедиции, организованной президентом Джефферсоном под руководством двух молодых вирджинцев, Мериуэзера Льюиса и Уильяма Кларка. Это знаменитое предприятие, вписавшее бессмертную главу в историю географических открытий, было финансировано федеральным правительством всего лишь в размере 2 тысяч 500 долларов! Джефферсон всегда интересовался чудесами Запада. Он много писал об индейцах, которыми восторгался, и о находке остатков мамонта в долине р. Огайо. Но Льюиса и Кларка он послал в экспедицию, преследуя двоякую цель. Наряду с целью научной, он рассчитывал, что экспедиция откроет район р. Миссури американским скупщикам пушнины. В то время индейцы этого района продавали пушнину англичанам в Канаде. Джефферсон полагал, что им гораздо легче было бы посылать меха вниз по реке и продавать их американцам.

Обе цели экспедиции были достигнуты. Льюис и Кларк поднялись к верховьям Миссури, пересекли Скалистые горы, вышли к низовью Колумбии и спустились по ней к Тихому океану. Их экспедиция была названа «самым несравненным достижением в истории мира». Настоящих опасностей в пути было мало, ибо им удалось избежать встреч с воинственными сиу. Покрыв за полтора года расстояние приблизительно в 4 тысячи миль, они тщательно все заносили на карту и дали подробное описание виденного. Они заложили основу для американской конкуренции с торговавшими пушниной богатыми британскими компаниями. Сразу по возвращении Кларк участвовал в организации Миссурийской пушной компании, которая построила на реке ряд фортов. Компания росла и процветала. Вскоре после этого на район Северо-Запада распространила свои торговые операции и деятельная Американская пушная компания Джона Джекоба Астора. До того времени она торговала главным образом в районе Великих озер, но теперь Астор решил основать торговый

Это было хорошее начало. Развитие Запада и его торговли было ускорено тремя красочными событиями начала двадцатых годов XIX в. Первым явился торговый путь к Санта-Фе, уходивший далеко на юго-запад в район, который тогда находился в мексиканских руках. Предприимчивый житель Миссури, Уильям Бекнелл, организовал торговую экспедицию из семидесяти человек, нагрузил лошадей и мулов товарами и, проехав 800 миль по труднопроходимой и опасной местности, выгодно продал их в мексиканском форпосте Санта-Фе. Через год он воспользовался уже фургонами. Другие торговцы последовали его примеру, и так была проложена знаменитая Тропа Санта-Фе. Пользовавшиеся Тропой торговцы встречали много опасностей, ибо большая часть пути проходила по высушенной солнцем полупустыне. Им приходилось совершать трудные переправы через реки, и угроза нападения враждебных индейцев – команчей, арапахо и чейеннов – была вполне реальной. Большие группы путешественников в восемьдесят – сто человек особой опасности не подвергались, но малые группы должны были серьезно считаться с возможностью нападения. Со временем здесь была проложена американская магистраль, которая помогла республике присоединить к себе Юго-Запад.

Вторым замечательным событием было основание в 1822 г. Пушной компании Скалистых гор. Ее организовал Уильям Эшли, генерал милиции Сент-Луиса, который дал объявление о том, что ищет сто молодых людей, готовых подняться по р. Миссури до ее верховьев и пробыть там от года до трех лет. Это была первая компания, сама охотившаяся на пушных зверей, а не скупавшая меха у индейцев. Среди участников этого предприятия были люди, известные своим участием в западных экспедициях, так, например, охотник Кит Карсон, – участник войн с индейцами, разведчик и проводник, – жизнь которого полна была стольких приключений, что напоминала роман, и непревзойденный исследователь Джедедайя Смит.

Третьим событием, содействовавшим западной торговле, была военная экспедиция вверх по р. Миссури, предпринятая в 1823 г. для того, чтобы устрашить индейцев племени арикара и других воинственных племен и заставить их подчиниться. Организованный федеральным правительством и купцами г. Сент-Луиса «Миссурийский легион» дал понять индейцам, что Соединенные Штаты намерены защищать искателей пушнины.

Проникновению американцев на Дальний Запад способствовала также и миссионерская деятельность. Церкви давно занимались активной работой в пограничной полосе, и курьезное происшествие 1831 г. дало их деятельности новый толчок. Британские торговцы ознакомили индейские племена, жившие в верховьях р. Колумбии, с элементарными религиозными понятиями, и им захотелось пополнить свои знания. Для этого индейцы племени Пронзенные носы послали четырех представителей в Сент-Луис к Уильяму Кларку за «небесной книгой». Когда известие об этом было опубликовано в церковных журналах, оно вызвало большой интерес. Протестанты послали нескольких священников с многочисленным сопровождением на далекий Северо-Запад, где они учредили миссию в Уилламетской долине. Другой миссионерский пост был создан близ слияния рек Снейк и Колумбия. Главная заслуга в этом начинании принадлежала благочестивому д-ру Марку Уитману. Эти миссии немало сделали для обращения в христианство индейцев, а также создали примерные фермы, учили индейцев строить дома, расчищать поля и выращивать злаки. Восторженные письма миссионеров о красоте и климате этой части страны заинтересовали их родственников и друзей, и вскоре к Орегону по горам и равнинам потянулись целые караваны переселенцев.

Орегонская тропа

Первые исследователи и торговцы пушниной, прошедшие от р. Миссури к р. Колумбия, наметили путь, ставший со временем определенной дорогой – Орегонской тропой, которая к середине сороковых годов XIX в. превратилась в большую магистраль. Протяжением в 2000 миль, эта Орегонская тропа была трудной и опасной. Начиналась она у г. Индепенденс на р. Миссури, оттуда вела по холмистым равнинам к Скалистым горам, которые пересекала на месте сравнительно низкого Южного перевала, оттуда проходила по пустынной и горной местности до форта Холл на р. Снейк, затем, пересекала почти непроходимые Голубые горы, – к р. Уматилла и спускалась к р. Колумбия. Другой путь за Большим Соленым озером вел в Калифорнию. Первый эмигрантский эшелон, направившийся к тихоокеанскому побережью, был организован Джоном Бидуэллом и насчитывал приблизительно восемьдесят мужчин, женщин и детей. Пройдя сквозь совершенно дикие места, они успешно добрались до Орегона в 1841 г. и явились авангардом нового движения. В 1843 г. произошло «великое переселение», когда 200 семей, насчитывавшие тысячу человек, пересекли равнины и горы вместе с несколькими сотнями голов рогатого скота и достигли своей цели. Ехали они на волах, покрывая в час по две мили. В удачные дни они покрывали двадцать пять миль, в плохие всего лишь пять или десять. В 1845 г. Орегонской тропой шло уже большее число колонистов: в тот год в Уилламетскую долину переселилось свыше трех тысяч человек.

Это переселение в Орегон было настоящей эпопеей. На заре раздавались крики: «Нагоняйте! Нагоняйте!» – и длинный ряд фургонов, руководимый избранными старшинами, трогался в путь. На ночь переселенцы ставили часовых, кольцом размещали фургоны и вещи, среди которых спали мужчины, охраняя находившихся внутри круга женщин, детей и скот. Тут же в пути варили пищу, стирали белье, ухаживали за девушками, рожали детей. Слабые умирали, и их хоронили в никак не отмеченных могилах. Когда истощенные волы и мулы не могли больше тянуть тяжелых фургонов, приходилось бросать ценное имущество. Для тех, кто в пути повстречался с индейцами, медведями, кто заболел страшной холерой или страдал от лютого мороза, путешествие было продолжительной агонией. Для других это было развлечением. «Это был длинный пикник, – писал один путешественник. – Ландшафты постоянно менялись, нам попадались животные прерий, индейцы, торговцы и охотники горных районов». Это массовое переселение превратило Орегон в заселенный американский район. США обязаны переселенцам больше, чем дипломатии присоединением этого района к Союзу. Заселение шло так быстро, что в 1849 г. Орегон стал «территорией», а десять лет спустя – полноправным штатом.

Мормоны

Из всех религиозных поселений Запада наиболее значительным было поселение осевших в Юте мормонов. Традиции индивидуализма, диссидентства и евангелизма привели в Америке к возникновению многих необычных сект, в большинстве являвшихся ответвлением существовавших церковных направлений. Мормоны, однако, явились совершенно новой организацией. Основателем этой Церкви святых последнего дня был Джозеф Смит, молодой человек, проживавший в верхней части Нью-Йорка. Смит объявил, что однажды в 1820 г. он ушел в лес молиться о спасении; там ему явились два излучавших святость существа, предложившие ему выждать полного восстановления Царства Божия. Затем пришел ангел по имени Морони и рассказал ему о выгравированной на листах золота закопанной священной истории древних обитателей Северной Америки. С помощью дарованных этим ангелом приборов Смит перевел

В результате был совершен удивительный подвиг – заселение местности, которую многие считали пустыней. Через необъятные равнины Бригам Янг провел своих последователей в долину Большого Соленого озера и здесь посреди высоких горных цепей нашел плодородную землю, умеренный климат и достаточно воды для развития поливного сельского хозяйства. Под его руководством были размечены поля, выбрано место для постройки города и поддерживалась связь с Востоком. В первый год многого недоставало, но потом Юта щедро вознаградила своими плодами труды каждого поселенца. Фермы и ирригационные канавы распространились по всей долине. Бригам Янг управлял своей колонией деспотично, но мудрость его и благожелательность делали это терпимым. С другими церковными руководителями он организовал сбыт продуктов Юты; они ведали заселением, выбирая места для основания новых городов и посылая в каждый новый город тех ремесленников, какие там были нужны. Они превратили Солт-Лейк-Сити, с его прекрасными широкими улицами, с его сверкающими водяными источниками, храмом и молитвенным домом, в один из интереснейших городов Америки. Это был первый в США опыт экономического планирования, и он оказался успешным. Многоженство продолжалось еще некоторое время и служило колонизаторским целям, так как большинство мормонов были женщины, а на границе было мало места для незамужних и бездетных женщин. К 1850 г. Юта стала «территорией».

Аннексия Техаса

Аннексия Техаса и отвоевание Калифорнии и Юго-Запада у слабой Мексики завершили процесс присоединения земель на Западе. Всего за несколько лет в сороковых годах XIX в. США распространили свою власть на богатейшие и живописнейшие районы континента. Некоторые писатели назвали захват мексиканской территории «аморальной агрессией». Джеймс Рассел Лоуэлл заявил, что Юг хотел получить Техас просто для того, чтобы иметь «более обширные загоны, которые можно набить рабами». Это несправедливо. Присоединение этой территории к США было результатом естественного и неизбежного процесса, хорошо определяемого словами «от судьбы не уйдешь».

Техас, первоначально часть Мексиканской республики, был страной по величине равной Германии, но жило там всего лишь небольшое число ранчеро и охотников. Техас рано начал привлекать к себе американцев и некоторых англичан. В 1821 г. Стивен Ф. Остин создал там первое англо-американское поселение. Главной приманкой Техаса были его свободные земли, до которых легко было добраться из южных штатов. Но мексиканское правительство было бездарным, подкупным и деспотичным, и в 1835 г. поселенцы восстали против него и после ряда сражений добились независимости. Одним из эпизодов этой борьбы был захват мексиканцами форта Аламо в Сан-Антонио, где были убиты все американские защитники: «Фермопилы[13]имели своего посланца поражения, в Аламо и его не было».

Став независимой, Техасская республика начала процветать и привлекать все новых американских поселенцев. В течение некоторого времени США не считали для себя возможным осуществить аннексию Техаса, но, в силу ряда причин, постепенно изменили свою позицию. Во-первых, они считали своим долгом распространяться по незаселенному и неразвитому Западу. Во-вторых, они признавали, что техасцы – родственный народ, имевший естественные права на место под американским флагом. В-третьих, они опасались интервенции англичан, которые могли бы попытаться установить над Техасом свой протекторат. Наконец, была и материальная заинтересованность. Северяне хотели сбывать в Техас сельскохозяйственные продукты и промышленные изделия; судовладельцы знали, что их суда могут совершать выгодные рейсы в Галвестон; владельцы текстильных фабрик хотели получать дешевый техасский хлопок, а многим южанам хотелось самим поселиться в Техасе, не покидая пределов США.

На национальных выборах 1844 г. большинство избирателей высказалось за принятие республики в Союз, и в начале 1845 г. аннексия состоялась.

Война США с Мексикой. ПрисоединениеКалифорнии и Нью-Мексико

Тем временем многие американцы помышляли о столь же мирном захвате Калифорнии и считали это возможным ввиду ее своеобразного положения. Население Калифорнии состояло всего из 11–12 тысяч живших вдоль побережья человек. У них не было ни средств, ни армии, ни политического опыта. У людей этих было больше испанской крови, чем у большинства мексиканцев, и они ставили себя выше мексиканцев как по своим физическим, так и по умственным способностям, и их зависимость от Мексики была чисто номинальной. Они бы, вероятно, свергли мексиканскую власть, если бы не их межсемейные раздоры и давняя вражда между Северной и Южной Калифорнией. Мексика не обеспечила их ни судами, ни полицией, ни регулярной почтой, ни даже школами. Связь между Калифорнией и Мексикой была очень непрочной. Мексика откровенно признавала призрачность своего суверенитета над Калифорнией и в середине сороковых годов XIX в. выразила готовность продать этот район Великобритании. Американские элементы в Калифорнии с каждым годом численно росли, крепли и становились все деятельнее. Американские суда давно доставляли товары на побережье, а эмигранты, которые хотели поселиться в этом райском климате и извлекать доходы из разведения скота и выращивания пшеницы, начали пересекать горы в тридцатых годах. К 1846 г. в Калифорнии насчитывалось 1200 иностранцев, и в большинстве это были американцы. Некоторые поэтому, естественно, полагали, что Калифорния падет, как спелая груша, в протянутые руки США и что силы применить не придется.

Быть может, так бы это и случилось, если бы не вспыхнула война с Мексикой. Отдаленной причиной этого конфликта было взаимное недоверие обеих стран, а непосредственным поводом явился спор из-за границы Техаса. Для США это был кратковременный и блестящий конфликт. Одна американская армия под начальством Закари Тейлора была послана в Северную Мексику, захватила укрепленный город Монтеррей и разбила большое мексиканское войско в сражении под Буэна-Вистой. Другая армия под начальством Уинфилда Скотта, героя войны 1812 г., высадилась в Веракрусе, прошла через горы на запад и после упорных боев заняла Мехико. Здесь Скотт поднял американский флаг над «палатами Монтесум». При заключении мира к США отошла не только Калифорния, но и вся огромная территория между Калифорнией и Техасом. Тогда она называлась Нью-Мексико, и в нее входила территория нынешних штатов Невада и Юта. В общей сложности,

Приобрели США и несметные богатства, ибо в момент подписания мирного договора в калифорнийских горах нашли золото. Морем и наземными тропами к каньонам и ущельям, где самородки можно было промыть в ситах и сковородах, сразу же устремилось множество искателей легкой наживы. В горах появились шумные лагери, а Сан-Франциско мгновенно превратился в большой город – энергичный, алчный, роскошный и порочный. Из сонной романтической провинции испано-американских ранчеро Калифорния внезапно превратилась в торопливое и многолюдное содружество англосаксов. Эти «дни минувшего, дни золота, дни 49-го года» были одной из самых ярких страниц американской истории. Калифорния росла так быстро, что в 1850 г. она была принята в состав США в качестве полноправного штата.

Приобретение этих новых пространств на Западе вынудило американцев обратиться к ряду забытых проблем – к проблеме Карибского района и тихоокеанской проблеме и, главное, к проблеме рабства, грозившего распространиться на всю новую территорию.

Глава 10

Борьба внутри общества

Рабовладение

Лет за шесть до начала Гражданской войны проницательный ньюйоркец Фредерик Ло Олмстед посетил одну из первоклассных хлопковых плантаций Миссисипи. Он увидел там большой и красивый особняк, почти тысячу четыреста акров засаженной под хлопок, кукурузу и другие злаки земли и двести свиней. Из 135 невольников около 70 работало в поле, 3 были мастеровыми, а 9 обслуживало дом и конюшни. Они трудились от зари до темноты; воскресенье, а иногда и суббота были днями отдыха. Летом рабам приходилось работать по 16 часов в сутки, с одним лишь кратким обеденным перерывом. Их недельный паёк состоял из одного пека[14]кукурузы на человека и четырех фунтов свинины. К этому добавлялось то, что выращивали и разводили сами невольники: овощи, яйца, куры. Каждый год на Рождество им раздавали большое количество патоки, кофе, табака и ситца. Топливо для своих маленьких хижин негры добывали в болотистом лесу, где по воскресеньям они могли также рубить дрова для продажи и на вырученные деньги покупать различные необходимые мелочи. В полях между рядами невольников проходил погонщик-негр; он щелкал хлыстом, изредка касавшимся спин рабов. Белый надсмотрщик сказал Олмстеду, что дисциплина среди невольников хорошая, хотя ему только что пришлось продать одного негра, пытавшегося пырнуть его ножом. «Бегут его негры редко, – писал Олмстед, – так как знают, что почти наверняка будут пойманы. В случае бегства надсмотрщик спускал с цепи собак».

Это была типичная плантация из разряда лучших. Олмстеду, как и другим, приходилось видеть плантации, где с рабами обращались более жестоко, а также и такие, где отношение к ним было мягче. Противники рабовладельческой системы осуждали ее за то, что невольников заставляли трудиться превыше их сил, что их иногда бичевали, что при продаже бессердечно разлучали семьи, что неграм было отказано в возможности получить образование и улучшить свое положение. Защитники этой системы превозносили ее за то, что она ограждала работников при безработице, во время болезни и в старости, что она избавляла Юг от забастовок и других трудовых конфликтов, наконец, что она обращала язычников в христианство и, утверждали они, постепенно возвышала их: она, мол, учит хозяев рыцарству, а слуг – преданности. В качестве экономического института рабовладение имело и противников и сторонников. Олмстед, как и северокаролинский писатель Хинтон Роуэн Хелпер, автор книги «Предстоящий кризис», считали, что рабовладение приводит к обеднению Юга, тогда как многие политические деятели Юга утверждали, что Юг отстал от Севера только в области своего развития. Северяне говорили, что в социальном отношении рабовладение причиняет вред как черным, так и белым; большинство же южан считало его единственным реальным способом сохранения власти над негритянскими массами и обеспечения господства белых.

На самом деле лишь немногие американцы как на Севере, так и на Юге действительно понимали сущность этого страшного института, который, с одной стороны, подвергался ожесточенным нападкам, а с другой, не менее страстно защищался. Нельзя забывать о том важном факте, что американское рабовладение было владением рабами-неграми. Поэтому большая часть характерных особенностей рабства скорее отождествлялась с расовым вопросом, чем с социальным положением невольников как таковых. Эта система возникла не столько как средство регулирования взаимоотношений между господами и рабами, сколько – между белыми и черными, и, несмотря на коренное изменение статуса негров после Гражданской войны и принятия тринадцатой поправки к конституции, в экономических и социальных взаимоотношениях между белыми и неграми особенно значительных сдвигов не произошло. Большая часть доводов, приводимых в защиту рабовладельческого строя, могла бы с таким же успехом быть использована для защиты доктрины превосходства белых, сформулированной после окончания Гражданской войны. Равным образом, сущность критики, высказываемой противниками рабства, не утратила своей остроты и в послевоенные годы. Когда янки утверждали, что рабовладение тормозит развитие Юга, – они считали его главным виновником отсталости южного сельского хозяйства, промышленности и образования и, по существу, имели в виду наличие дешевой рабочей силы невежественных негров. То же положение вещей продолжало существовать и после освобождения негров. Многие южане понимали это, но понимали скорее инстинктивно, чем разумом, и не могли объяснить, что рабовладение было переходной стадией в эволюции расовых отношений. Ввиду того, что для северян рабство было неприемлемо, они тоже не могли предвидеть всего, что было связано с эмансипацией, и обрекли себя, таким образом, на горькое разочарование в ее результатах.

К 1850 г., когда численность населения США превысила 23 миллиона (в следующее десятилетие они перегнали Великобританию), общее число рабов составляло 3 миллиона 200 тысяч. В Южной Каролине и в Миссисипи негров было больше, чем белых, в Луизиане их было примерно столько же, а в Алабаме они составляли приблизительно 43 % всего населения штата. В Аппалачах, на всем протяжении от Мэриленда до Алабамы, их почти не было, а в некоторых других районах негры составляли подавляющее большинство населения: к северу от Чарлстона – 88 процентов, в центральной Алабаме – почти 70 процентов, а в низовьях р. Миссисипи был район с 90 процентов негров. Больше всего рабов было в районах с жарким климатом, с ровной поверхностью и с плодородной почвой; меньше всего – в гористых и неплодородных местностях. Рабовладельцы составляли лишь меньшинство южан. В 1850 г., как показала перепись населения, из общего числа 6 миллионов белых южан рабов имелось всего 347 тысяч 725 человек. У большинства рабовладельцев были небольшие группы рабов, основная же масса негров принадлежала трем или четырем тысячам семей крайнего Юга, которые занимали лучшие земли и на долю которых приходилось три четверти общего дохода рабовладельцев. Рабы трудились на хлопковых, сахарных

Начиная примерно с 1830 г. образовавшаяся по вопросу о рабстве пропасть между сторонниками и противниками этой системы стала непрестанно углубляться. В северных штатах усилилось влияние аболиционистов, стремившихся к ликвидации рабства, и особенно возросло влияние тех, кто отстаивал принцип «свободной земли», то есть людей, считавших, что рабство не смеет географически распространяться дальше. В 1831 г. пылкий Уильям Ллойд Гаррисон основал в Бостоне еженедельник «Либерейтор» («Освободитель»). Роль Гаррисона была впоследствии сильно преувеличена. Не менее важную роль сыграла в этом вопросе активная группа людей в Огайо, руководителями которой были евангелист Финней и агитатор Теодор Д. Уэлд, а также ньюйоркцы, возглавлявшиеся Артуром Таппаном. Все они были видными поборниками полной эмансипации, а преследования, которым они подвергались, лишь подливали масла в огонь. После убийства Эльяша Ловджоя – издателя газет, отстаивавших эмансипацию негров, в Алтоне (шт. Иллинойс), крестовый поход за права рабов стал более интенсивным. Нарушение гражданских прав убедило многих способных людей, что вопрос о рабстве глубочайшим образом связан с принципом прав человека. Так, блестящий оратор Уэнделл Филлипс в Бостоне решил присоединиться к освободительному движению после нападения толпы на Гаррисона; его примеру последовали состоятельный Геррит Смит в северной части Нью-Йорка – после нападения на участников аболиционистского собрания в Ютике, и талантливый Салмон П. Чейз в Огайо – после нападения на печать в его штате. Тем не менее аболиционистам никогда не удалось заручиться особенно сильной поддержкой населения, тогда как сторонников идеи «свободных земель» (фрисойлеров), то есть людей, считавших, что рабовладение ни в коем случае не должно распространяться географически, постепенно стало великое множество. Тем временем на Юге различные общественные деятели провозгласили рабство подлинным благом. В защиту рабовладения была написана книга Томаса Дью, принадлежавшего к Колледжу Вильгельма и Марии; губернатор Южной Каролины Хаммонд в 1835 г. назвал рабовладение «краеугольным камнем нашего республиканского здания», а Кэлхун, указывая на Древние Афины, утверждал, что рабство – наиболее прочная основа для возникновения блестящей культуры.

Проницательные люди довольно рано усмотрели в этом разделявшем страну споре угрозу для единства Союза. Джон Куинси Адамс неоднократно предупреждал в конгрессе Юг, что его отделение будет означать войну, и говорил: «В тот самый момент, когда ваши рабовладельческие штаты станут театром гражданской, рабовладельческой или внешней войны, статьи Конституции, предусмотренные на случай войны, позволят вмешаться в вашу рабовладельческую систему». При Линкольне это предсказание сбылось.

Тучи сгущаются

Разногласия по поводу рабства приняли угрожающий характер как раз в тот момент, когда урегулирование техасского вопроса и результаты Мексиканской войны обеспечили присоединение к США огромных территорий на Юго-Западе. Заимствуя слова Джефферсона, можно сказать, что звон пожарного колокола в ночи предвещал недоброе. Вплоть до 1844 г. рабовладение укреплялось в своих правах там, где оно было и раньше. Пределы его были обозначены по так называемому Миссурийскому компромиссу, и границы эти не нарушались. Но когда было провозглашено право рабовладения на территориальную экспансию, северяне оказали этому сопротивление. Они полагали, что рабовладение следует удержать в тесных границах и в конце концов оно само себя изживет. При этом они ссылались на Вашингтона, Джефферсона и других основателей республики, а также на постановление 1787 г., воспрещавшее распространение рабства на Север, считая это постановление общеобязательным прецедентом. Поскольку в Техасе рабство существовало и прежде, он автоматически вошел в состав США в качестве рабовладельческого штата. Иначе обстояло дело с Калифорнией, Нью-Мексико и Ютой, где рабства не было. Когда США готовились к присоединению этих областей, пенсильванский демократ Дэвид Уилмот добавил к одному из законопроектов об ассигнованиях условие, что рабовладение должно быть навсегда запрещено на любой территории, которая может отойти к США от Мексики. Палата представителей приняла эту оговорку, а сенат проголосовал против.

Южане считали вопиющей несправедливостью, что та область, которую они своей кровью помогли завоевать, не открывается для них на равных началах с северянами, что им запрещалось пользоваться рабской рабочей силой в той же мере, в какой северяне могли использовать механизацию. Фрисойлеры, со своей стороны, считали недопустимым распространение рабства на новые территории, указывая, что рабовладение причиняет вред свободному предпринимательству и оскорбляет их моральное чувство. В результате вопрос политического характера оказался связанным с конституционным вопросом: дает или не дает Конституция полномочия конгрессу запрещать или регулировать рабовладение на новых землях? Конгресс это делал неоднократно, но в Конституции по этому поводу не содержалось отчетливых формулировок. Это дало повод Кэлхуну и другим южным радикалам утверждать, что рабовладельческий строй автоматически распространяется на новые территории вслед за американским флагом и не может быть на этих территориях запрещен.

Сильная партия фрисойлеров впервые вышла на сцену во время предвыборной кампании 1848 г. На пост президента она выставила кандидатуру Ван Бюрена. Программа ее кончалась следующими словами: «Мы пишем на нашем знамени: Свободная Земля, Свободное Слово, Свободный Труд, Свободный Человек – и под этим знаменем мы будем бороться до тех пор, пока наши усилия не увенчаются полной победой». Эта партия получила внушительное количество голосов, демократы понесли поражение, и на выборах прошел последний президент партии вигов – герой войны Закари Тейлор.

Все, что происходило во время предвыборной кампании и после нее, свидетельствовало о том, что крайний Юг скорее пойдет на отделение от США, чем примет поправку Уилмота. Было столь же очевидно, что северные противники рабства никогда не уступят требованию Кэлхуна о допущении рабовладельческой системы во всех недавно присоединенных территориях. Нужно было спешно искать компромиссного решения. Одна из умеренных групп предложила, чтобы линия, установленная «миссурийским компромиссом» по 36° 30ґ с. ш., была продлена до тихоокеанского побережья с тем, чтобы к северу от нее были свободные штаты, а на юге – рабовладельческие. Другая группа умеренных, под руководством Люиса Касса из Мичигана и Стивена А. Дугласа из Иллинойса, высказалась за предоставление этого вопроса на усмотрение населения. Иными словами, группа эта предлагала, чтобы правительство не предрешало своей позиции и позволило бы поселенцам заселять новые районы так, как они сами захотят – с рабами или без них, а затем, когда настанет время превратить эти территории в штаты, предоставить населению самому решить на месте, какой системы оно хочет придерживаться. Когда конгресс собрался в конце 1849 г., южане уже открыто угрожали разрывом. Представитель Джорджии Роберт Тумбс воскликнул по поводу одного северного законопроекта: «Если он пройдет, я – за отделение!»

Компромисс 1850 г

Во время этого

Прения, предшествовавшие окончательной редакции компромисса 1850 г., были одними из самых примечательных в американской истории. В то время в сенате находились три выдающихся парламентария – Клей, Уэбстер и Кэлхун. Стояли они уже у могилы. Кроме них в сенате была целая плеяда чрезвычайно одаренных людей помоложе: Стивен А. Дуглас, Джефферсон Девис, Уильям Г. Сьюард и Салмон П. Чейз. Двое из вышеназванных – Кэлхун и Девис – восстали против компромиссного плана, считая, что он предъявляет к Югу несправедливые требования. Кэлхун составил внушительный документ, в котором говорилось, что для предотвращения трагического конфликта необходимо сгладить все нанесенные Югу обиды. Нити, связывающие Север с Югом, писал Кэлхун, порываются одна за другой. Уже произошел раскол между методистской и баптистской церквями. «В том случае, если агитация будет дальше продолжаться, – заявлялось далее, – те же силы, действуя с еще большей энергией, в конце концов перережут все нити, и тогда ничто не будет удерживать единство, кроме силы».

Кэлхун был слишком слаб для того, чтобы самому произнести свою речь. С трудом передвигаясь, он пришел в сенат послушать, как эту речь прочтет его вирджинский коллега. Из северян против компромиссного предложения Клея восстали Сьюард и Чейз, считая, что план несправедлив по отношению к северным штатам. Клея блестяще поддержал Даниэль Уэбстер. 7 марта Уэбстер выступил со своей последней знаменитой речью и призвал «не как представитель Массачусетса, не как северянин, а как американец» к сохранению единства и объявил мирное отделение Юга невозможным. Поддержка Уэбстером компромиссного решения вызвала глубокое возмущение в Новой Англии со стороны радикальных противников рабства. Для того чтобы произнести эту речь, Уэбстеру понадобилось немало мужества. Он поступил как настоящий государственный деятель и этим оказал стране свою последнюю великую услугу. Умеренные взгляды Клея, Дугласа и Уэбстера в конце концов восторжествовали. Компромисс был утвержден, и страна облегченно вздохнула. Закари Тейлор, по всей вероятности, наложил бы на эти законопроекты свое вето, но он умер в начале лета, а его преемник, Миллард Филлмор, подписал их очень охотно.

В течение трех лет одобренный компромисс улаживал почти все разногласия. Он пользовался искренней поддержкой большинства как в партии вигов, так и среди демократов. Подспудное напряжение, однако, продолжало нарастать. Новый закон, касавшийся беглых рабов, глубоко оскорблял многих северян. Они отказались принимать какое-либо участие в поимке рабов и по-прежнему помогали их бегству. Так называемая подземная дорога работала с большим успехом, чем прежде. Некоторые невольники бежали из прибрежных районов на кораблях, другие, ориентируясь на Полярную звезду, под прикрытием ночи пешком продвигались к р. Огайо, откуда им помогали переправиться в Канаду. Еще одним путем, которым пользовались беглые рабы, была цепь Аппалачских гор. Все северные штаты имели множество тайных убежищ для бежавших, а такие люди, как прозванный «президентом подземной дороги» Леви Коффин, помогали сотням невольников достигать безопасности. К 1850 г. имелось около 20 тысяч беглых рабов, осевших в северных городах и поселках, но попытки схватить их часто вызывали беспорядки.

Закон о беглых рабах послужил поводом для книги Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома», вышедшей в свет в 1852 г. В этой книге Гарриет Бичер-Стоу ярко описала ужасное положение невольников и произвела глубокое впечатление как на Севере, так и на Юге. Сама писательница жила в «пограничном» городе Цинциннати и бывала в домах плантаторов Кентукки. В своей книге она отдала должное многим гуманным и великодушным рабовладельцам, и единственный жестокий погонщик, выведенный ею в образе Саймона Легри, был по происхождению янки.

Гарриет Бичер-Стоу показала, насколько жестокость неразрывно связана с рабовладением и насколько сущность рабовладельческого общества несовместима с сущностью общества свободного. Книга была переведена более чем на двадцать языков, в Британской империи она разошлась в количестве, превышавшем 2 миллиона экземпляров, а когда из этого произведения была сделана пьеса, – она глубоко волновала зрителей.

В 1854 г. старый спор о рабстве в «территориях» вновь разгорелся с еще большей силой, и каждая сторона выдвинула своих новых вождей. Радикальные южане решили во что бы то ни стало избавиться от Миссурийского компромисса, закрывавшего для рабовладения всю верхнюю долину Миссисипи, но, когда они попытались это сделать, Север поднялся подобно рассвирепевшему гиганту.

Расположенные за р. Миссури земли (там, где ныне находятся плодородные штаты Канзас и Небраска) привлекали уже тогда поселенцев; они предвещали наступление быстрого развития после удаления индейцев и установления прочной власти. Старый миф о «великой американской пустыне» был отвергнут исследователем Джоном Фремонтом и другими. Многие северяне считали, что превращение этих земель в «территорию» привлечет поселенцев и на ней можно будет проложить железную дорогу от Чикаго до Тихого океана, предвосхитив, таким образом, план южан провести железную дорогу в западном направлении от Нового Орлеана. Действовать нужно было быстро, ибо южане хотели проложить свою дорогу через хорошо заселенный Техас и территорию Нью-Мексико, где риск нападения индейцев был невелик. К тому же у строителей железной дороги была возможность безвозмездного получения земель. Никто так страстно не желал осуществления проекта северян, как живший в Чикаго Стивен Дуглас. Он был деятельным земельным спекулянтом и занимал место председателя сенатской комиссии по вопросам о территориях. Но Дуглас натолкнулся на твердую оппозицию. Согласно Миссурийскому компромиссу, все земли, которые северяне в своих интересах хотели превратить в «территории», были закрыты для рабства, и Миссури заявил протест против того, чтобы граничащий с ним на западе Канзас стал свободной территорией. Невольникам Миссури было бы очень легко бежать в эту свободную область; кроме того, Миссури был бы тогда окружен тремя свободными соседями и, поддавшись и без того сильным аболиционистским настроениям, вероятно, вскоре сам превратился бы в свободный штат. Поэтому, в течение некоторого времени, представители Миссури в Вашингтоне, при поддержке делегатов южных штатов, блокировали все попытки организации такой «территории».

В 1854 г. сенатору Дугласу удалось прорвать эту обструкцию посредством законопроекта, который

Если Дуглас рассчитывал, что Север покорно примет его план, то в этом ему пришлось разочароваться очень скоро. Открытие богатых западных прерий для рабовладения многие миллионы людей сочли непростительным поступком. Принятию законопроекта о Канзасе и Небраске сопутствовали ожесточенные прения. Печать фрисойлеров писала изобличительные статьи. Северное духовенство произносило возмущенные проповеди. Деловые круги, которые прежде жаловали Юг, внезапно круто изменили свое отношение к нему. В главных северных городах проводились массовые митинги, осуждавшие Дугласа и его предложения.

Дуглас сам говорил, что мог бы ехать из Вашингтона в Чикаго при свете пламени костров, на которых сжигались изображавшие его чучела. Наконец, в одно мартовское утро сенат все же утвердил этот законопроект, и восторженные южане отметили это пушечными салютами. Спускаясь по ступеням Капитолия, Чейз сказал массачусетскому представителю Чарльзу Самнеру: «Сейчас они празднуют победу, но вызванное ими эхо не смолкнет до тех пор, пока не умрет само рабовладение». Когда же Дуглас приехал в Чикаго, чтобы выступить там в свою защиту, стоявшие в порту суда приспустили флаги, с колоколен церквей в течение часа раздавался похоронный звон, а десятитысячная толпа так долго кричала и улюлюкала, пока, наконец, измученный тщетными стараниями быть услышанным Дуглас не вынул свои часы и, как утверждали некоторые, не воскликнул: «Сейчас воскресное утро; я иду в церковь, а вы можете идти к черту!»

Злополучное мероприятие Дугласа было чревато последствиями. Партия вигов, которая заняла выжидательную позицию в вопросе о проникновении рабства на «территории», развалилась, и вместо нее появилась новая влиятельная партия – Республиканская. Эта идеалистическая партия, в которой было много энтузиазма, привлекла умных и энергичных молодых людей. Она одинаково располагала к себе деловые круги приатлантических районов и фермеров западной части страны. С самого начала партия эта была явлением исключительным. Первым ее требованием явилось упразднение рабства на всех «территориях». В 1856 г. партия выставила кандидатуру Джона Фримонта, известного пятью исследовательскими экспедициями на американский Дальний Запад. Его кандидатура получила единодушную поддержку значительной части Севера, и, если бы на президентских выборах в октябре его поддержала и Пенсильвания, он, по всей вероятности, одержал бы победу над демократическим кандидатом Бьюкененом. Тем временем большего влияния, чем когда-либо раньше, добились такие лидеры фрисойлеров, как Сьюард и Чейз, а вместе с ними на сцену вышел и худощавый, высокий адвокат из Иллинойса, проявлявший исключительную силу логики при обсуждении новых проблем, – Авраам Линкольн.

Речь Линкольна 16 октября 1854 г. в Пиории явилась превосходным изложением принципов фрисойлерства. Линкольн сказал, что у него нет ни малейшего желания вмешиваться в устройство рабовладельческой системы в тех местах, где она существовала. «Если бы в моих руках была сосредоточена вся земная власть, и то я бы не знал, как применить ее в отношении существующей системы». По его словам, у конгресса так же мало было морального права аннулировать Миссурийский компромисс, представлявший собой важный договор между отдельными частями страны, как и отменить закон, запрещающий ввоз рабов из Африки. Линкольн утверждал, что все федеральные законодательные меры должны покоиться на принципах, принятых основателями республики, что рабовладение – это система, которая подлежит ограничениям и, в конечном итоге, – полному упразднению. Принцип суверенности населения в решении этого вопроса неверен, заявил он, по той причине, что рабство на Западе касается не только населения данного района, но США в целом. «Разве тридцать один гражданин Небраски имеет большее моральное право утверждать, что тридцать второй гражданин не смеет иметь рабов, нежели население тридцати одного штата – говорить о том, что в тридцать втором штате рабства не должно вовсе быть?»

Переселение в Канзас южных рабовладельцев при одновременном заселении этого района северными противниками рабства привело к возникновению острых конфликтов, сопровождавшихся зверскими эпизодами партизанской войны. Как на Юге, так и на Севере принимались меры к тому, чтобы способствовать переселению людей, готовых на новых местах отстаивать свои принципы. Особенно энергичным оказалось Северное общество помощи эмигрантам, отправлявшее на Запад хорошо вооруженных переселенцев. Популярный бруклинский священник Генри Уорд Бичер, присутствуя на одном собрании, где диакон призывал к снабжению оружием партии переселенцев, заявил, что винтовка Шарпа – большая моральная сила, чем Библия. Отсюда – крылатое выражение «бичерские библии». Вскоре стало очевидно, что на стороне Севера больше преимуществ, чем на стороне Юга. Особенно благоприятствовало Северу то обстоятельство, что вблизи спорных территорий находилось многочисленное свободное население верхней части долины Миссисипи, а южане рисковали тем, что привозят рабов в район, который вскоре может оказаться свободным. И все же сторонники рабовладения пользовались поддержкой правительства Бьюкенена, а многие «пограничные хулиганы» переплывали реку из Миссури, чтобы нелегально участвовать в голосовании или запугивать северян. Конфликт затягивался, и настроения людей по всей стране становились все более бескомпромиссными. Когда же совершавший одну ошибку за другой Бьюкенен попытался заставить конгресс, имевший в обеих палатах демократическое большинство, принять Канзас в состав США на условиях допускавшей рабовладение Лекомптонской конституции, это вызвало на Севере новую бурю негодования, и сам Дуглас возмущенно порвал с президентом.

Тем временем многие северяне, считавшие, что Юг первый нарушил условия Компромисса 1850 г., открыто отказались подчиняться закону о беглых рабах, являвшемуся одним из условий этого Компромисса. Случаи вмешательства толпы, принимавшей сторону бежавших негров, становились все более частыми. Многие северные штаты приняли так называемые законы о личной свободе, являвшиеся открытым аннулированием федерального закона. Когда в Бостоне был пойман бежавший невольник Энтони Бернс, на его защиту поспешили некоторые из самых видных городских деятелей. Возмущенное население хлынуло в Бостон из всего восточного Массачусетса, улицы города наполнились воинственно настроенными толпами, и понадобилось совместное вмешательство

Накануне войны

С каждым годом страна приближалась к Гражданской войне. Один конфликт за другим, подобно ударам гигантского барабана, заставлял содрогаться страну. В 1856 г. необузданный Престон Брукс, представитель Южной Каролины в конгрессе, набросился на представителя Массачусетса Самнера и так избил его своей тростью, что Самнер был несколько лет инвалидом. Поводом послужила грубая и оскорбительная речь Самнера. Это, однако, не оправдывало поступка Брукса. В начале 1857 г. верховный судья Тейни и большинство членов Верховного суда заявили в связи с делом Дреда Скотта, что у конгресса нет никакого права запрещать рабовладение в «территориях». Это решение было неудачным и плохо обоснованным истолкованием конституции. Оно немедленно вызвало беспримерно жестокие нападки на Верховный суд со стороны лидеров и печати фрисойлеров, обещавших приложить все усилия к тому, чтобы Верховный суд со временем изменил свою точку зрения. «Отныне, – писал поэт и редактор Уильям Каллен Брайант, – если это решение станет законом, рабство, вместо того, чтобы быть тем, чем его до сих пор называли жители рабовладельческих штатов – их специфической системой, – станет системой федеральной, общим достоянием и общим позором всех штатов: тех, которые гордятся своим свободным строем, и тех, которые не смущаются своим клеймом Страны оков. Отныне, куда бы ни распространилась наша власть, она понесет с собой цепь и бич; где бы ни развевался наш флаг, он будет флагом рабства. В таком случае, с этого флага надо стереть сияние звезд и полосы утренней зари; его надо покрасить в черный цвет и сделать его эмблемой кнут и оковы. Неужели мы должны безропотно принять это новое истолкование Конституции? Никогда! Никогда!»

В 1858 г. в Иллинойсе произошла памятная серия дебатов между Линкольном и Дугласом. И тот и другой стремились попасть в сенат. Внешне эти дебаты не отличались особой торжественностью. Дуглас был коренастый, маленький человек с огромной головой, а Линкольн – неуклюжий, долговязый великан с простым лицом, обрамленным копной черных волос. Они представляли собой разительный контраст. Но такой проницательности, такого блеска и чисто саксонской логической силы не было в прениях, которые когда-либо велись на английском языке. Эти дебаты вызвали во всей стране понимание подлинного значения связанных с рабством проблем. К тому же Линкольн вынудил Дугласа еще раз повторить, что решение по делу Дреда Скотта не является в его глазах непременным упразднением принципа суверенности населения «территорий». Правда, Верховный суд постановил, что препятствовать рабовладению не могут ни конгресс, ни территориальные законодательные органы, но, доказывал Дуглас, в районах, где к рабству относятся отрицательно, оно не может уцелеть иначе, как при помощи полицейских мер, а если население данного места откажется эти меры утвердить, то рабовладение, тем самым, можно ущемить и даже упразднить. Когда это смелое признание дошло до сведения Юга, многие южане присоединились к Бьюкенену и вычеркнули имя Дугласа из списка Демократической партии, что, однако, не помешало ему победить на выборах и добиться назначения в сенат. Что же касается Линкольна, то он превратился в национального героя.

Затем, в 1859 г., произошло нападение Джона Брауна в Харперс-Ферри – фанатическое вторжение в Вирджинию небольшой группы людей, пытавшихся освободить и вооружить рабов. Это случайное и преступное предприятие полностью провалилось, вызвав справедливое возмущение Юга. Иная реакция была на Севере: после того, как Браун и шестеро его соучастников были повешены, многие северяне зачислили этого старого аболициониста в разряд мучеников за свободу, и не прошло и двух лет, как солдаты шли в бой под песню «Джон Браун’с боди» («Труп Джона Брауна»).

Каждое из этих событий было тем более значительным, что Север и Юг превратились в две части страны, у которых в экономическом, социальном и политическом отношениях было очень мало общего. Юг почти целиком был сельским и имел лишь один большой город – Новый Орлеан. В то же самое время на Севере появилось множество городов, а население Нью-Йорка быстро приближалось к миллиону. На Юге почти не существовало промышленности, хотя там было несколько крупных предприятий, вроде процветавших Тредегарских металлургических заводов в Ричмонде. Однако текстильными фабриками всего Юга обрабатывалось меньше хлопка, чем в одном только г. Лоуэлле в Массачусетсе. На Севере было множество преуспевавших промышленных предприятий, которые в больших количествах выпускали железо, сельскохозяйственное оборудование, текстиль, обувь, часы и тысячи других изделий; там строились суда, упаковывалось мясо, мололась мука, и все эти заводы и фабрики постоянно совершенствовались. В Америку прибывало огромное количество эмигрантов: с 1850 г. по 1860 г. – 2 миллиона 452 тысячи, и почти все они осели на Севере или на Западе. Ирландцы обосновались в городах, немцы и скандинавы отправлялись на фермы, а британцы расселялись повсюду. Север к тому времени уже столкнулся с мучительной проблемой трудовых конфликтов и городских трущоб. Юг приветствовал бы иммигрантов, но мало кто ехал туда, не желая состязаться с негритянскими невольниками. Постройка железных дорог на Севере производилась гораздо интенсивнее, чем на Юге. С Востока в обход Аппалачей и через них проходили три главные линии: законченная в 1851 г. железная дорога Эри, которая соединила Нью-Йорк с районом Буффало; законченная в 1852 г. Пенсильванская железная дорога – от Нью-Йорка до Питтсбурга, – и магистраль Балтимор— Огайо, доведенная в 1853 г. до г. Уилинга. Самая большая на Западе железная дорога была магистраль Иллинойс Сен-трал, на постройку которой был выдан щедрый земельный надел в 2 миллиона 600 тысяч акров. Она соединяла Чикаго с Мексиканским заливом. Общее протяжение железнодорожных путей, проложенных с 1850 по 1860 г., составляло 20 тысяч миль; большая их часть проходила на Севере.

Северяне все больше убеждались в необходимости протекционных пошлин, тогда как сельский Юг, который хотел получать промышленные товары по низкой цене, ненавидел их. Север был заинтересован в быстром распределении общественных земель между мелкими землевладельцами. Раздавалось настойчивое требование о том, чтобы все переселенцы получили бесплатные усадьбы, и фраза «Голосуйте за собственную ферму» стала популярным политическим лозунгом. Юг хотел, между тем, чтобы государственные земли сохранялись и продавались только по высоким ценам. Северо-Запад стремился к ряду внутренних улучшений, а Юг был к ним равнодушен. Север хотел действенной федеральной банковской системы, а Юг, в котором не происходило накопления крупных капиталов, относился к централизованной банковской системе враждебно. В социальном отношении Север, несмотря на увеличение пропасти между богатыми и бедными, был демократичнее, чем Юг, где большая часть богатств и власти находились в руках рабовладельческой олигархии.

И все-таки эти различия, несмотря на всю их серьезность, сами по себе не привели бы к окончательному

Многие северные журналисты, священники и политики грубо преувеличивали зло рабовладения и замыслы рабовладельцев, а многие южане намеренно преувеличивали зло индустриального общества и цели сторонников принципа свободной земли – фрисойлеров. Один мудрый нью-йоркский лидер сказал, что если бы можно было посадить всех худших агитаторов обеих сторон в почтовую карету и опустить их на пятнадцать минут в реку Потомак, то мир между Севером и Югом был бы обеспечен. Впрочем, это мнение было слишком оптимистическим: их место быстро заняли бы другие.

Избрание Линкольна. Разрыв

Победа Республиканской партии на президентских выборах 1860 г., ускорившая разрыв с Югом, произошла из-за раскола в рядах демократов. В основе этого раскола лежал один из самых драматических эпизодов в истории американской партийной жизни.

В течение ряда лет все большее число южан-экстремистов настаивали на том, чтобы конгресс принял законы, ограждающие рабовладельческую систему в «территориях». После того как Дуглас заявил, что решение Верховного суда по делу Дреда Скотта о свободном допущении рабовладения во всех «территориях» может быть лишено всякой силы путем проведения местных законов, южане стали особенно решительно настаивать на своем требовании. Оно было высказано Джефферсоном Девисом от Миссисипи, Уильямом Л. Янси от Алабамы и Робертом Тумбсом от Джорджии – тремя представителями «хлопкового царства». В начале 1859 г. это требование было повторено в сенате Альбертом Брауном от Миссисипи, который, обращаясь к Дугласу, спросил, какой позиции он придерживается. «Если законодательные органы территорий откажутся принимать надлежащие меры, – сказал он, – будете ли вы действовать? Если будут приняты законы, направленные против рабства, аннулируете ли вы их и замените ли вы их законами в защиту рабства?» Юг, заявил он, требует решительных мер, «действий определенных и безоговорочных». Другие сенаторы южных штатов поднялись, чтобы поддержать Брауна.

Дуглас, однако, не смутился. Требование Брауна, заявил он, является нарушением прав населения территорий. Еще никогда в американской истории конгресс не принимал уголовных кодексов ни для одной территории или закона, охраняющего имущество на какой-либо территории. Начиная с 1789 г. все эти дела были переданы конгрессом в ведение территориальных легислатур. Зачем, спрашивал Дуглас, нарушать это здравое правило? Демократическая партия в течение многих лет утверждала, что она стоит за невмешательство конгресса в территориальные дела, зачем же теперь отказываться от этой разумной установки? «Если, – продолжал Дуглас, – вы отмените принцип невмешательства и составите невольничий кодекс в конгрессе и если население территорий от него откажется, вам придется отказаться от демократической платформы… Я говорю вам, представителю Юга, со всей прямотой, – я не верю в победу хотя бы одного демократического кандидата на выборах в любом демократическом штате Севера, если в его программе будет сказано, что на обязанности федерального правительства лежит принуждение территорий к учреждению рабовладельческой системы, которой они иметь не захотят». Джефферсон Девис возразил на это, что конгресс обязан утверждать права американских граждан и что, если территориальное законодательство не выполняет своих функций по охране имущества, это должен делать конгресс. «Отнюдь нет! – воскликнул Дуглас. – Если Орегон не примет закон, поощряющий обзаведение ослами, я не стану проводить закона в Вашингтоне, навязывающего ему ослов; если Орегон не будет поощрять обзаведение рогатым скотом, я не стану навязывать рогатый скот; если Орегон откажется принимать рабов, я не стану навязывать их населению Орегона».

На Демократическом конвенте 1860 г. этот вопрос явился тем подводным камнем, о который раскололась Демократическая партия. Другим поводом явилась вражда между Дугласом и сторонниками правительства Бьюкенена. Делегаты конвента собрались в Чарлстоне, в самом центре агрессивных прорабовладельческих настроений, в городе Кэлхуна, Хейна, Р.Б. Ретта и его радикального «Меркюри». Они собрались для того, чтобы продолжить борьбу между Дугласом и Девисом, которая уже в течение двух лет ожесточенно велась в сенате. Если бы победил Дуглас, демократическая партия могла бы продолжать свое существование в качестве подлинно национальной организации, одинаково сильной на Севере, на Западе и на Юге. Если бы победил Девис со своей программой, требовавшей введения рабовладения и там, где его не хотели, то демократическая партия стала бы партией, сильной только на Юге. Вначале многие думали, что будет выставлена чья-то компромиссная кандидатура и принята платформа, не предрешающая вопроса о рабовладении в «территориях». Однако такие крайние южане, как Девис, Янси, Ретт, Тумбс и Джуда П. Бенджамин из Луизианы, твердо решили добиваться победы, несмотря на то, что это ставило бы под угрозу само существование партии.

«Господа южане, – воскликнул сторонник Дугласа, Пью от Огайо, когда экстремисты продолжали настаивать на включении их требования в текст программы, – вы недооцениваете нас, вы ошибаетесь, мы этого не сделаем». Большинство делегатов решительно высказалось против позиции Девиса – Янси. Тогда делегация Алабамы поднялась и в знак протеста вышла из зала заседания. То же сделала и делегация Южной Каролины, а за ней последовал целый ряд других делегатов из крайних южных штатов. Раскол произошел полный, и Чарлстонский конвент закрылся, так и не выставив кандидата в президенты. Каждая из отколовшихся частей вскоре провела свои собственные конвенты. Южные радикалы выставили кандидатуру Джона Брекинриджа от Кентукки, а их противники – кандидатуру Дугласа. Значение раскола было гораздо глубже, чем многие в то время полагали: он не только сделал неизбежным поражение демократов на президентских выборах, но упразднил также еще одну важную нить, связывавшую Север с Югом.

Тем временем в

В день президентских выборов Линкольн получил 1 миллион 866 тысяч 452 голоса, Дуглас – 1 миллион 375 тысяч 157, Брекинридж – 847 тысяч 953, а Джон Белл от Теннеси, программа которого содержала план примирения Севера с Югом, – 590 тысяч 631 голос. Таким образом, Линкольн не получил большинства голосов на выборах, но в коллегии выборщиков его кандидатура собрала решающее большинство голосов. Население страны высказалось за ограничение рабовладения, за единство и мир. Брекинридж, единственный кандидат, стоявший за отделение Юга, получил менее одной пятой всех поданных голосов.

Власть на Юге была, однако, в руках экстремистов. «Люди сошли с ума, – писал сторонник единства Александр Стивенс, представитель Джорджии. – Они одержимы страстями и яростью». Южная Каролина уже решилась на отделение, хотя, строго говоря, необходимости в этом не было. Ни сам Юг, ни его рабовладельческая система, судя по всему, не находились в настоящей опасности. Если бы южные штаты остались в Союзе, Линкольну пришлось бы иметь дело с враждебно настроенным по отношению к нему большинством в конгрессе. В Верховном суде также преобладали южане. Таким образом, у Линкольна были бы связаны руки, и недаром сам он нарочно подчеркивал, что не собирается ущемлять рабовладение там, где оно уже существует. Рабство могло быть упразднено на Юге лишь посредством принятия поправок к Конституции, а этого не могло произойти по крайней мере еще лет десять. И все-таки отделение произошло, хотя последствия его были очевидны для всех: «Вскоре люди будут резать друг другу горло», – предсказывал Стивенс.

Шаг этот был сделан, несмотря на то, что одобрялся большинством населения только в Южной Каролине. Союзные настроения были сильны на всем Юге и даже во Флориде, а желание сохранить мир было не менее прочным. На выборах 1860 г. избиратели четырнадцати рабовладельческих штатов подали на 124 тысячи голосов больше за двух кандидатов компромисса, Дугласа и Белла, чем за крайнего Брекинриджа. Тщательное изучение процесса выборов в самых южных штатах показало, что, если бы вопрос об отделении был вынесен на открытый и честный референдум, отделение никогда бы не произошло. Даже после выхода и начала гражданской войны на Юге оставались влиятельные группы людей, чрезвычайно враждебно настроенные к Конфедерации. Западная Вирджиния от нее просто откололась, в Северной Каролине невозможно было ввести воинской повинности, а в некоторых восточных округах Теннесси в ряды северных войск поступил больший процент населения, чем в каком-либо округе на самом Севере. Тем не менее нужно помнить, что революции обычно являются делом рук преисполненного решимости меньшинства. Поэтому можно сказать, что отделение 1860 г., несомненно, пользовалось такой же поддержкой населения, как и в 1776 г. революция против правления Георга III.

Действия крайнего Юга были вызваны целым рядом причин: ненавистью к Северу, обидой за поражение на выборах, нежеланием примириться с решением по поводу «территорий», мечтой о лучшей жизни под собственным флагом, а главное, страхом, – страхом перед тем, что уклад жизни Юга и его своеобразная цивилизация будут разрушены аболиционистски настроенным правительством. Южная Каролина, положившая начало расколу, заявила 20 декабря 1860 г., что Север избрал на пост президента человека, «чьи взгляды и цели враждебны рабовладению». Последовавший за Южной Каролиной штат Миссисипи утверждал, что население Севера «заняло по отношению к южным штатам революционную позицию». Что же касается южных экстремистов, которые не верили, что Север действительно готов воевать, просто считали, что наступил решительный момент. Возможность отмены федеральных законов не существовала в результате постановления президента Джексона; индивидуальный выход штатов из состава США был невозможен; Север становился все сильнее по отношению к Югу; поэтому, считали они, если дать возможность этому кризису рассосаться без попытки установления независимости Юга, другой такой возможности уже не представится. Возможно, думали они, что Южной Конфедерации удастся занять видное место на международной арене и в недалеком будущем начать экспансию в сторону Карибского моря. В начале февраля в Монтгомери (шт. Алабама) состоялся конгресс, на котором встретились делегаты семи отколовшихся штатов. Этим конгрессом была создана Конфедерация Американских Штатов, и Джефферсон Девис был избран ее временным президентом.

Вскоре из чувства солидарности к этим семи штатам присоединились колебавшиеся четыре штата верхнего Юга. В последнюю минуту был предпринят ряд попыток компромисса. Но самая многообещающая из попыток – план Джона Криттендена, предусматривавший возврат к линии Миссурийского компромисса, проходившей по 36° 30ґ с. ш., – провалилась, натолкнувшись на отказ Линкольна, который твердо стоял на принципе недопущения рабства на новые территории. На заре 12 апреля южане начали орудийный обстрел форта Самтера в Чарлстонской гавани.

Глава 11

Братоубийственная война

Люди и ресурсы

«Весь мир содрогнулся бы при виде такого количества смертей и столь ужасных разрушений, какие вот уже два месяца приносит с собой каждый день, и я не вижу признаков ослабления. Оно не наступит до тех пор, пока не будет уничтожена одна из армий, а может быть, и обе… Гибель и страдания тысячи-другой человек для меня становятся чем-то маловажным, своего рода утренней прогулкой. Быть может, это хорошо, что мы так зачерствели», – писал генерал Уильям Т. Шерман своему брату 30 июня 1864 г. «Худшее еще впереди», – добавлял генерал. И это было верно, как по отношению к Джорджии, чьи фермы и города он собирался опустошить в

Отзвуки конфликта при форте Самтер немедленно сплотили как Север, так и Юг. Прошедшая по Вирджинии волна негодования оторвала ее от северных штатов и присоединила к Конфедерации. Вирджиния, эта старейшая американская область, дала Югу столицу: в конце июня 1861 г. Джефферсон Девис и его правительство прибыли в Ричмонд. Та же Вирджиния дала Югу наиболее талантливого руководителя – героя Черро Гордо и Чапультепека в Мексиканской войне, бывшего начальника военной академии Уэст-Пойнт и командира армии Техаса – Роберта Ли. Зов его родного штата оказался сильнее зова страны. Присоединился к Конфедерации и Теннесси. На Севере население верхней части долины Миссисипи заявило, что никогда не допустит «ряда таможенных зданий» между собою и Мексиканским заливом, и решительно стало на сторону Союза. Так же поступила и далекая Калифорния. Средние штаты – Мэриленд, Кентукки и Миссури – колебались, они никак не могли принять решения. В течение нескольких дней конфедераты держали в своих руках Балтимор, и был момент, когда казалось, что они захватят также и Сент-Луис. Но в конечном результате эти три штата – штаты Фрэнсиса Скотта Ки, Генри Клея и Томаса Харта Бентона – остались на стороне Союза. На Севере, как и на Юге, партийные разногласия временно отошли на задний план. Символично, что, когда Линкольн выступал со своей первой речью, Дуглас держал его шляпу, тогда как на Юге Александр Стивенс, который всю жизнь был сторонником Союза, стал вице-президентом Конфедерации.

Каждая из сторон располагала в этой войне известными преимуществами. Север был значительно сильнее Юга по численности населения, по промышленным ресурсам и был вообще богаче. По данным переписи 1860 г., двадцать три штата Союза (не считая Западной Вирджинии, созданной из лояльных округов Вирджинии, и вскоре принятого в состав Союза Канзаса) имели приблизительно 22 миллиона жителей, а одиннадцать штатов Юга – немногим больше 9 миллионов (в том числе более 3,5 миллиона негров). Железнодорожная сеть Севера составляла примерно 22 тысячи миль, а Юга – только 9 тысяч миль. Огромным преимуществом Севера являлось то, что там была сосредоточена почти вся промышленность страны: в 1860 г. стоимость промышленной продукции одного только штата Нью-Йорк превышала общую стоимость продукции всех штатов Юга более чем вдвое, а продукция Пенсильвании превышала ее почти в два раза. В течение трех последних лет войны Север самостоятельно производил почти все, что было нужно для ее ведения, тогда как Юг не только зависел от поставок иностранных орудий, лекарств и хирургических приборов, но в значительной мере и от заграничных боеприпасов. Север сохранил в своих руках американский флот и поэтому господствовал на море. Его народное хозяйство было разнообразнее и гибче южного, а спавшая было до момента Геттисбургского сражения иммиграция потом снова увеличилась и обеспечила Северу дополнительные силы.

Преимущества Юга были: воинственный дух населения, захваченные южанами без особых усилий многочисленные форты и арсеналы, хорошо налаженное сельское хозяйство и то, что, ведя оборонительную войну, он располагал внутренними коммуникационными линиями. Но главным преимуществом Юга был тот факт, что для его успеха не требовалось окончательной военной победы: Юг не собирался вторгаться на территорию Севера, ему не нужно было его завоевывать. Ему следовало сражаться достаточно долго и упорно, чтобы Север наконец убедился в невозможности завоевания Юга. Юг мог проигрывать сражения и даже целые кампании, он мог терпеть одно поражение за другим и все-таки иметь возможность выиграть войну, убедив северян, что победа обойдется им слишком дорого и что, в конце концов, лучше позволить каждой части страны идти своей дорогой.

Многие считали, что большим преимуществом Юга были его крупнейшие в мире хлопковые плантации. Люди эти полагали, что Великобритания, которой этот хлопок был необходим для снабжения своих фабрик, выступит на стороне Юга. Вскоре, однако, оказалось, что этот расчет был ошибочным. Англия нуждалась в пшенице Севера не меньше, чем в хлопке Юга. Южане держали себя вызывающе и гордо даже в моменты поражений, но не менее сильной была и решимость северян. Южные генералы были в общем более опытными и лучшими стратегами. Иначе обстояло дело с главами правительств. Президент Линкольн, как государственный деятель, стоял намного выше Джефферсона Девиса, человека сурового, умного и серьезного, которому, однако, недоставало известной широты взглядов. Он подчас позволял вспыльчивости, нетерпению и личным предубеждениям влиять на выносимые им суждения. В общем, сильнее был Север, и Юг всего лишь имел основания надеяться, что Северу будет слишком трудно покорить такую огромную территорию с ее многочисленным и непримиримо настроенным населением.

Иллюзии северян, считавших, что война будет кратковременной, рассеялись после сражения при Булл-Ране. В этом сражении участвовала приблизительно тридцатитысячная армия северян, наскоро сформированная в Вашингтоне и двинутая против равного войска южан, расположившегося в северной Вирджинии на другом берегу р. Булл-Ран, которая протекала в глубокой ложбине. 16 июля северяне прорвались сквозь центральные позиции южан, но подверглись уничтожающему удару со стороны их правого фланга. Вся армия, кроме регулярных частей, обратилась в бегство, запружая дороги людьми, орудиями, покинутыми обозами и конгрессменами, которые прибыли сюда как на пикник в надежде стать очевидцами легкой победы. За этой неудачей последовали новые поражения северян в Миссури и при Боллс-Блаффе на Потомаке, где был ранен Оливер Уэнделл Холмс, впоследствии ставший членом Верховного суда. После этого обе стороны стали готовиться к длительной и отчаянной борьбе.

Война длилась четыре года и закончилась лишь тогда, когда Юг был совершенно истощен. За эту войну страна заплатила ужасающими потерями жизней, имущества и средств. Север мобилизовал в общей сложности около двух миллионов человек, а к моменту окончания войны в его армии оставался приблизительно один миллион. Точное число людей, сражавшихся на стороне Юга, вероятно, никогда не удастся выяснить. Считается, что их было от 700 тысяч до 1 миллиона человек. Северяне потеряли на полях сражения, от ранений и болезней приблизительно 360 тысяч человек, южане – 258 тысяч. Огромные части Юга были совершенно опустошены. Долина Шенандоа была разорена полностью, в Джорджии общая стоимость уничтоженных Шерманом общественных зданий составила 50 миллионов долларов, а частного имущества было потеряно на сотни миллионов. Такие города, как Колумбия, Ричмонд и Атланта, были сожжены

Кампании Гражданской войны

Следует различать четыре главных театра войны: море, долина Миссисипи, Вирджиния с приатлантическими штатами и дипломатический фронт.

В начале войны почти весь флот, состоявший из сорока единиц, находился в руках северян, но он был разбросан и деморализован. Способный руководитель Гидеон Уэллс, о котором сейчас помнят главным образом по его ценнейшему дневнику войны, быстро реорганизовал и усилил флот, и Линкольн объявил блокаду южного побережья. Из слабой сначала она стала к 1862 г. в высшей степени действенной и предотвращала вывоз в Европу хлопка и ввоз военного снаряжения, одежды и медикаментов, столь необходимых Югу. Тем временем блестящий морской офицер Дэвид Фаррагут совершил две замечательные операции. Он провел мимо двух сильных фортов целую эскадру деревянных шлюпок к устью Миссисипи и вынудил к капитуляции крупнейший и богатейший город Юга Новый Орлеан. Вторая операция заключалась в том, что он проник в залив Мобил, несмотря на находившиеся у входа в него укрепления, захватил броненосец южан и закрыл доступ в порт. В то время броненосцы уже начали заменять деревянные суда.

Один из опаснейших моментов войны произошел в марте 1862 г., когда новый броненосец южан «Мерримак», вышедший в море из Норфолка в Вирджинии, уничтожил два фрегата северян в Хэмптон-Роудсе у самого устья р. Джеймс и, казалось, готовился к нападению на Вашингтон или Нью-Йорк. В самый последний момент навстречу «Мерри-маку» было послано построенное в Нью-Йорке вооруженное судно «Монитор», настолько курьезной конструкции, что получило прозвище «сырной коробки на плоту». «Монитор» атаковал южный броненосец и навсегда вывел его из строя. Была и другая удачная победа северного флота, когда корабль «Кирсардж» потопил невдалеке от французского порта Шербур выстроенный в Англии крейсер южан «Алабама». Блокада Юга, помощь в захвате важных прибрежных пунктов и потопление или захват судов южан – явилось большой заслугой флота.

В долине Миссисипи северными войсками был одержан ряд побед. Командующим силами Запада был назначен на-редкость упорный, лишенный воображения, но хорошо усвоивший основные принципы стратегии уроженец Иллинойса Улисс Грант. Он начал с того, что, захватив форт Генри на р. Теннесси и форт Донельсон на р. Камберленд, прорвал длинный фронт южан в Теннесси, что позволило ему занять больше половины западной части штата. Южанам пришлось отступить из представлявшего собой важный центр города Нэшвилла, и это позволило северной армии продвинуться к южной границе Теннесси, то есть вклиниться миль на двести в самый центр южной Конфедерации. Здесь сосредоточились войска южан под командованием Альберта Сиднея Джонстона и П.Г.Т. Борегара. В апреле 1862 г. ими был нанесен удар, едва не разгромивший Гранта. Стремительной атакой они застигли его армию при Питтсбург-Лендинге на р. Теннесси врасплох. Передовые линии были незащищены, а в тылу находилась река, на которой начался разлив. Это нападение чуть было не вызвало поражение северной армии, но в последний момент к Гранту подошли подкрепления, а южане потеряли своего выдающегося генерала Джонстона и вынуждены были отойти назад к Коринту (шт. Миссисипи). В битве при Шайло обе стороны понесли тяжелые потери. Из 63-тысяч-ной армии северян погибло 13 тысяч человек, но Линкольн сказал о Гранте: «Я не могу обойтись без этого человека: он сражается».

Весной 1863 г. закаленные части Гранта медленно, но верно продолжали двигаться в южном направлении, стремясь захватить всю долину Миссисипи, низовья которой были очищены от южных войск после захвата Нового Орлеана Фаррагутом. Продвижение Гранта было остановлено у Виксберга, где южане прочно укрепились на слишком высоком для успешной атаки с реки, отвесном берегу Миссисипи. Грант, однако, смелым маневром провел свое войско за Виксберг и окружил город. Осада Виксберга продолжалась шесть недель, пока наконец 4 июля Грант не овладел им вместе с самой сильной на Западе армией южан. Теперь, как заметил Линкольн, «мать рек» могла течь к морю беспрепятственно. Территория Конфедерации оказалась разрезанной на две части, и южане почти не имели возможности подвозить снабжение из богатых штатов Техас и Арканзас.

Тем временем в Вирджинии северные войска терпели одно поражение за другим. Расстояние между столицей северных штатов Вашингтоном и столицей Конфедерации Ричмондом составляло всего сто миль, но район этот изрезан множеством рек, способствовавших установлению сильных оборонительных позиций. У южан было также два блестящих генерала – Роберт Ли и Томас Дж. Джексон (Каменная стена), – которые оказались намного лучше северных военачальников раннего периода войны. Северные войска неоднократно пытались захватить Ричмонд и уничтожить войска Конфедерации, но всякий раз их отбрасывали назад. Подробное описание этих кампаний здесь дать невозможно. В начале 1862 г. Джордж Макклеллан морским путем перебросил стотысячную хорошо обученную армию на полуостров между реками Йорк и Джеймс и, перейдя в наступление против гораздо более слабой армии Ли, навязал ей решительное семидневное сражение под Ричмондом. Был момент, когда войска его уже слышали бой часов южной столицы. Но в конце концов Макклеллану пришлось отступить с большими потерями. Второе сражение при Булл-Ране было проиграно некомпетентным Джоном Поупом. Он был отброшен назад к Вашингтону, и Север стал опасаться за свою безопасность. Другой командующий Севера пытался штурмовать высоты за городом Фредериксбергом, но был отражен и понес большие потери. Еще один военачальник потерпел не менее позорное поражение в кровавом сражении при Чанселлорвилле, но здесь, по крайней мере, южане потеряли неукротимого генерала Джексона, который был правой рукой генерала Ли. Совершенное в 1862 г. Джексоном нападение в долине Шенандоа, когда он разбил целый ряд северных соединений и вызвал панику в Вашингтоне, явилось, пожалуй, самым героическим подвигом войны. В общем, до лета 1863 г. военные успехи на Востоке оставались на стороне южан.

Однако ни одна из их побед не была решающей. После каждого поражения федеральное правительство собирало новые силы и предпринимало новые попытки. Пусть северным армиям не удавалось захватить Ричмонд, но наступательные операции южан тоже оставались безуспешными. Когда в августе 1862 г. Ли решил, что настало время начать наступление на Север, Макклеллан встретил его на западе Мэриленда, на поле Энтитем, и, после боя, приостановил его наступление. Сражение окончилось вничью, но Ли отступил, и Линкольн воспользовался этим и обнародовал свою прокламацию об освобождении рабов.

Летом следующего года, после страшного поражения северных войск при Чанселлорвилле, Ли перешел в наступление и вторгся в пределы Пенсильвании. Его армия дошла почти до самой столицы штата, вызвав большую тревогу жителей Балтимора

Армия Гранта овладела Виксбегом, редким кораблям удавалось проникнуть сквозь блокаду южного побережья, и Конфедерация, фабрики которой испытывали острый недостаток в машинах и материалах, а железные дороги пришли в упадок, приближалась к концу своих ресурсов. Северные штаты, напротив, казались в лучшем, чем когда-либо, экономическом положении. Их заводы и фабрики работали полным ходом, фермы давали огромные урожаи, которые даже вывозились в Европу, а ряды рабочих пополнялись за счет иммигрантов.

Заключительная фаза кампаний в долине Миссисипи тоже обернулась решающим образом против южан. Чаттануга, важный железнодорожный узел юго-восточной части Теннесси, был почти столь же необходим для южан, как Ричмонд или Виксберг. От Чаттануги шли железные дороги на юго-запад, на юго-восток и на восток, а сам город был расположен таким образом, что преграждал путь северным армиям на юго-восток в обход горному хребту Грейт-Смоки-Маунтинс и являлся воротами на нижний Юг. В начале сентября 1863 г. северное войско под командованием У.С. Розенкранса достигло Чаттануги и оказалось перед сильной армией южан во главе с ее посредственным начальником Брэкстоном Брэггом. В ожесточенной битве при Чакамоге победу сперва одерживал Брэгг, но в конце концов он был остановлен (со значительными потерями) генералом-вирджинцем Джорджом Томасом, который остался верен Союзу, а нерасторопный Розенкранс позволил окружить себя в Чаттануге, и на выручку пришлось послать Гранта. В ноябре, при умелой поддержке Шермана и Томаса, Грант выиграл битву при Чаттануге. Его войска стремительной атакой выбили южан с Миссионер-Риджа. Это позволило северным войскам начать наступление на Джорджию, и Шерман блестяще довел операцию до конца. Южная армия, находившаяся под командованием Худа, в Теннесси, в сражении под Франклином настоящего поражения не потерпела, но в декабре 1864 г. была почти целиком уничтожена сильным ударом Томаса под Нэшвиллом. Это сражение явилось самой знаменательной битвой Гражданской войны.

Югу было бы гораздо лучше признать неизбежность поражения и сделать попытку договориться с великодушным Линкольном об условиях мира. Но страсти разгорелись слишком сильно, и Конфедерация продолжала бороться до тех пор, пока дальнейшее сопротивление стало почти невозможным. В 1863 г. Юг потерял последнюю надежду на помощь Франции и Англии, ибо на дипломатическом фронте федеральное правительство располагало большими преимуществами, которые оно умело использовало. После Геттисберга ни один европейский министр не хотел ставить на битую карту Юга. Кроме того, в 1862 г. Линкольном была обнародована «Прокламация об освобождении» рабов-негров, и ликвидация рабства сделалась одной из главных целей войны. В результате Север заручился моральной поддержкой британских масс. Даже обедневшие рабочие Ланкашира, которые в результате устроенной северянами блокады лишились хлопка, и те проявили глубокую преданность этому принципу и непоколебимо стояли на стороне Севера.

В начале 1864 г. Грант был вызван на Восток и назначен главнокомандующим всеми северными армиями. Давая бой за боем и нанося удары по войскам Ли, он постепенно истощал главные силы противника. Тем временем генерал Шерман в мае 1864 г. приступил к кампании для овладения побережьем Джорджии. Заняв в начале сентября Атланту, он начал продвижение к океану, систематически уничтожая на полосе шириной в 60 миль склады, железные дороги и другое имущество. Появившись в декабре у Саванны, он к Рождеству занял этот город. Потом, повернув на север, захватил Колумбию и вынудил к сдаче Чарлстон. Той же осенью лихой командующий конницей Фил Шеридан произвел такие опустошения сельскохозяйственных ресурсов долины Шенандоа, что «ворону, летящему над этой долиной, следовало бы иметь при себе паек». Наконец Ли был вынужден покинуть Ричмонд, и 9 апреля 1865 г., проиграв сражение при Аппоматоксе, он сдался с войсками Гранту.

Внутренние раздоры

О внутренних раздорах Севера и Юга, происходивших в те годы страшного напряжения, можно было бы сказать многое. Ни правительство Севера, ни южное правительство не стояли на должной высоте. Солдаты вербовались путем грубой, плохо организованной и несправедливой системы набора. Были приняты законы о воинской повинности, но они тоже были несправедливы и недемократичны. На Севере, где разрешалась замена призывника наемным рекрутом, произошли беспорядки и рекрутские мятежи. К тому же бушевали внутренние политические распри. Республиканские «радикалы» во главе с Таддеусом Стивенсом из штата Пенсильвания, Беном Уэйдом из Огайо и Чарльзом Самнером из Массачусетса нападали на Линкольна, утверждая, что он слишком слабоволен в ведении войны, слишком медлителен в признании освобождения рабов как одной из ее целей и что его политика реконструкции Луизианы и других покоренных штатов слишком мягка. На Юге такие губернаторы, как Джозеф И. Браун из Джорджии и Зебулон Вэнс из Северной Каролины, с их требованиями о предоставлении прав отдельным штатам были серьезной помехой для ричмондского правительства. Политические соображения, в особенности на Севере, играли неудачную роль в назначениях командного состава. Выдвигались такие бездарные начальники, как Бенджамин Батлер и Эмброуз Бернсайд, тогда как храбрые и опытные военные, каким, например, был Томас, оставались в тени. С обеих сторон было много случаев дезертирства, что в конце концов серьезно отразилось на армии южан.

Север обвинял южан в скверном обращении с военнопленными, находившимися в ричмондской тюрьме Либби, в Андерсонвилле в Джорджии и в других тюрьмах. Но и северные лагери были ужасны. Как на Юге, так и на Севере махровым цветом расцвели фаворитизм, мошенничество и подкуп. Вашингтон был переполнен нечестными подрядчиками, спекулянтами, лоббистами и другими хищниками, а на Юге были люди, которые сделали себе состояние, поживившись на умиравшей Конфедерации. Обесценение бумажных денег на Юге невероятно подняло цены и разорило множество трудолюбивых людей. На Севере ярко выраженная инфляция поощряла всевозможные азартные предприятия и способствовала возникновению целой группы крикливых миллионеров. Наряду с подлинным героизмом, преданностью, человеколюбием и патриотической жертвенностью, была у этой войны и своя теневая сторона.

Роберт И. Ли и Авраам Линкольн

Имя Роберта И. Ли вошло в историю как имя бессмертного национального героя, чье жертвенное служение

На Севере Гражданская война выдвинула еще большего героя – Авраама Линкольна. В первые месяцы войны мало кому удалось по-настоящему оценить этого внешне грубоватого западного адвоката – простого, неуклюжего и не получившего блестящего образования. Его второй военный министр – Эдвин М. Стэнтон называл президента «гориллой», хотя позже объявил, что Линкольн был самым великим вождем, когда-либо жившим на земле. Враждебная печать говорила о Линкольне, как о дураке. Постепенно, однако, страна стала отдавать себе отчет о мудрости его поступков, основанной на тщательном изучении проблем и всестороннем их обдумывании; народ стал ценить его страстную любовь к истине, его неиссякаемое терпение и безграничное великодушие. Если порой казалось, что Линкольн находится в замешательстве и что он колеблется, со временем всегда выяснялось, что президент просто умел выжидать наиболее благоприятного для страны момента, умел сочетать в своих действиях силу с тактом. Он был большим знатоком американского народа и знал, когда следовало остановиться и ждать, чтобы выкристаллизовалось общественное мнение, а когда – смело идти вперед. Он был тонким политиком, но никогда не прибегал к недостойным средствам и был одним из честнейших политических лидеров. Он никогда не пользовался невежеством избирателей, а всегда обращался к их разуму и был настолько добр в делах и мыслях, что на всем протяжении Гражданской войны ни разу не произнес враждебного слова по адресу населения Юга. Он прежде всего стремился объединить страну не в союз, основанный на силе оружия, а в союз, покоящийся на силе убеждений. Даже в тот момент, когда победа Севера была уже совсем близка, Линкольн предложил хорошо заплатить Югу за освобождение рабов. Во внешней политике он был благороден, честен и тверд. Несмотря на то что Линкольну приходилось пользоваться небывало большими полномочиями, он страстно верил в принцип демократического самоуправления и умел добиться преданности народа. К концу войны у него была власть самодержца и полное доверие масс. Красноречие Линкольна росло по мере необходимости. Его речь в Геттисберге, его вторая инаугурационная речь и некоторые из его писем являются ценнейшими памятниками английской прозы. Убийство Линкольна 14 апреля 1865 г. – меньше чем через неделю после капитуляции Юга при Аппоматоксе – явилось внезапным ударом для всей страны, одинаково трагическим событием как для победителей, так и для побежденных. Джеймс Рассел Лоуэлл писал:

«Никогда до этого злополучного апрельского утра столько людей не проливало слез по человеку, которого они никогда не видели, будто вместе с ним ушло из жизни нечто светлое и теплое. Молчаливые скорбные взгляды, которыми в тот день обменивались незнакомые люди, были красноречивее всех надгробных панегириков. Все население переживало утрату близкого».

Наследие войны

Стране предстояло справиться с трудными проблемами приспособления к новым условиям и послевоенного восстановления под руководством нового, неопытного и недостаточно всестороннего президента Эндрю Джонсона. Требования мести, раздававшиеся сразу после убийства Линкольна, еще больше усложняли ситуацию. На арене появились разные эгоистические интересы – как политические, так и экономические. Республиканская партия хотела использовать создавшееся положение для того, чтобы закрепить свою власть, а деловые круги пытались действовать в собственных эгоистических интересах. Заинтересованные в высоких пошлинах промышленные предприниматели, держатели облигаций, стремившиеся к тому, чтобы было сдержано обещание о выплате процентов в золоте, строители железных дорог, которым нужны были земельные наделы, – все они стояли за республиканское правительство.

Некоторые последствия войны были положительными, другие – отрицательными. Война спасла Союз и сделала его нерушимым, но, пройдя испытание огнем, он был уже не тем Союзом, каким был задуман его основателями. Война навсегда отменила рабство, но отменила путем насилия и не позаботилась о благосостоянии освобожденных невольников, о благосостоянии общества, в котором им предстояло жить, и хозяйства, в котором им нужно было работать. Война нанесла удар по аристократической олигархии на Юге, но другого класса, готового принять на себя ответственность за монополизированное ею управление, там не было, и на протяжении целого поколения Юг оставался без талантливых руководителей. Линкольн призывал к «правительству народа, от народа и для народа», однако ни один беспристрастный наблюдатель не мог заключить, что война хотя бы в какой-то мере непосредственно содействовала развитию демократии.

Война оставила после себя ненависть, продолжавшуюся между Севером и Югом десятки лет, не оправдав, таким образом, надежд Линкольна, надеявшегося, что с ней удастся покончить. Война сделала людей более нетерпимыми, особенно на политической арене. На Севере республиканские демагоги еще долго размахивали «кровавой рубахой», то есть апеллировали к существовавшим предубеждениям против южных демократов, для того чтобы получить голоса избирателей. Эта крайняя партийность была очень прискорбна. Прошло двадцать лет после окончания войны, прежде чем президентом удалось стать кандидату Демократической партии, и почти пятьдесят лет, прежде чем в Белый дом попал человек, родившийся на Юге, – Вудро Вильсон. В результате войны на Севере возникла многочисленная категория избирателей-ветеранов, добившихся сильного влияния на политиков. Вскоре они начали требовать от правительства пенсий и заискивавшие перед ними политики с отвратительной беззаботностью стали раздавать им общественные деньги. На социальных и моральных устоях война также отразилась очень отрицательно. Она выдвинула класс людей, жадных до денег и власти, грубых во вкусах и неразборчивых в средствах. Масса американцев, разумеется, оставалась трудолюбивой, добросовестной и патриотической, но вульгарный, крикливый и жадный элемент стал заметнее, чем когда-либо раньше.

Восстановление Юга

Юг был побежден, и теперь предстояло его перестроить и восстановить. На этот процесс ушло лет двенадцать (1865–1877 гг.). Если бы Линкольн остался в живых, он бы настаивал на

Программа восстановления, сурово проводившаяся в жизнь Таддеусом Стивенсоном из штата Пенсильвания, фанатичным Чарльзом Самнером из Массачусетса и другими радикальными лидерами, имела три главных положения. Во-первых, Юг был поставлен под военный контроль. Его подразделили на пять генерал-губернаторств, во главе которых были назначены опиравшиеся на войска генералы северной армии. Во-вторых, белым южанам не только пришлось принять четырнадцатую поправку к Конституции, которая являлась сложной попыткой обеспечить неграм равные с белыми права в каждодневной жизни, но и пятнадцатую поправку, предоставившую неграм право голоса. Вчерашние неграмотные рабы, всю жизнь проведшие на хлопковых полях, деды которых, быть может, были настоящими африканскими дикарями, вдруг получили полное право избирать административных должностных лиц и участвовать в принятии законов. Наконец, третья отличительная черта программы реконструкции Юга состояла в том, что голоса негров, белых бедняков и прибывших с Севера искателей легкой наживы «саквояжников» систематически использовались при создании новых органов власти.

Эти правительства «саквояжников» и негров, вероятно, были самыми скверными в истории англоязычных народов. Негры одно время имели большинство голосов в целом ряде штатных легислатур. Они избирали депутатов в конгресс и занимали небольшие административные посты, а «саквояжники» занимали все места повыгоднее. Правда, были у этих правительств и кое-какие заслуги: они предприняли ряд полезных дел по постройке дорог и мостов, а также приняли несколько хороших законов в области образования и социального обеспечения. В целом, однако, эти правительства были некомпетентны, расточительны и продажны. Они транжирили огромные суммы и обкладывали обедневшее население непосильными налогами. Временно Юг находился в состоянии крайнего упадка.

Это продолжалось, однако, недолго. Мало-помалу уважавшие себя белые получили право управлять своими делами. Отчасти они добились этого путем насилия и запугивания, создав организацию Ку-клукс-клан, вынудившую многих «саквояжников» к возвращению на Север и отпугивавшую негров от избирательных пунктов. Но гораздо эффективнее этого оказалось мирное использование старого политического аппарата. Многим неграм надоело быть орудием в руках хитрых северных политиканов, и они незаметно отошли от участия в политической жизни, а некоторые даже примкнули к своим прежним белым лидерам. Демократическая партия овладевала одним штатом за другим, и к 1876 г. в руках «черных и коричневых» оставалось только три штата – Луизиана, Флорида и Южная Каролина, да и тут негры и «саквояжники» держались у власти лишь благодаря федеральным гарнизонам. Выборы 1876 г. – одни из самых беспорядочных и самых напряженных в американской истории, когда разница в количестве голосов, полученных главными кандидатами, была совершенно ничтожной, – показали, что, пока на Юге остаются войска, мира там не будет. Поэтому в 1877 г. по приказу президента Резерфорда Б. Хейса войска из южных штатов были выведены, и республиканские лидеры тем самым расписались в провале своей «радикальной» политики реконструкции. Эта политика была вызвана к жизни причинами двоякого рода: желанием идеалистического крыла партии защитить негров и стремлением материалистического крыла удержать Юг в своих руках в качестве источника голосов, должностей и власти. В результате дело эмансипации негров было отброшено назад и ослаблено, а весь Юг был отдан Демократической партии.

Оглядываясь назад, – период 1850–1877 гг. может показаться почти непрерывной трагедией. Для страны было бы гораздо лучше, если бы упразднение рабства, как надеялся вначале Линкольн, происходило постепенно при достаточной компенсации рабовладельцев. За это время неграм можно было бы дать необходимое для их нового места в обществе образование. Это сохранило бы жизнь 600 тысячам молодых людей (из общего населения 31 миллион), которые пали на войне, и дало бы стране миллионы порожденных ими детей. Это избавило бы Юг от страшного опустошения, следы которого заметны по сей день. Это избавило бы людей от огрубения, столь сильно сказавшегося в послевоенном «золотом веке» стяжательства и вульгарности.

Следует, однако, отметить и положительные явления. Военная буря объединила нацию и спаяла ее так прочно, как этого никогда не мог бы сделать более медленный процесс. Социально и экономически Юг стал более походить на Север. Война во многом способствовала углублению и созреванию национального характера, что особенно наглядно проявилось в американской литературе и в области просвещения. Кроме того, этот конфликт дал стране ряд воспоминаний, пусть мучительных и драматических, но они заставляют быстрее биться сердце и возвышают душу. Столетиями еще американцы будут с волнением читать о выстрелах по форту Самтеру, о поединке «Мерримака» и «Монитора»; о том, как через долину Шенандоа, все сметая на своем пути, шел Джексон по прозвищу Каменная Стена, оставляя за собой разбитые армии северян; как под градом пуль и громом орудийных выстрелов шли по Миссисипи канонерки; про смертельную схватку серых мундиров Пикетта с синей линией Ханкока на Семетри-Ридж; про штурм высот над Чаттанугой, когда солдат не мог остановить даже Грант (подвиг, превосшедший Балаклаву); об отчаянной доблести разбитых ветеранов Худа, шедших на ряды северян под Франклином, где спустя два часа у них оказалось шесть тысяч убитых и раненых. Еще долго перед американцами будут вставать такие картины, как «Кирсардж», который кружит вокруг тонущей «Алабамы», генерал Ли с его украшенным бриллиантами мечом, Грант в мундире рядового, их рукопожатие при Аппоматтоксе… Линкольн, шагающий по черным от пожара улицам Ричмонда… Тысячемильная похоронная процессия с прахом убитого президента; наконец, заключительная сцена войны: парад на Пенсильванской авеню в Вашингтоне, когда воины Восточной и Западной армий всё шли и шли нескончаемой чередой. Это была великая историческая эпопея; о ней будут повествовать еще долгие времена.

Глава 12

Рождение современной америки

Последствия войны

Гражданская война

Вся схема нашего теперешнего общества и народного хозяйства сложилась при жизни одного послевоенного поколения. Этот период прошел под знаком роста – роста территориального и численного, роста благосостояния и силы государства, роста усложнения социальной структуры и роста экономической зрелости. В этот период политические подразделения республики приняли свою окончательную форму, в Союз вошло двенадцать новых штатов и была создана американская империя. За сорок лет население страны с тридцати одного миллиона возросло до семидесяти шести. В течение этого времени сюда прибыло 15 миллионов иммигрантов, из коих все больший процент приходился на долю выходцев из Восточной и Южной Европы. Такие города, как Нью-Йорк, Чикаго, Питтсбург, Кливленд и Детройт, сначала удвоили свои размеры, а потом и учетверили их. Одно событие быстро сменялось другим: изгнание индейцев с их насиженных мест в прериях, горах и долинах и переселение их на резервированные территории; взлет и падение королей горной промышленности и скотоводства; заселение Запада, освоение целинных земель и окончательное исчезновение к концу века понятия «границы». За это же время были найдены огромные залежи железной руды и меди, были обнаружены богатейшие нефтеносные земли и созданы десятки новых видов промышленности. Мелкие предприятия выросли в большие, корпорации превратились в мощное орудие новой системы народного хозяйства, а тресты и акционерные общества сделались характерными для нее организациями. Такие крупные банки, как, например, банк Моргана, незаметно заняли командные посты в американской экономике. Профессиональные союзы, которые до войны были малочисленны и слабы, увеличили состав своих членов и заняли прочное место в экономическом укладе страны; производственные конфликты – прежде незначительные и случайные – приняли организованный и угрожающий характер. Маленькая республика превратилась в мировую державу, расширявшую свои владения в Карибском море и на Тихом океане, в то время как ее промышленность, искавшая рынки сбыта, и ее банкиры, стремившиеся к новым возможностям капиталовложения, выработали новую тактику экономического империализма. Ни одно другое поколение в американской истории не было свидетелем столь стремительных и революционных перемен, как поколение, превратившее сельскую республику Линкольна и Ли в урбанистическую индустриальную империю Маккинли и Теодора Рузвельта.

Вместе с тем перед американским народом встал ряд чрезвычайно сложных новых проблем, характер которых по неопытности был им не понят, а времени в них вдуматься у него не было. Самыми актуальными из них были: проблема распределения богатств, вопрос контроля над концентрацией огромных капиталов в руках отдельных влиятельных лиц, проблема сохранения политической демократии в условиях недемократической экономики, вопрос безработицы и производственных конфликтов, проблема перенаселения городов и ассимиляция иностранцев, снижение доходов ферм и увеличение числа арендаторов, вопрос консервации безответственно эксплуатировавшихся природных богатств и, наконец, проблема ответственности, связанной с управлением заморскими владениями и с международной политикой, а также вопрос приспособления политической системы, созданной для удовлетворения нужд маленькой сельской республики, к требованиям великого индустриального государства.

Перемены на Юге

Война и поражение вызвали на Юге глубокие потрясения. Когда после Нэшвилла и Аппоматтокса измученные ветераны в серых мундирах, с трудом передвигая ноги, возвращались домой, перед ними повсюду открывалась картина таких разрушений, каких Америка доселе не знала. Враждовавшие армии опустошили огромные области Вирджинии и Теннесси; Шерман оставил за собой 65-мильную полосу разрушений, проходившую через самое сердце Джорджии и Южной Каролины; Хантер и Шеридан произвели опустошения в богатой Вирджинской долине; огромные районы Северной Алабамы, Миссисипи и Арканзаса были разрушены до основания. Такие исторические города, как Ричмонд, Чарлстон, Колумбия и Атланта, были либо сожжены, либо разрушены бомбардировками. Мосты были сломаны, дороги запущены, сорваны сотни миль железнодорожного полотна, составы поездов истреблены, набережные и доки прогнили. Экономическая жизнь Юга была почти полностью парализована. Деньги Конфедерации не имели никакой цены, и на Юге ходили только те деньги, которые были отложены раньше или занесены туда победившей северной армией. Двери банков были закрыты, сахарные общества обанкротились, промышленные и коммерческие предприятия разорены, а значительная часть хранившихся на складах запасов хлопка была сожжена или конфискована военными властями.

Гражданские власти фактически перестали существовать. Собирать налоги, управлять школами, поддерживать дороги, находить управу на мародеров и шайки партизан, совершавших грабежи в редко заселенных местностях, – все это некому было делать. Церкви сгорели, прихожане рассеялись; имущество колледжей было утеряно, их библиотеки и лаборатории сожжены. Состоявшему при Алабамском университете библиотекарю удалось спасти от огня лишь одну книгу – Коран. Большинство общественных школ было закрыто, и образование стояло на мертвой точке.

Сельское хозяйство тоже было в ужасном состоянии. Тысячи ферм оказались брошенными, заборы их обвалились, канавы поросли сорняком, насыпи и плотины были разрушены, лошади и скот вымерли или были украдены, на полях ржавели плуги, а рабочая сила была полностью дезорганизована. Рисовые поля Каролины были затоплены соленой водой и навсегда остались непригодными; производство сахара в Луизиане было нарушено. В 1870 г. под табаком в Вирджинии было на 2 миллиона акров земли меньше, чем в 1860 г., что же касается хлопка, то урожай его только в 1879 г. достиг размеров урожая, снятого в год отделения Юга. Зимой 1865 г. голод был реальной угрозой для огромных частей

Восстановление принесло с собой новые горести и тяготы, почти столь же мучительные, как и те, которые южанам пришлось испытать во время войны. Долг Конфедерации был аннулирован, и вместе с ним, разумеется, пропали и средства, которые патриотически настроенные южане предоставили в ее распоряжение. От Юга потребовали, чтобы он нес свою долю национального долга, а также участвовал в текущих расходах федерального правительства. Помимо всего прочего, Юг был обложен тяжелым акцизным налогом на хлопок. Впрочем, эти мероприятия были умеренными и справедливыми, чего, однако, нельзя сказать про долги и налоги штатных и местных правительств Юга. В период, когда у власти находились навязанные Югу радикалами конгресса «саквояжники», миллионы долларов тратились ими на такие излишества, как духи, виски или позолоченные купидоны; миллионы были просто похищены, а многие другие – беспечно вложены в различные сомнительные железнодорожные и коммерческие предприятия, которые в лучшем случае возвращали десять центов за доллар. Богатство некоторых районов сократилось более чем в два раза, но налоги и долги непреклонно росли. В период правления «саквояжников» и радикалов задолженность Южной Каролины возросла с 5 до 29 миллионов долларов, Арканзаса – с 3 до 15, Луизианы – с 11 почти до 50 миллионов. Налоги достигли фантастических размеров. В Луизиане они увеличились в восемь раз, в Миссисипи в четырнадцать. Сотни фермеров стали уходить со своих ферм, оставляя их налоговым сборщикам.

И несмотря ни на что, побежденный Юг с потрясающей энергией начал заново отстраиваться, восстанавливать свое сельское хозяйство и жизненный уклад цивилизованного общества. «Никогда еще разрушения не были такими страшными, – вспоминал позднее редактор Генри Греди из Джорджии, – и никогда еще реконструкция не была произведена так быстро». Ричмонд, Чарлстон и Колумбия отстраивались настолько интенсивно, что уже через шесть месяцев после окончания войны посетивший Атланту человек сообщил, что там на глазах вырастает новый город. Восстанавливались железнодорожные пути, прокладывались новые дороги в юго-западном направлении, заново строились мосты, ремонтировались насыпи и дамбы, в гаванях Норфолка, Чарлстона и Мобила снова появились корабли; лавочники, торговцы, а со временем банки и страховые общества вновь приступили к деятельности.

Кое-как удалось возобновить работу на старых фабриках и заводах и доставать – часто по разорительным ставкам – капиталы для создания новой промышленности. Огромные сосновые леса сделались источником преуспевающей лесной промышленности, а солдаты северных войск, побывавшие в городе Северной Каролины Дареме, заложили основу огромной табачной промышленности: производимый Вашингтоном Дьюком табак пришелся им так по вкусу, что, вернувшись на Север, они стали его выписывать. К 1888 г. в Дареме была уже самая большая табачная фабрика в мире, и оттуда ежегодно вывозилось десять миллионов фунтов табака. Появилось достаточное для местных нужд количество мельниц, были восстановлены фабрики, производившие необходимое для выращивания хлопка удобрение. В Теннесси и в северной Алабаме обнаружили богатые залежи угля и железа. Бирмингем, который в 1870 г. представлял еще засеянное хлопком поле, в течение двадцати лет превратился в город с населением в пятьдесят тысяч человек. Город стал важным металлургическим центром, который обслуживался шестью железнодорожными линиями. К 1890 г. Юг производил одну пятую всего чугуна страны. Такие города, как Чаттануга, Дарем, Уинстон-Сейлем и Дэнвилл, тоже превратились в преуспевающие промышленные центры.

Текстильная промышленность прибрежной части Юга процветала с того самого момента, когда Уильям Грегг открыл в 1846 г. свои хлопчатобумажные фабрики в городе Южной Каролины Гранитвилле. Однако, как и большинство других отраслей промышленности, промышленность была полностью расстроена войной. В семидесятых годах, пользуясь дешевым трудом, близостью к водяным силовым установкам и легким доступом к сырью, она вновь начала набирать темпы. В Северной Каролине и на севере Джорджии появились десятки мелких фабрик, финансировавшихся почти исключительно местным капиталом. К 1890 г. в Южной Каролине было уже полмиллиона механических веретен, а на всем Юге их насчитывалось почти два миллиона, и Новая Англия начала опасаться конкуренции этой части страны. В 1890 г. Юг впервые столкнулся с рабочим вопросом, который в последующие годы становился все более серьезным.

Текстильная промышленность Юга продолжала оставаться местной и носила – главным образом в силу необходимости – удивительный феодальный характер. В надежде получить высокие оклады и постоянную работу целые семьи покидали свои запущенные фермы и селились в расположенных вокруг текстильных фабрик поселках. Эти люди приносили с собой в промышленность навыки и представления, приобретенные ими в сельском хозяйстве. Долгие рабочие часы они считали столь же естественными, как и то, что в работе должны принимать участие не только мужчины, но и женщины и дети. Эти рабочие поселки, обычно расположенные на окраине города, принадлежали владельцам фабрик и находились под их же контролем. Иными словами, дома, в которых жили рабочие и их семьи, были собственностью компании, их церкви и школы содержались той же компанией, одежду и продовольствие они покупали в магазинах компании, вступали в жизнь с помощью врача компании, а заканчивали ее под чтение священника компании, хоронившего на кладбище компании. Это был феодализм нового типа, и, несмотря на то, что вначале все шло сравнительно гладко, это явление было чревато тяжелыми последствиями.

Развитие металлургии, лесной, табачной и текстильной промышленности не изменило, однако, преимущественно сельскохозяйственного образа жизни Юга. Вплоть до 1900 г. на Юге был лишь один город со стотысячным населением – Новый Орлеан. Даже сама промышленность Юга была тесно связана с сельским хозяйством: производство табака и текстиля было велико, но обработка их повышала стоимость лишь на небольшой процент. Подавляющее большинство южан продолжало жить на фермах и выращивать урожаи. Но сельское хозяйство тоже было дезорганизовано войной. Трудность положения усугублялась упразднением рабства и всей, основанной на нем, системы труда. Поэтому сельскому хозяйству тоже пришлось пройти через полосу приспособления к новым условиям.

В ходе войны и реконструкции больше всего обеднели крупные плантаторы. Капитал, который представляли собой невольники, был уничтожен, работать было некому, налоги и текущие расходы возрастали. Большинство из них в конце концов было вынуждено либо разделить свои владения, либо продать с молотка для того, чтобы получить возможность уплатить налоги и долги. В результате произошла самая коренная в нашей истории ломка землевладельческого строя. Хорошая земля продавалась по 3–4 доллара за акр, и множество мелких фермеров смогли, благодаря этому, расширить свои участки: десятки тысяч белых бедняков, освобожденных рабов, безземельных мастеровых и лавочников смогли осуществить свою заветную мечту и приобрести собственную землю.

С уходом в прошлое рабовладения необходимо было найти новую систему труда. У плантаторов не было средств для того, чтобы выплачивать жалованье, а у негров не было денег на аренду. Поэтому в силу необходимости вопрос решался третьим способом. О том, как это произошло, мы знаем из бесчисленных автобиографий и воспоминаний. По окончании войны плантаторы собирали своих невольников, объявляли им о том, что они свободны, и просили их остаться и работать на старом месте. О заработной плате не могло быть и речи, но плантаторы давали обещание после уборки урожая поделить его с работниками. Это было начало издольщины, которая со временем стала вполне организованным явлением. Фермеры предоставляли арендаторам хижину, землю, сельскохозяйственные орудия, удобрение и мула и содержали их до уборки урожая. Арендаторы платили за это своим трудом, и им принадлежала треть снятого ими урожая.

Вначале эта система казалась эффективной и удобной и поэтому стала распространяться также и на белых арендаторов.

Но на самом деле эта система оказалась большим злом. Мелкие арендаторы, существование которых всецело зависело от урожая, составлявшего основной предмет торговли, обычно влезали в долги и становились своего рода «закладной» тех плантаторов или торговцев, которые их поддерживали. У них не было имущества, которое можно было бы закладывать как гарантию за неоплаченные ими товары, и они закладывали свой урожай на корню. Это превратилось в деморализующую систему, лишавшую средних арендаторов всякой заинтересованности в своем урожае, поощряло небрежное и ненаучное ведение хозяйства, играло на руку кредиторам-плантаторам и кредиторам-торговцам и вконец озлобляло арендаторов. Ввиду того, что хлопок казался единственным безопасным для капиталовложений сельскохозяйственным продуктом, кредиторы настаивали на том, чтобы арендаторы засевали им свои поля, и это обрекло крайний Юг на пагубную экономику, основанную только на одной сельскохозяйственной культуре. На глазах одного поколения рассеялись надежды на широкое распределение земель и на возникновение прочного крестьянства. В некоторых частях Юга от 70 до 80 процентов фермеров были арендаторами, и имущество каждого фермера находилось под арестом. В 1900 г. Юг экономически был менее самостоятелен, чем в 1860 г., и во многих его частях благосостояние фермеров из года в год шло на убыль. Поворот к лучшему произошел на Юге лишь после того, как Рокфеллеровский фонд и закон Смита – Левера улучшили сельскохозяйственную подготовку и санитарные условия.

Что касается негров, то и тут дела обстояли неблагополучно. Негры поняли, что в то время, как юридически они были совершенно свободны, в действительности их свобода была ограниченной. Конгресс, который вынес решение об их раскрепощении, ничего не сделал для обеспечения их экономического благополучия. Вместо этого он понапрасну тратил свои усилия на то, чтобы гарантировать им политическое равенство. После войны негры год или два жили подобно беженцам, на опустошенной территории. Тысячи бывших невольников бесцельно скитались по всему Югу, и можно с уверенностью сказать, что за первый год их свободы было расторгнуто больше семей, чем за какой-либо другой год до их освобождения. Тысячи умерли от болезней и голода или стали жертвами насилия. Благодаря усилиям наиболее сознательных южан и при содействии федеральных властей порядок в конце концов был восстановлен. Сначала негры наивно полагали, что каждый из них получит «сорок акров и осла». Когда же они поняли, что это не так, им пришлось вернуться к единственному занятию, с которым они были знакомы, – к земледелию.

Некоторые из наиболее предприимчивых негров отправились на Север или в те южные города, где начинала развиваться промышленность. Большинство, однако, стало издольщиками, и жизнь их была почти такой же, как и до войны. Они возделывали землю и собирали хлопок на землях, принадлежавших белым; они жили в тех же покосившихся хижинах, ели ту же кукурузу и соленую свинину; ходили в тех же отрепьях, как и прежде. Они даже не пытались голосовать или посылать своих детей в школы для белых и общались только с другими неграми.

Самым отрадным явлением на Юге в этот послевоенный период было возникновение прочного среднего класса, состоявшего из независимых фермеров, лавочников, мелких коммерсантов, мелких банкиров и предпринимателей, а также из людей свободных профессий. Это были люди, которые психологически освободились от инкубатора рабовладельческого строя; они готовы были забыть о лунном свете и гардениях; мысли о Геттисберге или о сражениях в диких местах не вызывали в них горечи, а скорее – ощущение гордости. Они энергично принялись за экономическую интеграцию Юга, за восстановление его пошатнувшейся культурной и общественной жизни. Роберт Ли, взявший на себя обязанности главы еле пробивавшегося маленького колледжа имени Вашингтона в Вирджинии, послужил примером для всего Юга, и стали вновь открываться колледжи. Штаты приступили к демократизации своей образовательной системы и, по крайней мере на бумаге, предусмотрели бесплатное обучение в начальных классах. Одновременно шло и восстановление церквей, а благодаря приобщению к церковной жизни негров число прихожан стало большим, чем было до войны. Произошли также значительные перемены в области социального законодательства; были приняты меры к обеспечению неимущих и неработоспособных, а также произведены первые слабые попытки в направлении трудового законодательства. Экономические, культурные и политические нити Юга вновь тесно переплелись с жизнью всего государства.

Революция на Севере

В то время как Юг отстраивал в муках свою экономику и приспосабливался к новым промышленным и сельскохозяйственным условиям, Север переживал стремительный подъем. Промышленным и финансовым кругам Севера победа принесла больше плодов, чем какой-либо иной группе населения. Республиканская партия с самого начала своего существования обязала себя к введению высоких пошлин, к проведению ряда улучшений внутри страны, к земельным наделам для постройки железных дорог, а также к бесплатным земельным наделам для переселенцев. До инцидента у форта Самтер ей не удалось по-настоящему приступить к проведению в жизнь своей программы, но после того, как Юг откололся, в конгрессе уже не оставалось сильной оппозиции, а начало войны послужило предлогом для поспешной реализации всей республиканской программы. Принятый в 1861 г. закон Морилла о тарифах резко изменил существовавший в течение

Ненасытные нужды войны и столь же ненасытные нужды растущего населения, равно как и поддержка федерального правительства, – все это привело к тому, что коммерческая деятельность и промышленность стали переживать период небывалого расцвета. «Правда заключается в том, – писал своему брату, генералу, Джон Шерман, – что наши ресурсы остались после войны в сохранности и придали идеям ведущих капиталистов такую возвышенность и такой размах, что это намного превосходит все, когда-либо предпринятое в этой стране. Они говорят сейчас о миллионах с такой же уверенностью, как некогда говорили о тысячах». Если не «возвышенность», то размах, во всяком, случае был налицо. Промышленность с полной готовностью удовлетворяла несметному множеству нужд вооруженных сил и еще большему количеству требований экономики военного времени. В течение десяти лет было проложено 20 тысяч миль железнодорожных путей, большинство из них – на Западе; трансконтинентальные линии прокладывались через долины и горы с поистине головокружительной быстротой. Телеграфные провода протягивались от одного города к другому и вскоре охватили весь континент; через Атлантический океан прокладывались кабели, а в течение пятнадцати лет телефон добавил еще новое средство молниеносной связи. Заводы Маккормика в Чикаго, выпускавшие уборочные машины, не поспевали выполнять поступавшие из прерий Среднего Запада заказы; заводы Акрона и Кантона в Огайо стали выпускать десятки тысяч косилок, а к середине семидесятых годов фабрики, расположенные в центральном пограничье, высылали осваивавшим прерии фермерам готовые ограды из колючей проволоки. Обувные фабрики Маккея, огромные упаковочные фабрики в Чикаго и Цинциннати, мельницы Миннеаполиса и Сент-Пола, пивоваренные заводы Милуоки и Сент-Луиса, предприятия черной металлургии района Питтсбурга, нефтеочистительные заводы Огайо и Пенсильвании и сотни других заводов и фабрик работали день и ночь для того, чтобы поспевать за непрерывным потоком заказов.

Конец войны не вызвал снижения темпов. Напротив, в течение пяти лет после Аппоматтокса были побиты почти все индустриальные рекорды. Повысилась добыча угля, железной руды, серебра и меди; производилось больше стали, прокладывалось большее количество рельсов, срубалось больше леса, строилось больше домов, производилось больше бумажных тканей, муки и нефти, чем в какой-либо иной, предшествовавший этому пятилетний период. Между 1860 и 1870 г. общее число промышленных предприятий возросло на 80 %, а общая стоимость продукции – на 100 %. Совершилась индустриальная революция.

Наряду с фабрикантами процветали банкиры и вкладчики. Национальными банковскими актами 1863 г. и 1864 г. конгресс положил конец независимой штатной банковской системе, столь близкой сердцу демократов джексонского толка, и заменил ее другой, более выгодной для частных банкиров. Для того чтобы обеспечить беспрепятственную циркуляцию ассигнациям государственного банка, штатные банкноты были обложены таким высоким налогом, что это положило конец их существованию. Во время войны правительство выпустило несколько сот миллионов долларов в бумажных деньгах, которые, будучи обеспеченными лишь кредитом государства, быстро стали падать в цене. Своим решением прекратить дальнейший выпуск этих банкнотов, изъять из обращения значительную часть их и довести до номинальной стоимости банкноты, оставшиеся в обращении, конгресс придал необходимую устойчивость национальной валюте, что было связано с некоторой дефляцией, тяжело сказавшейся на должниках и в особенности на фермах Запада.

Спекуляция на бумажных деньгах и на государственных облигациях принесла обогащение многим весьма почтенным людям. В самый трудный период войны бумажные деньги продавались по 40 центов за доллар, но продолжали оставаться легальным средством уплаты за покупку государственных облигаций. Когда конгресс обязался выплатить по этим облигациям и по накопившимся с них процентам в золоте, все, кто был достаточно дальновиден, – людям этим нельзя отказать и в патриотизме, ибо они шли на риск при покупке облигаций, – получили хорошую прибыль. Выплата в золоте была всего-навсего исполнением данного обязательства, но финансовая политика правительства усилила классовое расслоение общества в большей степени, чем другие его мероприятия. Эта политика означала следующее: солдаты получали жалованье бумажными деньгами, реальная стоимость которых была раза в два ниже номинальной, а держатели облигаций должны были получить за них полноценные доллары, тогда как фермеры, занимавшие бумажные деньги, должны были возвращать их в полноценных деньгах. Таким образом, вся страна могла быть призвана к уплате государственного долга, размер которого увеличился почти вдвое.

Самые крупные состояния были, однако, составлены благодаря капиталовложениям в области, тесно связанные с военными нуждами или с освоением Запада: железные дороги, рудники, строевой лес, мясные консервы, железо, сталь и нефть. Вскоре имена таких создателей железных дорог, как Вандербилт, Стэнфорд и Виллард, владельцев консервных фабрик, как Армор и Свифт, таких лесопромышленников, как Вейерхойзер, владельцев чугунолитейных заводов, как Эндрю Карнеги и Авраам С. Хьюитт, или такого нефтяного магната, как Джон Д. Рокфеллер, стали фигурировать в обыденной жизни наряду с именами политиков и общеизвестных писателей. Война произвела перераспределение национального состояния. Она произвела это щедро и небрежно; тысячи людей обогатились честно, сотни других – путем постыдных операций. Деньги начали влиять на штатные и федеральные правительства; они открывали двери в лучшее общество; Вандербилты и Гулды стали вскоре столь же признанными членами высшего света, как и старинный род Никербокеров; деньги строили прекрасные особняки Пятой авеню в Нью-Йорке и Мичиган-авеню в Чикаго; деньги финансировали колледжи и университеты, поддерживали церкви и миссии, покровительствовали оркестрам и музеям. Богатства, естественно, сконцентрировались, главным образом, в самых крупных промышленных районах; в 1864 г. 60 процентов всего подоходного налога было уплачено тремя штатами: Нью-Йорком, Пенсильванией и Массачусетсом. И, несмотря на это, уровень жизни повышался всюду: на Востоке, на Западе и даже в значительной части Юга.

Этот общий послевоенный подъем принес также некоторые выгоды и фермерам, однако меньше, чем они предполагали извлечь. Республиканская партия, ведя свою предвыборную кампанию, вербовала сторонников лозунгом: «Голосуйте за собственную ферму». Как только она пришла к власти, был принят так называемый «гомстед акт», на который ранее наложил вето президент-демократ. Согласно этому закону, каждый человек мог получить 160 акров общественной земли, дав обязательство обрабатывать ее в течение пяти лет. Таким образом,

Развитие сельского хозяйства во время войны и в послевоенный период происходило, однако, вне зависимости от субсидий и поощрительных мер правительства. Нужды армии, возрастающего населения городов, а также миллионов голодавших за границей – все это явилось мощным стимулом для людей, занимавшихся сельским хозяйством, начиная с тех, кто выращивал пшеницу и кукурузу, и кончая теми, кто содержал молочные фермы или занимался разведением скота. Благодаря железным дорогам, уходившим все дальше вглубь прерий, открывался доступ к еще нетронутым землям, а только что поступившие на рынок уборочные машины, плуги, косилки и сноповязалки дали возможность одному мужчине или даже подростку делать работу, которую прежде исполняли двое. Спустя двадцать лет после избрания Линкольна производство кукурузы, пшеницы, овса и ячменя более чем удвоилось; то же произошло и с поголовьем рогатого скота, овец и свиней. Поскольку в Новой Англии и на Юге сельское хозяйство шло на убыль, большая часть этих успехов приходилась на долю старого Северо-Запада и районов, лежавших на запад от р. Миссисипи. В течение одного десятилетия, во время которого происходила гражданская война, население Миссури возросло более чем на 50 процентов и достигло почти 2 миллионов человек. Таким образом, Миссури стал пятым по численности населения штатом США. Небраска, принятая в число штатов в 1867 г., к 1880 г. насчитывала почти полмиллиона населения. В Северной и Южной Дакотах, где еще во время войны индейцы сиу были полными хозяевами, спустя пятнадцать лет население превышало 500 тысяч. Центр производства шерсти перешел из Вермонта в Огайо, и вскоре горные штаты Запада выдвинулись на первое место; Айова, Канзас, Небраска, Миннесота стали передовыми пшенично-кукурузными штатами. Сельское хозяйство перемещалось на Запад.

И все-таки, как бы предвосхищая будущий курс нашего народного хозяйства, фермеры, если не считать рабочих, извлекли из этого общего экономического взлета меньше пользы, чем другие группы населения, а когда наступили трудные времена, они почувствовали их первыми. Чрезмерная экспансия сельского хозяйства привела к перепроизводству сельскохозяйственных продуктов; покупка больших ферм и дорогого сельскохозяйственного оборудования привела к обременительным долгам, посильным лишь до тех пор, пока продукты сбывались по высоким ценам. Фермеры восточной части страны остро ощущали конкуренцию со стороны фермеров, обрабатывавших новые земли на Западе, в то время как западные фермеры, имея преимущество плодородной земли, тем не менее испытывали трудности, связанные с тем, что они находились вдалеке от рынков сбыта и зависели от железных дорог. Как и в прежние времена, фермеры долгие часы трудились под палящим солнцем, жили изолированно, не имея общинной жизни, и плоды их труда были несоразмерны затраченным усилиям.

Однако даже фермеры получили больше, чем рабочие, – единственная крупная категория населения, которая не извлекла из войны никаких материальных выгод. Отрабатывая по 10–12 часов в день в угольной шахте, у плавильной печи, за ткацким станком, строя суда или прокладывая железную дорогу, рабочие внесли огромный вклад в дело победы Союза. К тому же рабочие составили большой процент и самих вооруженных сил. Под влиянием условий военного времени и быстрого повышения цен некоторые из тех рабочих организаций, которые были уничтожены паникой 1857 г., стали заново восстанавливаться, ибо в них была острая нужда. Заработки рабочих были повышены, но цены поднялись еще больше, чем зарплата. Согласно осторожной оценке, большинство рабочих в 1865 г. жило хуже, чем в 1860 г. Когда после окончания войны более миллиона солдат вернулись домой и количество новых иммигрантов неустанно возрастало, рабочих рук стало больше, чем нужно, и ремесленники поспешно приступили к созданию профессиональных союзов, которые должны были оградить их специальности. Одной из таких организаций был цех сапожников «Орден св. Криспина»; однако кратковременность его существования показала всю тщетность попыток бороться против фабрично-заводской системы и машин. Большой интерес представляли собой две другие, более крупные, но и более аморфные организации – «Национальный трудовой союз» и «Рыцари труда». Обе организации были основаны в начале шестидесятых годов, и обе пытались объединить самые различные категории трудящихся, фермеров и реформаторов.

Огромное большинство рабочих оставалось, однако, вне этих организаций и испытывало на себе все недостатки быстро менявшейся экономической структуры, а вскоре и все зло паники и депрессии. Правительство, которое с таким рвением проводило законодательные меры, помогавшие деловым кругам, для трудящихся сделало очень мало. Правда, в 1868 г. оно ввело 8-часовой рабочий день на общественных работах, но этот достойный подражания пример не был повсеместно проведен. К тому же этому жесту можно противопоставить постановление 1864 г., узаконившее ввоз рабочих по контракту. Вскоре это постановление было отменено, но рабочих продолжали ввозить еще в течение двадцати лет.

Политическая жизнь

Отличительной чертой политической жизни послевоенных лет была ее незначительность. Правительства Пирса и Бьюкенена были, например, бездеятельными и несостоятельными, правительство Гранта было несостоятельным и подкупным. В этот критический период национальной реконструкции больше, чем когда-либо, был нужен государственный подход. Он уступил, однако, место подходу партийному, а партийная политика была насквозь пропитана пристрастностью, привилегиями и коррупцией.

В основе политики реконструкции лежало стремление утвердить власть Республиканской партии. Следует напомнить, что эта партия была сравнительно молодой и большинство ее сторонников находились на Севере и Северо-Западе. Во время войны она могла действовать беспрепятственно, и ее положение у власти было прочным. Однако по окончании войны и по мере того, как один за другим в Союз стали снова приниматься южные штаты (к 1871 г. все они были восстановлены в своих правах), шансы на сохранение контроля Республиканской партии во всех правительственных органах уменьшились. Нельзя забывать и того, что в течение всего этого периода Демократическая партия продолжала оставаться многочисленной и сильной даже на Севере, а на Юге война и особенно реконструкция превратили в демократов всех южан. Если бы северные и южные демократы могли договориться о кандидатах и программе, то им, наверное, удалось бы отстранить республиканцев и восстановить контроль над правительством.

Под угрозой находилось не только господствующее положение Республиканской партии, но и продолжение той политики, которую она обязалась проводить и к осуществлению которой она уже так решительно приступила. Сюда входили такие важные меры, как протекционные пошлины, национальная банковская система, программа субсидирования железнодорожного строительства и, пожалуй,

Стратегия и тактика республиканцев, таким образом, довольно ясна. Для сохранения и дальнейшего развития столь удачно начатой экономической политики необходимо было, чтобы партия оставалась у власти до тех пор, пока проводимая ею политика не будет настолько упрочена, что партию невозможно будет опрокинуть. В качестве ранее принятых мер предосторожности большое число лидеров Конфедерации было лишено избирательного права и права занимать официальные должности. Кроме того, в конгресс не были допущены представители самых непокорных южных штатов. Но это, разумеется, долго не могло продолжаться. Более многообещающим казался план создания Республиканской партии на Юге. Подходящим материалом для этого считалась та часть белого населения, которая уже с давнего времени была настроена против правящих классов Юга, те бедные и лишенные многих привилегий люди, которые должны были приветствовать возможность быть услышанными. Таких людей было, однако, слишком мало, и необходимое республиканцам число голосов можно было получить, только если бы голосовали негры, за которыми, разумеется, следовало бы последить, чтобы они голосовали, как нужно. Право голоса для негров было обеспечено вначале законами о реконструкции, а потом путем внесения поправок к Конституции.

План республиканцев был довольно умелый, но из него ничего не вышло. Период военной реконструкции значительно усилил оппозицию населения Юга, а попытки использовать негров еще больше восстановили всех южан против Республиканской партии, которая в результате стала для них синонимом расового равенства – понятия в тот момент совершенно неприемлемого для большинства южан. Таким образом, эти недальновидные политики, введенные в заблуждение плохими советами, вместо того, чтобы усилить Республиканскую партию на Юге, лишь ослабили ее позиции. Как только с Юга были отозваны федеральные воинские части, республиканские организации развалились, а южные демократы быстро нашли различные средства для того, чтобы не допустить негров к голосованию. С того времени Демократическая партия делала на Юге что хотела, и между 1880 и 1928 г. ни один штат Конфедерации не дал ни одного голоса в коллегии выборщиков за республиканского кандидата в президенты.

Однако, несмотря на то, что экономическую программу Республиканской партии не удалось обеспечить ни в период военной реконструкции, ни посредством конституционной гарантии прав голоса для негров, ее удалось оградить другим, внесенным в Конституцию положением. В ранний период реконструкции, в то время, когда радикалы все еще продолжали ссориться с президентом Джонсоном, совместная комиссия конгресса разработала знаменитую 14-ю поправку, целью которой было определение понятия гражданства, ограждение гражданских свобод, лишение права голоса лидеров Конфедерации, гарантия об уплате федерального долга и аннулирование долга Конфедерации. Первый параграф 14-й поправки гласит:

«Ни один штат не имеет права принимать или проводить законы, ограничивающие привилегии и иммунитет граждан Соединенных Штатов; ни один штат не имеет права лишить человека жизни, свободы или собственности без надлежащего судопроизводства или отказать человеку, находящемуся в его юрисдикции, в одинаковой защите законов».

Эти слова со временем сделали то, чего республиканцы своей политикой добиться не смогли: они поставили собственность и деятельность больших корпораций под защиту конституции, ибо суды со временем истолковали эти слова как запрет штатам принимать такие законодательные меры, которые могут лишить корпорации их имущества или справедливого дохода. Такая интерпретация была полностью сформулирована лишь в девяностых годах, как раз вовремя, чтобы оказать сопротивление нараставшему течению популизма.

При президенте Гранте правительство, в основном, было занято реконструкцией, державшей Юг в подчинении Северу и демократов в подчинении республиканцам. Правительство достигло на этом поприще значительных успехов. Одержанная Севером победа и личный престиж самого Гранта повышали и престиж всего правительства, которому удалось продлить срок пребывания у власти. Объяснялось это отчасти тем, что ко всякой партии, которая имела какое-то отношение к рабовладельческому вопросу и к отделению Юга, еще долго относились с недоверием. Кроме того, это правительство пользовалось поддержкой деловых кругов, чьи интересы оно соблюдало. Со временем, однако, оно лишилось этих преимуществ. Грант был прекрасным солдатом, но очень плачевным президентом. Его управление, за исключением области внешней политики, явилось полнейшим и непревзойденным провалом. Молодой Генри Адамс, давая обозрение развития американской истории от Вашингтона до Гранта, сказал, что Грант сделал из эволюции посмешище.

Вскоре после прихода Гранта к власти пошли слухи о коррупции на высоких постах, и эти рассказы не были лишены основания. Железная дорога Юнион Пасифик, гордость страны, финансировалась группой бесчестных людей, которые подкупали конгрессменов для того, чтобы помещать заказы; департамент военно-морского флота открыто продавал заказы подрядчикам; департамент внутренних дел был тесно связан с земельными спекулянтами; бюро по делам индейцев продавало право на торговлю тем, кто больше заплатит, и совершенно не занималось интересами индейского населения; таможни Нью-Йорка и Нового Орлеана были насквозь продажны; «мошенники, связанные с виски» в Сент-Луисе лишили правительство миллионов долларов акциза, а группы владельцев незаконных спиртных заводов так же роскошно жили в Вашингтоне, как и «саквояжники» на Юге. «Похоже на то, – писал республиканский сенатор, – что Республиканская партия идет к собакам… Мне кажется, что это – самая продажная и распутная политическая партия, которая когда-либо существовала».

Охватившая правительство коррупция была непосредственно связана с неразберихой военного времени и с послевоенным периодом инфляции и спекуляций. Из-за коррупции правительства Грант со временем лишился доверия населения Севера, хотя оно и продолжало его любить. Когда Грант приступал к исполнению президентских обязанностей, он пользовался большей популярностью, чем какой-либо другой президент со времени Джексона; что же касается Республиканской партии, перед ней открывались такие блестящие возможности для созидательной работы, каких с 1789 г. не имела ни одна другая партия. Но не прошло и четырех лет, как в партии произошел раскол, и на сцену вышла организация либеральных республиканцев, стоявших за реформы и примирение. Но несмотря на то, что к либеральным республиканцам примкнули демократы, они не были достаточно сильны, чтобы сместить Гранта.

Но двумя годами позже демократы получили большинство мест в палате представителей, а в 1876 г. их президентский кандидат получил на четверть миллиона голосов больше, чем республиканский. Политика стяжательства на этом далеко не была закончена, но в течение пятидесяти лет стране не приходилось краснеть за коррупцию на верхах исполнительной власти и в конгрессе.

Глава 13

Рост крупного предпринимательства

Основы индустриальной империи

Джефферсон мечтал о великой сельской империи, населенной вольными людьми, свободными от гнета крупных городов, фабричного рабства и каторги рудников, виденных им

И все же, в конечном итоге, по крайней мере на экономическом фронте, восторжествовали не идеи Джефферсона, а идеи Гамильтона. Установки Гамильтона были приняты в вопросе банковской и торговой системы; его «Отчет о мануфактурах» стал американским евангелием. Через сто лет после того, как Гамильтон пал на дуэли в Уихокене, США стали величайшей в мире индустриальной державой. По богатству обнаруженных залежей каменной и железной руды, по объему выплавки стали и нефтедобычи, по общему протяжению железнодорожных путей и по числу строившихся заводов и фабрик Соединенные Штаты вышли на первое место. Через сто лет после смерти Джефферсона общая стоимость промышленной продукции в пять раз превышала стоимость сельскохозяйственной продукции, финансовые и промышленные магнаты диктовали политику Вашингтону, а классу фермеров угрожала опасность превращения в крестьянство.

Несмотря на то что этим стремительным сдвигам в американской экономике оказывалось содействие федерального правительства, они протекали совершенно естественным путем. Развитие американской промышленности было основано на шести факторах: ни один народ, за исключением, быть может, России, не обладал таким количеством и таким разнообразием сырья, как американский; изобретались новые способы и новые машины для переработки сырья в готовые продукты; система водного и железнодорожного транспорта полностью удовлетворяла нуждам развивающегося народного хозяйства; рынок сбыта быстро расширялся по мере роста населения и развития внешней торговли; рабочие силы постоянно обновлялись благодаря прибытию иммигрантов; таможенных барьеров между отдельными штатами и частями страны не было, но были введены протекционные пошлины, ограждавшие американскую промышленность от заграничной конкуренции; и, наконец, индустриализации содействовали выдаваемые правительством прямые и косвенные субсидии. К этим основным конкретным факторам следует, пожалуй, добавить еще и ту общую предприимчивость в атмосфере оптимизма, которая с самого начала явилась характерной чертой Америки.

Базу американской индустриальной революции составляли: уголь, нефть, железо, а потом также и электричество. В горах Пенсильвании и Западной Вирджинии, под покровом степной травы иллинойских прерий, вдоль склонов горного хребта Грейт-Смоки-Маунтинс, на огромных пространствах Канзаса, Колорадо и Техаса находились неистощимые запасы антрацита и битуминозного угля; в одном только Нью-Мексико было достаточно угля, чтобы обеспечить им все американские фабрики и заводы на сто лет. К 1910 г. в стране добывалось ежегодно по 500 миллионов тонн угля, и, несмотря на это, общие запасы уменьшились на один, да и то неполный процент. Америка была почти столь же богата и вторым важным источником энергии – нефтью. Начиная с 1900 г. не было года, в течение которого в США было бы добыто меньше нефти, чем в остальных странах мира, вместе взятых. Когда же были открыты нефтеносные земли Техаса, Оклахомы, Канзаса, Иллинойса и Калифорнии – рассеялись всякие опасения относительно возможности преждевременного истощения этого важнейшего вида горючего. Железная руда также была в изобилии. Богатые залежи ее были найдены вокруг всего оз. Верхнего, а также на Юге, где возникла Теннессийская компания угля и железа, и на Западе, где была создана Колорадская компания железа и горючего. После пятидесяти лет эксплуатации был произведен тщательный учет запасов железной руды и выяснилось, что их хватит еще по крайней мере на два столетия. К тому же природа наградила США такими богатыми гидроэнергетическими ресурсами, каких не имеет ни одна другая страна. Этих ресурсов было бы вполне достаточно для обеспечения промышленных нужд трехсотмиллионного населения.

Интересно, что большинство природных богатств стало доступно в широких масштабах лишь после 1850 г. Железная руда добывалась в Америке, начиная с самого раннего колониального периода, но первенство по количеству железа и стали США обрели лишь после открытия залежей на севере Мичигана и близ оз. Верхнего. В 1859 г. полковником Дрейком была найдена нефть в Западной Пенсильвании. В течение последующих пяти лет добыча нефти достигла и превысила 2 миллиона баррелей в год, были использованы тысячи бурильных машин, и в эту промышленность вложены миллиарды долларов. Охватившая людей нефтяная лихорадка ничем не уступала калифорнийской золотой лихорадке, бушевавшей десятью годами ранее. Медь добывалась в Мичигане со времен открытия этой части страны, но богатые залежи Монтаны и Аризоны были обследованы лишь в восьмидесятых годах XIX в. Вскоре после открытия Анакондовского рудника в 1882 г. вся Монтана превратилась в поле битвы «войны королей меди», боровшихся не только за промышленные монополии, но и за политический контроль. В 1859 г. в Колорадо были обнаружены богатые залежи серебра, а в шестидесятых годах серебро было найдено в Неваде и в Монтане. Это обстоятельство глубочайшим образом отразилось на экономической структуре и финансовой политике страны. Свинцовые копи Миссури и района Галены в Иллинойсе были знамениты еще до Гражданской войны, но лишь в семидесятых годах добыча свинца увеличилась настолько, чтобы позволить широкое применение его для изготовления труб и в типографском деле. Портландский цемент поступил на рынок в 1870 г.; в 1887 г., благодаря открытию электролитического процесса, в продажу поступил алюминий, а к 1900 г. его производство уже превышало 7 миллионов фунтов. Когда на Всемирной колумбийской выставке 1893 г. Генри Адамс увидел динамо-машину, он решил, что ее изобретение было самым важным событием современной истории. И действительно, в начале XX в. американские инженеры стали приспосабливать ее к огромным плотинам, готовясь сменить пар электричеством.

Американцы, по всей вероятности, запатентовали больше остроумных изобретений, чем какой-либо иной народ. Между 1860 и

Достаточно краткого перечисления наиболее сенсационных открытий для того, чтобы увидеть, какую роль они играли в создании современной Америки. Перед Мексиканской войной «американским Леонардо да Винчи», Сэмюэлем Ф.Б. Морзе, который от живописи перешел к науке, была разработана теория электрического телеграфа. Он убедил конгресс субсидировать проведение телеграфной линии между Вашингтоном и Балтимором, а в 1856 г. была создана телеграфная компания «Вестерн Юнион», решившая исследовать возможности этого открытия, и вскоре, благодаря ее усилиям и деятельности других компаний, весь континент начал покрываться сетью телеграфных проводов. Первые попытки проложить кабель через Атлантический океан были предприняты еще в пятидесятых годах XIX столетия, но успехом они увенчались только в 1866 г., когда судно «Грейт истерн» проложило кабель между Ньюфаундлендом и Ирландией. Кабель начал функционировать бесперебойно, и агентство Ассошиэйтед Пресс не замедлило целиком передать по нему речь Вильгельма Прусского в парламенте, заплатив почти 6 тысяч долларов лишь для того, чтобы американцы смогли оценить преимущества прикладной науки! В 1876 г. шотландский эмигрант Александр Белл продемонстрировал телефонный аппарат, а уже через несколько лет телефоны были установлены в каждой конторе и над улицами больших городов повисла сплошная паутина телефонных проводов. Спустя четверть века была создана Американская телефонная и телеграфная компания с капиталом в четверть миллиарда долларов.

Наряду с общим развитием страны усовершенствовались и средства сообщения. Применение автоматических железнодорожных сигналов, воздушных тормозов, вагонных сцепов, а после 1900 г. – стальных вагонов – все это сделало поездки по железной дороге более безопасными и, благодаря спальным вагонам, более удобными. В начале восьмидесятых годов американцы начали экспериментировать с электрическими трамваями, и к концу десятилетия примерно двадцать городов, в том числе Балтимор, Бостон и Ричмонд, имели свои трамвайные линии. Изобретение автомобиля относится к девяностым годам XIX в. Генри Форд, инженерные способности и дальновидность которого так много сделали для того, чтобы автомобиль стал предметом всеобщей необходимости, вспоминал, как вначале автомобиль «считали каким-то досадным явлением. Он производил страшный шум и пугал лошадей. Он препятствовал уличному движению, т. к. всякий раз, когда я останавливался где-нибудь в городе, вокруг моей машины прежде, чем я успевал ее снова завести, собиралась толпа народа. Когда же я оставлял ее хотя бы на несколько минут одну, то какой-нибудь любознательный человек непременно делал попытку пустить ее в ход. Наконец, я стал брать с собой цепь и привязывать автомобиль к фонарному столбу».

То же десятилетие было свидетелем отважных испытаний с летающим аппаратом, изобретенным С.П. Лэнгли, – испытаний, которые еще при жизни тех, кто над ними насмехался, привели к судьбоносным переменам в жизни целых народов.

Новые изобретения ускоряли темпы промышленной и торговой жизни; они открыли двери контор для большого числа женщин, наводнили конторы множеством служащих, а также увеличили значение средств связи. Телефон вскоре стал необходимым атрибутом каждой конторы и каждой лавки. Пишущая машина – результат совместной работы живших в Милуоки изобретателей Шоулза и Глиддена, поступила в продажу в 1873 г., а год спустя Марк Твен выстукивал письмо: «На ней можно работать, откинувшись назад к спинке стула; она наваливает на одну страницу несметное множество слов, не устраивает хаоса и не ставит чернильные кляксы». Со временем машинка стала необходимостью, и каждая контора имела свой штат машинисток. Счетные и кассовые машины обеспечили точность в бухгалтерии; адресографы дали возможность бомбардировать людей рекламой и пропагандой, а благодаря карточной системе американские библиотеки стали лучшими и самыми удобными в мире. Линотип, ротационная машина Хо и электротипия произвели революцию в книгопечатном и газетном деле.

Электричество, с его огромным значением в области промышленности, транспорта и связи, глубочайшим образом отразилось на жизни всей страны. В 1878 г. молодой огайский инженер Чарльз Буш запатентовал дуговую лампу, которую ряд предприимчивых городов быстро приспособил для уличного освещения. Более практичной была лампа накаливания, которую Томас Эдисон разработал для освещения своего дома к тому времени, когда в президенты был избран Гарфилд. Коммерческие возможности, которые открывало электрическое освещение, были огромны. В 1882 г. Эдисон соорудил в Нью-Йорке генераторную и распределительную станцию, а вслед за этим дальновидные предприниматели стали добиваться исключительных льгот на снабжение городов электричеством, и началась борьба. В девяностых годах Эдисон стал экспериментировать с кинематографом, а спустя десять лет было положено начало коммерческой кинематографии, которой суждено было показать американские обычаи и нравы в самых дальних уголках земли. Радиопередачи, имевшие столь же важные социальные последствия, стали регулярно вестись сразу после Первой мировой войны, и через двадцать лет у каждой семьи имелся свой приемник. Все это – электрическая лампочка, кино и радио – сыграло колоссальную роль в жизни людей, внеся в нее новые удовольствия, новые интересы и – хотя расценивать это можно по-разному – разрушило изолированность и привело к стандартизации социальных привычек. Ввиду того, что практическое применение этих открытий требовало крупных капиталов и создания больших организаций, они значительно содействовали росту крупного предпринимательства.

Через сорок лет после постройки первой трансконтинентальной магистрали, железнодорожная сеть страны настолько разрослась, что ее можно было считать, в основном, законченной. Ежегодно товарные поезда перевозили по миллиарду тонн груза. Торговый флот, оправившись после длительной депрессии, снова превратил американский флаг в обычное явление на всех морях; через канал Су-Сент-Мари перевозились миллионы тонн руды и зерна, а Панамский канал готовился соединить Атлантический океан с Тихим. Европейские текстильные фабрики нуждались в американском хлопке, а их рабочие в американской пшенице и свинине. Через пятьдесят лет после Аппоматтокса у США был активный торговый баланс, превышавший 2,25 миллиарда долларов, а к 1910 г. ежегодный экспорт Америки превысил цифру в 2 миллиарда.

Недостатка в рабочей силе не ощущалось, и она была преимущественно дешевой. В американские промышленные центры стекались миллионы трудящихся: мужчины, женщины и дети из соседних поселений и ферм, из перенаселенных городов Италии, Австрии и Польши. В период 1870–1900 гг. общее число рабочих возросло с 12 миллионов человек до 29 миллионов, а занятых в промышленности – с неполных 3 до 7 миллионов. Более важным является тот факт, что женщины, которые прежде составляли одну восьмую часть промышленной рабочей силы, стали составлять одну пятую, а число работавших детей в возрасте от 10 до 15 лет за тот период

Остается рассмотреть еще один фактор развития индустриализации: роль государства. После Гражданской войны в течение нескольких десятилетий торговые и промышленные интересы подлежали не только юрисдикции федерального правительства, но и штатных легислатур. Система протекционных пошлин, введенная во время войны в качестве чрезвычайной меры, продолжала оставаться в силе. Поэтому такие отрасли народного хозяйства, как черная и цветная металлургия, шерстяная, текстильная и фарфоровая промышленность на этом особенно выгадывали. После того как конгресс выделил субсидии на постройку железных дорог, аналогичные меры были приняты также местными и штатными властями. В результате общая стоимость полученных железнодорожными компаниями земель, акций, льготных налоговых условий и прочих денежных пособий составила примерно 750 миллионов долларов. Кроме того, власти очень снисходительно относились к таким явлениям, как незаконное заселение общественных земель или использование их в качестве пастбищ, а также смотрели сквозь пальцы на вырубку лесов. На экспедиции общественных земель многие сделали себе состояние. Конгресс не проявлял особого рвения к регулированию частного предпринимательства, а от ограничивавших их деятельность штатных законов предприниматели были в значительной мере ограждены судами. Настоящий вызов идеологии «бескомпромиссного индивидуализма» был брошен лишь в начале XX в.

Железо и сталь

Все эти факторы в их взаимосвязи легче всего проследить на примере железа и стали, оказавшихся наиболее важной главой в истории развития американского индустриализма. Железо добывалось в Америке еще в самые ранние колониальные времена. Мы знаем, что в 1619 г. Джон Беркли построил железоплавильную печь в Фоллинг-Крике в Вирджинии, а спустя сто лет Уильям Бёрд написал живой отчет о развитии рудников Запада. В Массачусетсе одной предприимчивой компанией были добыты бесплатные земли, получены льготные налоговые условия и монопольные права на сооружение железоплавильной печи. Глава «зеленогорских ребят» Исан Аллен соорудил печь в Личфилдских холмах Коннектикута; в плавильнях Восточной Пенсильвании производились пушечные ядра для армии Вашингтона, а на Стерлингском горне, близ Уэст-Пойнта, были выкованы самые длинные цепи из тех, которые протянули через Гудзон для того, чтобы преградить доступ британскому флоту. Самые значительные железоделательные заводы находились в северной части Нью-Джерси, того самого штата, где позднее Питером Купером была основана большая промышленность и где Авраам Хьюитт ввел мартеновский способ выплавки стали. После 1880 г. железоделательные заводы возникли к западу от Аллеган в Питтсбурге, располагавшем железной рудой, углем, известняком и деревом для древесного угля. Горны были здесь установлены как раз вовремя для того, чтобы выплавлять пушечные ядра, предназначенные для коммодора Перри и генерала Джексона.

Тем не менее продукция этих первых горнов и плавилен была ничтожной. К 1850 г. выплавка чугуна во всей стране составляла всего полмиллиона тонн в год, выплавка стали была вообще незначительной, а перспективы на увеличение продукции были слабые: обнаруженных запасов железной руды было недостаточно, а процесс выплавки стали был настолько дорог, что игра не стоила свеч. Но тут произошла одна из самых поразительных революций в истории развития промышленности. Еще в 1844 г. люди, производившие вдоль границы, разделявшей Висконсин и Северный Мичиган, геодезические съемки, заметили, что стрелки их компасов запрыгали из стороны в сторону. Так в этом районе были обнаружены огромные залежи черной руды. Индейцы из поколения в поколение передавали рассказы о легендарной железной горе, и в 1845 г. индейский вождь племени чиппева по имени Маджиджиджиг провел группу искателей меди к Маркеттским горам, возвышающимся над оз. Верхним. Вскоре туда ринулись сотни искателей счастья, заявившие в этих глухих местах свои права на медь и железо. Однако переправлять тяжелую руду по железной дороге было слишком сложно и дорого. Встала острая необходимость в водном пути. Штат Мичиган предложил проект сооружения канала в обход стремнинам р. Сент-Мари, соединяющей о. Гурон с оз. Верхним. План этот вызвал насмешки самого Генри Клея, который считал его неосуществимым по той причине, что работы пришлось бы производить вдали от самых крайних поселений США. И все-таки, благодаря частному предпринимательству и неукротимой энергии молодого Чарльза Гарвея, канал был построен. В 1855 г. он был открыт для судоходства, и вскоре после этого по нему стало проходить больше судов, чем по какому-либо иному каналу в мире. В Маркетте, Ашленде и Эсканобе были выстроены доки, а после открытия горной цепи Миномини на западном побережье оз. Мичиган и на редкость рудоносного Гогебичского хребта, проходящего вдоль границы Мичигана и Висконсина, целый флот мощных «краснопузых» судов стали вывозить оттуда через канал миллионы тонн руды, предназначенной для отдаленных заводов.

Вскоре, однако, запасы северного полуострова показались незначительными по сравнению с залежами, обнаруженными к западу от оз. Верхнего, а затем выяснилось, что все это огромное озеро буквально лежит в железной оправе. В 1870-х г. один из геодезистов натолкнулся на Вермильонский горный хребет, а в 1884 г. была проложена соединяющая его с Великими озерами железная дорога. Спустя двадцать лет из Вермильона вывозилось тридцать миллионов тонн руды. Тем временем пять братьев Меритт из Дулута были заняты исследованием глухих мест к западу от оз. Верхнего. В семидесяти пяти милях на северо-запад от Дулута ими была обнаружена «прародительница всех этих залежей», самая сказочно богатая железом горная цепь в мире – Месаби. Это было в 1890 г., а через два года сквозь кустарники болота и леса уже проходила железная дорога, по которой был переправлен миллион тонн руды. В течение следующих десяти лет гигантские металлообрабатывающие заводы Питтсбурга и Чикаго получили из Месаби сорок миллионов тонн руды.

Эти залежи железной руды в Миннесоте имели одно громадное преимущество над всеми другими залежами в мире: они были фактически неисчерпаемы и играли важную роль в выдвижении Америки на первое место по производству железа и стали. Железная руда находилась там не только в виде глубоких скалистых жил, но лежала также отдельными пластами почти на самой поверхности земли. По словам одного из Мерриттов: «Достаточно было сбросить покров сосновых игл, чтобы получить 64 % руды». Руда была здесь на редкость чистой и могла добываться при помощи паровых экскаваторов. Наконец, эти залежи находились настолько близко к Великим озерам, что при небольших затратах руду можно было легко переправлять водным путем в промышленные

Оставался, однако, неразрешенным один вопрос: как перерабатывать бурый железняк в белую сталь? За несколько лет до Гражданской войны в маленьком городе Эддивилле (штат Кентукки) занятого производством железа Уильяма Келли осенила мысль, что он может превращать железо в сталь путем пропускания через него холодного воздуха. Произведенные им опыты показали, что идея эта совсем не фантастична. Несколько позже та же идея пришла и английскому инженеру Генри Бессемеру, который не только проверил ее на опыте, но также весьма удачно применил ее на практике. Процесс Бессемера, после того как он был усовершенствован, оказался чрезвычайно простым. Расплавленная руда наливалась в грушеобразный сосуд, через который пропускался нагнетаемый холодный воздух. Между кислородом и содержащимся в железе углеродом и силикатами происходила химическая реакция, поднимался сильный шум, а из отверстия плавильни, как из пасти дракона, извергалось пламя, достигавшее высоты сорок – пятьдесят футов и переходившее из фиолетового в оранжевый и, наконец, в белый цвет. Ненужные части железной руды перегорали, и через десять минут борьба элементов была закончена. Тогда котел опрокидывался, и раскаленную сталь разливали по формам. Со временем этот процесс получения стали был заменен мартеновским, но на протяжении всей последней четверти XIX в. преобладал бессемеровский процесс.

Таким образом, благодаря огромным запасам железной руды и угля и благодаря открытиям науки была заложена основа сталелитейной промышленности. Для успеха недоставало лишь предприимчивости, умения и капиталов.

Когда Эндрю Карнеги приехал в Америку из шотландского города Данфермлина, ему было двенадцать лет. Отец его был искусным ткачом, обнищавшим с приходом фабричной системы. В Питтсбурге у семьи Карнеги были родственники, и в этот процветающий город, расположенный на месте слияния рр. Аллегейни и Мононгахила, они и направились. Эндрю получил работу на текстильной фабрике, где он стоял у прядильной катушки, затем он работал у парового котла, потом в телеграфной конторе и, наконец, на Пенсильванской железной дороге. Он был честен, умен, наблюдателен, трудолюбив и обладал никогда не покидавшим его шармом, который располагал к нему пожилых людей. Карнеги не было еще тридцати лет, когда, благодаря умелому помещению денег в добычу нефти и железа, а также в производство и эксплуатацию скорых поездов и спальных вагонов, его доходы составляли сорок, а то и пятьдесят тысяч долларов в год. Особая проницательность Карнеги выразилась в том, что в 1865 г. он сконцентрировал все свое внимание на одном железе и отказался от других дел. Через несколько лет у него был ряд предприятий, выпускавших рельсы и локомотивы, и по постройке железных мостов. Некоторые предприятия создал он сам, другие приобрел путем покупки акций и контроля над ними. Когда Карнеги исполнилось тридцать лет, он переехал в Нью-Йорк, где не только лично доставал заказы для своих многочисленных фабрик, но также исполнял работу агента по купле-продаже акций различных железнодорожных и железоделательных компаний. Позже он утверждал, что продал в Лондон тридцать миллионов американских акций. Эти акции оказались ценными, и в этом главная заслуга Карнеги.

С бессемеровским процессом получения стали Карнеги столкнулся довольно поздно, но зато, когда это произошло, он немедленно за него ухватился. Выстроенный в 1875 г. на месте сражения Браддока у берегов Мононгахилы завод был самым большим в стране. В течение одного года этот завод Карнеги выпускал больше бессемеровской стали, чем все остальные сталелитейные заводы Америки, вместе взятые. У Карнеги была исключительная способность быстро оценивать преимущества любого нововведения, он умел использовать затруднения своих конкурентов для того, чтобы их уничтожить или скупить их предприятия; он находился в тесной связи с Пенсильванской и другими железнодорожными компаниями, а в лице Г. Фрика и Чарльза Шуаба он имел одаренных и дельных помощников. Благодаря этому Карнеги располагал необходимыми стратегическими преимуществами, которые позволили ему занять ведущее положение в черной металлургии США. Его империя росла с каждым годом: новые заводы, новые залежи коксующегося и каменного угля, железная руда с оз. Верхнего, целый флот пароходов, плававших по Великим озерам, портовый город на оз. Эри и связующая железная дорога. В сущности, это был вертикальный трест. Его железоделательная и сталелитейная промышленность была тесно связана с десятком других промышленных отраслей; капитал был настолько велик, что позволял дальнейшее расширение; рабочие были из лучших, а на руководящих местах сидели умные и ловкие люди. Ничего подобного Америка до тех пор не знала, хотя империя, которую создавал Рокфеллер, со временем стала не менее могущественной. В 1878 г. общий капитал треста Карнеги составлял миллион с четвертью долларов, но вскоре его прибыль достигла двух миллионов долларов в год, а затем и пяти. Когда в 1900 г. его дело было реорганизовано с капиталом в 320 миллионов долларов, сталелитейные заводы Карнеги выпускали 3 миллиона тонн стали и доход составлял 40 миллионов долларов.

Возьмем теперь другой важный фактор – трудящихся. И в этой области типичной является история развития металлургии в целом и компании Карнеги в частности. Вначале шахтеров преимущественно вербовали из Уэльса и Корнуолла; затем стали прибывать шведы и финны, а потом – огромное число славян и венгров. Тот же процесс можно проследить и среди контингентов, обслуживавших доменные печи и вливавших в формы расплавленную сталь. Согласно отчету 1907 г. две трети рабочих заводов Карнеги были иностранцы, из них подавляющее большинство – выходцы из стран Южной и Центральной Европы. Это были люди особо выносливой породы, иначе они не могли бы выдержать двенадцатичасового рабочего дня по семь дней в неделю в грохочущей и накаленной преисподней цехов. Ввиду того что неквалифицированных рабочих было сколько угодно, профессиональные союзы редко возникали в промышленности, а когда это происходило, на них находили жестокую управу. Трудовая политика Карнеги была из рук вон скверной.

У США были все данные для того, чтобы занять ведущее положение в мире по выплавке железа и стали: сырье, транспорт, научный прогресс, изобретательность, предприимчивость, дешевый труд, умелое руководство. Развитие железнодорожного траспорта и применение стали в строительстве обеспечивали рынки сбыта. Недоставало только одного: временного ограждения от иностранной конкуренции. Но и это требование было удовлетворено установлением протекционного тарифа, условия которого были продиктованы «железными магнатами». На одну тонну иностранных стальных брусьев была установлена пошлина в 28 долларов, и даже сам Карнеги со временем согласился, что ее следовало бы понизить.

Благодаря всем этим факторам производство железа и стали стремительно возрастало. К 1890 г. Америка перегнала Англию; в 1900 г. она производила больше стали, чем Англия и Германия вместе. К 1920 г. американские железоплавильные и сталелитейные заводы выпускали 27 миллионов тонн чугуна и 42 миллиона тонн стали, а Вторая мировая война показала, что, когда надо, они

Для развития крупного предпринимательства история компании Карнеги показательна еще в одном отношении. Этот предприимчивый человек в течение долгого времени доминировал в промышленности, однако у него не было никакой возможности монополизировать все природные богатства, транспорт и общие промышленные планы, касавшиеся выработки стали. Самые рудоносные копи в Месаби принадлежали Рокфеллеру; ему же принадлежал и флот пароходов на Великих озерах; у Теннессийской железной и угольной компании были огромные владения на юге, а кроме того, всемогуществу Карнеги был брошен вызов со стороны таких новых компаний, как «Федерал», «Пенсильвания» и «Американ стил энд уайр». Уязвленный конкуренцией, Карнеги грозил, что приобретет новые рудники, построит большой флот грузовых судов, начнет производить трубы, колючую проволоку, оловянные тарелки и сотни других товаров. Возникла угроза пагубной промышленной борьбы, и напуганные фабриканты обратились к идее слияния. Впрочем, к тому времени Карнеги был уже старым человеком, помышлявшим о том, чтобы уйти на покой и раздать свои деньги. Он готов был скорее продать по выгодной цене свою компанию, чем бороться. Карнеги охотно выслушал предложение о слиянии своей компании с новой организацией, которая должна была объединить большинство предприятий черной металлургии страны. Так в 1901 г. родилась «Юнайтед Стейтс стил корпорейшн» с общим капиталом в 1,4 миллиарда долларов, – сумма большая, чем все национальное богатство страны сто лет тому назад. Совершенно естественно, что это слияние произошло под руководством банка Моргана и что Джон Рокфеллер извлек большую прибыль из умело расширенных им рудников в Месаби.

Тресты и монополии

Создание «Юнайтед Стейтс стил корпорейшн» – характерная иллюстрация процесса, который к тому времени назревал уже в течение тридцати лет и которому было суждено продолжаться до наших дней, – процесса слияния независимых промышленных предприятий в федеративные или централизованные империи. Когда компания Карнеги находилась в зените своей власти, она все-таки была лишь одним из шестисот предприятий черной металлургии. «Юнайтед Стейтс стил корпорейшн» поглотила или уничтожила большинство из них и стала производить две трети всей стали, а через одно поколение двести гигантских корпораций ведали половиной всех корпоративных дел страны, тогда как другой половиной занималось триста тысяч корпораций поменьше.

При Линкольне США были страной мелкого предпринимательства. Монополия была понятием фактически незнакомым. Больше всего под эту категорию подходили, если не считать слабых королевских монополий колониального времени, старая пушная компания Астора и новая телеграфная компания «Вестерн юнион». Многие районы, особенно на Севере, были в основном самообслуживающимися. Мебель делалась местным столяром, обувь – соседним сапожником, мясо поставлялось маленькой мясной, коляски, кареты, телеги и прочее тоже делалось на месте. Мануфактурная промышленность и горное дело были развиты слабо. Плуги, культиваторы, косилки изготовлялись более чем двумя тысячами фабрик. В одной только Пенсильвании насчитывалось двести нефтеперегонных заводов, а сокровища Комстокского рудника принадлежали ста владельцам. Через сорок лет все изменилось: почти все сельскохозяйственные машины производились одной компанией – «Интернэшнл харвестер», компания «Стандарт ойл», фактически, имела монополию на нефтяную промышленность, а Комстокский рудник принадлежал двум-трем восточным компаниям и ими эксплуатировался.

Эти перемены начались во время Гражданской войны и революционными темпами продолжались в семидесятых годах. Расчетливые предприниматели понимали, что, если им удастся объединить конкурирующие фирмы в одну организацию, это поможет снизить затраты по производству, а главное, позволит контролировать цены. Первым шагом в этом направлении явилась «корпорация», вторым – «пул», третьим – «трест». Корпорация была способом создания фиктивного лица, пользующегося всеми юридическими преимуществами отдельного человека, но лишенного моральной ответственности. Корпорация может существовать бесконечно, выпускать акции и облигации, она несет лишь ограниченную ответственность за долги и, если не считать известных ограничений, указанных в ее хартии, может вести дела в любой части страны. Трест – это, по сути, объединение корпораций: держатели акций отдельных корпораций передают свои акции центральному правлению, ведающему общими делами. Со временем термином «трест» стало обозначаться любое крупное предприятие. Преимущества трестов были очевидны. Трестирование позволяло объединить множество отдельных компаний, поставить их под централизованное управление, упразднить более слабые предприятия, совместно пользоваться патентами и, благодаря большим капиталам, развиваться, конкурировать с иностранными компаниями, договариваться о выгодных условиях с рабочими и с железными дорогами и оказывать огромное влияние на штатную и государственную политику.

Объединение предприятий и трестирование было явлением общим для всего мира, но в Америке и, быть может, в Германии оно было наиболее ярко выражено. Отчасти это объясняется огромными природными богатствами США, но были и другие причины. Завершение строительства железнодорожной сети обеспечивало сбыт товаров в общегосударственных масштабах. Законы о патентах давали монопольные права на применение важнейших технологических процессов. Щедрые земельные наделы, равно как и вольная интерпретация земельных законов, играли на руку компаний, достаточно больших для того, чтобы предпринять эксплуатацию леса, меди или угля в широком масштабе. Благодаря федеральной системе, компании могли превращаться в корпорации в штатах с наиболее либеральными законами, что отнюдь не мешало им развивать свою деятельность в других штатах, а протекционная система пошлин ограждала их от иностранной конкуренции.

Первой по пути монополии пошла компания «Стандарт ойл». В то время, когда нефтепромышленники Западной Пенсильвании были заняты убийственной конкуренцией друг с другом, молчаливый и упорный предприниматель из Кливленда (штат Огайо) Рокфеллер начал скупать местные нефтяные предприятия и объединять их в одну компанию. «Цветок американской розы, – говорил позже сын Рокфеллера, – во всей его пышной красоте и свежести можно вырастить только в том случае, если принести в жертву другие бутоны». В 1872 г. Рокфеллер воспользовался недолговечной компанией «Саут импрувемент» и разногласиями между железнодорожными компаниями «Нью-Йорк Сентрал» и «Эри» для того, чтобы стать полным хозяином кливлендской нефтяной промышленности. Затем он принялся за приобретение контроля над нефтяной промышленностью Нью-Йорка, Филадельфии и Питтсбурга. Он создал превосходную систему сбыта нефти, а затем захватил в свои руки сеть нефтепроводов. За десять лет Рокфеллер фактически добился полной монополии над добычей и распределением нефти. В 1882 г. компания «Стандарт ойл» выросла в первый огромный трест: она была распущена постановлением судов в Огайо, но быстро вновь инкорпорировалась в качестве акционерной компании в Нью-Джерси, где законы были более благоприятными, а затем уже без всяких помех продолжала развиваться в том же направлении. К 1900 г. Рокфеллеру удалось внести порядок в хаотическую нефтяную промышленность, устранить большинство своих конкурентов, накопить сказочное состояние при одновременном снижении цен на нефть и создать величайшую в стране монополию.

Вслед за «Стандарт ойл» стали возникать и другие монополии: в 1884 г. было монополизировано производство хлопкового масла, в 1885 г. – льняного масла, виски и свинца, в 1887 г. был создан сахарный трест, в 1889 г. – спичечный, в 1890 г. – табачный, а в 1892 г. было монополизировано производство

Все эти перемены глубочайшим образом отразились на жизни среднего человека и, в особенности, городских жителей. Почти все, что человек ел и надевал, все, чем был обставлен его дом, все инструменты и средства передвижения, которыми он пользовался, – все это либо было произведено трестами, либо находилось под их контролем. Когда человек садился за утренний завтрак, он съедал бекон, упакованный мясным трестом, посыпал яйцо солью, произведенной Мичиганским соляным трестом, в кофе клал сахар Американского сахарного треста, брал сигару «Американ тобакко компани» и зажигал ее спичкой «Даймонд матч компани». Потом он садился на велосипед, собранный велосипедным трестом, или ехал на работу в трамвае, тоже принадлежавшем монопольной компании и шедшем по рельсам, изготовленным «Юнайтед Стейтс стил компани». Правда, как пища, так и средства передвижения, по всей вероятности, были лучше того, что знало предыдущее поколение. Больше всего, однако, средний человек ощущал влияние трестов на местной деловой жизни. Местная промышленность чахла, фабрики либо вообще переставали существовать, либо оказывались поглощенными более крупными компаниями; ипотеками ведали восточные банки, а людям, работавшим не для самих себя, а на находившиеся где-то далеко корпорации, приходилось мириться с неприемлемыми для них решениями, которые выносились без их ведома.

Процесс консолидации шел не только в области тяжелой и легкой промышленности: в области транспорта и связи он был выражен еще ярче. Вслед за первой крупной монопольной компанией «Вестерн Юнион» возникла «Белл телефон систем», а впоследствии и гигантская организация «Американ телефон энд телеграф». Грубоватый коммодор Вандербилт довольно рано усмотрел, что для действенной железнодорожной системы необходимо произвести слияние отдельных линий, и в шестидесятых годах прошлого столетия он объединил 13–14 железных дорог в одну линию, соединяющую Нью-Йорк и Буффало. В течение следующих десяти лет он приобретал железные дороги между Чикаго и Детройтом. Так в конце концов возникла система Нью-Йорк Сентрал. Одновременно происходила консолидация других железных дорог, и вскоре большинство из них были организованы в магистрали или сети («системы»), во главе которых стояли Вандербилт, Гулд, Гарриман, Хилл и банкиры Морган и Белмонт. Гарриман объединил железные дороги, составившие сети Иллинойс Сентрал, Юнион Пасифик, Саузерн Пасифик и приблизительно шесть других. Он же помышлял и о консолидации в общегосударственных масштабах, но ближе всех к осуществлению этой мечты подошел Морган.

Возвышение Моргана показательно для заключительного, быть может, самого важного этапа процесса консолидации – создания так называемых «денежных трестов».

В 1864 г. Джуниус Спенсер Морган, который в течение многих лет занимался продажей американских акций английским вкладчикам, поставил своего сына Джея Пир-понта Моргана во главе американского филиала этой организации. Через несколько лет молодой Морган вошел в компанию со старым банком Дрекселя в Филадельфии. В 1873 г. фирма «Дрексель, Морган и Ко» была настолько богатой, что вместе с Джеем Куком финансировала 750 миллионов долларов государственного долга. Серьезные неудачи, постигшие в том же году Джея Кука, укрепили позиции компании Моргана, а несколько лет спустя, когда она продала за границу огромное число акций Нью-Йорк Сентрал, ее репутация была полностью утверждена. Эта связь с Нью-Йорк Сентрал предопределила основную финансовую деятельность компании Моргана на следующие двадцать лет.

В течение восьмидесятых годов Морган производил реорганизацию и финансирование железных дорог, и его влияние в этой ключевой области народного хозяйства неустанно возрастало. Во время паники 1893 г. половина железных дорог страны попали во власть кредиторов и владельцы их начали обращаться к «Юпитеру» Моргану, ища у него спасения. Отчасти потому, что это дело было очень заманчивым, а также и потому, что необходимо было удержать стабильность проданных им за границу акций, Морган пошел им навстречу. Когда же паника рассеялась, оказалось, что акции Моргана давали ему контроль над десятком важнейших железных дорог, в том числе и Нью-Йорк Сентрал, Саузерн, Чесапик энд Охайо, Санта-Фе, Рок-Айленд и другими.

Тем временем интересы Моргана распространились и на другие области. К началу XX в. едва ли можно было найти такое важное предприятие, которое не испытывало на себе решающего влияния банка Моргана. Морган финансировал компанию «Федерал стил» и произвел колоссальную денежную операцию, в результате которой возникла компания «Юнайтед Стейтс стил». Он же объединил враждовавших друг с другом фабрикантов сельскохозяйственного оборудования и создал компанию «Интернэшнл харвестер». Им же была организована американская морская торговля злополучной компании «Интернэшнл меркантайл марин»;

он помог финансировать компанию «Дженерал электрик», «Американ телефон энд телеграф», «Нью-Йорк рапид транзит компани» и двенадцать других огромных коммунально-бытовых предприятий. В 1912 г. специальная комиссия конгресса установила, что находившиеся в руках Моргана и Рокфеллера банки контролируют 341 предприятие. Они ведали железными дорогами, водным и сухопутным транспортом, банками, углем, медью, железом и сталью, страховыми обществами, коммунально-бытовым обслуживанием и услугами. Их общие ресурсы составляли 22 миллиарда долларов. «Величайшая монополия в этой стране, – говорил Вудро Вильсон, – это монополия денежная».

Каковы были последствия роста промышленных объединений и возникновения трестов? Это создало систему владения предприятиями издалека в таких масштабах, которые прежде здесь были неизвестны. Богатейшие залежи угля, меди, железа, огромные леса и железные дороги принадлежали корпорациям, находившимся в Нью-Йорке, откуда они руководили эксплуатацией этих ресурсов. Появление монополий и трестов сконцентрировало в руках немногих такую власть над деньгами миллионов людей, что им могли бы позавидовать монархи. Экономическая власть над страной сосредоточилась в небольшой части Северо-Запада, что вызвало новое районирование. Произошло отделение функций владельца от функций управляющего предприятием. Предприятия стали принадлежать десяткам тысяч акционеров, у которых не было чувства ответственности за судьбу своих компаний и лишь поверхностное представление о проводимой ими финансовой и трудовой политике. Появились отдельные группы людей, располагавшие настолько крупными капиталами, что

Вмешательство правительства

Эндрю Карнеги назвал все это «триумфом демократии». Другие готовы были признать, что это триумф, но вовсе не были уверены в том, что это демократия. По правде говоря, озираясь вокруг, они видели, что огромная часть природных богатств, промышленности, железных дорог и коммунально-бытовых предприятий управлялась таким образом, что приносила выгоду лишь небольшой группе людей, а не обществу в целом, и, видя это, они опасались за судьбу демократии. Чудовищные обвинения, дискриминация, захват огромных земель железными дорогами, неэтичные действия Рокфеллера и Карнеги при уничтожении конкурентов, жестокость, с которой многие гигантские корпорации расправлялись с трудовыми организациями, присвоение трестами сбережений, добытых наукой и изобретениями, кулуарные махинации агентов корпораций, протаскивавших выгодные для них законы через инстанции штатных легислатур, и обход юристами корпораций налоговых и прочих законов – все это вызывало большую тревогу и горечь в широких кругах населения.

Согласно обычному праву, монополии были с давних времен нелегальны, и в конституциях многих штатов содержались специальные статьи, запрещавшие их существование. Тем не менее эти конституционные запреты не имели почти никакой силы. В восьмидесятых годах многие штаты внесли в свои своды законов более строгие положения, а некоторые даже распустили ряд трестов с особенно скверной репутацией. Однако трест, распущенный в одном штате, мог с успехом инкорпорироваться в другом, где законы были либеральнее и не так строго соблюдались. Совершенно естественно, что эта проблема была скорее делом федеральных, а не штатных законодательных органов.

Еще в 1876 г. философ-миллионер Питер Купер, кандидатура которого на пост президента была выдвинута по списку антимонополистов, предупреждал: «Только восстание может быть большей угрозой для нашего свободного строя, чем та угроза, перед которой он находится сейчас… В нашей стране быстро формируется денежная аристократия, худший вид аристократии для материального благополучия любой страны». В конце семидесятых годов, когда материальное положение в стране вновь улучшилось, агитация против монополистов временно затихла, но в восьмидесятых годах население вновь насторожилось. Хотя антимонополистическая партия и фигурировала в предвыборной кампании 1884 г., но она привлекла мало голосов, так как население находилось в состоянии радостного возбуждения по поводу возможного прихода к власти демократической партии. Прошло еще четыре года, и появление шести главных трестов заставило страну отдать себе отчет в назревавшей опасности. Президент Кливленд заявил конгрессу, что «корпорации, которым следует находиться в строгих рамках закона и служить интересам народа, вместо этого быстро превращаются в средство владычества над ним». Обе главные партии выступили в предвыборной кампании в качестве противников любой формы монополии.

Первые практические результаты всей этой агитации дали себя знать в области регулирования железнодорожного транспорта. Еще в семидесятых годах возмущенные фермеры жаловались на железнодорожные монополии, обвиняя их в чрезмерно высоких тарифах по перевозке товаров, в плохом обслуживании и в том, что они удерживали в спекулятивных целях миллионы акров земли. По требованию таких фермерских организаций, как «Грейндж», среднезападные штаты приняли законы, устанавливавшие границы максимальных железнодорожных тарифов и запрещавшие комбинации вроде скидок и специальных тарифов для излюбленных клиентов, введение на одной и той же линии более высоких тарифов за короткие перевозки, чем за длинные, а также выдачу бесплатных билетов. Эти законодательные меры немедленно вызвали протест со стороны владельцев железных дорог, утверждавших, что это равносильно «лишению имущества без должного судебного разбирательства» и вмешательству в контроль Конгресса США над межштатной торговлей.

В 1876 г. суды вынесли по этому вопросу ряд важных решений. Они поддержали штатные легислатуры на том основании, что всякое имущество, связанное с «общественными интересами» или предназначенное для общего пользования, подлежит контролю штатных правительств. Что же касается вопроса о вмешательстве штатов в область, подлежавшую ведению Конгресса США, суды заняли неясную позицию. Впрочем, более поздние решения уже не оставляли сомнений в том, что штаты могут регулировать чисто местную торговлю и не имеют права затрагивать всего того, что в какой-то мере носило межштатный характер. Эта область подлежала исключительно ведению федерального правительства. Ввиду того, что почти вся коммерция была межштатной, конгресс был поставлен перед необходимостью заняться этим вопросом.

В 1887 г. конгресс принял акт о межштатной торговле, преследовавшей двоякую цель: во-первых, избавление самих железных дорог от скверных последствий войн за тарифы и скидки, во-вторых, защиту интересов населения путем запрещения «пулей» (соглашений между предпринимателями для устранения конкуренции), скидок, дискриминации в тарифах и обслуживании и требования о том, чтобы тарифы были «справедливыми и умеренными». Но гораздо важнее этих туманных запретов и требований было постановление о создании Комиссии межштатной торговли, которая должна была следить за проведением в жизнь положений этого акта. Так возник первый из многих административных советов, которые со временем стали играть настолько важную роль, что составили как бы четвертую ветвь государственной власти. Сам по себе акт о межштатной торговле долго оставался мертвой буквой, но принятые впоследствии законы, вроде акта Элкинса 1903 г. и акта Хепбёрна 1906 г., при более строгом проведении их в жизнь комиссией и судами привели к тому, что удалось упразднить наиболее порочные явления и создать эффективную систему контроля над железнодорожными тарифами и обслуживанием.

Регулирование железных дорог оказалось довольно легким делом по сравнению с задачей регулирования трестов. В сущности, основная трудность этого заключалась не столько в огромном объеме и сложности структуры американской промышленности и торговли, сколько в царившем в американских умах смущении. Американцы опасались монопольных предприятий, но одновременно восхищались ими. С одной стороны, им хотелось оградить себя от связанных с монополиями опасностей, а с другой – пользоваться преимуществами массового производства и избегать дорогостоящего дублирования усилий. Они были за то, чтобы правительство контролировало предприятия, но с таким же рвением защищали преимущества частного предпринимательства и «бескомпромиссного индивидуализма». В сущности, они стремились не к упразднению трестов, а к их очищению от порочных явлений. В одном из своих посланий, касавшихся трестов, президент Теодор Рузвельт заявил:

«Наша задача состоит не в том, чтобы упразднить тресты. Напротив, эти крупные единицы являются неотъемлемой частью современного индустриализма… Мы не нападаем на корпорации, а пытаемся устранить всякое кроющееся в них зло».

Эта дилемма вдохновила известного комика того времени Финли Питера Данна на следующую пародию: «Тресты – страшные чудовища, созданные просвещенным предпринимательством тех людей, которые так много сделали

«Только не сейчас!» – это действительно очень верно отражало царившие настроения. И конгресс не торопился. Когда же выяснилось, что штаты одни с проблемой трестов справиться не могут, конгресс был вынужден начать действовать. Антитрестовским актом Шермана 1890 г. все контракты, комбинации и заговоры, направленные на ограничение торговли, а также и все монополии были объявлены противозаконными. Многие считали, что, воспользовавшись этим актом, правительство найдет управу на такие гигантские корпорации, как, например, «Стандарт ойл», или на тресты вроде тех, которые захватили монополию на производство сахара и виски. Но когда правительство сделало робкую попытку раздробить некоторые монополии, они нашли защиту в лице судов и бодро продолжали шествовать по намеченному пути. «То, что обычному человеку кажется каменной стеной, для адвоката – триумфальная арка», – острил неунывавший Данн. Провал правительства был настолько полным, что в течение десяти лет после принятия акта Шермана возникли одни из самых крупных и неприемлемых для населения трестов.

Буря общественного негодования разразилась после основания корпорации «Юнайтед Стейтс стил». Критика раздалась как со стороны печати, так и со стороны общественности. Такие книги, как «История компании „Стандарт ойл“» Иды Тарбелл или «Величайший в мире трест» Расселя о мясном тресте, расходились в десятках тысяч экземпляров, в то время как изобличение беззаконий крупных предприятий наводняли новые популярные журналы вроде «Макклюр», «Эврибодис», «Коллиерс» и даже проникали на страницы почтенных старых журналов. Эта критика была настолько распространенной и ожесточенной, что первое десятилетие XX в. получило прозвище «эры разгребателей грязи».

Требования о более интенсивном проведении в жизнь антитрестовских законов приняли неумолимый характер, и в лице Теодора Рузвельта они нашли энергичного поборника. «Что касается антитрестовых законов, – сказал он, – они будут проведены в жизнь, и при предъявлении иска мы не пойдем ни на какие компромиссы, за исключением компромиссов, основанных на победе правительства». К удивлению Уолл-стрит, президент приказал своему генеральному прокурору раздробить Трансмиссисипскую железнодорожную компанию, находившуюся под управлением трех железнодорожных магнатов – Моргана, Гарримана и Хилла. В деле компании «Норзерн секьюритиз» президент также одержал верх. Затем быстро последовали меры, принятые против мясного треста, табачного, а также компании «Стандарт ойл», и всякий раз победу одерживало правительство.

Впрочем, эти победы были не столько существенными, сколько сенсационными. После распада входившие в крупные монополии элементы находили новые способы сохранения общности интересов. К тому же за исключением созданного им Бюро корпораций, успешно применявшего политику «беспощадной огласки» темных корпоративных махинаций, Рузвельт ничего не сделал для усиления антитрестовских законов. Несмотря на одержанные им в судебных залах победы и на его публичные изобличения «богатейших злодеев», к концу президентства Рузвельта тресты были сильнее, чем в начале. По-видимому, прав был Рокфеллер, сказавший: «Комбинированные предприятия будут существовать и впредь. Эпоха индивидуализма кончилась и никогда не вернется».

Глава 14

Рабочий класс и иммиграция

Рабочий и его устройство на работу

Разработка природных богатств страны, механизация промышленности и возвышение монополий способствовали непрерывному обогащению небольшой группы удачливых капиталистов и несколько большему числу расчетливых вкладчиков. Но это приносило мало пользы рабочим, на чью долю выпадала вся тяжесть работы. Рабочий класс был одним из основных факторов роста крупного капитала, но при распределении прибылей он явно оставался ни при чем. Он оставался также за бортом и при распределении общественных наград: трудящиеся редко оказывались на «правой стороне колеи», их не просили о вступлении в число членов деревенских клубов; их вождей обходили колледжи и университеты, ежегодно присуждавшие почетные звания владельцам капиталов. Новые источники богатства должны были бы содействовать и их более широкому распределению, но оно развивалось медленно; применение машин, сокращавшее потребность в рабочей силе, должно было бы обозначать и сокращение рабочего времени, но и это также долго оставалось недостижимым идеалом; наука должна была бы обеспечивать трудящимся более безопасные и приятные условия труда, но большинство из них продолжало работать в жарких, шумных, плохо вентилировавшихся заводах или в окруженных опасностями рудниках и карьерах; количество несчастных случаев на промышленных предприятиях и число профессиональных заболеваний грозно возрастало из года в год. Загнанные в трущобы больших городов, подверженные экономическим спадам и безработице, вынужденные состязаться с ордами прибывавших с Юга и из-за границы необученных рабочих, трудящиеся имели незавидную долю. К тому же им было не легко найти пути к улучшению своего положения. Организации рабочих и забастовки находились под подозрением, а в законодательных учреждениях штатов и в конгрессе трудящиеся располагали незначительным числом представителей.

Действительно, некоторые процессы, способствовавшие росту американской промышленности, нанесли определенный ущерб рабочему классу. Мы можем вкратце отметить два таких процесса: механизацию промышленности и возвышение корпораций. В целом механизация обозначала тенденцию к снижению жизненного уровня рабочих. С таким трудом приобретенные трудящимися знания теряли свою былую ценность, так как машина могла изготовлять лучше, дешевле и скорее большинство предметов, выпускавшихся вышколенными ремесленниками. Творческий инстинкт мастеров был в значительной степени уничтожен, а рабочие были обращены в простую частицу механического процесса, в автомат, выполняющий в течение целого дня однообразную и бездушную операцию. В своем романе «Джунгли» Эптон Синклер описывает это так:

«Каждая из сотен частей работавшей машины была сделана отдельно, но ее подчас мастерили сотни людей. Там, где работал Джарджис, была машина, резавшая и штамповавшая стальную деталь, размером примерно в два квадратных дюйма; детали падали на поднос, а человеческим рукам оставалось только складывать их правильными рядами и по временам менять подносы. Все это проделывалось единственным парнем, стоявшим с устремленными на поднос глазами и мыслями, а пальцы его взлетали так быстро, что звуки стукавшихся один о другой кусочков стали были похожи на музыку скорого поезда, которую можно услышать ночью в спальном вагоне… Тридцать тысяч таких деталей он пропускал через свои руки каждый день, девять или десять миллионов каждый год, а сколько за всю жизнь – могут сказать только боги. Вблизи от него сидели люди, согнувшиеся над вращавшимися точильными камнями, заканчивая отделку стальных ножей для жаток; они брали их из корзины правой рукой, прижимая к камню сперва одной, затем другой стороной и, наконец, бросали их левой рукой в другую корзину. Один из них сказал Джарджису, что в течение тринадцати лет он ежедневно оттачивал по три тысячи стальных ножей».

Машинное оборудование имело также тенденцию узурпировать места рабочих в промышленном хозяйстве. Оно представляло собой громадное капиталовложение, оно могло работать двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю, и оно определяло условия труда; необходимость поддержания

Рост гигантской корпорации, как работодателя, также наносил ущерб рабочему классу. У мелких промышленных предприятий были близкие взаимоотношения с трудящимися и их средой. Рабочие могли с большим успехом договариваться с живущими на месте работодателями, чем с какой-то отдаленной и безличной организацией. Это хорошо подметил Теодор Рузвельт:

«…Прежние близкие отношения между хозяевами и рабочими исчезали. Несколькими поколениями ранее хозяин знал каждого человека, занятого в его предприятии; он звал своих людей Билл, Том, Дик, Джон; он справлялся об их женах и детях; он обменивался с ними шутками и рассказами, а подчас и щепоткой табака. В небольшом предприятии между владельцем и рабочими были дружественные, человеческие отношения.

Таких отношений не было между крупными железнодорожными магнатами, контролировавшими антрацитовую промышленность, и ста пятьюдесятью тысячами людей, работавших в их рудниках, или полумиллионом женщин и детей, чей хлеб насущный зависел от труда этих рудокопов».

Один владелец завода в Новой Англии, свидетельствуя перед сенатским комитетом, вкратце заметил: «Я никогда не разговариваю с рабочими. Все разговоры я веду с надзирателями».

Несколько других факторов, свойственных только Соединенным Штатам, обусловили благосостояние рабочего класса. Первый из них заключался в предоставлении трудящимся хорошей дешевой земли примерно спустя двадцать лет после Гражданской войны. Может быть, было бы преувеличением сказать, что Запад послужил в качестве «предохранительного клапана» по отношению к недовольству рабочих или же как прибежище для многих трудящихся. Но ясно, что на протяжении сорока – шестидесяти лет вновь открытая земля вобрала в себя излишки сельского населения из деревень и даже городов, так же как и иммигрантов из-за границы. Если бы все пять миллионов иммигрантов, прибывших в страну между 1850 и 1870 г., остались в промышленных городах Востока и не устремились бы через всю страну, то положение рабочих было бы значительно хуже, чем оно оказалось на самом деле. С повышением стоимости земледельческого имущества и исчерпанием хорошей дешевой земли избытки населения стали оседать в промышленных районах. Земледелие перестало быть единственным выходом из положения. Рабочий класс не мог больше держаться в стороне от проблем индустриального общества и был вынужден стать к ним лицом к лицу.

Второй фактор, свойственный лишь Соединенным Штатам, как одному из промышленных государств, заключался в постоянной и неограниченной иммиграции. За сорок лет, с 1870 по 1910 г., в страну прибыло свыше двадцати миллионов человек. Даже за вычетом женщин и детей, из которых многие работали, это означало, что ежегодно несколько сот тысяч новых работников вступали в ряды трудящихся и были готовы работать на заводах и рудниках, по большей части за любую плату и в любых условиях труда. Эта масса представляла собой не единственного конкурента, с которым столкнулись рабочие Севера. С Юга прибывали десятки тысяч крепких негров, готовых занять места рядом с поляками, итальянцами и венграми. Не каждый новый пришелец из-за границы или с Юга обязательно вытеснял имевшего работу. Во времена бума работы хватало на всех, и пришельцы так же часто вытесняли местных рабочих, как и способствовали их продвижению вверх. Все же это массовое движение создавало тенденцию к снижению заработной платы, падению жизненного стандарта и распаду рабочих союзов.

Третий фактор, опять-таки свойственный только Соединенным Штатам, состоял в сосуществовании бок о бок народного хозяйства и федеральной политической системы. Проблемы труда – в угольной промышленности, в текстильной промышленности, на чугуно- и сталелитейных заводах – были одними и теми же для всей страны, но правом решать их до самых недавних времен были облечены только власти отдельных штатов. Так, если рабочие могли бы добиться значительных уступок от владельцев текстильных предприятий Новой Англии или пошивочных мастерских в Нью-Йорке, то они могли бы лишиться работы вследствие перевода этих отраслей в те штаты, где законы были менее требовательными. Однако после вступления в силу социальных реформ «Нового курса» все это изменилось. Федеральное правительство нашло пути к установлению общегосударственного контроля над всеми видами взаимоотношений труда и капитала.

Достойно внимания еще одно обстоятельство: та глубокая подозрительность, с которою многие американцы относились к рабочим союзам, и их нежелание подходить к проблемам труда с такой же симпатией, с какой они рассматривали проблемы промышленников. Лилиан Уолд, возглавлявшая известный нью-йоркский дом для переселенцев, вспоминает, как в ее молодые годы на Восточной стороне города рабочих союзов боялись так же, «как позже социалистов и как коммунистов теперь».

Направленный против трестов закон Шермана сначала и наиболее действенно применялся против рабочих; это было так типично для того времени. До самых последних лет многие американцы полагали, что комбинированные усилия капиталистов вполне оправданы, но на комбинированные усилия рабочих они взирали неодобрительно; считалось естественным, что капитал может принимать участие в политических делах, но если рабочие желали заняться политикой, то их намерения почитались неамериканскими; если одобрялась правительственная помощь промышленникам, то такую же помощь рабочим называли социалистической или капитуляцией перед группами, оказывающими давление; считалось, что вкладчики располагают естественным правом на хороший доход со своих вкладов, но одновременно полагали, что трудящийся не имеет права на плоды своего труда, кроме того немногого, что он мог урвать у своего упирающегося хозяина, и что безработица наступает по воле Божьей. Эти взгляды изменились, когда страна ознакомилась с проблемами современной индустриальной жизни, но эти взгляды еще долго тормозили развитие, ставя серьезные препятствия на пути рабочего класса.

Все же мы не должны слишком мрачно рисовать картину условий трудовой жизни в промышленном веке. Ибо в большинстве случаев работы было достаточно для искавших ее, а заработная плата, хотя далеко не всегда удовлетворявшая требования, была достаточно высокой для того, чтобы обеспечить семье рабочего пищу, одежду и кров.

В США не было «рабочего класса» в европейском смысле слова, но в то же время в США существовали возможности перехода с работы одного рода на работу другого рода и продвижения из группы меньшего дохода в группу большего дохода. Один англичанин, посетивший США сразу после окончания Гражданской войны, проникновенно писал по этому поводу:

«В этой стране трудящийся находится в положении, значительно отличающемся от положения его собрата по классу у нас в Англии. Если он располагает деньгами, то

Конечно, наступали перемены. Было время, когда трудящиеся были обязаны носить при себе свидетельства с характеристикой, когда, благодаря бывшим тогда в ходу черным спискам, многие из них, как «агитаторы», не принимались на работу. Путешественник, прибывший в страну даже в XX в., не смог бы обнаружить в США четких классовых линий. Свободное народное образование давало возможность детям рабочих приобретать профессии и продвигаться на должности в деловых кругах. А голосование стало действенным оружием, при помощи которого трудящиеся, будучи соответственно осведомленными, могли принудить законодателей издавать благоприятные для них законы.

В союзах – сила

Пример организованности капиталистов не пропал даром для рабочих. Уже в первые дни после основания республики в США существовало некое подобие рабочих союзов, но в большинстве своем они были слабыми и носили скорее местный характер. В пятидесятых годах возникло некоторое число сильных цеховых профсоюзов, среди которых старейшим и самым мощным был союз типографских работников. Но союзы охватывали лишь малый процент рабочих, и многие из них уменьшились в своем составе во время перестройки и черных дней экономического кризиса, последовавшего за паникой на бирже в 1873 г.

После Гражданской войны возникли три типа рабочих организаций. Первый тип – союз промышленных рабочих, наилучшим образом представленный «Рыцарями труда». Второй тип – цеховый профсоюз, развившийся впоследствии в федерацию цеховых профсоюзов и превратившийся в Американскую федерацию труда. Третий тип был представлен радикально социалистическими или революционными группами рабочих, численно незначительными, но крепкими. До конца тридцатых годов XX в. ни одна из этих организаций и ни все они, вместе взятые, не охватывали большинство американских трудящихся. Значительные массы трудящихся – сельскохозяйственные рабочие, кочующие с места на место непостоянные рабочие, домашняя прислуга, «белые воротнички» (канцелярские служащие) – оставались за рамками организаций.

Важнейшей и, возможно, наиболее интересной из ранних рабочих организаций был «Благородный орден рыцарей труда», основанный в 1869 г. и чья история начинается лишь с 1879 г., когда Теренс Паудерли стал его великим мастером. Наиболее выдающимися чертами рыцарей были их демократичность и широта социально-экономических взглядов. Орден был открыт для всех трудящихся – квалифицированных и неквалифицированных рабочих, земледельцев, заводских рабочих, рудокопов и ремесленников; только картежники, владельцы трактиров, банкиры, юристы и биржевые маклеры не принимались в орден. Его целью было «обеспечение трудящимся причитающейся им доли из создаваемых ими богатств, большего, по праву им принадлежащего досуга, больших общественных преимуществ и льгот… и всех тех прав и привилегий, которые необходимы им для того, чтобы иметь хорошее правительство, дорожить этим правительством, защищать и утверждать его навеки».

Эти благородные цели должны были достигаться не путем забастовок или насилия, но посредством политической агитации, просвещения, создания рабочих кооперативов. Программа рыцарей была радикальной, но и несколько расплывчатой: восьмичасовой рабочий день, отмена детского труда, общественная собственность на предприятия, подоходный налог и налог на наследство, земельная реформа. Сочетание яркого идеализма с джентельменским способом убеждения оказалось недостаточным для того, чтобы провести коренные экономические перемены, и когда, начиная с 1885 г., рыцари прибегли к забастовкам, то им действительно удалось кое-чего добиться. Количество членов росло очень быстро. Они могли гордиться возросшим в течение года до семисот тысяч человек составом ордена и успешными действиями, когда они поддержали плохо спланированную всеобщую восьмидневную забастовку. В Чикаго забастовка послужила поводом для большого митинга на площади Сенного рынка, где какой-то неизвестный анархист бросил бомбу, убившую многих полицейских. Хотя рыцари и не были ответственны за нарушение закона, все же общественное мнение связывало их с этим преступлением. Этот случай, провал ряда забастовок и врожденные организационные недостатки привели орден к упадку. Когда в 1892 г. рыцари связали себя с Народной партией, упадок ордена завершился его смертью.

Тем временем начала наращивать мощь новая организация – Американская федерация труда. В 1863 г. один голландский еврей, Соломон Гомперс, решил ликвидировать свою небольшую фабрику сигар в Лондоне и попытать счастья в Америке. Он привез с собой тринадцатилетнего сына Сэмюэля, сразу же нанявшегося на сигарную фабрику. На следующий год мальчик вступил в Союз рабочих сигарной промышленности. С этого времени жизнь Сэмюэля Гомперса отождествлялась с рабочим движением, а история рабочего движения в США с Сэмюэлем Гомперсом. У него не было законченного образования, но работа на сигарной фабрике дала ему возможность тщательно изучить историю рабочего класса и его экономического положения.

«Природа нашей работы, – как вспоминал он впоследствии, – развила на фабрике товарищество до такой степени, какой пользуются лишь немногие рабочие. Она сама по себе была целым миром – миром космополитов. Ее работники стекались отовсюду, а некоторые из них побывали почти везде… На фабрике были организованы чтения. В обычай рабочих сигарной фабрики вошло поддержание фонда для покупки в складчину газет, журналов и книг. В то время как все работали, один из наших членов читал нам в течение часа, а иногда и дольше. А чтобы чтец не страдал в материальном отношении, каждый из слушателей давал ему определенное число сигар».

Так сам Гомперс ознакомился с писаниями британских реформистов, немецких и русских социалистов. Он получил также и практическое образование: путем горького опыта забастовок, трудных периодов жизни, осознания недостатков существовавших тогда рабочих союзов Гомперс познал необходимость практической и трезвой политики рабочего класса. Он усмотрел необходимость дисциплины, образования крупных резервных фондов для финансирования забастовок и на случай экономических спадов, необходимость воздержания от каких-либо сделок с политиками, радикалами или доктринерами. В 1881 г. он объединил представителей различных рабочих союзов в Федерацию организованных профессиональных и рабочих союзов США и Канады. Пять лет спустя эта организация превратилась в Американскую федерацию труда.

АФТ была ближе к современным ей британским рабочим организациям, чем к Американским рыцарям труда. В противоположность рыцарям, это были цеховые союзы, ограничивавшие состав своих членов рабочей аристократией и организованные в систему самоуправлявшихся профессиональных союзов, федерированных по образцу штатов Америки. В противоположность рыцарям, АФТ была также весьма практичной и оппортунистической в своей политике. «У нас нет окончательных целей, – заявил один из ее представителей. – Мы движемся вперед от случая к случаю. Мы боремся только за ближайшие цели». Такими целями в большинстве

Третий тип рабочих организаций остался отменно слабым. Социализм и коммунизм обладали давнишними предпосылками в американской истории. Но их ранние проявления по большей части были чем-то вроде таких утопических начинаний, как ферма Брук; пожалуй, ближайшим к социалистическому порядку явлением, известным в США, было содружество мормонов в штате Юта, но рабочие приняли в нем небольшое участие. В семидесятых годах темная тайная организация, известная под именем Молли Магвайрс (тайная антибританская организация ирландцев), терроризовала разработки антрацита в Пенсильвании, где условия труда были ужасными, пока не была подавлена силой. Тогда же, то есть в семидесятых годах, немецкие интеллигенты, более знакомые с учениями Карла Маркса и Фердинанда Лассаля, чем с американским рабочим движением, пытались учредить американский социализм, впрочем без особого успеха. Прибытие в 1882 г. Иоганна Моста придало левому крылу рабочего движения революционный уклон. Мост, за которым охотились в Германии и Англии, пытался склонить американских рабочих к политике насилия.

Со временем радикальные рабочие группировки сами освободились от иностранных пут. «Промышленные рабочие мира», юридически организовавшиеся в 1905 г., были целиком местного происхождения, хотя они и позаимствовали кое-что из синдикалистских учений Фореля. Несмотря на некоторые успехи в лагерях дровосеков и рудокопов Запада и в текстильных центрах Востока, «Промышленные рабочие мира» никогда не имели сколько-нибудь значительного количества сторонников. Их враждебное отношение к Первой мировой войне 1917–1918 гг. подорвало их позиции всюду, за исключением лагерей дровосеков на Северо-Западе и среди кочующих сельскохозяйственных рабочих.

Трудовые конфликты

История американского рабочего класса отмечена забастовками и насилием. С самого начала трудящиеся были вынуждены бороться за большую часть своих будущих достижений: за право на организацию союзов, забастовок и пикетирования, за сокращение рабочего времени и повышение заработной платы, за безопасные условия труда и денежную компенсацию за несчастные случаи на производстве, за отмену детского труда, против предписаний о прекращении забастовок, против кабальных рабочих контрактов и посягательств на карман рабочих со стороны принадлежавших хозяевам предприятий фабричных лавок, за ограничение иммиграции в США и за прием на предприятия только членов профсоюзов. По большей части борьба велась на промышленной арене, но иногда она переходила и в область политики. В этой длительной и жестокой борьбе рабочий класс по большей части был в одиночестве, в то время как капитал находил себе мощных союзников в лице общественного мнения, полиции и судов. Натолкнувшись на такое сильное сопротивление, рабочий класс во время забастовок больше терял, чем добивался, но все же его победы были достаточно многочисленными, чтобы оправдывать дальнейшее применение забастовок в качестве оружия. Не нужно забывать, что применение силы в промышленных отношениях есть такой же памятник отсутствию здравого смысла, как и применение силы в отношениях между народами.

С 1881 по 1905 г. произошло не менее 37 тысяч забастовок. Некоторые из них были кратковременными и носили местный характер, а некоторые длились долго и распространялись на всю страну. Наиболее внушительными забастовками этого периода были: железнодорожная забастовка в 1877 г., впервые ознакомившая американцев с широко разлившимся насилием; забастовка на заводах сельскохозяйственного машиностроения Маккормика в 1886 г., зенитом которой явился трагический бунт на площади Сенного рынка; забастовка в Хомстеде в 1892 г., отмеченная рукопашными схватками на берегах Мононгахелы; большая забастовка рабочих пульмановских вагонов в 1894 г., парализовавшая половину железных дорог в стране; ужасная борьба в Криппл-Крик, – каменноугольном бассейне Колорадо; забастовка в угольно-антрацитовой промышленности в 1902 г., создавшая угрозу паралича промышленности во всей стране и в конечном счете улаженная благодаря вмешательству президента Теодора Рузвельта. Невозможно да и не нужно исследовать историю забастовок во всех их подробностях, но мы можем избрать одну из них, а именно забастовку рабочих пульмановских вагонов в 1894 г., поскольку во многих отношениях она была сходной с остальными.

Она началась в «образцовом» городке Пульман, в штате Иллинойс, где рабочие жили в удобных, принадлежавших компании домах (а в этих домах квартирная плата была на 25 процентов выше, чем в таких же домах в других населенных пунктах), платили компании за газ и воду и покупали необходимые им товары в лавках, принадлежавших также компании, – какое прибыльное дело для Джорджа Пульмана и его акционеров! В связи с экономическим кризисом начала девяностых годов заработная плата была понижена, чтобы обеспечить вкладчикам выплату обильных дивидендов. Когда представители трудящихся обратились к Пульману с просьбой об арбитраже по вопросу о заработной плате, то были сразу же уволены. Трудящиеся немедленно бросили свои инструменты и прекратили работу. Создавшийся около того времени под руководством молодого Юджина Дебса Американский союз железнодорожников счел дело рабочих Пульмана своим делом и отдал своим членам директиву прекратить обслуживание всех пульмановских вагонов. Эти действия Союза привели к борьбе между железными дорогами и рабочими, охватившей половину страны. В течение немногих недель транспорт на большей части пространств Севера и Запада был парализован. Одна столичная газета, предвосхищая способы подавления забастовки, заявила, что забастовка – «война против правительства и общества». Встревоженная явным успехом забастовки и решившая сокрушить народившийся союз железнодорожников, прежде чем он смог причинить новые неприятности, организация работодателей – Генеральная ассоциация директоров – потребовала от федерального правительства вмешательства в забастовку в целях установления непрерывного движения на железных дорогах.

Обращение Ассоциации увенчалось успехом. Министром юстиции при президенте Кливленде был Ричард Олни, бывший до того адвокатом железнодорожных компаний, полностью разделявший точку зрения владельцев дорог. На их просьбы он ответил изданием предписания, решительно запрещавшего какие бы то ни было действия забастовочного характера. Вскоре разразились беспорядки, но никогда не удалось установить, были ли они вызваны провокаторами или хулиганами. Губернатор штата Иллинойс Альтгельд был намерен поддерживать порядок силами милиции своего штата. Но президент Кливленд, не дав ему возможности действовать, приказал федеральным войскам вступить в Чикаго. Предписание о прекращении забастовки нанесло ей удар, а применение войск почти на нет свело рабочее

Но последовавшие затем расследования комиссий конгресса и ученых оправдали забастовщиков и Альтгельда почти по всем пунктам. Промышленный феодализм городка Пульмана был осужден, большинство забастовщиков освобождено от ответственности за беспорядки, Генеральная ассоциация директоров была заклеймена за наглость и попрание законов, действия Олни были признаны неправильными, предписание о прекращении забастовки – как сомнительное по своей законности, и применение федеральных войск – ненужным и неуместным. Этот несчастный эпизод словно в фокусе собрал многие силы, обусловливавшие положение рабочих в эти годы: наглость крупной корпорации, роль забастовки, вспыхнувшей по признаку рабочей солидарности, применение направленного против трестов акта, предписание о прекращении забастовки для обуздания рабочих, враждебность к ним судов и тенденция правительственных органов становится скорее на сторону капитала, чем на сторону рабочих.

К 1900 г. рабочий класс завоевал большинство основных прав – права на организацию союзов, на забастовку, на заключение коллективного договора – и добился некоторого прогресса в своей кампании за улучшение условий труда и быта. И все же было ясно, что эти завоевания были ограниченными, они охватывали лишь незначительное количество трудового народа, они едва прикоснулись к более широким проблемам защиты интересов трудящихся и благосостояния общества в целом. Постепенно становилось ясным, что рабочий вопрос не отделим от других социальных и экономических проблем и что у общества имеется законный интерес в благосостоянии и защите трудящихся. Там, где владельцы предприятий не удосуживались выплачивать соответствующую жизненным интересам заработную плату, общество должно было что-то делать. Там, где промышленники не сумели предоставить работу, общество должно было принять на себя заботу о безработных. Там, где промышленные предприятия калечили рабочих или преждевременно выводили их из строя, общество должно было сделать что-то для поддержки их. Труд женщин и детей не был простым вопросом их взаимоотношений с хозяевами, ибо он был связан с будущим нации. Вставал также вопрос, как долго общество может разрешать себе роскошь борьбы между трудом и капиталом? Ведь, кто бы ни оказался в ней победителем, общество всегда будет в проигрыше.

В борьбе за социальные реформы рабочий класс имел мощных союзников среди работников учреждений социальной помощи, протестантского духовенства, ученых и интеллигенции. В любом описании борьбы с злоупотреблениями в промышленности и трущобной нищетой особенно ярко светятся имена необыкновенно талантливого газетного репортера Джейкоба Рииса, Джейн Аддамс из чикагского Халл-Хауса, священника Объединенной протестантской церкви Вашингтона Глэддена, профессора Висконсинского университета Джона Коммонса. Они неустанно осведомляли общественное мнение о социальной значимости детского труда и опасностях, заложенных в бытовых условиях многоквартирных домов, пытаясь побудить к действиям медлительные законодательные палаты штатов. В некоторых штатах – Массачусетс, Нью-Йорк, Висконсин, Орегон – реформаторы достигли значительных успехов, но задачи их были трудными. В передовых штатах достигались более высокие стандарты, но появление новых законов как бы приглашало промышленников переводить свои предприятия в штаты отсталые, где ограничений для них не существовало.

И все же наблюдался действительный прогресс. Ко времени Первой мировой войны в большинстве штатов – по меньшей мере теоретически – был воспрещен труд маленьких детей; многие штаты установили восьмичасовой рабочий день для женщин, выработали систему компенсаций за несчастные случаи на производстве, организовали тщательное наблюдение за условиями труда на заводах и в рудниках, запретили кабальные контракты или использование частных сыщиков и частной полиции в случаях трудовых конфликтов на предприятиях и во многих других отношениях проявили заботы о трудящихся. Не представляется возможным подробно проследить за всем этим законодательством, но его можно проиллюстрировать историей законов о детском труде.

Около 1900 г. детский труд стал объектом общественного скандала. Один и три четверти миллиона детей в возрасте от десяти до пятнадцати лет эксплуатировались с большой выгодой для предприятий. Одни дети работали на заводах и в рудниках, другие – в консервной промышленности, на свекловичных полях или в болотах, где взращивали клюкву. Один исследователь обнаружил 556 детей до двенадцати лет работавшими на восьми хлопчатобумажных фабриках; другой нашел шести- и семилетних детей работавшими в два часа утра на фабрике овощных консервов. Джон Спарго, чья книга «Горький плач детей» поразила нацию, так описывает то, что в начале века он увидал в угольных копях Пенсильвании и Западной Вирджинии:

«Нагнувшись над наклонными желобами, мальчики сидели часами, отбирая куски породы и иные отбросы из угля, поступавшего к ним после промывки. Из-за сгорбленной позы, в которой они были вынуждены сидеть, тела их в большей или меньшей степени деформировались, и у них, подобно старикам, были согнутые спины… Уголь тверд, и такие несчастья с руками, как порезы, переломы и раздробление пальцев, были среди мальчиков обычными явлениями. Иногда случались несчастья похуже: вдруг раздавался душу раздирающий крик, и погибал захваченный машиной мальчик, или исчезал в желобе другой, которого потом находили задохнувшимся и уже мертвым. Облака пыли наполняют угледробилки, ею дышат мальчики, закладывая основы астмы и чахотки. Однажды в течение получаса я простоял в дробилке, пытаясь проделать ту работу, которой был ежедневно занят двенадцатилетний мальчик… Я не мог бы исполнять эту работу и жить, а здесь были десяти- и двенадцатилетние ребята, выполнявшие ее за пятьдесят— шестьдесят центов в день. Некоторые мальчики никогда не были в школе, и мало кто из них держал в руках букварь».

Конечно, законы против этих зол имелись, но часто они были неудовлетворительными, и их легко обходили. Так, в Южной Каролине был выработан закон, запрещающий принимать на работу в промышленности детей в возрасте до двенадцати лет, но при этом разрешавший исключения в тех случаях, когда он накладывал лишения на семьи! А когда штат Мэриленд потребовал, чтобы все лица моложе шестнадцати лет подали заявления о разрешении работать, то таких заявлений оказалось в два раза больше того числа молодежи до шестнадцати лет, которое было установлено незадолго до этого проведенной переписью населения. Законодательство охватывало преимущественно фабрично-заводских рабочих, оставляя без защиты сотни тысяч детей, работавших посыльными, чистильщиками обуви, подручными на ягодных полях или в консервных предприятиях, которые не считались фабриками. Лишь в 1909 г. конгресс издал закон, запрещавший отправку продуктов детского труда в торговых операциях между отдельными штатами. Казалось, что проблема решена, но суды вежливо заявили, что закон превышает полномочия конгресса и потому не имеет силы. Три года спустя конгресс опять пытался, на этот раз путем обложения

Путем двух методов – заключением коллективных договоров и осуществлением законодательства – трудящиеся значительно улучшили свое положение. Капитал также стал усваивать более просвещенный взгляд на проблему труда и приступил к наведению порядка в своем собственном доме.

С этого времени ни один предприниматель не смог больше говорить так, как выразился один железнодорожный директор: «Труд представляет собою товар, который и впредь будет абсолютно управляться законом предложения и спроса». «Закон предложения и спроса» был сформулирован в пользу фабрикантов, банкиров и собственников ферм; теперь его исправили на пользу рабочим.

Плавильный котел

Большинство американцев не понимало роли иммиграции в истории страны. Обычно они думали об иммиграции как о «проблеме», возникшей лишь в течение каких-нибудь последних пятидесяти лет. Когда они размышляли об иммигрантах, то в их воображении возникали образы итальянцев, обладателей кожи оливкового цвета, или бородатых евреев, или польских крестьянок в ярких шалях, сходивших вниз по сходням на Эллис-Айленд. Но они не думали о первых колонистах из Англии, о французских гугенотах или выходцах из Шотландии и Ирландии; они также не думали о несчастных черных людях, насильно вывезенных из Африки и прошедших через ад рабства.

За исключением индейцев, все американцы – иммигранты или потомки иммигрантов: колониальные дамы и члены Цинциннатского ордена так же, как и рабочие-поляки сталелитейных заводов в Гэри или негры Гарлема. Конечно, иммигранты прибывали в разные времена, при различных обстоятельствах и из разных частей земного шара. Но все они проходили через те же испытания – они были вынуждены покидать свои родные места и переселяться на новые. Все они, даже невежды и люди скромного происхождения, приносили с собою свою силу, культуру и религию. Все они стали частями сплава в гигантском плавильном котле Америки.

Мы уже рассмотрели часть потоков людей, из которых образовалось население Америки колониального периода. В течение всех первых лет после основания республики продолжалась эмиграция из Старого Света в Новый, и была она, как правило, добровольной. С 1820 г., когда впервые начался учет иммигрантов, и до начала Гражданской войны около пяти миллионов новых переселенцев из Ирландии, Англии и Германии связали свою судьбу с Америкой. Даже война не смогла сколько-нибудь серьезно задержать поток иммигрантов, а после капитуляции южан в Аппоматтоксе он усилился еще больше. Поэтому население Америки в 1870 г. было весьма разнородным. В этом году на тысячу американцев приходилось 435 белых, родившихся от природных американцев, 292 родившихся в США от родителей иностранного происхождения или от смешанных браков, 144 родившихся за границей белых, 127 негров, 1 индеец и 1 китаец. В период с 1870 по 1920 г. в США прибыло почти 20 миллионов новых иммигрантов. В это время соотношение между рожденными за границей и природными американцами оставалось примерно тем же. Возможно все же, что наиболее приметными переменами были тогда относительное уменьшение числа негров и увеличение числа мексиканцев.

Но одно весьма важное явление, относившееся к менявшемуся характеру населения Америки, поражало каждого наблюдателя. Это явление заключалось в резком росте числа людей, вышедших из стран Южной и Восточной Европы. В течение семидесятых и восьмидесятых годов большинство иммигрантов продолжало прибывать из тех стран, откуда их прибыло уже немало, – из Великобритании, из Германии, из Скандинавских стран. Но именно в эти годы и наблюдался лишь небольшой приток «новой» иммиграции. Предприимчивые пароходные компании установили прямые сообщения с Неаполем, Данцигом, Мемелем, Фи-уме[15]и Афинами. Они содержали тысячи агентов, заманивавших на пароходы палубных пассажиров. Предприимчивые корпорации встречали иммигрантов на Эллис-Айленде и затем переправляли их в районы шахт или фабричные города. Когда в Великобритании, Германии и Скандинавских странах стал ослабевать напор избыточного населения, то соответственно сократилось и переселение в Новый Свет из этих стран. В первом десятилетии XX в., например, из Ирландии прибыло только 340 тысяч иммигрантов и еще 340 тысяч человек из Германии, но зато свыше 2 миллионов приехало из Италии и еще 2 миллиона из разных провинций Австро-Венгрии. Прежде чем были окончательно выработаны ограничения для иммиграции, Италия направила к нам свыше 4,5 миллиона своих сыновей и дочерей, Австро-Венгрия – 4 миллиона, Россия и Польша – 3,25 миллиона.

Для всех этих пришельцев, бежавших от религиозных преследований и жаждавших свободы исповедовать свою веру, для спасавшихся от войн и уклонявшихся от обязательной воинской повинности, для тех, кто стремился к более демократическому строю, и тех, кто надеялся избавиться от гнетущей бедности, получив свою долю из баснословных богатств Нового Света, Америка явилась обетованной землей. Каковы бы ни были их побуждения к переселению, но все иммигранты были полностью захвачены смелым своим начинанием; все они мечтали о лучшей жизни, и большинству удалось устроить такую жизнь для себя и своих детей.

«Старая» иммиграция распределилась довольно ровно на просторах Севера и Запада; одна ее половина устроилась в сельском хозяйстве, другая – в промышленности. Поскольку для основания фермы были нужны деньги и поскольку лучшая земля была уже занята, «новым» иммигрантам оставалось только сосредоточиваться в промышленных центрах Востока и Среднего Запада, где они находили не только работу, но и уже образовавшиеся колонии своих соотечественников и католические приходы. К 1900 г. две трети родившегося за границей населения проживали в городах и поселках, а к 1920 г. эта пропорция возросла до трех четвертей. В Нью-Йорке находились сотни тысяч итальянцев, поляков, русских и евреев; многочисленные итальянцы и французы из Канады устроились в степенном Бостоне; русские – в заселенной квакерами Филадельфии; русские и поляки – в Кливленде; скандинавы в Сент-Поле и Миннеаполисе; а в то же время Чикаго представляло собой такую пеструю смесь рас, как ни один город в мире.

В малых промышленных городках, наподобие Фолл-Ривера, Скрантона или Хамтрамка, процентное содержание родившихся за границей было даже выше, чем в крупных городах. Это обозначало, что новые пришельцы из Южной и Восточной Европы находили работу на шахтах, на заводах и фабриках. Например, около 1910 г. три четверти шахтеров Пенсильвании родились за границей; в своем большинстве это были итальянцы, поляки и словаки.

Какой вклад сделали иммигранты? В большинстве случаев – самих себя, свою силу, свой труд, свою веру. Они были многим обязаны приютившей их стране, но и страна была многим обязана им. Они проделали тяжелую, изнурительную работу, необходимую для быстрой и дешевой разработки природных богатств страны. Они подняли целину степей; они проложили колеи трансконтинентальных железных дорог; они разрабатывали залежи железной и медной руды и угля; они рубили и валили лес в тайге Северо-Запада. Но их вклад был не только вкладом чернорабочих. Они придали американской жизни яркость и красочность, а в некоторых областях значительно увеличили ее культурное наследие. Немало своего творческого порыва они внесли в изящные искусства и музыку. В 1930 г. ни в одном крупном оркестре США не было дирижера, носившего англосаксонское имя.

Иммиграция порождала и свои специфические проблемы. На трудящихся она отражалась ростом соревнования за места работы. Как выразился один рабочий лидер, «наша жизнь измеряется иммиграцией, наша заработная плата основана на иммиграции, положение наших семей измеряется иммиграцией». Перед городскими самоуправлениями возникали проблемы постройки новых жилищ, соблюдения санитарных мер, увеличения полиции. Перед школами возникали проблемы преодоления неграмотности и оказания помощи иммигрантам по их приспособлению к жизни в стране. Все же ассимиляция родившихся за границей не была трудной, вопреки опасениям многих американцев, которые трепетали, когда слышали «угрожающий акцент, чуждый нашему воздуху». Средний иммигрант страстно стремился стать американцем. Переживания, описанные Мэри Антин в ее книге «Обетованная земля», разделялись сотнями тысяч иммигрантов:

«Я переживала величайшую гражданскую гордость и чувствовала личное удовлетворение в яркое сентябрьское утро, когда переступала порог общедоступной начальной школы. Этот день я должна помнить всегда, даже если стану настолько старой, что не смогу назвать свое собственное имя. Первый день в школе – незабываемое событие для большинства людей. В моем же случае важность этого дня увеличивалась во сто крат, если учесть годы ожидания, пройденный мною путь и те осознанные цели, которые я ставила перед собой… Сам отец отвел нас в школу. Он не поручил бы эту миссию даже президенту Соединенных Штатов. Он ожидал этого дня с таким же, как и я, нетерпением, а надежды его, когда он торопливо вел нас по залитой солнечным светом мостовой, превосходили все мои мечты… Наконец, мы вчетвером окружили стол учительницы. Мой отец, вручая нас ей, заговорил своим невозможным английским языком и, вырвавшимися из его взволнованного сердца ломаными словами, выразил свои надежды на наше будущее».

Но не столько перед самими иммигрантами, сколько перед их детьми вставали проблемы ассимиляции и приспособления к жизни страны. Многие чувствовали себя выкорчеванными и деморализованными. Дома они жили в одном мире, а вне дома – в другом. Они еще были связаны со Старым Светом через своих родителей, а нередко – со своей церковью; но эта связь была больше унаследованной, чем реальной. Отличаясь своей внешностью и акцентом, они не сливались полностью со своими американскими товарищами. Часто они восставали против своего старого наследства, прежде чем познавали новое. Общественная начальная школа была прекрасным средством для решения этих проблем, но иногда школа обостряла различия вместо того, чтобы сглаживать их. «Второе поколение» американцев причиняло хлопот больше, чем первое, в силу необходимости приспособления к жизни, проявлений насилия и преступности.

Около 1900 г. стало развиваться и распространяться сознание необходимости положить предел неограниченной иммиграции. Рабочие возмущались конкуренцией со стороны иммигрантов, «старозаветные» американцы опасались, как бы не испортилась их порода при наличии такого количества выходцев из славянских и средиземноморских стран. Средний человек считал, что в Соединенных Штатах и без того уже имелось достаточно людей и проблем, чтобы звать к себе в страну других. В 1882 г. конгресс прекратил иммиграцию из Китая; в том же году он не допустил в страну тех, кого называли «нежелательными», – больных, психически расстроенных, безнравственных, анархистов и других. Это могло бы иметь некоторый качественный, но отнюдь не количественный результат. Ибо было необходимо сито для процеживания и качества, и количества. Как выход из положения, был предложен экзамен на грамотность. Неграмотность была очень небольшой на Британских островах, в Германии и Скандинавии, но в то же время очень высокой в Италии, Польше, России и других странах Южной и Восточной Европы; казалось, что найдено средство, могущее резко понизить число «новых» иммигрантов, не затронув сколько-нибудь серьезно приток «старых» иммигрантов.

Три президента – Кливленд, Тафт и Вильсон – накладывали свое вето на законопроекты, требовавшие экзамена на грамотность от желавших переселиться в США. Они считали, что такой экзамен не был критерием способностей, но лишь критерием возможностей. Однако в 1917 г. конгресс, наконец, добился своего. С окончанием мировой войны возникла перспектива широкой эмиграции из опустошенных войной стран Европы, и проблема сводилась уже не к простому ограничению, но к недопущению иммиграции. Рядом законов, принятых в 1921, 1924 и 1929 гг., конгресс ограничил количество иммигрантов ежегодной квотой, равной 150 тысячам человек. Ограничения не распространялись на иммиграцию из Канады, Мексики и стран Латинской Америки, но строгое толкование положений, воспрещающих въезд лиц, которые могли бы лечь на плечи общественных и правительственных учреждений, сократило иммиграцию также и из этих стран.

Таким образом, в начале тридцатых годов пришел конец одной эре американской истории. Соединенные Штаты продолжали оставаться плавильным котлом. Но вследствие перенаселенности некоторых районов они не могли быть впредь обетованной землей, на прежних свободных началах, для бедных и угнетенных людей из других стран.

Глава 15

Запад достигает совершеннолетия

Освоение крайних западных районов

В то время как Юг восстанавливался после мук войны и хаоса реконструкции и в то время как Север преобразовывал свое хозяйство, переходя к фабрично-машинному производству, еще более яркие перемены происходили на пространствах к западу от реки Миссури. В 1860 г. этот край, составлявший примерно половину всей площади США, представлял собой преимущественно дикую местность. Так, новый штат Калифорния мог тогда гордиться населением, достигшим почти 400 тысяч человек; в долине реки Уильяметт находилось около 50 тысяч первых поселенцев штата Орегон; сгруппировавшееся вокруг Большого Соляного озера содружество мормонов насчитывало 40 тысяч, в то же время вдоль верхнего течения Рио-Гранде разбросанными группами проживало около 90 тысяч индейцев, мексиканцев и белых пионеров края. Остальная часть этих величественных просторов была землей индейцев – воинственных сиу, блэкфут [черноногие] и кроу на северных равнинах, юта, шайены и кайова – в средней части края, жестоких команчи и

Прошло тридцать лет, и все переменилось. Индейцы были побеждены и подверглись сомнительному влиянию цивилизации. Стада мычавших буйволов были уничтожены. Шахтеры рыскали по всей горной местности, зачерпывали воду из чистых ручьев, одни названия которых сама поэзия – Бобровая Голова, Красивые Вилы, Горький Корень, Сладкая Вода, – пробивали штольни под землею, с лихорадочной скоростью строили небольшие поселки в Неваде, Монтане, Колорадо и даже в Черных горах Дакоты. Железные дороги быстро протягивались по нетронутой степной целине, переваливали через вздымавшиеся кверху Скалистые горы и соединяли атлантическое побережье с тихоокеанским. Скотоводы, используя наличие сочных кормов, железных дорог и новых рынков, предъявили претензии на обширное царство пастбищ, протянувшееся от Панхендл в Техасе до верхнего течения Миссури, а овцеводы соперничали с ними в долинах и на склонах гор. Затем на равнины и в горные долины массами устремились фермеры, заполнив брешь между Востоком и Западом. К 1890 г. здесь уже не было границы, сплошная полоса штатов протянулась через континент, и от пяти до шести миллионов мужчин и женщин занялись земледелием там, где недавно резвились антилопы и степные собаки.

Почему же надолго задержалось покорение всего этого громадного края? Почему, когда пробил час, оно проходило с захватывающей дух скоростью? Ведь уже в течение двух столетий американцы неуклонно продвигались на запад от Атлантического побережья, в Старый Запад колониальных времен, через Аппалачинские горы, вниз по Огайо и в долину Миссисипи. К 1850 г. граница достигла приблизительно пятьдесят девятого меридиана, и здесь, впервые в нашей истории, она прекратила свое продвижение вперед. Затем, вместо равномерного движения вперед, она перепрыгнула через равнины и Скалистые горы и уперлась в воды Тихого океана. Это объяснимо географией и климатом. Европейские иммигранты прибывали из стран лесов и рек, и в Новом Свете они находили леса и реки, с обильными дождями для своих полей. Но великие равнины они встретили впервые за два столетия, обнаружив и кое-что новое. Это были земли с малым количеством воды. Осадков выпадало мало, и по временам наступали длинные периоды засухи; ручьи были мелкими и пересыхавшими; к тому же здесь было мало леса для постройки домов и заборов. Неудивительно, что первые пионеры прошли через эти места и продвинулись дальше, к богатому водой и лесами побережью Тихого океана.

До тех пор, пока земледелец не обзавелся орудиями, помогавшими ему приспособиться к окружавшей его новой природе, не было надежды на покорение Великих равнин.

Со временем фермеры освоились с местными условиями. Железные дороги обеспечили доставку грузов; появилась колючая проволока для заборов; глубокие колодцы и ветряные двигатели обеспечили водоснабжение; благодаря ирригации, поливное земледелие в известной мере решило проблему там, где количество осадков не соответствовало тем приемам земледелия, к каким привыкли фермеры. Имея новые орудия и пользуясь новыми методами, пионер мог жить, выращивать урожаи и строить новые поселения на равнинах. Жизненный опыт создал не только новые способы земледелия, но и новый образ жизни – новые социальные, экономические и культурные учреждения.

Великий Замиссурийский Запад, хотя и был в значительной степени незаселенным, все же он не оставался неведомым. Смелые землепроходцы, такие как Льюис, Кларк и Джон Фремонт, обследовали его; охотники за пушным зверем и торговцы мехами, работая на себя или для Северо-Западной компании и компании Астора, сами ознакомлялись с ним; торговцы и оптовики, следуя по шляху Санта-Фе, проложили путь к испанскому Юго-Западу; протестантские и католические миссионеры работали среди индейцев; пионеры, продвигаясь вдоль Орегонского, Сэнтского и Мормонского шляхов, и искатели приключений, шедшие Калифорнийским шляхом, проложили через него ряд путей; армия построила укрепления для защиты иммигрантов и торговцев; топографы нанесли край на карту в связи с постройкой железных дорог; и вот тогда началась новая эра после утверждения президентом Линкольном закона о постройке первой трансконтинентальной железной дороги.

Уже начиная с сороковых годов мечтатели грезили о железной дороге, пересекающей весь континент. Но только после начала переселения в Калифорнию эта проблема приобрела срочный характер. Событию предшествовали оживленные дебаты о направлении ее трассы. Южане хотели, чтобы дорога соединила нижнюю Калифорнию и Техас с Новым Орлеаном или Мемфисом; северяне же решительно предпочитали дорогу, которая связала бы Северо-Запад с Сент-Луисом или Чикаго. Были осуществлены изыскания, но споры кончились лишь тогда, когда конфедерированные штаты предоставили свободные руки сторонникам северян. Закон 1862 г. о Тихоокеанской железной дороге относился к двум дорогам – Центральной Тихоокеанской и Объединенной Тихоокеанской. Объединенную Тихоокеанскую дорогу было решено построить на запад от Каунсил-Блаффс в штате Айова, а Центральную Тихоокеанскую – на восток из Калифорнии до места их слияния. Дабы сделать возможным такое гигантское предприятие, федеральное правительство предоставило обеим дорогам около двадцати четырех миллионов акров земли из государственного фонда и займы в общей сложности на сумму около шестидесяти пяти миллионов долларов.

Ободренные такими вложениями и поддержанные дополнительными дарственными актами со стороны законодательных палат штатов, директора дорог энергично взялись за осуществление своих планов. Им предстоял геркулесов труд. Они должны были проложить около 1700 миль пути сквозь дикие степи, горы и пустыни, в которых проживали лишь враждебно настроенные индейцы. Особенно трудная проблема встала перед инженерами Центральной Тихоокеанской дороги. Здесь не было рабочих рук, вследствие чего из далекого Китая было привезено около десяти тысяч кули. Каждый фунт стальных рельсов, каждый вагон, каждый паровоз, любая часть машинного оборудования должны были доставляться морем, минуя мыс Горн или через Панамский перешеек. Был один момент, когда для этих перевозок компания нанимала пятьдесят кораблей. В сьерре не было дорог, и тысячи тонн оборудования рабочие тащили волоком на громадных салазках по снежным сугробам. Продовольствие, порох и другие виды снабжения следовали тем же утомительным путем. Чтобы проложить железную дорогу, нужно было взрывать скалы, перебрасывать через ущелья мосты, на протяжении шестидесяти миль пришлось пробить через сьерру пятнадцать туннелей. Когда глубокий снег угрожал остановить все строительные работы, изобретательные инженеры соорудили тридцать семь миль щитов от снега, и под их прикрытием удалось продолжать работу.

Задачи инженеров Объединенной Тихоокеанской дороги были менее трудными, возможно, отчасти потому, что в лице генерала Гренвилла Доджа у них был один из величайших живших тогда инженеров. Его рабочая сила была составлена из ирландских рабочих и ветеранов союзной и конфедератской армий, быстро менявших кирки на

10 мая 1869 г. обе дороги сомкнулись в Промонтери-Пойнте, в штате Юта. Вся нация приняла участие в торжествах, когда это событие было отмечено вбиванием в шпалы золотых и серебряных костылей. Постройка дороги была большим достижением инженерного искусства, эпической повестью о непреклонной воле, изобретательности и мужестве.

«Когда я думаю, – писал Роберт Луис Стивенсон, – как продвигалось строительство железной дороги сквозь безводную пустыню, в которой кишели дикие племена… как на каждой стадии постройки вдруг возникали и затем опять исчезали шумные, импровизированные городки с их золотом, вожделениями и смертью; как в этих неуютных местах китайские пираты с косичками за спиной работали бок о бок с негодяями из пограничья и сломленными европейцами; как они разговаривали между собой на смешанном диалекте и по большей части богохульствовали, играли в карты, пьянствовали, ссорились и убивали друг друга, как волки… и затем, когда я начинаю вспоминать о том, что вся эта эпическая суматоха осуществлялась господами в сюртуках, стремившимися нажить необычайно крупные состояния, с последующим визитом в Париж, то мне кажется, что эта железная дорога была одним из типичных достижений XX в. Если здесь были нужные нам романтика, контрасты и героизм, то чем же по сравнению с этим была бы Троя?»

Конечно, были тут и романтика, и героизм, но были также мечты о «состоянии и визите в Париж». Действительно, вызвавшее такую гордость достижение одновременно породило и чувство стыда. Директора Объединенной Тихоокеанской дороги, не удовольствовавшись щедростью правительства, создали фиктивную компанию и заключили с нею жульнические контракты, по которым получили прибылей на сумму свыше шестидесяти миллионов долларов. А великая «четверка» Центральной Тихоокеанской дороги – Хантингтон, Стэнфорд, Крокер и Гопкинс – организовала свою собственную строительную компанию и нагрела свою дорогу примерно на сумму свыше 60 миллионов долларов: каждый из них после своей смерти оставил свыше 40 миллионов. Обе группы директоров были замешаны в грандиозном взяточничестве; обе группы опутали свои дороги такими долгами, что правительство напрасно взывало о возврате предоставленных займов, а обслуживавшиеся ими города и села в течение десятков лет были вынуждены платить по весьма высоким тарифам.

В то же время были запроектированы другие трансконтинентальные железные дороги, из которых четыре были закончены. Получив от конгресса по дарственному акту 40 миллионов акров земли из государственного фонда, Джей Кук начал, а Фредерик Биллингс и Генри Виллард закончили постройку Северной Тихоокеанской дороги, которая в 1883 г. связала Ванкувер с Нью-Йорком. Две другие трансконтинентальные железные дороги были не менее счастливыми – они также получили даром землю: Санта-Фе, которая была проведена вдоль старого шляха из Канзаса в Нью-Мексико и затем продолжена сквозь пустыню в нижнюю Калифорнию; Южная Тихоокеанская дорога, которая была протянута из Нового Орлеана в Лос-Анджелес и Сан-Франциско. Эти дороги, равно как и другие, проведенные в западном направлении, получили землю по дарственным актам не только от федерального правительства, но также от отдельных штатов и округов. Только одна трансконтинентальная дорога была построена без какой бы то ни было правительственной помощи – Большая Северная. Эта дорога, детище родившегося в Канаде Дж. Дж. Хилла, прошла параллельно Северной Тихоокеанской дороге от Сент-Пола до Сиэтла. В финансовом отношении она оказалась самой здоровой из них, и весьма благотворной была ее социально-экономическая деятельность.

Царства горняков и скотоводов

Первые передовые посты на Дальнем Западе были основаны горняками. Находка золота в Калифорнии превратила ее из пастбищ Новой Испании в цветущий американский штат и породила новые различные виды экономической деятельности – земледелие, торговый флот, железные дороги и обрабатывающую промышленность. Подобные примеры неоднократно повторялись в истории царства горняков – во время золотой лихорадки в районе Пайкс-Пик в 1859 г.; в Алдер-Галч и Ласт-Ченс в Монтане и на берегах р. Суитуотер в Вайоминге в середине шестидесятых годов; в районе Черных гор Дакоты в семидесятых годах. Повсюду освоение страны начинали горняки, создавая местные общины и закладывая основы для будущих постоянных поселений. Когда золото и серебро истощались или добыча попадали в руки восточных корпораций и ослабевала горная лихорадка, поселенцы принимались за земледелие и скотоводство в своей округе или находили работу на железных дорогах, прокладывавшихся с Востока и Запада. Некоторые общины оставались почти исключительно горняцкими, но подлинное богатство Монтаны и Колорадо, Вайоминга и Айдахо, как и Калифорнии, заключалось в их пастбищах и земле. Ценность драгоценных металлов в минеральных богатствах была вскоре превзойдена ценностью меди, угля и нефти, имевшихся в таком изобилии.

Упадок горняцкого царства бывал столь же быстрым, как и его подъем, но он оставил неизгладимые впечатления в умах американцев. Лагери горняков были на редкость живописными. Вновь открытая руда тотчас же привлекала к себе тысячи охотников, пробиравшихся в направлении какого-нибудь затерянного в глуши передового поста. В течение немногих дней сотни палаток и жалких лачуг вырастали вдоль берегов какого-нибудь ручья или реки или беспорядочно раскидывались по склонам горы, таившей в себе богатства. Каждый второй дом мог быть трактиром или залом для танцев, где за пятьдесят центов продавали стаканчик плохого алкогольного напитка и где девицы с харди-гарди[16]развлекали обросших бородами горняков. Беззакония здесь были не столь распространенными, как это представляли себе авторы романов, но было мало прелестей цивилизации, и жизнь в лагере была варварской. Все же со временем, когда домовитость, школа, церковь и закон приходили сюда, постепенно улучшалось благоустройство горняцких общин.

Царство горняков очень много сделало для того, чтобы оповестить о сельскохозяйственных богатствах Запада, оно привлекало сюда переселенцев и впоследствии предоставило темы романистам и кинорежиссерам. Оно ускорило развязку индейской проблемы, повлекло за собою постройку железных дорог, направило поток богатств в сундуки восточных вкладчиков, к богатствам государства прибавило около 2 миллиардов долларов драгоценными металлами и дало ему возможность разменивать зеленые денежные банкноты на звонкую монету, ввело «денежный вопрос» в американскую политику.

Именно в то время, когда горняки проникали в недра холмов Невады и Монтаны, в историю Запада была вписана новая и более важная глава. Она касается роста царства скотоводов. Физической основой царства были пастбища Запада, непрерывно тянувшиеся от Рио-Гранде до северной границы и от Канзаса и Небраски до долин Скалистых гор. Миллионы буйволов бродили здесь на воле, но в течение двух десятилетий они почти вымерли, а их место было занято еще большим количеством длиннорогих техасских, монтанских и вайомингских быков.

Примерно в течение

Сначала почти каждый мог завести свое личное стадо из нескольких коров и телят, пустив их пастись на государственной земле. Но вскоре крупные скотоводы и скотоводческие компании, из которых многие были организованы на Востоке или в Англии, захватили контроль над скотоводством, перевели свои стада на общественные пастбища или на заарендованные у индейских племен пастбища, огородили заборами места водопоев. Одна скотоводческая компания огородила заборами площадь в один миллион акров общественных земель в Колорадо; другая целиком огородила весь округ Джонс в Техасе; в Шайенне было сдано в аренду одной группе скотоводческих компаний 4 миллиона акров общественных земель, а цивилизованные племена Индейской территории сдали одной-единственной компании шесть миллионов акров. Скотоводческие тузы безжалостно устраняли мелких конкурентов и вели непрестанную борьбу против овцеводов, чьи овцы уничтожали травы до самой земли, тем нанося ущерб пастбищам.

У царства скотоводов, как и у царства горняков, была своя романтика, и воспоминания о ней долго жили в американском сознании. Уединенная жизнь на равнине, загон скота, выжженные иероглифами тавро, дальняя переброска скота, паническая скачка, борьба с похитителями скота, ловкая езда верхом на лошади, не притендующий на эффект, но отличающийся своей практичностью живописный костюм, дикая жизнь скотоводческих городков, наподобие Абилена или Шайенна, – все это нашло свое отражение в американском фольклоре и песне. Подражая взрослым, дети наряжались в ковбойские костюмы, запечатленные в кинофильмах владельцы скотоводческих ферм без промаха стреляли по похитителям скота, а уличные пострелы распевали вариант техасской «Колыбельной»:

С гиком, воем навалились на бычков моих,

Хоть далек наш стан, должен я спасти их.

С гиком, воем навалились, должно гнать бычков на запад,

Может быть, Вайоминг станет домом нашим.

Появление фермеров

Для Верхних равнин разведение крупного рогатого скота и овец было вполне естественным, и многие скотоводы были убеждены в том, что фермеры совершили бы ошибку, пытаясь обосноваться в этих краях. В начале столетия Зебулон Пайк сообщал, что «на реках Канзас, Платт, Арканзас и их различных притоках, как мне кажется, может проживать лишь немногочисленное население… обитатели этих мест смогут извлечь пользу для себя, если обратят свое внимание на размножение рогатого скота, лошадей, овец и коз». А полвека спустя один американский сенатор, будучи против возведения Канзаса в ранг штата, заявил, что «после того, как мы перешли за реку Миссури, за исключением небольшого числа рек, там не обнаружили земель, годных для заселения и жилья». Эти обобщения оказались ошибочными, но последовавшие события показали, что на значительных пространствах засушливого Запада земледелие не было выгодным. Во всяком случае, скотоводы были уверены в том, что сама природа даровала им права на все пастбища Запада. Любыми средствами они попирали законы о земле, огораживали заборами большие районы, монополизировали реки и водоемы и пытались задержать продвижение фермеров.

Но в этой борьбе скотоводы проигрывали. Они могли запугивать отдельных фермеров, но они не могли бесконечно оказывать сопротивление федеральному правительству, и, когда президенты Артур и Кливленд приказали снести заборы из колючей проволоки и открыть пастбища владельцам усадеб, их игра была проиграна. В семидесятых и восьмидесятых годах железные дороги открыли доступ ко всему равнинному краю, что повлекло за собой его колонизацию в широком масштабе. Северная Тихоокеанская дорога, располагавшая 40 миллионами акров земель, затопила Европу рекламами, описывавшими почти тропическое богатство почв на Западе, откуда и возник «банановый пояс» Джея Кука: преемник Кука, Виллард, одно время располагавший более чем восемьюстами агентов за границей, зазывал покупателей земли. Дорога Санта-Фе привезла сюда тысячи русских меннонитов; Южная Тихоокеанская дорога привлекла немцев и скандинавов; Хилл отстроил свою империю, давая взаймы не имевшим денег бедным фермерам, субсидируя научно поставленное земледелие, строя церкви и школы. Сопротивление индейцев было сломлено, а остатки побежденных племен были вытеснены с земель или размещены на специальных, отведенных для них территориях. Фабрики, выросшие на окраинах равнинного края, вырабатывали миллионы миль колючей проволоки, тысячи ветрогонов и буров, благодаря которым стало возможным земледелие на засушливой земле. Восемь миллионов иммигрантов влились в край, и его население возросло на двадцать два миллиона человек. Приток людей в уже заселенные районы усилился, в то время как расширялся внутренний рынок для сбыта сельскохозяйственной продукции.

Под такими добрыми предзнаменованиями в семидесятых и восьмидесятых годах был зарегистрирован настоящий бег людей в равнинный край. Писатель Хэмлин Гарленд вспоминает, что когда он явился в Дакоту для предъявления своих прав на землю, то застал следующее:

«Поезда, кишевшие иммигрантами из всех стран мира, часто останавливаясь, ползли вдоль полей. Норвежцы, шведы, шотландцы, англичане и русские смешались воедино в этой лавине искателей земли, двигавшихся по равнине навстречу заходящему солнцу, туда, где добрым Дядей Сэмом была предоставлена долина с плодородной землей для обогащения каждого человека… Улица кишела возбужденными людьми. Все разговоры – только об участках, только о земле. Когда село солнце, то ежечасно возвращались разведчики в отель из своих походов в еще незанятую территорию, голодные и усталые, но ликующие».

Такие же сцены происходили на всем протяжении равнин. За два десятилетия Миннесота увеличила свое население в три раза, Канзас – в четыре раза, Небраска – в восемь раз, а Дакота подскочила с 14 тысяч до полумиллиона; а величественный Техас со своими 2,25 миллиона вытеснил Массачусетс с шестого места в США по количеству народонаселения. В общем, в течение этого двадцатилетнего периода население преимущественно сельскохозяйственных штатов – Миннесоты, Канзаса, Небраски, обеих Дакот, Колорадо и Монтаны – увеличилось с 1 миллиона примерно до 5 миллионов

К концу восьмидесятых годов прилив переселенцев на равнины начал терять свою силу, а в некоторых местах начался даже отлив. Тяжелые времена и засуха вынудили многих предприимчивых фермеров уйти назад, на восток, с засушливых земель западной части Канзаса, Небраски и обеих Дакот. Темпы прироста населения заметно замедлились: например, в начале девяностых годов Небраска увеличилась только на четыре тысячи жителей, Канзас – только на сорок тысяч, тогда как и в других местах прирост был едва ли большим, чтобы его можно было рассматривать как естественный прирост размножающегося населения.

Все же самая выдающаяся глава в истории освоения Запада еще не была написана. В течение полувека пионеры смотрели голодными глазами на богатые земли между Техасом и Канзасом, которые были закреплены за пятью цивилизованными индейскими племенами. Около середины восьмидесятых годов желание воспользоваться богатыми поймами рек Арканзаса, Канадской, Красной и Вашиты, а также холмистой степной землей, расположенной между ними, стало таким сильным, что правительство не могло больше сопротивляться ему. Были откуплены права индейцев, и в апреле 1889 г. территория была предоставлена для заселения. Наплыв в новый край был неистовым. Несколькими годами позже повторился такой же наплыв, когда была открыта для заселения Чирокская полоса в северной части Оклахомы. К 1900 г. на этой новой территории проживало уже около восьмисот тысяч человек.

Царство горняков и царство скотоводов исчезли; к этому моменту исчезла и граница. Конечно, на Западе по-прежнему производились горные разработки, но это были уже отлично организованные предприятия, принадлежавшие восточным корпорациям и ими управлявшиеся. Миллионы голов скота по-прежнему бродили по пастбищам от Техаса и Нью-Мексико до Монтаны и обеих Дакот, но исключительность скотоводства пришла к концу, и оно стало лишь одной из разновидностей экономики. На Западе все еще имелась земля, но она была по большей части в горах или в таких засушливых местах, где только наличие орошения могло бы сделать земледелие доходным. Все больше и больше в экономическом отношении Запад ассимилировался с остальной частью страны.

В политическом отношении ассимиляция проходила также быстро. Невада была сделана штатом в 1864 г. – главным образом потому, что Линкольн считал, что ему могут пригодиться голоса ее выборщиков. Небраска стала штатом в 1867 г., а Колорадо – в 1876 г., когда отмечалось столетие провозглашения независимости США. Затем последовала долгая задержка, в течение которой Запад продолжал заселяться, а между политическими партиями происходила борьба за контроль над новыми территориями. Наконец, в 1889–1890 гг. были устранены все преграды, и в число штатов, после принятия общего законопроекта, вошли шесть западных земель – обе Дакоты, Вайоминг, Монтана, Айдахо и Вашингтон. Юта, давно обладавшая достаточным для штата количеством населения, стала штатом несколькими годами позже, потому что ей не доверяли из-за наличия в ней засилья мормонов; Оклахома – в 1907 г.; а две юго-западные территории – Аризона и Нью-Мексико – стали штатами в 1912 г. Таким образом, политические границы государства приняли окончательные контуры, и процесс, начатый под светлыми предзнаменованиями Указа 1787 г. о Северо-Западе, был доведен до своего конца.

Своей политической структурой западные сообщества были похожи на восточные. Известная уже форма правления, с ее разделением власти на три ветви, двухпалатными законодательными учреждениями, системой городского и окружного самоуправления, были приняты повсеместно. Однако в некоторых отношениях конституции новых штатов несколько отличались от конституций старых штатов. Они были значительно более подробными, лучше отредактированными и более либеральными в целом. Большая часть конституций предоставляла некоторые права женщинам для участия в голосовании, запрещала создание трестов и монополий, регламентировала деятельность железных дорог и создавала предпосылки для постепенного подъема стандарта жизни рабочих. Однако ни вдохновившая их философия, ни их динамика в основном ничем не отличались от того, что было общим для США в целом.

Жизнь на границе

Граница всегда означала лишения и опасности. Новая граница не составляла исключения. Для мужчин и женщин, покинувших расположенные в лесах фермы или города Востока, чтобы попытать счастья на Высоких равнинах, жизнь обычно была тяжелой, а нередко приносившей и горькие разочарования. Работать приходилось тяжелее, а вознаграждение за труд было значительно скромнее, чем на фермах в долинах Огайо или Миссисипи. Хотя безграничные степи, тянувшиеся вдаль за горизонт, с громадными плывущими по небу облаками и ярко расцвеченным солнечным закатом, и обладали своей собственной красотой, все же, как правило, равнины казались унылыми и однообразными. Летом палящее солнце безжалостно обрушивалось на пахарей и жнецов, а дувшие с юга сухие горячие ветры делали даже ночи непереносимыми. Зима наступала быстро и отличалась жестокими холодами; температура падала до двадцати – тридцати градусов ниже нуля; слепящие снежные бураны бушевали иногда по несколько дней подряд, и в степи гибли тысячи голов скота. Бури губили и калечили мужчин и женщин, застигнутых ими врасплох; иногда люди гибли, когда пытались ощупью найти дорогу от своего дома к коровнику.

У мужчин были свои занятия и свои цели; но тяготы труда и одиночество сильнее всего отражались на женщинах. Многие из них, выросшие в комфортабельных условиях Востока, были вынуждены сначала устраиваться в землянках или в обложенных дерном хижинах. В этих темных и плохо проветривавшихся жилищах окна и двери были прикрыты одеялами или шкурами, а каждый дождь превращал в слякоть земляной пол. Грубые бревенчатые дома, которые заменили эти примитивные жилища, были более удобными, но не менее безобразными. Возведенные в голой, без единого дерева, степи, эти маленькие, наскоро сколоченные, окрашенные в мрачные серые тона домики были летом жаркими, зимой холодными и всегда угрюмыми. Деревья, кусты и цветы, украшавшие даже беднейшие фермы Востока, здесь отсутствовали, хотя их иногда сажали, а когда бывала вода, то и поливали. Для садоводства здесь было мало воды, ее было мало даже для стирки белья и уборки дома. В периоды засухи, когда высыхала кукуруза и увядали виноградники и иссякали колодцы, а южный ветер задувал мелкий колючий песок в любой угол и каждую щель дома, даже самый мужественный человек приходил в отчаяние.

Но еще хуже жары, грязи и тягот труда были одиночество и изолированность. Отрезанные от удовольствий общения с ближними, лишенные церковного утешения, помощи врачей, многие женщины пограничья, наподобие Берет в книге Оле Рёльвога «Земные гиганты», становились неуравновешенными. При родах помогали соседи, а часто они происходили совсем

Жизнь в городках была более разнообразной, были возможности общения, но и она была тоже унылой и обособленной. Типичные равнинные городки этого периода были небольшими и нудными; их обитатели мечтали о новом великолепном будущем и готовы были быстро уложить свои вещи и в мгновение ока двинуться туда, где жизнь казалась многообещающей. Картина узкой грязной улицы с деревянными тротуарами, круто обрывавшимися на грани городка, с вытянутыми по обеим сторонам рядами жалких бревенчатых домов, окрашенных в серую краску, облупившуюся под лучами солнца, была невеселой. Лучшими зданиями были трактиры, лавка, платная конюшня, гостиница и станция, на которой собирались горожане в ожидании поезда, привозившего им газеты и журналы, письма от живших на Востоке друзей и родственников, а иногда – случайно заехавшего коммивояжера, или агента, предлагавшего деньги взаймы, или покупателя зерна. На одном конце улицы находилась церковь – обычно методистская, баптистская или пресвитерианская, – где раз в месяц с трудом перебивавшийся, плохо оплачиваемый священник отправлял требы. Напротив церкви располагалась в глубине квадратного неопрятного двора начальная школа – неуклюжее двухкомнатное строение, с деревянными скамьями для учеников, стулом и столом для учителя, каким мог оказаться молодой паренек, год тому назад вышедший из нормальной школы, или некая старая дева, или нуждающаяся в работе вдова. Немногие передовые горожане сажали деревья; возникшие тут и там ряды подсолнечников, мальв и дикого винограда обозначали те места, где домовитые хозяйки совершали смелую попытку украсить свои жилища. Одетые в ситец и парусину дети играли во дворах или, как зачарованные, любовались работой кузнеца; бородатые мужчины в комбинезонах бездельничали в лавке или в платной конюшне, разговаривая о видах на урожай, о ценах на кукурузу или пережевывая политическую жвачку.

Пороков и преступлений здесь было мало, но зато было много пьянства, а вечером в субботу, когда после трудовой недели возвращались с ферм рабочие, случались многочисленные уличные ссоры и скандалы. Изредка происходили большие собрания – по случаю Национального праздника 4 июля или пикника, устраивавшегося Объединением фермеров; тогда все горожане и фермеры из дальних окрестностей запрягали своих лошадей в коляски и выезжали к берегам ближайшей реки на празднование, длившееся иногда несколько дней. Вот как Эверетт Дик описывает празднование Четвертого июля в Блу-Спрингс, в штате Небраска:

«Группа из трех человек получила задание наловить рыбы… к 4 июля они наловили свыше тысячи фунтов крупной рыбы, которую они загнали в устье впадавшего поблизости в реку ручья. Другая группа из трех человек соорудила навес из веток кустарника и доставила с лесопильни доски для стола длиной в сорок футов и танцевальной площадки. С лесного склада был взят на топливо большой штабель бревен. Распорядители послали в лежащий в сорока милях отсюда Браунсвилль за кабаном, весившим двести пятьдесят фунтов, жира которого было больше чем достаточно для того, чтобы зажарить рыбу. Импровизированная дробилка кукурузы была сделана из листов железа. Много было здесь хорошего кукурузного хлеба, хотя мука для него была плохо размолота и плохо просеяна. Были тут и прекрасное рыбное блюдо, и кукурузные лепешки, и маленькие белые хлебцы, взятые кое-кем с собою на десерт. После полудня третьего числа начали прибывать люди. Шли они сюда пешком или ехали в запряженных волами повозках, словом, добирались сюда, кто как мог. Дамы были в шляпках, защищавших их от солнца, и в самых незамысловатых платьях. На всю толпу нашлось одно-единственное шелковое платье; кое-кто из мужчин был босиком. Взвился флаг по флагштоку высотой в семьдесят метров; была прочитана Декларация независимости; а после того, как был сервирован сытный обед, музыканты, привезенные из отстоящего отсюда в восьмидесяти милях района, принялись играть на своих струнных инструментах, и начались танцы».

Некоторые из этих небольших городков процветали. В них были мощеные улицы и тротуары; кирпичные и каменные дома заменили деревянные постройки; новая гостиница, оперный театр, банки и магазины, средняя школа – все это свидетельствовало о зажиточности и гражданской гордости. Другие же городки прозябали и увядали; в одном Канзасе исчезло с карты две тысячи географических названий. Успешное развитие или исчезновение городка в пограничье в значительной мере определялось наличием или отсутствием железной дороги, а равно и политическими делами. Так, борьба за превращение того или иного городка в административный центр округа не раз оставляла по себе дурную славу.

Как и ее предшественницы, новая граница была насквозь проникнута демократическим духом. Большая часть новых общин узаконила некоторые права женщин на участие в голосовании, и начиная с 1869 г. Вайоминг был ведущим штатом в борьбе за эти права. Некоторые новые конституции предусматривали проявление инициативы и проведение референдумов по вопросам, имевшим общественное значение; большинство должностных лиц, и даже судьи, избирались народным голосованием. Все же демократия была здесь ощутимой больше в социальном, чем в политическом смысле. К каждому, кто одевался лучше своих соседей, кто напускал на себя важный вид, кто бравировал наличием домашней прислуги, относились настороженно. Банкир, лавочник, адвокат, фермер и извозчик, закатив рукава, усаживались вместе на городской площади; они занимали те же скамьи в церкви; все дети учились в общеобразовательных школах; претендовавшие на большее образование юноши и девушки посещали соответствующие специальные колледжи, нормальные школы и университеты, созданные каждым западным содружеством при своем возникновении. Множество рас смешалось в этих пограничных общинах – англичане, немцы, норвежцы, чехи, небольшое число евреев, а равно и природные американцы из ближних штатов; здесь царила всеобщая терпимость по отношению к расе, языку и вере. Во многих отношениях новая граница была самой демократической и самой американской из всех предшествовавших ей.

Глава 16

Фермер и его проблемы

Сельскохозяйственная революция

Уже давно промышленная революция считалась главным событием Новейшей истории. Однако не менее важной была и революция в сельском хозяйстве. Триумфы владельцев сталелитейных заводов, строителей железных дорог, инженеров,

За сорок лет, с 1860 по 1900 г., посевная площадь в США удвоилась, а вся обрабатывавшаяся площадь земель – утроилась. Иначе говоря, на протяжении жизни одного поколения стало в три раза больше обрабатываемой земли, чем за предшествовавшие до этого двести лет нашей истории. Продуктивность хозяйства росла больше, чем расширение посевной площади. Два миллиона ферм в 1860 г. произвели несколько меньше 200 миллионов бушелей пшеницы, немногим меньше миллиарда бушелей кукурузы и около 4 миллионов кип хлопка. Шесть миллионов ферм в 1900 г. подняли продукцию до уровня свыше 655 миллионов бушелей пшеницы, свыше 2,5 миллиарда бушелей кукурузы и почти 10 миллионов кип хлопка. За этот же самый период население США увеличилось больше чем в два раза – и большая часть прироста пришлась на города, – но американский фермер выращивал так много зерна и хлопка, производил такое количество говядины и свинины и настригал так много шерсти, что всего этого было не только достаточно для снабжения американских рабочих, но и для отправки образовывавшихся излишков в Европу.

Два основных фактора в значительной степени объясняют это необычайное достижение. Первый заключался в распространении сельскохозяйственных угодий на западные территории; второй – в применении машин и науки в земледельческих процессах. С первым мы уже несколько знакомы. Новооткрытый Запад с его горными долинами и равнинами был преимущественно сельскохозяйственным краем; в удивительно короткие сроки он занял ведущее место в сельскохозяйственном производстве всей страны. Пшеничный пояс продвигался на запад к долине Миссури из штатов, расположенных вдоль реки Огайо. Иллинойс, Индиана, Висконсин, Огайо, Вирджиния и Пенсильвания в 1860 г. были по производству пшеницы ведущими штатами; к 1900 г. из этих шести штатов только Огайо с некоторой неуверенностью еще пребывал в числе ведущих штатов: десять лет спустя и он исчез из списка ведущих штатов. Сдвиг в производстве кукурузы был не столь разительным, но и здесь также происходило продвижение от Огайо к долине Миссисипи. История развития хлопководства была примерно такой же. К началу столетия Техас был далеко впереди и вел за собой остальные штаты; немногим меньше половины всей продукции хлопка добывалось к западу от Миссисипи. И в те же самые годы огромные стада рогатого скота и овец неудержимо устремлялись на горные и равнинные пастбища.

Это смещение сельского хозяйства на Запад обозначало, конечно, и лишения для фермеров Востока и южного побережья. Не будучи в состоянии конкурировать с богатыми целинными землями Запада, обремененное более высокими налогами и задолженностью по капиталовложениям сельское хозяйство этих районов вступило в полосу упадка, от которого оно никогда не оправилось полностью. Большая часть морского побережья Вирджинии была отведена под осоку для веников и превратилась затем в ту «Бесплодную землю», которую Эллен Глазгоу описала в своем романе; большие районы Пенсильвании и в штате Нью-Йорк пришли в дикое состояние или стали местом развлечения для отдыхающих. Сотни тысяч акров земли в Новой Англии заросли кустарниками и лесами; в течение пятидесяти лет после окончания Гражданской войны сельскохозяйственные угодья в этом районе сократились почти на 50 процентов. Один проезжавший по Новой Англии путешественник писал так:

«На полпути между Уильямстауном (в штате Массачусетс) и Брэттлборо (в штате Вермонт) на фоне вечернего неба я увидел на вершине холма что-то похожее на большой собор. Подъехав туда, я обнаружил большую двухэтажную церковь прежних времен, большую школу, село, улица которого была широкой и, вероятно, достигала 150 футов. Я поехал дальше и нашел церковь брошенной, школу – разобранной, а село – опустевшим. Фермер, владевший фермой на севере села, жил на одной стороне широкой улицы, а тот, что владел фермой на юге, жил на другой стороне, и были они только двумя жителями этого села. Все остальные ушли в фабрично-заводские поселки, в большие города или на Запад. Были здесь промыслы, школа, церковь, комфорт и довольство, но от них осталось только мрачное одиночество покинутых домов».

Само по себе расширение посевных площадей недостаточно для объяснения резкого роста сельскохозяйственной продукции, который не был пропорционален увеличению площади обрабатываемых земель и числу занятых в земледелии людей. Этот рост объясняется скорее увеличивавшейся продуктивностью земледелия. Следует отметить и тот факт, что механизация сельского хозяйства значительно отставала от механизации промышленности. Фабричный рабочий и шахтер 1800 г. пользовались орудиями, которые не были известны их отцам и дедам, но фермер 1800 г. обрабатывал землю почти так же, как ее обрабатывал его предок тысячу лет тому назад. Его плуг представлял собою примитивное деревянное или железное орудие, которое тянула единственная лошадь или вол; фермер вручную сеял пшеницу, вручную же сажал кукурузу и картофель; он полол поля мотыгой, жал хлеба серпом или косил косой, молотил на земляном полу гумна, вручную очищал и лущил кукурузу. Самое большее, что могла обработать семья, – это восемь или десять акров, да и то при условии, что на помощь приходили женщины и дети.

Первое важное американское изобретение – хлопкоочистительная машина Эли Уитни. Она оказала большое влияние на сельское хозяйство и произвела революцию в экономике Юга. Но все же эта машина имела отношение к обработке, а не к взращиванию хлопчатника. Фактически, за исключением таких операций, как пахота, культивация и обрызгивание, возделывание хлопчатника оставалось мало механизированным. С другими культурами дело обстояло лучше, но машинная обработка в отношении большей части этих культур задерживалась в течение долгого времени. Между тем производились непрерывные эксперименты. Типичной в этом отношении была история плуга. Первый патент на плуг был взят в 1797 г., и с того момента на рынок было выпущено около двенадцати тысяч плугов. Основной задачей было создание такого плуга, который мог бы чисто резать землю и отваливать ее, не застревая в земле и

История жатки еще более показательна. Фермер 1800 г., пользуясь ручным серпом, мог убрать в день лишь половину акра, если при этом он работал достаточно напряженно; тридцать лет спустя при наличии специальной «люльки», прикрепленной к косе, он мог убрать два акра в день. Располагая такими примитивными орудиями, фермер не мог выращивать зерно на больших площадях, не мог бы он и выйти на равнины Запада. В начале тридцатых годов XIX в. два фермера проводили опыты с механической жаткой – Обид Гасси и Сайрус Маккормик. Около 1840 г. они совершали чудеса, скашивая своими занятными машинами по пять-шесть акров пшеницы в день. Гасси перебрался в Балтимор, где организовал производство и продажу своих жаток. Будучи более дальновидным, Маккормик направился на запад к юному степному городку Чикаго. Здесь в 1847 г. он построил свой завод уборочных машин и начал их производство. К началу Гражданской войны заводы Маккормика продали четверть миллиона жаток; поставка машин высвобождала людей, которые были нужны в армии; этот переселенец из Вирджинии для победы Севера сделал так много, как ни один генерал.

С каждым годом жатки все больше и больше совершенствовались. Утомительная для спины работа по подборке хлеба и связке его в снопы была устранена подвижной площадкой, на которой хлеб подавался в руки людей, стоявших на подножке и связывавших их. Затем в 1872 г. появилась автоматическая связка проволокой, а немногими годами позже – шпагатная сноповязалка Эпплбая. Тем временем были усовершенствованы молотилки; в шестидесятых и семидесятых годах эти громадные исполины, каждый со своей группой молотильщиков, двигались вдоль Среднего рубежа от одной фермы к другой. Герберт Квик так описывает сцену на одной ферме в штате Айова:

«На время молотьбы отменялся обычный распорядок. Утром, когда семья Макконки начинала молотьбу, в доме поднялись в три часа утра, взволнованные прибытием машины, которая до позднего вечера работала у соседа и была привезена сюда перед зарею… Громадная красная машина стояла между высокими, похожими на ульи, стогами. Десять лошадей были припряжены к пяти длинным деревянным волокушам. Погонщик стоял в центре на деревянной площадке с длинным бичом в руке. Подавальщики снопов взобрались на стога, держа в мозолистых руках вилы, отполированные за долгое время работы; трезубцы их вил вонзились в верхние снопы… В чреве машины раздался рокот, похожий на рычание увеличенного в пятьдесят раз бульдога; а когда цилиндр набрал скорость, то рокот поднялся с басовых тонов до баритона, а затем до тенора, и такой мощи звука, что им покрылась площадь в четыре квадратных мили степи, покрытой дымкой тумана. Питающий машину взглянул вверх на подавальщиков, посмотрел на человека, подававшего на полок приготовленные снопы, посмотрел на Франка, стоявшего с ножом для резки связок, готового мягким движением взрезать связку, и затем осторожно вдвинул в зубья два первых снопа, ловко подвернул вверх их концы, и началась большая работа».

В восьмидесятых годах появилась революционизировавшая хозяйство жатка-молотилка или комбайн, который косил, молотил, очищал зерно и наполнял им мешки, проделывая при этом лишь одну последовательную операцию. Перевозившийся двадцатью – сорока лошадьми, а позже – при помощи парового или газолинового трактора, такой комбайн мог убирать урожай по семьдесят – восемьдесят акров в день.

В любой отрасли сельского хозяйства, за исключением разве сбора хлопка, машины пришли на помощь фермеру. Механические кукурузосажалки, машины для резки кукурузы, лущильные машины, сепаратор для сливок Де Лаваля, разбрасыватели навоза, картофелесажалки, сеносушилки, инкубаторы для птицеводства, искусственные удобрения и сотни других открытий и изобретений в огромной мере облегчили труд «человека с мотыгой» и повысили продуктивность его труда. Три обслуживающих комбайн человека могли проделать работу, которую раньше проделывали триста человек, причем делали они ее лучше. Очистная машина для кукурузы заменила работу восьми человек одним работником, ее обслуживающим, а лущильные машины – пятьдесят человек каждая. Время, нужное для уборки тонны сена, сократилось на 80 процентов. А применение в XX в. пара, бензина и электричества в земледелии высвободило миллионы акров земли, до этого занятых под пастбища, и в еще большей степени сократило число рабочих рук и повысило продуктивность сельского хозяйства.

Большую часть новых уборочных машин, молотилок и тракторов поглотили Средний Запад и Дальний Запад, и с такой скоростью, с какою могла производить их промышленность. На Востоке фермы были слишком малы, а земледелие – слишком разнородным, чтобы иметь возможность оправдывать вложения в дорогостоящее машинное оборудование; на Юге хлопчатник и табак еще не имели нужных им типов машин, а рабочие руки там были дешевыми. Стоимость сельскохозяйственного машинного парка США с 0,25 миллиарда долларов в 1860 г. возросла до 3,5 миллиарда долларов в 1920 г.; большая часть этого прироста приходилась на районы к западу от Миссисипи. Только в одной Айове фермеры вложили в машинное оборудование больше, чем фермеры всех Среднеатлантических штатов и штатов Новой Англии, вместе взятых; в среднем ферма Южной Дакоты имела машин на 1500 долларов, а ферма хлопкового пояса – на 215 долларов.

Механизация земледелия дала фермеру возможность кормить растущее число городских жителей и отправлять за границу излишки, которые, в свою очередь, помогали финансировать дальнейшее развитие промышленности и железных дорог. Для самих фермеров механизация не была абсолютным благом. Она вовлекала их в расходы более крупные, чем они могли себе позволить, вынуждала их расширять производство для оправдания этих вложений и заставляла сосредотачиваться на производстве отдельных культур для сбыта на рынке. Она предоставила богатым фермерам заметное преимущество над мелкими конкурентами и сразу же ускорила развитие высокодоходного и арендного земледелия. Небольшие самоснабжавшиеся фермы пятидесятых годов с их пшеничными, кукурузными и овсяными полями, огородными грядками, курятником и свинарником, с восемью – десятью пасшимися на лугу коровами уступили место крупным пшеничным или хлопковым хозяйствам, зависевшим от бакалейных лавок, в которых их владельцы покупали себе продукты питания.

Вряд ли наука была менее важной, чем машина. Сначала американское сельское хозяйство было больше экстенсивным, чем интенсивным, так как казалось более легким браться за обработку новой земли, чем сохранять под культурами старую. Но быстрое истощение

Свое первое специальное ассигнование на сельское хозяйство федеральное правительство осуществило в 1839 г.; но по-настоящему оно заинтересовалось им после принятия в 1862 г. закона Морилла о предоставлении земли для колледжей. Этот закон обеспечивал создание сельскохозяйственных и промышленных колледжей путем предоставления им фондов из государственного имущества; за каждого своего посланного в Вашингтон конгрессмена штат получал из государственного фонда тридцать тысяч акров земли. В соответствии с положениями этого закона один штат за другим приступили к созданию сельскохозяйственных колледжей, которые вели свою работу либо самостоятельно, либо в связи с университетом данного штата; в конечном итоге колледжи принимали на себя исследовательскую деятельность в области научного земледелия. Равным образом важен был также закон Хэтча, изданный в 1887 г. и предоставлявший значительные средства для организации сельскохозяйственных опытных станций по всей стране. В это же время прямые ассигнования на научно-исследовательскую деятельность министерства земледелия выражались миллионами долларов. Около 1930 г. примерно от семи до восьми тысяч научных работников было занято в различных правительственных организациях, изучавших самые разнообразные проблемы; большого значения вклады поступали с их опытных ферм и лабораторий.

Типичным представителем таких «борцов с голодом» был Марк Альфред Карлтон, ввезший в западную часть США семена прекрасной кубанской и харьковской пшеницы. Занимаясь опытами на ферме и преподавая в Канзасе, Карлтон заметил, как из года в год засуха и черная ржа губила все виды пшеницы, которые фермеры взращивали на равнинах. Но он также заметил, что русские меннониты, которых привезла в страну железнодорожная компания Санта-Фе для поселения на своих землях, были более удачливыми; он установил, что они растили свою пшеницу, пользуясь семенами, вывезенными со своих родных мест. Впрочем, все сорта пшеницы в США были привозными; и у Карлтона сложилось убеждение, что тайна твердых, засухоустойчивых и не поддающихся рже видов пшеницы может быть раскрыта где-то на Украине или в степях Евразии.

В 1898 г., с благословения министерства земледелия, он направился в землю обетованную. В конечном счете в тургайских степях, непосредственно к западу от реки Урал, где климат и рельеф местности сходны с климатом и топографией западного Канзаса, он нашел то, что искал, – кубанскую пшеницу. На равнинах она давала больше зерна с акра, чем сорта «5» и «синий стебель», и проявила себя удивительно стойкой по отношению к черной рже. Но своих наибольших триумфов кубанка достигла в районе Миннесоты и к северу от нее, в Саскачеване. Следует отметить, что на южных равнинах таких успехов достигнуто не было. Это вынудило Карлтона еще раз отправиться в Россию; на Украине, вблизи Харькова, где сорок лет спустя немцы и русские безжалостно уничтожали друг друга, он нашел харьковскую пшеницу. К 1914 г. половина посевов озимой пшеницы в стране засевалась семенами кубанской и харьковской пшеницы.

Другие борцы с голодом сделали не менее важные вклады. Марион Дорсет справился с грозной холерой, поражавшей свиней, а Джордж Молер – с таинственной болезнью, поражавшей копыта и рты животных и вносившей страшные опустошения в стада скота. Из Северной Африки Дж. Х. Уоткинс вывез семена каффирской кукурузы, а Нилс Ганзен – желтоцветную люцерну. Лютер Бёрбанк развел в своих калифорнийских лабораториях множество новых сортов фруктов и овощей, а Дэвид Р. Кокер, на своей опытной ферме в Южной Каролине, доказал, что длинноволокнистый хлопок может произрастать на плато между приморской равниной и Аппалачинскими горами, а равно и на возвышенностях. В Висконсинском университете Стефен Бэбкок открыл способ определения жирности молока. Темнокожий ученый Джордж Вашингтон Карвер, работая в институте Таскиги, нашел сотни новых возможностей применения таких общеизвестных продуктов, как орех, сладкий картофель и соевые бобы. Сиамен Кнапп выручил рисовые плантации, пришедшие в упадок после Гражданской войны, рекомендовав введение новых сортов с Востока, и учредил весьма развившуюся систему показных хозяйств, указывавших пути к улучшению сельскохозяйственных методов на Юге страны.

Трудные времена на фермах

С каждым годом американский фермер обрабатывал свою землю все более и более эффективно и выращивал большие урожаи. Прилежный, разумный, имевший богатые почвы, прекрасные машины и готовые рынки, он должен был бы преуспевать и жить в довольстве. Но его доля была тяжкой и становилась все тяжелее. К концу самого замечательного в истории фермеров периода расширения сельскохозяйственных площадей, вместо того чтобы стать, по словам Джефферсона, «избранными Богом людьми», они сами стали представлять собою крупную экономическую проблему. Чем объяснить такой парадокс?

Фермерская проблема была сложной, по-своему представлявшейся для плантатора на Юге, для того, кто растил хлеба, или того, кто выращивал кукурузу и разводил свиней, для скотовода, для хозяина молочной фермы, для садовода всех отраслей. Одно время казалось, что их положение зависит от железнодорожной проблемы; в другое время представлялось как вопрос недостатка денег или еще как вопрос земельной политики; сюда втягивались групповые интересы, партийные программы и международные отношения. Все же основным для большинства сторон фермерской проблемы являлись некоторые неизменные факторы. Главными среди них были: истощение почвы, капризы природы, перепроизводство главных видов сельскохозяйственной продукции, падение уровня самоснабжаемости ферм продуктами питания, недостаток соответствующей защиты и помощи со стороны законодательства.

Почва Юга уже давно была истощена культурами табака и хлопка и несовершенными приемами труда невежественных сельскохозяйственных рабочих. В более старых районах этого края миллионы акров земли покрылись кустарником, в то время как вода, сбегавшая по не имевшим преград оврагам, ежегодно смывала миллионы тонн верхнего плодородного слоя почвы. Еще одно, сочетавшееся с обеднением южных почв, обстоятельство состояло в том, что Юг потреблял 70 процентов всех продававшихся в стране удобрений, и у фермеров Южной Каролины расходы на удобрения составляли четвертую часть стоимости урожая хлопка. Также и на Западе, эрозия и пыльные бури опустошали земли. Значительная часть Верхних равнин стала негодной для земледелия и даже для того рода пастбищ, который там практиковался; земля здесь была использована до такой степени, что дело кончилось возникновением «пыльных котлов».

Повторные засухи также принесли много бед фермерам. В

Не менее грозными были нашествия насекомых и болезни растений. Несомненно, самым вредным был долгоносик, поражавший семенные коробочки хлопчатника. Этот бич хозяйства, перейдя через Рио-Гранде из Мексики в 1892 г., затем продвигался дальше по пятьдесят миль в год и захватил все царство хлопка. Фермеры в Энтерпрайз, в штате Алабама, поставили долгоносику памятник за то, что он вынудил их к переходу к другим культурам. Но в течение ряда лет, когда он наносил наибольший вред, продукция хлопка сократилась больше чем на 50 процентов. Все усилия, направленные к уничтожению долгоносика, были напрасными, и только ранние посадки и обильное применение ядов дали возможность фермерам справляться с вредителем.

Вредных насекомых на равнинах было множество, но самым ужасным из них была саранча. Впервые фермеры равнин вынесли самое страшное испытание в 1874 г., испытание, не раз повторявшееся. Стюарт Генри описывает так:

«На пространстве от Скалистых гор до реки Миссури и дальше саранча поедала каждый клочок зеленой растительности. Я вспоминаю, как, вернувшись поздно к ужину домой, отшатнулся назад, с удивлением увидав то, что потом стало известным под названием саранчи Скалистых гор, буквально покрывшей одну сторону дома. Пробравшись в дом, они пировали на занавесях. Тучи саранчи вскоре опустились на весь край – всюду и с непреодолимой силой. Люди пытались избивать ее, пытаясь спасти сады, но вскоре это оказалось смешной попыткой. Специально придуманные машины с конной тягой вычерпывали саранчу в хлебных полях целыми бочками с тем, чтобы затем предавать сожжению. Но и это оказалось бессмысленным. Огромные орды, мириады. В течение недели хлебные поля, кустарники, виноградные лозы были съедены до корней и до коры. Ничего нельзя было сделать. Вы сидели и видели, как на ваших глазах исчезало все».

Лесной клоп, кукурузная моль и поражавший люцерну долгоносик были почти в такой же мере вредными.

Фермер продавал продукцию на мировом рынке, конкурируя с крестьянами России, Аргентины, Канады, Австралии, и покупал на рынке, защищенном протекционными тарифами. Цена, по которой он продавал свою пшеницу, хлопок и мясо, определялась в Ливерпуле; цена, которую он платил за свою уборочную машину, удобрения, колючую проволоку, обувь, одежду, пиломатериалы и мебель, определялась трестами, действовавшими под прикрытием протекционных тарифов. Расходы фермера неумолимо лезли вверх – повышалась стоимость всех необходимых для ведения хозяйства товаров, стоимость перевозок, росли проценты по займам и оплата правительственного аппарата. Новая земля и машины давали ему возможность с каждым годом производить больше, но доходы его не поднимались в сколько-нибудь ощутимой степени. В годы самой большой сельскохозяйственной экспансии (1870–1890) общая стоимость продукции американских фермеров увеличилась только на полмиллиарда долларов; за этот же период стоимость продукции промышленников выросла на 6 миллиардов долларов. Цены на большую часть сельскохозяйственных продуктов беспорядочно устремлялись вниз. Пшеница, приносившая 1 доллар за бушель в семидесятых годах, упала до 50 центов в середине девяностых годов. Хлопок упал с 17 центов за фунт в 1873 г. до 9 центов несколькими годами позже, а затем – до 6 центов. Примерно то же самое можно сказать о кукурузе, овсе, ячмене, табаке и других продуктах сельского хозяйства; средняя стоимость продукции с одного акра по десяти ведущим культурам в начале семидесятых годов была равной 14 долларам, а в начале девяностых годов – 9 долларам.

Вероятно, самой серьезной из всех экономических тягот фермера был рост стоимости кредита. Когда он приходил к местному банкиру или к агенту гипотечного банка, чтобы занять денег, то должен был считаться с тем, что ему придется платить по займу от восьми до двадцати процентов. Положение осложнялось еще больше значительным падением цен на продукты его труда. Если мы сделаем расчет в выраженных долларом ценах, а не в ценах на продукцию фермеров, то сможем понять это еще лучше. В 1870 г. фермер мог получить 1 доллар за бушель пшеницы, или за 2 бушеля кукурузы, или за 10 фунтов хлопка. Около 1890 г. фермер мог получить 1 доллар за 2 бушеля пшеницы, или за 4 бушеля кукурузы, или за 15 фунтов хлопка. Фермер, занявший тысячу долларов в 1870 г., мог уплатить свой долг тысячей бушелей пшеницы; если же он не выплачивал по закладной до 1890 г., то, чтобы освободиться от нее, ему потребовалось бы уже две тысячи бушелей пшеницы.

При наличии таких неблагоприятных условий было неудивительно, что задолженность по закладным у американских фермеров быстро возрастала. Около 1890 г. в Иллинойсе имели закладные свыше девяноста тысяч ферм, сто тысяч – в Небраске и еще больше – в Канзасе. Большая часть закладных была в руках держателей на Востоке; жители одного штата Нью-Гэмпшир имели около двадцати пяти миллионов долларов в закладных, сделанных под имущество в западных штатах. Арендные цены также росли. Средний для всей страны показатель достигал 28 процентов, а на Юге и на Западе пропорция была значительно выше.

Таковы были главные стороны фермерских проблем. То, что фермер не сумел использовать правительство в качестве орудия для защиты своих интересов, было в равной мере и следствием, и причиной его неблагополучия. Хотя фермеры составляли половину населения страны, они редко избирали кого-нибудь из своей среды в конгресс и даже в законодательные учреждения штатов, и когда в начале девяностых годов фермеры, подобно сенатору Пефферу или конгрессмену Симпсону, попали в Вашингтон, то на них там смотрели как на диковинку. Люди, писавшие законы для страны, были гораздо более усердными в обслуживании интересов фабрикантов, банкиров и владельцев железных дорог, чем в заботах о фермерах, и это усердие находило свое отражение в законодательстве. Покровительственный тариф мог оказывать помощь капиталистам, но он вынуждал фермера платить больше почти за все предметы, которые он покупал. Законодательство о банках и денежном обращении было вписано в своды законов, и было оно благом для банкиров и вкладчиков, но для фермеров оно являлось страшным бременем. Законы, предназначенные для регулирования дел трестов и железных дорог, были написаны и толкуемы так, чтобы причинять как можно меньше неприятностей для последних, и когда земледельческие штаты попытались исправить законы, то суды отвергли их изменения. Даже законодательство, явно направленное для облегчения фермеров, как, например, Гомстед-Акт, оказывалось неэффективным; до 1890 г. больше земли было продано прямо или при посредстве железных дорог и спекулянтов иным покупателям, чем владельцам

Итак, по прошествии тридцати лет после капитуляции южан в Аппоматтоксе американский фермер распространил свои владения на весь континент и, с помощью новейших машин и достижений науки, увеличил свою продукцию до такой степени, что был готов снабжать продовольствием весь Западный мир. Он был на пути к превращению в крестьянина.

Фермеры создают свои организации

Капиталисты, банкиры и даже рабочие организовывались; пришла пора и фермеру последовать их примеру. Но не было ничего труднее создания такой организации. Земледельцы представляли собою миллионы разрозненных единиц, из которых каждая работала на себя, конкурируя в каком-то направлении; фермер, естественно, был индивидуалистом, не склонным к контролю со стороны; кроме того, ни почвой, ни погодой нельзя было управлять с успехом. В конечном итоге контроль над продукцией фермеров был создан лишь тогда, когда этим делом занялось федеральное правительство. Между тем, если фермер хотел избавиться от эксплуатации железными дорогами, трестами, гипотечными конторами и посредниками, то ему следовало бы действовать.

Первой общенациональной организацией была Ассоциация фермеров, известная также под именем «Защитники сельского хозяйства». В 1886 г. правительственный чиновник, Оливер Келли, совершил длинное путешествие по разоренному войной Югу; то, что он увидел, убедило его в необходимости объединенных действий фермеров для того, чтобы изжить их бедность, отсталость и изолированность. С небольшой группой друзей он положил основание организации «Защитников сельского хозяйства», как некоего общественного и просветительного ордена, ставившего перед собой задачи «развивать среди нас самих лучшие и высшие достоинства мужчин и женщин. Повышать комфорт и привлекательность наших жилищ и усиливать преданность нашим целям и задачам… Превратить наши фермы в стоящие на собственных ногах хозяйства». Некоторое число «амбаров» (как назывались местные отделы Ассоциации) было открыто в штатах Нью-Йорк и Пенсильвания; но до тех пор, пока орден имел свои отделы только на Востоке, он развивался слабо. В 1869 г. его центр был переведен на Средний Запад, и в трудные времена начала семидесятых годов он распространился с быстротой лесного пожара. К 1873 г. «амбары» открылись почти во всех штатах, а количество членов достигло 750 тысяч человек. Особенно мощной Ассоциация была на Среднем Западе, но процветала она также на Юге и вдоль тихоокеанского побережья.

По мысли Келли, Ассоциация должна была быть преимущественно общественной организацией. В нее принимали и мужчин, и женщин; тщательно разработанный ритуал приема в члены был отчасти заимствован у масонов; ежемесячно должны были проводиться собрания, посвященные просветительной работе, патриотическим празднествам и развлечениям. Главная цель состояла в том, чтобы покончить с изолированностью фермера, украсить и сделать более интересной его жизнь, привести к обмену взглядами между членами и создать солидарность интересов. Деятельность ассоциации в этой области была весьма успешной. Ее печать находила широкое распространение, ее библиотеки рассылали фермерам специальные издания, ее лекторы выступали на собраниях в сельских школах, ее пикники вошли в обиход сельской жизни. Хэмлин Гарленд, вспоминая об этих пикниках, писал:

«Был для нас грандиозным и ободряющим вид этих длинных верениц колясок, змеившихся по проселкам, присоединявшихся одна к другой на скрещениях дорог, пока, наконец, не собрались в одну мощную колонну все «амбары» северной части округа, направляясь к месту пикника, где полные решимости, спокойствия и достоинства ораторы ожидали нашего прибытия. Никогда ничего более живописного, более восхитительного, более полезного не дала сельская жизнь Америки».

Но когда фермеры сходились вместе, даже ради развлечения, неизбежными становились разговоры на хозяйственные и политические темы. Разговоры затем вели к действиям, и вскоре многие штатные «амбары» образовали на кооперативных началах организации для сбыта своей продукции на рынке, товарные склады, кредитные учреждения и даже фабрики. Не всегда они хорошо управляли своими предприятиями; а со стороны уже существовавших деловых кругов они встречали яростную оппозицию. Все же они дали возможность членам сэкономить немало денег; например, «амбар» штата Айова отправил в Чикаго пять миллионов бушелей зерна, сэкономив при этом от 10 до 40 процентов; покупки через кооперативы позволили членам сэкономить по 100 долларов на каждой приобретенной жатке. Для поддержания такого начинания и непосредственного обслуживания нужд членов в «Монтгомери Уорд» была учреждена контора, выполнявшая заказы по почте.

Конечно, члены «амбаров» втянулись также и в политику, несмотря на записанный в уставе ассоциации запрет политических дискуссий и действий. В ряде штатов Среднего Запада члены «амбаров» избирали своих людей в законодательные палаты и проводили через них так называемые «амбарные законы», которые должны были регламентировать деятельность железных дорог и товарных складов. Но нигде члены Ассоциации не организовывали политических партий и не образовывали чего-либо похожего на создавшийся позже в конгрессе «фермерский блок».

После провала ряда деловых начинаний, срыва «амбарных» законопроектов и возврата относительного экономического благополучия в конце семидесятых годов Ассоциация начала увядать. Несколько позже она восстановилась, но уже как чисто общественная и просветительная организация. Тем временем некоторые недовольные фермеры втянулись в партию Гринбека – довольно случайное сборище фермеров, чернорабочих и доктринеров-реформаторов, – которая выбрала своим первым кандидатом в президенты старого лидера Ассоциации фермеров Джеймса Уивера из штата Айова.

Однако подлинными преемниками Ассоциации были Союзы фермеров – самая интересная в американской истории организация фермеров. Эти союзы своим зарождением обязаны экономическому кризису конца восьмидесятых и начала девяностых годов. Времена тогда были труднее, чем когда-либо раньше. Засуха обрушилась на охваченные горем равнины, продолжалась из года в год; система оплаты частью урожая со взятой в аренду земли и практика наложения ареста на урожай за долги погрузили Юг в нищету; пшеница упала до 50 центов за бушель, хлопок – до 6 центов за фунт; было выгоднее употреблять кукурузу на топливо, чем везти ее на рынок. А в Вашингтоне близорукие конгрессмены, чутко откликавшиеся на требования крупного капитала, поспешили в 1890 г. навязать стране тариф Маккинли – самый высокий из когда-либо бывших; они поддерживали до жестокости немилосердную банковскую и кредитную систему; они голосовали за ассигнование сотен миллионов долларов на выплату субсидий и средств на местные нужды с таким расчетом, чтобы избиратели на местах были довольны своими избранниками, заседавшими в конгрессе.

Руководившееся союзами фермеров движение, будучи возмущено несправедливыми действиями правительства, подобно эпидемии, распространилось повсюду, и к 1890 г. в его различных организациях состояло почти два миллиона членов.

Во многих отношениях Северо-западный и Южный союзы были сходны с прежней Ассоциацией фермеров. Они занимались выработкой учебных программ, распространяли книги (такие как «Прогресс и бедность» Генри Джорджа или «Оглядываясь назад» Эдварда Беллами), издавали газеты Союза – только в Канзасе их выходило свыше ста, посылали лекторов для чтения лекций на темы последних достижений научного земледелия и для того, чтобы вести агитацию за изменения в законодательстве, и

Они принялись также за выработку широких экономических программ. Техасский союз учредил на кооперативных началах закупку товаров, сбыт продукции на рынке и свои собственные товарные склады; в обеих Дакотах Союз организовал страхование урожая; в Иллинойсе он создал для фермеров ряд обменных пунктов. Некоторые из этих начинаний были успешными, и фермерам удалось выручить миллионы долларов из тех прибылей, которые могли бы оказаться в руках посредников; другие же начинания, натолкнувшись на непримиримую враждебность банков и железных дорог, окончились неудачно.

Вскоре союзы создали боевую политическую партию. Сначала они обратились с призывом выработать программу политических реформ, в которую входили: передача железных дорог в собственность государства, удешевление кредита, упразднение частных общенациональных банков, запрещение иностранцам владеть землей в США, снижение тарифов и создание системы по предоставлению фермерам дешевого кредита. Последнее предложение было особенно интересным. Оно приглашало федеральное правительство приступить к постройке в каждом сельскохозяйственном округе товарных складов, в которых фермеры могли бы хранить свою продукцию, получая под нее свидетельства, эквивалентные 80 процентам рыночной стоимости продукта. Такая система предоставляла бы фермеру кредит под очень небольшие проценты, позволяла бы ему хранить продукцию до того момента, когда цены на рынке станут для него выгодными, и с подъемом денежной стоимости таким образом поднималась бы общая стоимость урожая. Когда эта идея была высказана впервые, то ее разоблачали, как безрассудство и социалистический трюк; но затем, на протяжении жизни одного поколения, в своих основных чертах, она была одобрена федеральным правительством.

В 1890–1892 гг. союзы превратились в Народную партию – наиболее яркую из всех американских политических партий. Рядовые члены партии вербовались из среды фермеров Юга и Запада, но охватывала она и многие другие мелкие группы – остатки «Рыцарей труда», партии Гринбека и Объединенной рабочей партии, сторонников женского равноправия, социалистов, сторонников единого налога, сторонников серебряного доллара и профессиональных реформистов. Сильнее всего она была в районе Среднего рубежа, и из этих краев вышли ее руководители. Главным из них был ирландец из Миннесоты Игнациус Доннелли – фермер, оратор, агитатор, открыватель потонувшего континента Атлантиды, сторонник теории Бэкона, автор популярного романа «Колонна Цезаря», в течение двадцати лет мутивший воду в американской политике. Из очага народничества – Канзаса – вышел сенатор Уильям Пеффер, своей длинной волнистой бородой напоминавший еврейского пророка и кого молодой Теодор Рузвельт разоблачал как «добронамеренного, ничтожного, анархического чудака». Из Канзаса же вышла самая великая из женщин-возрожденок – Мэри Эллен Лиз, красноречиво умолявшая фермеров «выращивать поменьше кукурузы, но побольше перцу». Из Джорджии вышел похожий на мертвеца рыжеволосый Том Уотсон, «мудрец из Гикори-Хилла», возомнивший себя преемником Джефферсона; он привлек под знамя народников арендаторов земли и заводских рабочих, и от его действий не раз бегали мурашки по спинам всех южных Бурбонов. А в Небраске молодой демократ, по имени Дженнингс Брайен, призывал свою партию к слиянию с новой народнической организацией.

Никогда еще в американской политической жизни не было ничего подобного народническому бунту, пронесшемуся в начале девяностых годов по степям и хлопковым полям. «Он был похож на религиозное возрождение, на крестовый поход, на Пятидесятницу в политике, во время которой языки пламени опустились на всех людей, и каждый из них говорил так, словно дух облагодетельствовал его даром слова» – так писал один из свидетелей; это был «фанатизм, свойственный крестоносцам», – вспоминает другой. После трудового дня, проведенного в поле, фермеры запрягали лошадей в коляски и вместе с женами и детьми неслись к отделу Ассоциации фермеров или к зданию школы, чтобы там бурно приветствовать оратора, выросшего из корней степных трав. «Уолл-стрит владеет страной, – с пафосом провозглашала Мэри Лиз. – Это уже больше не народное правительство, избранное народом для блага народа, а правительство Уолл-стрит, избранное Уолл-стрит для блага Уолл-стрит. Наши законы – порождение системы, одевающей мошенников в мантии, а честных людей – в лохмотья». И оскорбленные в своих чувствах фермеры стали голосовать за новые декларации независимости. «История США, – говорится в одной из них, – в течение прошедших двадцати восьми лет есть история повторных несправедливостей, тирании и узурпации, не имеющих себе равных в истории мира, а все вступившие в силу законы преследуют одну определенную цель, а именно: учредить денежную аристократию на развалинах того, что однажды было Америкой».

Выборы 1890 г. привели новую партию к власти в двенадцати южных и западных штатах; около двадцати домотканых сенаторов и представителей явилось в Вашингтон, чтобы изумить своими речами степенные залы заседаний конгресса. В 1892 г., в День независимости, тысяча восторженно настроенных, изнемогавших от жары депутатов собралась в Омахе для того, чтобы избрать кандидатом в президенты Игнатиуса Доннелли и одобрить пылкое введение к его смелой прогрессивной платформе:

«Мы собрались в центральной части страны, поставленной на грань моральной, политической и материальной катастрофы… Плоды труда миллионов людей бесцеремонно расхищаются немногими, создающими себе колоссальные состояния… и обладатели последних презирают республику и подвергают опасности свободу. Из одного и того же плодовитого чрева правительственных несправедливостей рождаются два великих класса – бродяги и миллионеры».

Народники собрали на выборах свыше миллиона голосов. Но в Белый дом вошел Гровер Кливленд, а не Джеймс Уивер, неудачно руководивший целым рядом начинаний. Ветрами восстания дуло с опаленных солнцем хлопковых полей Юга и жарких, пыльных степей Запада, но старые партии продолжали идти проторенным путем. Только землетрясение могло бы стряхнуть с них апатию самодовольства. И это землетрясение случилось.

1896 год

В 1892 г. дела были плохи, и чем дальше, тем становились хуже. Едва дородный Гровер Кливленд успел вторично принести президентскую клятву, как по всей стране пронеслась страшная паника. Лопались торговые фирмы, банки закрывали свои двери, железные дороги переходили в руки судебных исполнителей, замирала торговля, кредиторы отказывали в выкупе закладных. Длинные очереди безработных ожидали выдачи супа у кухонь, а в стране в армию бродяг вливались тысячи новобранцев. Положение было хуже, чем во время паники 1873 г., гораздо шире и опустошительнее были ее последствия.

Невзирая на бедствие, правительство продолжало следовать традиционной политике невмешательства в экономические потрясения. Кливленд был способным руководителем, мужественным и благонамеренным, отличным представителем манчестерского либерализма, боровшимся с коррупцией и особыми привилегиями. В течение своего первого срока (1885–1889) он создал себе хорошую славу. Но он был предан довлевшей тогда философии полной экономической свободы. Его программа по-прежнему состояла в сокращении тарифа и административной реформе; он отклонил большую часть законодательных предложений, направленных к оздоровлению экономики. Он считал, что буря уляжется сама собой, что кризис будет изжит самой экономикой автоматически. В течение двух лет дела ухудшались все больше и больше. В 1894 г. произошли

Многие люди предвкушали повторение кризиса 1854–1856 гг., когда распалась одряхлевшая организация вигов и ее место заняла сильная, молодая Республиканская партия. Но хитрые вожди западных демократов еще не были готовы к сдаче, в то время как на Юге демократы настолько отождествили себя с превосходством белой расы, что там не было никаких шансов на возникновение третьей партии. Поэтому вместо того, чтобы перейти на сторону народников, радикальные вожди южных и западных демократий решились на захват партийной организации. «Потом, – как позже описывал это Брайен, – началась борьба. С пылом, похожим на пыл, воодушевлявший следовавших за Петром Отшельником крестоносцев, наши серебряные демократы шествовали от одной победы к другой».

Демократы-аграрники решили вести борьбу по вопросу о деньгах. Это часто рассматривалось как их ошибка, но сомнительно, чтобы какой-либо другой вопрос мог привлечь на их сторону такое большое число голосов или придать что-либо большее к уже достаточно драматическому моменту. Тогдашний вопрос о деньгах был сложным, но не будет заблуждением сказать, что в общем он сводился к вопросу об инфляции и противостоящей ей дефляции. В течение многих лет, когда росло население страны и расширялась экономика, правительство следовало политике сокращения количества находящихся в обращении денег. В 1873 г., как раз накануне того момента, когда серебряные прииски начали угрожать обесценением валюты, конгресс чисто рутинным приемом изъял серебро из обращения, то есть отказался от покупки серебра и чеканки серебряных монет. Затем, в 1878 и опять в 1890-х гг., правительство было вынуждено к таким усиленным закупкам серебра, что создалась серьезная опасность поддержанию золотой основы американской валюты. Ряд президентов, которых поддерживали консервативные силы страны, решительно отстаивали золотой стандарт. Особенно титаническую и успешную борьбу за него пришлось выдержать Кливленду. Такого рода денежная политика, как были убеждены многие фермеры, была источником низких цен на их продукты. Восстановите в правах серебро, превращайте всю добычу в монеты, начните чеканить монеты из всех драгоценных металлов во всем мире, и тогда стоимость денег упадет до нормы, цены подскочат вверх и вернется благоденствие – так рассуждали сторонники серебра.

Люди, стоявшие на точке зрения твердой валюты, оставались убежденными в том, что такого рода политика будет гибельной для финансов страны. Однажды начавшаяся, инфляция не сможет быть остановлена, и само правительство кончит банкротством. Только золотой стандарт дает валюте устойчивость. Больше того, они заявляли себя верящими в то, что золотой стандарт не только основа здоровых финансов, но и здоровой морали, самым несправедливым образом они осуждали серебряный доллар, как «нечестный» доллар. Это было старой и вечно юной ссорой сторонников и противников «дешевых» денег.

Многое должно быть сказано о стратегических основах ведения борьбы за свободу серебра. Очутившиеся на грани банкротства, владельцы серебряных приисков рассматривались как лица, могущие финансировать выборную кампанию. Владельцы серебряных промыслов были всемогущими в шести редко населенных штатах Запада, которые обычно голосовали за республиканцев и которые располагали в коллегии выборщиков непропорциональным числом голосов; если бы их можно было привлечь на сторону демократов, то этим изменялся бы исход выборов. «Легкие» деньги могли бы привлечь к себе широкий класс должников во всей стране, а равно некоторое количество рабочих и фермеров. В конечном счете серебро обладало эмоциональным свойством, которое можно было легко использовать. Золото – деньги богатого человека; серебро – друг бедного человека. Золото – деньги Уолл-стрит и улицы Ломбардов; серебро же – деньги степей и небольших городов.

Но было недостаточно поставить проблему; сторонники серебра должны были иметь и своего кандидата. «Единственно в чем нуждаются сторонники серебра – только в Моисее, – писала газета «Нью-Йорк уорлд». – У них есть принцип, есть твердость воли, имеются духовые оркестры, значки и знамена, мощный клич и энергия, за ними голоса, у них имеются и так называемые лидеры. Но они странствуют по дикой местности подобно заблудившимся овцам, ибо в их среде еще не появился человек, обладающий мужеством, смелостью, притягательной силой и мудростью, необходимыми для подлинного вождя».

В лице Уильяма Дженнингса Брайана, из Небраски, они обрели своего Моисея. Будучи делегатом на партийном съезде в Чикаго в 1896 г., он выступил с докладом по денежному вопросу. Когда он взошел на трибуну в этот жаркий вечер 8 июня, то сразу же прославился во всей стране:

«Мы появились не как агрессоры. Наша война – не завоевательная война: мы боремся, обороняя наши дома, семьи и потомство. Мы обращались с петициями, но они были с презрением отвергнуты; мы просили, но наши просьбы были оставлены без внимания; мы умоляли, но они ответили насмешками, когда над нами стряслась беда. Мы больше не умоляем, не просим и не подаем петиций. Мы шлем им наш вызов!..»

Так говорил «юный оратор с реки Платт», и каждая его фраза вызывала бурю аплодисментов. Когда он закончил выступление своим знаменитым заключительным призывом, то зал разразился такой мощной, похожей на гул Ниагары, овацией, какой до сих пор не было никогда ни на одном американском собрании.

«Если они осмелятся явиться в открытое поле, чтобы защищать, как благо, золотой стандарт, то мы будем бороться с ними самым решительным образом. Имея за собой производительные силы нации и мира, располагая поддержкой в торговых кругах, имея поддержку рабочих и трудящихся в других местах, на их требование о сохранении золотого стандарта мы ответим так: вы не наденете на чело рабочего класса терновый венец, вы не сможете распять человечество на золотом кресте!»

Брайан мог быть выдвинут кандидатом в президенты и без этой речи, ибо уже до съезда он провел основательную кампанию и логически, по всем данным, уже был кандидатом. Выдвижение его кандидатуры после этой речи было лишь выводом из предшествовавших событий. Победа «серебряного» крыла демократов была полной. Они составили программу, выдвинули кандидата и принудили народников к переходу в свой лагерь.

После этой кампании обаятельная личность Брайана появляется на государственном поприще, и в течение двух десятилетий, с небольшими перерывами, он находится в центре внимания. В некоторых отношениях он был самым замечательным политическим лидером

Выборная кампания 1896 г. сопровождалась такой ожесточенной борьбой, какой не было со времен Джексона. Сначала задачи Брайана казались невыполнимыми. Его партия зияла брешью раскола, ее номинальный глава, Кливленд, был в оппозиции, а большинство ее лидеров в восточных штатах переметнулось в лагерь республиканцев. К тому же демократов обвиняли в трехлетнем экономическом кризисе. Против Брайана собрались почти все силы, пользовавшиеся в стране уважением: деловые круги, университеты, печать, финансовые тузы. Глава Республиканской партии, Марк Ханна, образовал для кампании фонд, насчитывавший от трех до семи миллионов долларов; такой сумме демократы могли противопоставить меньше полумиллиона. В единственном отношении у демократов было совершенно явное преимущество – сам Брайан. Исколесив страну от Новой Англии до Запада, разъезжая в жарких, пыльных дневных каретах, выступая с речами по восемь— десять раз в день, призывая рабочих и фермеров, либералов и прогрессистов, он проделал самую выдающуюся в американской истории кампанию.

Это было великолепно, но все же этого было недостаточно. В конечном результате выиграл Уильям Маккинли, собравший на полмиллиона голосов больше, чем Брайан. Запад и Юг, то есть то сочетание, которое привело к власти Джефферсона и которое оказало поддержку Джексону и Дугласу, на этот раз не получилось. Поэтому Маккинли и республиканцы смогли заручиться успехом в таких штатах Среднего Запада, как Иллинойс, Айова и Висконсин, и в таких штатах Дальнего Запада, как Калифорния и Орегон. Но кампания Брайана осталась легендарной. В конечном счете идеи народников и аграрников-демократов, за малым и несущественным исключением, вошли в законодательство. Они оказали свое влияние, изменив ход американской истории.

Глава 17

Время реформ

Вызов, брошенный демократии

Когда Брайан приступил к составлению истории кампании 1896 г., то назвал ее «Первой битвой». Название оказалось вдохновляющим. Хотя эта битва и кончилась поражением сил аграрной демократии, все же она положила начало борьбе за прогресс. Еще до окончания Гражданской войны армиям фермеров и рабочих удавалось захватить один штат за другим; они одерживали в своих кампаниях одну победу за другой, брали штурмом бастионы реакции, водрузили свое победное знамя над Белым домом и привели к восстановлению традиционно демократического курса в деятельности федерального правительства.

Эти два десятилетия между первой битвой Брайана и второй битвой Вудро Вильсона были эрой прогресса. Эта эра была отмечена бунтом и реформами почти во всех областях американской жизни. Были удалены старые политические лидеры, и на их место выдвинуты новые; политическая машина была перестроена и обновлена; политические обычаи были подвергнуты критическому обследованию, и было устранено все, что не отвечало идеалам демократии. Экономическим учреждениям и порядкам – частной собственности, корпорациям, трестам, владельцам крупных состояний – был указан путь благоразумия, а их возглавите-лей просили доказать основательность применяемых ими методов или изменить последние в случае отсутствия положительных доводов. Были пересмотрены и общественные взаимоотношения: воздействие городов на жизнь, иммиграция, материальное неравенство, рост классов – все это стало предметом критического взгляда. Почти каждая выдающаяся личность этого периода, будь то в политической жизни, в философии, в кругах ученых или в литературе, обязана своей славой связи с движением в пользу реформ: Уивер, Брайан, Лафоллет, Рузвельт и Вильсон выдвинулись на политическом поприще; Уильям Джеймс, Джосайя Ройс и Джон Дьюи – в философии; Торстин Виблен, Ричард Эли и Фредерик Тэрнер – в среде ученых; Уильям Дин Хауэллс, Фрэнк Норрис, Хэмлин Гарленд и Теодор Драйзер – в литературе. Героями дня тогда были реформисты. С мужеством и дерзанием они продвигали своих людей к твердыням демократии и с целью новых завоеваний даже прибегали к боевым вылазкам. Никогда еще, начиная с сороковых годов, не было такого брожения в среде интеллигенции; именно с этого момента упрочилось дело реформистов.

Чем же была прекрасна эта буря реформ? Что так мутило воды американской жизни? Мы уже коснулись некоторых проблем фермеров и рабочих. Но как они ни были печальны, все же они представляли собой скорее симптомы, чем причины. Проблема была не просто экономической, и ее нельзя было свести только к интересам фермеров и рабочего класса. Она затрагивала все стороны жизни американского общества.

Дело заключалось в том, что в американской жизни не соблюдались принципы, на которых она должна была покоиться. Здесь, в Новом Свете, предстояло создать общество, в котором всем людям обеспечивались бы свобода и равенство и государство, в котором повсюду охранялась бы свобода. Конечно, это было мечтой, но не пустой мечтой, да и создатели американской республики не были фантазерами, тешившими себя несбыточными надеждами. Никогда ранее в истории природа не одаряла людей такими благоприятными возможностями, никогда ранее не было больших оснований полагать, что люди смогут создать себе рай на земле. И сначала американский народ действительно был, по словам Тюрго, «надеждой рода человеческого».

Но надежда эта не осуществилась. Американцы были лучше своих заморских современников, но были они все же хуже, чем им следовало бы быть. Материальные достижения нации были внушительными, но зато малыми были достижения в социальной и культурной областях. Вступая в обязанности президента, в своем первом обращении Вильсон сказал:

«Зло пришло вместе с добром, и немало было попорчено высококачественного золота. С богатством пришла и непростительная расточительность. Мы проматывали значительную часть того, что могло бы еще служить нам, мы не делали усилий, чтобы охранять громадные природные богатства… презирая заботливость, мы были бесстыдными расточителями и в то же время на удивление способными людьми. Мы гордились нашими промышленными достижениями, но до сих пор не относимся достаточно вдумчиво к их цене, выражающейся человеческими жизнями, жизнями угасших людей, стоимостью перенапряженных и сломленных человеческих сил и теми страшными физическими и духовными издержками, понесенными мужчинами, женщинами и детьми, на которых в течение многих лет безжалостно возлагались их бремя и тяготы. Вместе с нашим

Так случалось не потому, что злые люди причиняли зло; не потому, что сильные люди отвергали демократию и намеревались уничтожить ее; не потому, что тирания и деспотизм воцарились на месте свободы. Нет, причины были гораздо глубже. Основное затруднение было общим для всего Западного мира. Наука и техника обогнали науку об обществе и государственном устройстве. Порядки и принципы, унаследованные от аграрной республики XVIII в., уже больше не отвечали требованиям урбанизированного государства XX в. Это было истиной в политической области, где страх перед правительством продолжал существовать и тогда, когда только правительство могло соответствующим образом контролировать силы, которые были выпущены на свободу достижениями техники. Это было истиной и в области морали, где старые понятия о личной ответственности потеряли свою действенность благодаря нарождению безличных корпораций. Это было истиной и в социальной области, где обычаи сельского бытия в однородном обществе уже не отвечали требованиям жизни разнородного городского общества.

Да и самый рост создавал множество проблем. Сельское хозяйство переросло определенные ей природой границы; иммигранты вливались в страну в темпах более быстрых, чем возможности их устройства; города росли так быстро, что не представлялось возможности обеспечивать всех жилищами, и они не справлялись с проблемами, возникавшими вследствие быстрого роста населения; фабричное производство увеличивалось в размерах, превышавших возможности потребления; деловой мир стал таким большим, что никто не мог в нем разобраться полностью, не мог и управлять им; некоторые люди стали такими богатыми, что не знали, как поступать с деньгами, а общество еще не научилось тому, как облегчить им их бремя.

Таковы были основные трудности, но было еще недостаточно проницательных людей, способных понять их. То, что виделось реформистам, представлялось скорее бедностью, несправедливостью, коррупцией, земельным вопросом, рабочим вопросом, женским вопросом, денежным вопросом. И они обрекли самих себя на борьбу с трущобами; они наводили порядок в политических делах; они умеряли тресты и боролись с «злодеями из среды богачей»; они вели войну с пьянством, использованием детского труда, потогонной системой; они боролись за улучшение положения индейцев, негров и «маленьких коричневых братьев» наших новых островных владений; они выдвигали новые методы в деятельности правительства – проявление инициативы, референдумы, осуществление женского равноправия, предварительные выборы кандидатов в президенты, издание законов против коррупции, установление системы заслуг; они спасали от расхищения лесные и водные ресурсы и украшали города. Возникли и процветали сотни благотворительных обществ. Печатные станки выпускали множество книг, разоблачавших несправедливости существующего порядка и предлагавших схемы лучшего устройства жизни. Редакторы журналов не щадили красок, выступая со статьями, разоблачавшими все и вся. Романисты повернулись от любовных и провинциальных романов к романам, в которых ставились проблемы и велась проповедь нравственности; поэты позабыли о своих «триолях, виллянеллях, ронделях и рондо», открыв «человека с мотыгой»; ученые сошли со своих сияющих высот, чтобы заняться социальными проблемами; проповедники вновь нашли вкус в социальной проповеди и трогали почтенных прихожан дословным чтением Нового Завета.

Все это полностью укладывалось в американскую традицию. Это выражалось протестом и возмущением условиями жизни в Старой Англии, что и побудило отцов-пилигриммов и пуритан переселиться в Новую Англию; сменявшие один другого колониальные вожди – Р. Вилльямс, Н. Бэкон, Д. Лейслер – когда обосновались здесь, то возмущались тиранией и деспотизмом; нация была рождена революцией, а ее национальные герои – Джефферсон, Франклин, Сэм Адамс, Томас Пейн – были бунтовщиками не только по отношению к своей матери-родине, но они выступали и против правящих классов своей страны; большие писатели, проповедники и философы Новой Англии в сороковых и пятидесятых годах – Эмерсон, Уитьер, Гаррисон и Паркер – поднялись на борьбу за равенство и свободу. Расследовать, бросить вызов, протестовать, проверять всякие дела – все это было прирожденными свойствами американского характера.

Ни идеология, ни методы новых прогрессистов не отличались от идеологии и методов более ранних реформистских движений. Идеология утверждала полноту веры в демократию; все болячки, поражавшие общество, приписывались недостаточному воплощению демократии; все могло быть излечено большей долей демократизма. Отсюда и уверенность в необходимости таких мероприятий, как женское равноправие, проявление инициативы, референдумы, избрание сенаторов народным голосованием. Методы были преимущественно политическими и сводились больше к улучшению деятельности уже существующих партий, чем к созданию новых: появление новых совершенно определенно тормозилось инерцией и консерватизмом старых больших партий.

В течение этих лет слились в одно два главных реформистских течения. Одно из них зародилось на аграрном Западе, было оно занято преимущественно хозяйственными вопросами и свой настоящий радикализм проявляло лишь случайными вспышками. Идеологами, представлявшими протест Запада, были Генри Джордж, автор книги «Прогресс и бедность», и Эдуард Беллами, чья книга «Оглядываясь назад» предусматривала утопическую экономику; ее политическими лидерами были Альтгельд, Доннелли, Брайан и Лафоллет. Другое течение зародилось в восточных штатах, оно было даже английским по своему происхождению и обращенности к таким проблемам, как реформа тарифа, установление системы заслуг и антиимпериализм.

Его теоретиками были Е.Л. Годкин, редактор могущественной газеты «Нью-Йорк нэйшн», Джордж Уильям Кертис и глава Гарвардского университета Чарльз В. Эллиот; его политическими лидерами были Карл Шурц, Абрам С. Хьюнит, Гровер Кливленд и Вудро Вильсон.

Борьба за социальную справедливость

В 1890 г. один иммигрант из Дании, Джейкоб Риис, работавший репортером в газете «Нью-Йорк сан», опубликовал свою книгу «Как живет другая половина». Это был ничем не прикрашенный отчет об условиях жизни в трущобах Нью-Йорка, с их непрерывно растущим населением, с их перенаселенностью, грязью, болезнями, преступностью, пороками, характеризовавшими быт «другой половины», плетшейся в хвосте демократии. Вскоре сотрудники газет в других городах написали подобные очерки, и народу стало ясно, что нужды городской жизни стали не менее срочными, чем нужды деревни.

Как заметил лорд Брайс в «Американ коммонвелтс», город доказал явный провал американской демократии. Разрыв между богатством и нищетой здесь оказался наиболее вопиющим, трущобы теснились вокруг мраморных дворцов богачей, нищие преследовали посетителей у входов в роскошные рестораны. Коррупция здесь оказалась самой бесстыдной, «банды» и «кружки» обрастали жиром, пользуясь государственными средствами, торгуя общественными льготами и эксплуатируя преступность и пороки. Трактиры и дурной славы заведения здесь пользовались покровительством и поощрением со стороны политиков и кругов, извлекавших из них пользу для себя, в то время как банды преступников, вроде «Хиос» в районе Малберри-Бенд в Нью-Йорке или «деятелей озерного берега» в Кливленде, занимались грабежами и хищениями, не тревожимые вмешательством полиции. Здесь предприятия потогонной

В первую очередь внимание реформистов было привлечено жилищной проблемой, так как она касалась не только жалких обитателей трущоб, но и всех городских жителей вообще. В годы после Гражданской войны рост городского населения значительно обгонял жилищное строительство, в результате чего началось строительство дешевых многоквартирных домов, непрочных деревянных пяти- и шестиэтажных строений, темных, плохо вентилировавшихся, грязных очагов болезней и колыбелей пороков. В одном Нью-Йорке в 1890 г. примерно 500 тысяч человек проживало в таких трущобах, где смертность была в четыре раза выше, чем в более зажиточных частях города. В типичном квартале нижней части Восточной стороны насчитывалось 2781 житель – и на весь квартал не было ни одной ванны. Одна треть из 1588 комнат была без света и вентиляции, а другая треть выходила окнами в «сумеречные колодцы дворов». Вот как Риис описывает одну из трущоб нижнего Манхэттена:

«Предположим, что мы заглянули в одну из них, что на улице Черри. Пожалуйста, будьте хоть немного осторожнее! В темном коридоре вы можете натолкнуться на детей, занятых игрой и подбрасывающих вверх центовые монетки. Ведь дело не в том, что можно нанести им ушибы – пинки ногой и удары кулаком включены в их каждодневное меню. Впрочем, у них мало чего другого. Вот тут коридор заворачивает, утопая в кромешной темноте; нащупывается ступенька, другая, третья. Лестница. Вы можете на ощупь почувствовать ваш путь, но видеть его вы не можете. Душно?

Да. Чего же вы еще хотите? Весь свежий воздух, поднимающийся когда-либо по этим ступеням, проникает через входную, обычно захлопнутую, дверь, и из окон темных спален, которые тоже получают с лестницы единственный приток воздуха. <…> То была женщина, наполнявшая водой свое ведро из гидранта, о который вы только что ударились. Раковины для слива воды расположены вдоль коридора, чтобы все жильцы могли иметь доступ к ним, и все они будут одинаково отравлены их летним зловонием. Слышите, как лязгает насос? Это он поет колыбельную песню трущобным малышам».

Борьба с трущобами была в действительности длительной кампанией, ведшейся на многих фронтах. Указывая на опасность пожаров и эпидемий, реформисты, подобно Ричарду Уотсону Гилдеру, убедили несговорчивых законодателей издать закон об уничтожении самых плохих домов и потребовать, чтобы в других была проведена соответствующая вентиляция и осуществлены меры по улучшению санитарного состояния. Неутомимые общественные работники, подобные Джейн Адамс и Лилиан Уолд, вдохновившись примером Дома Тойнби в Лондоне, построили дома для поселенцев в центрах трущоб больших городов. Некоторые из них, как, например, Дом Халла в Чикаго и поселок на улице Генри в Нью-Йорке, стали известными на весь мир: незадолго до конца десятилетия было воздвигнуто почти сто таких домов и была принята широкая и разнообразная программа помощи и мер по улучшению народного образования и здравоохранения. Для того, чтобы увести детей с улиц, вырвать их из уличных шаек и создать им более здоровые и благопристойные условия жизни, в наиболее густо населенных частях городов были устроены площадки для игр, были образованы денежные фонды для отправки детей в деревню на каникулы, для неимущих была организована бесплатная выдача молока; были открыты дневные детские ясли, освободившие работающих матерей от страха за детей; ассоциации медицинских сестер, посещая дома, оказывали бесплатную медицинскую помощь и ухаживали за больными; организации, как, например, Христианская ассоциация молодых людей и бойскауты, организовывали для молодежи здоровый и нормальный отдых.

Одной из наиболее срочных проблем, занимавших внимание реформистов, была преступность, в частности их беспокоил рост правонарушений среди молодежи: в течение декады восьмидесятых годов на пятьдесят процентов увеличилось число заключенных в тюрьмах, и пятую часть среди них составляли дети. Правительство США пользовалось хорошей славой, так как проявляло свой неизменный интерес к реформам в уголовном законодательстве и к тюремным порядкам. Но, невзирая на усилия таких просвещенных критиков, как Эдвард Ливингстон и Доротея Дикс, уголовный кодекс во многих штатах оставался жестоким, а условия содержания в тюрьмах некоторых штатов невольно напоминали посетителям «черную яму Калькутты». Старый взгляд на природу наказания не способствовал исправлению преступников и, наоборот, делал их неисправимыми; с другой стороны, полиция совершала жестокости; в-третьих, один и тот же закон применялся значительно мягче по отношению к богатым и сильным, чем к бедным и не имевшим друзей и заступников людям. В штате Иллинойс Альтгельд, простивший «анархистов» с Сенного рынка, доказывал, что общество больше, чем отдельные личности, повинно в совершении преступлений. Он героически боролся за реформу уголовного кодекса в своем штате. Один из его учеников, мэр города Толедо Джонс, прозванный «золотым правилом», придерживался того же образа мыслей и драматически подчеркивал его.

«Он всегда посещал городские тюрьмы и исправительные дома, – писал Брэнд Уитлок, – и беседовал с беднягами заключенными так, словно он сам был одним из них… Он только и был занят все время тем, что добивался освобождения их из тюрьмы. Наконец, он заключил со мной договор, согласно которому он оплачивал судебные издержки по их делам… при условии, что я должен заняться их делами… Например, если некая бедная девушка была арестована и выдвигалось требование о предании ее суду присяжных, а ее делу оказывались такие заботы и внимание, словно она была некой богатой персоной, то полицейские, считая, что она не будет осуждена, проявляли себя более внимательными в отношении свобод личности; они начинали понемногу проявлять уважение к правам человека и к человеческой жизни».

Но, конечно, такого рода меры были лишь паллиативами, а не реформами. Более важным было принятие закона об условном приговоре виновному и об установлении для него испытательного срока. Пример Томаса Мотта Осборна вдохновил власти заняться приведением в порядок некоторых наиболее отвратительных тюрем; были приняты решительные меры против сковывания цепями групп арестантов, а равно и использования их труда за денежную плату, как это широко практиковалось на Юге. Были также учреждены специальные суды для несовершеннолетних преступников. Судья Бен Линдси, в течение четверти века председательствовавший в суде для малолетних в Денвере, в штате Колорадо, привлек внимание всей страны своими успехами по пресечению преступности среди молодежи.

Одной из явных причин преступности и нищеты, как об этом думали, были трактиры. В эти годы велась энергичная борьба с пьянством, в конечном счете завершившаяся запрещением продажи спиртных напитков во всей стране. Начало борьбы за трезвость восходило еще к первым годам американской республики, и уже до Гражданской войны тысячи людей «подписывали

Желая изменить такое положение вещей, выступившая на политическую арену в 1869 г. партия проибиционистов потребовала запрета производства и продажи спиртных напитков, но ее выступления были безрезультатными. Значительно более успешными оказались такие организации, как Христианский женский союз трезвости, Антитрактирная лига и евангелические церкви. Политическая агитация их не удовлетворяла, и они вели непрестанную пропаганду в печати, в храмах, в лекционных залах и в школах. В течение многих лет боевым вождем проибиционных сил был Френсис Виллард, который вторгался во вражеский стан, водя по трактирам дам-трезвенниц, распевавших псалмы и припадавших с молитвами на колени.

Такими способами к концу XIX в. были «высушены» семь сельскохозяйственных штатов, а многим другим был предоставлен «местный выбор» – желают ли они или нет запрещения продажи напитков. В течение первых лет XX в. дело проибиционистов продвинулось далеко вперед, и к началу Первой мировой войны две трети населения жили под действием сухих законов. Упорствовали только города. Удалось ли бы сторонникам сухих законов овладеть крепостью в нормальное время – неизвестно. Но мировая война сыграла им на руку. В начале войны конгресс, по соображениям экономии, морали и производительности труда, запретил производство и продажу спиртных напитков, и еще до истечения срока действия этого закона запрет был вписан в федеральную конституцию. Так продолжалось свыше десяти лет, но «благородный эксперимент» не удался. В 1933 г. запрет был отменен, и вопрос о его дальнейшей судьбе был передан на усмотрение штатов.

Штаты определяют пути

История всех этих реформистских движений привела к безошибочному выводу: частные лица и организации могут добиться немногого, если не воспользуются помощью законодательства. Обескураженная неудачами в своей частной благотворительной деятельности, Джозефина Шо Лоуэлл, основательница Нью-Йоркского благотворительного общества и участница других благотворительных начинаний, решила отойти от этих дел. «Я думаю, – объясняла она, – что имеется много других, более важных дел, которые требуют осуществления ради пользы трудящихся. В этом городе работает 500 тысяч наемных рабочих, из них 200 тысяч женщин, а 75 тысяч работают в ужасных условиях или получают плату, обеспечивающую жизнь впроголодь. Это важнее 25 тысяч иждивенцев… Если трудовой народ имел бы все, что он должен иметь, то у нас не было бы нищих и преступников. Лучше спасать их раньше, чем они пойдут ко дну, чем тратить наши силы на вылавливание их тогда, когда они уже наполовину утонули, и затем возиться с ними».

Благотворительность была лишь паллиативом, и благотворители, обычно сомневавшиеся в пользе правительственного вмешательства, кончили тем, что с шапкой в руке явились в законодательные палаты просить о помощи. Ликвидация трущоб, реформа тюрем, спасение детей, запрещение спиртных напитков требовали издания новых законов. И если было желательно добиться чего-либо существенного, то нужно было действовать при содействии государственных учреждений.

Свои первые большие битвы реформистское движение проводило в отдельных штатах, продолжавших оставаться полями сражений и после того, как отдельные вопросы стали решаться в общегосударственном масштабе. В силу особенностей американской конституции такая передача дел на рассмотрение федеральных властей не могла случаться слишком часто, посколько штаты обладали собственной юрисдикцией почти по всем вопросам общественного характера. Рабочее время и заработная плата, условия фабрично-заводского труда, оказание помощи женщинам и детям, тюрьмы, исправительные школы и благотворительные учреждения, народное образование, избирательное право, местное самоуправление – все эти вопросы находились в ведении не федерации, а отдельных штатов. Конечно, реформы «Нового курса» все это изменили, но понадобились всенародное несчастье и смелый президент, который провел эти изменения, преодолев решительное сопротивление со стороны Верховного суда.

Штаты, между прочим, были лабораториями реформ. Именно в них сперва проводились опыты, которые затем вели к реформам в общегосударственном масштабе; здесь, в штатах, реформы находили себе принципиальное оправдание или же провалом доказывали свое практическое несоответствие. Штаты были также школами, в которых учились реформисты, выходившие затем на общегосударственную арену. Перед тем как отправиться в Вашингтон, Теодор Рузвельт прошел школу в Нью-Йорке и Олбани; прежде чем применить свои знания в рамках всего государства, Лафоллет изучил экономику железных дорог и управление трестами в Висконсине; прежде чем стать президентом США, Вильсон побывал губернатором штата Нью-Джерси, где завоевал себе репутацию либерала; Альберт Камминс, Джордж Норрис и Франклин Д. Рузвельт прошли подготовку в своих штатах.

Какова же была природа реформ, осуществленных в отдельных штатах? Многие штаты были заняты демократизацией политической жизни – проявление инициативы, референдум, прямые выборы кандидатов в президенты, прямые выборы в Сенат США, законы о борьбе с коррупцией, положение о местном самоуправлении и женское равноправие. Другие реформы преследовали хозяйственные цели: регламентация деятельности трестов и железных дорог, налоговые реформы, регулирование рабочего времени и условий труда, компенсация рабочим по несчастным случаям, запрещение детского труда. Кроме того, им сопутствовали иные мероприятия, имевшие широкое социальное значение: реформы народного образования, заботы о народном здравии, охрана природных богатств.

Ближайшей проблемой являлось установление контроля над органами власти. Щекотливым был вопрос о том, правительство ли штата или органы местного самоуправления были больше подвержены коррупции. Везде поле для коррупции было широким и заманчивым, а возможности получения мзды были почти безграничными. Законодательные палаты штатов и городские советы выдавали разрешения на организацию весьма доходных предприятий коммунального обслуживания, устанавливали тарифы на этих предприятиях и на железных дорогах, контролировали деятельность страховых учреждений, оценивали недвижимость и устанавливали размеры ее обложения, предоставляли выгодные контракты на постройку шоссейных дорог, могли покровительствовать трактирам или закрывать их. Дело шло о многих сотнях миллионов долларов, и деловые круги были готовы щедро платить за благосклонность властей, освобождение от разных обязательств и покровительство. Плата за такие услуги производилась не всегда в формах откровенного взяточничества: она могла принимать форму политической поддержки выдвиженцам, или как пожертвование в фонд предвыборной кампании, или под видом легальной деятельности «обращенных в веру» адвокатов. Но какую бы форму взяточничество ни принимало, оно обычно было эффективным, в чем, к своему ужасу, реформисты могли не раз убедиться.

Суд присяжных, занимавшийся в

Было бы слишком сложно рассказывать и повторять подробно о всех обстоятельствах борьбы с коррупцией или пытаться проследить за всем ходом политических реформ в разных штатах. История одного содружества, хотя и в несколько оптимистических тонах, проиллюстрирует то, что в широком плане происходило во всех штатах. В восьмидесятых годах XIX в. Висконсин был процветавшим и просвещенным штатом, но его правительство было в руках трех боссов – Босса Кийеса, миллионера, владевшего крупными лесопильными предприятиями, Филетуса Сойера и железнодорожного адвоката Джона Спунера. Они господствовали над политической жизнью штата посредством предварительных закрытых собраний политических лидеров и системы партийных съездов с выборами кандидатов и выработкой программ.

Весь штат, по словам Фредерика С. Хоу, «был феодальным имением железной дороги, лесопромышленников и владельцев различных отраслей промышленности, которые при помощи аппарата чиновников федеральных учреждений выдвигали кандидатов и избирали губернаторов, в свою очередь употреблявших свою власть для обогащения своих благодетелей. Тем же целям служило покровительство богатым в рамках федерации и отдельных штатов. Собиравшаяся каждые два года сессия законодательных палат была карнавалом, приносившим прибыли немногим. Политика была привилегированным занятием, желающие заняться ею должны были получить предварительное одобрение со стороны аппарата штата. Мало кто верил в возможность каких-либо иных методов властвования, никто не покушался нарушить засилье олигархии, распределявшей как выборные должности, так и посты, получаемые по назначению, для обеспечения ее политической и промышленной мощи. Организованного протеста не было. Печать же была либо безразлична, либо находилась под контролем корпораций».

Взволнованный реформами, проводившимися в восьмидесятых годах в степных штатах, и только что выпущенный из университета своего штата, молодой Роберт М. Лафоллет решил принять в них участие. Не располагая поддержкой со стороны аппарата штата, он пробил себе дорогу в конгресс и в течение четырех последовательных сроков оправдывал доверие, которое ему оказали полюбившие его избиратели. Потерпев поражение на выборах 1890 г., принесших огромное большинство демократам, Лафоллет окунулся в политическую жизнь своего родного штата. У него было много сторонников, но политический аппарат не желал вести с ним дела; три раза подряд находившиеся в руках боссов партийные съезды проваливали его кандидатуру и избирали более подходящих боссам кандидатов. Жизненный опыт убедил Лафоллета в необходимости ликвидировать систему закулисных собраний политических лидеров и систему партийных съездов, введя всенародные прямые выборы кандидатов.

Наконец, в 1900 г. не расположенный к «задорному Бобу» партийный съезд был вынужден выдвинуть его кандидатуру, и его избрание губернатором было для него подлинным триумфом. В течение последовавшей четверти века, с небольшим перерывом во время войны, он и его последователи господствовали в штате и превратили его в самый демократический, самый прогрессивный и лучше всех других управляемый штат Америки. «Висконсинианская идея», сформулированная и осуществленная Лафоллетом, в течение первых десяти – двенадцати лет XX в. не была какой-то мимолетной доктриной, но являлась целесообразной и последовательной программой. Она расширила поле демократии благодаря введению прямых выборов кандидатов, инициативы и референдума, права отзыва всех, за исключением судей, должностных лиц, пресечению подкупов во время выборной кампании, публикации сведений о расходах на предвыборные кампании и ограничения фондов для них, местного самоуправления, упорядочения гражданской службы и создания бюро экспертов в помощь управительным органам. Для того чтобы защитить граждан штата от эксплуатации корпорациями, Лафоллет образовал комиссии, регулировавшие тарифы железных дорог и других предприятий общественного обслуживания, обязал железные дороги и крупные лесопромышленные компании выплачивать причитающуюся с них долю налогов и возместить все недоимки по налогам за прошлые годы, когда они уклонялись от уплаты; установил подоходный налог в штате и страхование штатом вкладов в сберегательные банки. Для ограждения интересов рабочего класса были изданы законы о компенсации пострадавших от несчастных случаев, запрещении детского труда и ограничении рабочего времени для женщин. Содействие сельскому хозяйству осуществлялось путем снижения железнодорожных тарифов, охраны природы, развитием гидроэнергетики и энергичной поддержкой связанных с университетом штата опытных станций и показательных хозяйств.

Весьма интересно проследить за тем, как Лафоллет превратил университет в нервный центр штата. Президент университета Ч. Ван Хайз, который сам был замечательным ученым, из расположенной на берегах оз. Мендота школы создал один из самых замечательных факультетов, имеющихся где-либо в других вузах мира. Но важнее всего было установление им понятия о том, что задачей университета является обслуживание населения штата. Посланные университетом экономисты служили на железных дорогах и в налоговом ведомстве; государствоведы составляли законопроекты; историки занимались изучением местной истории; сельскохозяйственный факультет обучал фермеров приемам животноводства и производил научные исследования, давшие возможность фермерам штата и федерации сэкономить сотни миллионов долларов, и был главным орудием превращения Висконсина в Данию Нового Света.

Здесь производились опыты по практическому применению прогрессивных идей, привлекавшие к себе интерес всей нации. Лафоллет показал, что реформе не нужно доктринерство, что ученый и студент могут внести свою лепту в текущую политику. Он показал, как штат может регламентировать деятельность предприятий коммунального обслуживания, не навлекая на себя обвинений в социализме, и как такая регламентация может быть выгодной и предприятиям, и обществу. Он выявил возможности превращения штата в лабораторию для проведения политических экспериментов и указал путь не только другим штатам, но и нации в целом.

Теодор Рузвельт и Сквер Дил (справедливое распределение)

Как бы ни были замечательны достижения таких штатов, как Висконсин, все же было ясно, что большая часть проблем,

Только в том случае, когда реформы задуманы в общегосударственном масштабе, они могут быть эффективными, и только у общенациональной власти имеется достаточная мощь для их успешного проведения в жизнь. Конгресс уже ввел в действие несколько законов умеренно прогрессивного характера – изданный в 1883 г. Акт Пендлтона о гражданской службе, Акт 1887 г. о торговле между штатами, Акт 1890 г., направленный против трестов, принятый в 1898 г. Закон Эрдмана об арбитраже рабочих конфликтов на железных дорогах. Но эти и подобные им законы были мало эффективными по двум причинам: они не шли достаточно далеко и не было строгого их исполнения. Короче говоря, они представляли собой жесты и подачки, которые конгресс с неохотой сделал для успокоения общественного мнения.

В течение примерно тридцати лет федеральное правительство находилось преимущественно в руках республиканских лидеров, молчаливо придерживавшихся свойственной тому времени идеи полной экономической свободы и относившихся с безразличием к большей части новейших социальных и экономических требований. Они неизменно благоприятствовали крупному капиталу, хотя в то же время издавали законы о щедром вознаграждении пенсиями ветеранов Гражданской войны. Влиятельные клики и группы, обладавшие своими особыми интересами, оказывали почти непреодолимое давление на правительство. Республиканские президенты – Грант, Хейс, Гарфилд, Артур, Гаррисон, Маккинли – были способными и уважаемыми людьми; у Хейса и Гарфилда были сильно выраженные либеральные тенденции; но в целом все они были лишены дальновидности и творческого порыва. Лишь один демократический президент, Кливленд, обладал сильным характером, неукротимым мужеством и программой реформ, преследовавших общественные интересы. Он реформировал федеральные министерства, потребовал от корпораций возвращения захваченных ими земель государственного фонда, боролся против раздачи субсидий штатам и против других особых законов, упорядочил гражданскую службу и даже добился через конгресс уменьшения тарифа, сочетав его с законом о подоходном налоге, но этот закон был вскоре отменен Верховным судом. Но пребывание Кливленда у власти было беспокойным и мимолетным. Крупные промышленные штаты и в известной мере штат Вашингтон в действительности находились под контролем таких людей, как Платт в Нью-Йорке, Куэй в Пенсильвании, Ганна в Огайо, не претендовавших на роль государственных деятелей или на что-либо иное, кроме обслуживания интересов своих хозяев и выплаты вознаграждений своим приспешникам из партийной среды. В своем большинстве конгрессмены были наемниками партий, они заполняли своими ораторскими выступлениями «Вестник конгресса» и, одевшись в сюртуки и цилиндры, украшали собой не одну праздничную трибуну. Но средний американец с трудом мог бы воскресить в своей памяти хотя бы один-единственный принятый ими закон, который сколько-нибудь менял ход американской истории.

Аграрные силы, находившиеся под руководством сперва Уивера, а затем Брайена, не на шутку испугали старую гвардию обеих партий; во многих штатах назревал бунт, указывавший на то, что нельзя откладывать реформы на долгий срок. Затем пришла война с Испанией, и временно реформы были преданы забвению. Кампания 1900 г. велась вокруг такого нереального вопроса, как империализм: Маккинли, сумевший понравиться обеим противостоявшим сторонам, с триумфом был переизбран президентом, в то время как Брайен провалился во второй раз. Казалось, что вместе с дальнейшим подъемом благосостояния страна будет в течение долгого времени продолжать опыт, основанный на молчаливом согласии с философией существующего строя.

Затем, 6 сентября 1901 г., в Маккинли стрелял один анархист; через неделю Маккинли скончался, и с его смертью сразу же изменилась вся картина американской политической жизни. В молодом Теодоре Рузвельте, который стал президентом в столь драматической обстановке, страна обрела лидера замечательной динамики и мощи, а прогрессивное движение – общенационального вождя. Рузвельт родился в богатой семье, вращался среди состоятельных людей Востока, получил высшее образование в Гарварде. Но был он насквозь демократом, страстно заинтересованным в реформах. В то же время он был политическим реалистом, пламенным националистом и правоверным республиканцем. После Джефферсона он был наиболее разносторонним из американских президентов, хотя ему и не были свойственны интеллектуальная глубина, тонкость, философский идеализм и дальновидность Джефферсона. Он занимался скотоводством, охотился за крупным диким зверем, написал многочисленные книги, служил в законодательных учреждениях штата Нью-Йорк, управлял полицией Нью-Йорка, способствовал упорядочению федеральной гражданской службы, руководил военно-морским флотом, воевал на Кубе и оказался первоклассным губернатором. Читал он обо всем, интересовался всеми людьми, имел мнение по любому вопросу. Он умел отливать мысли во врезающиеся в память фразы, его горячность, энергия и красочность слога помогли ему стать чрезвычайно убедительным защитником гражданских прав. Подобно Эндрю Джексону, он обладал гениальной способностью завоевывать доверие простого человека и умел наполнить драматизмом борьбу, которую он вел. Также подобно Джаксону он считал, что президент ближе к народу, чем конгресс, и что исполнительная власть – главное средство для достижения доверия. Но в противоположность Джексону он без подозрительности относился к экспертам на гражданской службе.

На протяжении одного года Рузвельт показал свое понимание великих перемен, происходивших в Америке, намереваясь действовать так, как подобает государственному деятелю. Он не был радикалом, но просвещенным консерватором; он не желал революционной ломки существующего экономического строя и стремился спасти его путем устранения внедрившихся в него злоупотреблений. Он был полон решимости доказать, что правительство стоит выше интересов капитала и готово приобщить простого человека к более справедливому распределению экономических благ.

В этих своих начинаниях Рузвельт воспользовался общественными настроениями, порожденными движением народников, стремлением к прогрессу, исходившему из штатов и городов, и смелой группой писателей-разоблачителей, бичевавших в своих книгах и журнальных статьях взяточничество и продажность, злоупотребления капиталистов, социальные язвы, подавление расовых меньшинств и множество иных зол, отравлявших американскую жизнь. Сами по себе разоблачители не были орудием реформ, но их изумительная популярность была симптомом того, что общество созрело для восприятия их проповеди.

«Величественное развитие индустриализма, – говорил Рузвельт, – обозначает необходимость усиления контроля со стороны правительства над капиталистическими предприятиями». Вводя в силу направленные против трестов законы, Рузвельт преподал пример такого «усиления контроля». Его выше отмеченные действия против комбината, образованного Северной гарантийной компанией, и против нефтяных и табачных трестов, и создание Бюро корпораций в качестве наблюдающего политического органа научили капиталистов настоящему уважению к правительству.

Но тресты никоим образом не были единственными группами, почувствовавшими его «большую палку». Распространение правительственного контроля на железные дороги явилось одним из наиболее примечательных достижений президентства Рузвельта. Сам Рузвельт называл регламентацию деятельности железных дорог «первостепенным вопросом», и, оказывая непрестанное давление, он добился принятия двух важных законопроектов о регламентации деятельности компаний. Изданный в 1903 г. закон Элкинса положил в основу законности опубликование тарифов во всеобщее сведение и сделал отправителей наравне с железными дорогами ответственными за скидки, и на основе этого закона правительство успешно преследовало

Применение «большой палки» в трудовых конфликтах было драматичным и значительным по своему моральному эффекту. По настоянию президента конгресс включил правительственных служащих в число лиц, имеющих право на получение компенсаций по Акту для рабочих, принял закон о запрещении детского труда в округе Колумбия и закон об обеспечении безопасности на железных дорогах, и сам президент озаботился тем, чтобы был введен восьмичасовой рабочий день в правительственных учреждениях, который кое-кому казался чем-то вроде насмешки. Еще поразительнее оказалось вмешательство Рузвельта в большую забастовку угольщиков, происшедшую в 1902 г.

Возглавлявшееся молодым Джоном Митчеллом Объединение рабочих угольной промышленности одержало успех, добившись от предпринимателей значительных уступок. Когда же владельцы предприятий решили отменить их, то рабочие прибегли к забастовке. Во главе углепромышленников был тогда представитель палеонтологической эры американской промышленности Джордж Бэйр, который заявил, что «права и интересы трудящегося человека будут защищаемы и оберегаемы не агитаторами из рабочей среды, а христианами, которым по Своей бесконечной мудрости Бог даровал собственность на орудия производства в стране». Когда они отказались от арбитража, то дело стало складываться так, что на пороге зимы страна должна была остаться без топлива. Такой оборот дел вызвал вмешательство Рузвельта, угрожавшего послать в шахты солдат и взять управление шахтами в руки правительства, если хозяева предприятий не сговорятся с рабочими. Угроза подействовала. Рабочим была повышена заработная плата и сокращено рабочее время.

Для среднего американца постоянный интерес представляло законодательство, обеспечивающее доброкачественность продовольствия и медикаментов, которое было вписано в кодексы в 1906 г. В течение многих лет мясозаготовительные фирмы, поставщики продовольствия и фармацевтическая промышленность продавали фальсифицированные продукты и вредные медицинские средства и патентованные лекарства. Ряд разоблачений, сделанных старшим химиком министерства земледелия, доктором Уайли, и писателем Эптоном Синклером в его книге «Джунгли» относительно ужасающих условий на чикагских скотобойнях, вызвал всеобщее народное негодование. Конгресс ответил на них Актом об организации инспекции мясных продуктов и Актом, обеспечивающим доброкачественность продуктов питания и медикаментов, которые способствовали ликвидации наиболее вопиющих злоупотреблений.

Но самым важным достижением Рузвельта во внутренней политике было проведение мероприятий по охране природных богатств. В течение долгого времени страну вводили в заблуждение концепцией неистощимости ее лесов и земель. В конце XIX в. она очнулась, обнаружив, что исчезли три четверти ее лесов, что значительная часть ее минеральных богатств оказалась использованной, что водная энергия находилась в эксплуатации частными предпринимателями, что почвы размыты наводнениями или засыпаны песками. Любовь Рузвельта к природе и его знакомство с Западом пробудили в нем интерес к охранительным мероприятиям. В своем первом послании конгрессу он заявил, что «проблемы лесного и водного хозяйства являются самыми жизненно важными проблемами внутренней политики США». Он рекомендовал принять широкую программу охраны и мелиорации земель. Воспользовавшись Актом 1891 г. о создании запасного государственного лесного фонда, Рузвельт выделил в него около 150 миллионов акров земли и изъял из общественного пользования еще 85 миллионов акров на Аляске и Северо-Западе под предлогом необходимости изучения их лесных и минеральных богатств. В то же самое время он поставил охрану леса под контроль энергичного и просвещенного Гиффорда Пинчота. Мелиорационный закон 1902 г. предусматривал проекты создания в широком масштабе оросительных систем за счет федерального правительства и под его наблюдением, и в соответствии с этим актом вскоре были начаты работы по сооружению Большой плотины имени Рузвельта в Аризоне, Эрроурокской плотины в Айдахо и Элефант-Бьюттской плотины на Рио-Гранде. Все это, конечно, было лишь началом, но были созданы прецеденты, а у общества пробудился интерес к ним, что впоследствии создало возможности выработки дальнейших, более широких программ преемниками Рузвельта.

К 1908 г. Рузвельт закончил как свой первый, доставшийся по наследству от Маккинли срок, так и второй, когда он сам был избран президентом. Он находился в зените своей популярности и мог бы, если бы того пожелал, быть избранным еще на один срок. Но он постеснялся нарушить традицию, не позволявшую стать президентом в третий раз, и вместо этого воспользовался возможностью указать себе преемника, который продолжал бы «его политику». Его выбор пал на образованного и способного Уильяма Говарда Тафта; этот выбор был сначала утвержден съездом Республиканской партии, а затем всенародным голосованием, состоявшимся после бесцветного состязания с Брайаном.

Тафт был одно время судьей выездной сессии суда, а затем генерал-губернатором Филиппин и военным министром. На всех этих административных постах он отлично справлялся со своими обязанностями, но ни на одном из них не проявил политического таланта или сколько-нибудь подлинно динамичного либерализма. Действительно, он стремился продолжать программу Рузвельта, и его достижения нельзя недооценивать. Он продолжал преследовать тресты, повысил значение Междуштатной торговой комиссии, учредил почтовые сберегательные кассы и организовал отправку посылок почтой, усовершенствовал систему выслуг на гражданской службе и проявил свою инициативу по проведению двух изменений в федеральной конституции. Одним из них устанавливались прямые выборы сенаторов, а другим вводился подоходный налог. Против этих прогрессивных нововведений были направлены политика и выступления консерваторов реакционного толка. Самыми удивительными из них были: принятие тарифа, покровительственные параграфы которого вызвали возмущение в среде либералов, увольнение в отставку возглавлявшего Лесное управление Пинчота, оппозиция предоставлению Аризоне прав штата на том основании, что в ее конституции предусматривался отзыв судей народным голосованием, и все более нараставшая тенденция опираться на ультраконсервативное крыло партии.

Из-за политики Тафта около 1910 г. в партии возник глубокий раскол, и, получив на выборах огромное большинство голосов, демократы установили свой контроль в конгрессе. Желая предоставить своему преемнику свободные руки, Рузвельт отправился в Африку охотиться на львов. А в эти дни народная песенка так выражала надежды его последователей:

Тэдди, вернись домой и затруби в рог,

Овцы на лугу, коровы в кукурузе.

Парень, оставленный тобой смотреть за овцами,

Крепко спит под стогом сена.

После триумфального путешествия по Европе, Рузвельт вернулся в США, и такие республиканцы, как Лафоллет и Пинчот, поспешили излить ему свое негодование. Рузвельт внимательно выслушал их, но не выразил готовности к действиям. Зато Лафоллет был к ним готов. В 1911 г. он начал кампанию за выдвижение Рузвельта кандидатом от республиканцев. Его кампания вызвала такую

С нескрываемым восторгом демократы наблюдали за событиями в лагере республиканцев. В течение долгих лет они с Брайаном странствовали по политической пустыне; теперь же они обрели проблеск надежды на приход в обетованную землю. Напряженным было соревнование при выборах кандидата от демократов. Консерваторы объединились вокруг «старого боевого коня» – Чемпа Кларка из Миссури, в то время председателя палаты представителей; либералы горячо поддерживали кандидатуру новичка Вудро Вильсона, губернатора штата Нью-Джерси. В конечном счете избранник был определен Брайаном, тем самым неудачником Брайаном, который не сумел добиться для себя президентского поста, но теперь, в самый драматический момент своей карьеры, сумевшим выдвинуть Вудро Вильсона на пост следующего президента США.

Глава 18

Превращение США в мировую державу

Новая мощь и новые горизонты

Когда мы рассматриваем политическую историю США в течение первых тридцати лет после окончания Гражданской войны, то наталкиваемся на целый ряд драматических явлений: послевоенное восстановление хозяйства, движение Защитников сельского хозяйства, ликвидацию системы раздачи государственных должностей членам победившей на выборах партии, борьбу вокруг тарифов, возникновение движения народников, рост прогрессивных течений. Когда мы рассматриваем историю промышленного развития, то обнаруживаем эру, не менее богатую разными явлениями: созданием могущественных железнодорожных компаний, ростом трестов, зарождением новых видов промышленности и достижениями таких ее великанов, как Рокфеллер, Карнеги, Морган и Хилл. Контраст представляли международные отношения США, едва находившие свое отражение в хронике. Только два или три эпизода, оставившие свой след, произошли за годы между вызванным давлением американцев уходом французов из Мексики в 1867 г. и потоплением боевого американского корабля «Мэйн» на рейде в Гаване в 1898 г. «Какие у нас могут быть дела за границей?» – восклицал в те времена местнически настроенный конгрессмен.

Но международное поле деятельности было более важным, чем казалось, ибо стали возникать некоторые неустранимые явления, прямо касавшиеся каждого американца. США становились настоящей мировой державой, весьма заинтересованной в поддержании мира, порядка и благоденствия семьи народов, становившихся все более и более зависимыми друг от друга. Особенно озабочены были США своими отношениями с Великобританией. Доктрина Монро, расширение торговли, а после 1899 г. и переход к политике «открытых дверей» на Востоке потребовали, чтобы океаны находились под господством миролюбивых держав, и вследствие общности своих деловых интересов и стремления к укреплению и распространению демократии США устремились к установлению более тесных взаимоотношений с Великобританией. В то же время США приняли более выраженный курс покровительственной политики в отношении Латинской Америки. Поскольку сбыт промышленных товаров и приобретение сырья предъявляли свои требования, США стали уделять больше внимания развитию заокеанских рынков. Исходя отчасти из торговых и стратегических интересов, отчасти по идеалистическим мотивам и отчасти из гордости своей мощью, США повернули в сторону бурной экспансии за морями.

Уже задолго до испано-американской войны США начали выявлять понимание своего положения как настоящей мировой державы. При президентах Артуре и Кливленде США приступили к постройке мощного современного военно-морского флота. В 1890 г. «белая эскадра» была предметом особой национальной гордости. Общая стоимость экспорта из США около 1880 г. была свыше 835 миллионов долларов, а двадцать лет спустя она достигла примерно 1 миллиарда 400 миллионов долларов. Ни одна нация не могла бы экспортировать такое количество товаров, не будучи живо заинтересованной в международных делах. В первое время после Гражданской войны былая жажда экспансии почти полностью исчезла. После покупки Аляски в 1867 г. большинство граждан осознало, что американский флаг развевается над достаточно просторной территорией, и усилия Гранта аннексировать Сан-Доминго были отвергнуты в сенате подавляющим большинством голосов. Но постепенно опять стали нарастать экспансионистские настроения. Когда Германия пыталась наложить свои жадные руки на острова Самоа, США, совместно с Великобританией, заняли здесь твердую позицию, защищая свои права. Над островами Самоа был учрежден протекторат трех держав, а в конце столетия США заняли все острова, за исключением двух, самых крупных островов, получив при этом гавань Паго-Паго, приобретения которой они давно добивались. На Гавайях, где американцы установили свой контроль над сахарной промышленностью, США приобрели в 1887 г. исключительное право пользования не имеющей цены гаванью Пёрл-Харбор, где была создана военно-морская база. Шестью годами позже почти удалась попытка аннексировать Гавайи, но вторичный приход к власти Кливленда задержал аннексию, так как президент с основанием считал неподходящими намеченные способы действий. Но затем Гавайские острова контролировались американскими резидентами до 1898 г., когда они были окончательно включены во владение США. Тем временем, в 1889 г., США созвали около двадцати южноамериканских республик на первую Панамериканскую конференцию в Вашингтоне. Все дальше и дальше за пределы США стало распространяться американское влияние.

В течение тридцати лет после Гражданской войны большая часть внешних споров у США возникала с Великобританией – единственной другой великой державой Западного полушария. Некоторые из споров были трудными для разрешения. Но многозначителен тот факт, что все они были урегулированы путем арбитража или решениями юридических комиссий, что способствовало улучшению англо-американских отношений.

Внушительным был полный список дружественных соглашений между США и Великобританией. Во время Гражданской войны Великобритания вызвала к себе сильный антагонизм на Севере США. Но многое в этих чувствах было необоснованным: признание Великобританией конфедератов в качестве воюющей стороны было естественным, британский военно-морской флот проводил политику, в целом благоприятную Северу, и массы британского народа, даже в сильно страдавших округах Ланкашира, были на стороне Линкольна. Но недружелюбие со стороны тори и опустошения, причиненные построенными или оборудованными в Великобритании крейсерами конфедератов, долго вызывали гнев северян. Один момент казался возможным: столкновение с Англией, когда такие лидеры, как фанатик Чарльз Самнер, нажимали, требуя неимоверно больших компенсаций за нанесенный ущерб. К счастью, в лице Гамильтона Фиша США тогда имели одного из самых мудрых государственных секретарей. Под его руководством был выработан арбитражный план удовлетворения американских претензий по возмещению убытков, нанесенных «Алабамой» и другими крейсерами южан.

В Женеве приступил к работам первый в Новейшей истории международный трибунал; он исчерпал все спорные вопросы, присудив Соединенным Штатам 15 миллионов 500 тысяч долларов; Великобритания быстро выплатила эту сравнительно умеренную сумму.

Самым выдающимся было урегулирование спора о венесуэльской границе, вспыхнувшего с таким драматизмом в последние дни 1895 г. и угрожавшего крупными осложнениями. Возник этот спор с потрясающей внезапностью. 16 декабря 1895 г. в США и Англии было очень мало таких людей, которые могли мечтать о сколько-нибудь серьезных трениях между обеими странами. А 17 декабря общественное мнение обеих стран, словно ударом молнии, было поражено новостями о том, что президент Кливленд отправил конгрессу послание, в котором заключалась угроза войны против Великобритании. Как стало возможным такое послание?

Уже в течение долгого времени оставался нерешенным вопрос о границе между Британской Гвианой и Венесуэлой. Несколько раз Соединенные Штаты предлагали свои любезные услуги для разрешения этого вопроса. Но претензии венесуэльцев были до абсурда преувеличенными, а англичане отказывались от арбитража по этим претензиям, за исключением территории к западу от намеченной лет за пятьдесят до этого так называемой линии Шомбурга. Многие американцы стали подозревать англичан в намерении захватить земли, принадлежащие слабой нации. Наконец, летом 1895 г. Государственный департамент послал в Лондон то, что Кливленд называл «нотой двадцатидюймовой пушки», в которой Великобритания обвинялась в фактическом нарушении доктрины Монро. Эта нота требовала категорического ответа на вопрос об арбитраже. «Сегодня Соединенные Штаты на практике являются сувереном этого континента» – так утверждалось в ноте. Когда был получен долго задержавшийся британский ответ, то в нем содержалось утверждение, что спорная граница не имеет ничего общего с доктриной Монро; отмечая некоторые исторические ошибки, содержавшиеся в американской ноте, англичане еще раз отказались от арбитража. Кливленд был выведен из себя. Он немедленно же отправил конгрессу послание, в котором требовал срочной отправки в Венесуэлу комиссии для установления точной линии границы; по завершении работ этой комиссии США «должны сопротивляться любыми, имеющимися в их распоряжении средствами» любым покушениям на землю, закрепленную за Венесуэлой.

Был момент, когда многие боялись, как бы не произошло худшее, а ура-патриотические элементы в Америке остро переживали свой большой день. Но эпизод завершился вполне благополучно. Британский народ и его правительство проявили замечательную выдержку, а появившаяся в самом начале 1896 г. телеграмма немецкого императора вождю буров Крюгеру отвлекла их внимание от других новостей. Влиятельные американские газеты во главе с «Нью-Йорк уорлд» осудили опрометчивый поступок Кливленда. Коммерческие и религиозные организации также восстали против Кливленда. Люди свободных профессий были огорчены и негодовали. Множество людей по обе стороны океана заявляло, что война немыслима. Происходил обмен посланиями дружбы и взаимного доверия. Около 1300 британских авторов призывали к дружбе с США; свыше 350 депутатов парламента потребовали передачи всех спорных дел на усмотрение арбитража. В конечном итоге, пользуясь любезными услугами США, Великобритания и Венесуэла согласились на арбитраж при условии, что каждая сторона сохранит за собой земли, находившиеся в администрации каждой из них в течение пятидесяти и более лет. Решение этого вопроса полностью очистило воздух англо-американских отношений, возросло взаимное уважение, и стало ясным, что под поверхностью внешнеполитических отношений действуют мощные силы, связывающие обе страны.

Хорошо, что было так. Все больше и больше внешняя политика США стала ощущать на себе мощь новых факторов. Страна вступала в период, когда она уже была способной играть роль на большой сцене, и англо-американский антагонизм уступил место англо-американской гармонии.

Испано-американская война

В большинстве великих держав последнее десятилетие XIX в. было отмечено ростом империалистических настроений. Заканчивался раздел Африки. Казалось, что Китай будет разорван на части великими державами. Часть истоков империализма была экономического характера, поскольку рост населения и развитие промышленности требовали новых рынков. Другая часть – политического характера, поскольку соперничавшие между собой государства стремились усилить свою мощь путем приобретения заморских территорий. Было в нем кое-что от стратегии: так, в книгах Альфреда Т. Мэхэна подчеркивалась важность обладания цепью военно-морских баз. Наконец, была в нем и религиозно-этическая сторона: так, евангелическое духовенство считало своим долгом распространять свет во тьме, а протестантское духовенство говорило о миссии белого человека, направленной к подъему отсталых народов. К вышеотмеченным истокам примешивались еще и чисто эмоциональные: заполненные разными сенсациями газеты прививали вкус к авантюрам в чужих краях. Биржевая паника 1893 г. в США и переизбрание антиимпериалистически настроенного Кливленда в значительной степени умерили дух ура-патриотизма и экспансионистских стремлений. По мере изживания экономического кризиса и после дискредитации Кливленда этот дух стал возрождаться. Когда на Кубе стало разрастаться кровавое восстание, то он нашел удобный повод для своего проявления.

Испанская администрация на Кубе была продажной, тиранической и жестокой. Из года в год она выкачивала с острова по меньшей мере две пятых его годового дохода, понижая его производственную способность и разоряя народ. Испанцы практически монополизировали административный аппарат, выплачивали самим себе непомерно большие жалованья и охраняли систему непрестанных хищений. Промышленность и торговля были обложены невыносимыми налогами. Связанные со злоупотреблениями акцизные сборы тяжким бременем ложились на сельское хозяйство и горные разработки, и в то же время тариф предоставлял испанским фабрикантам и купцам монополию, пользуясь которою они назначали разорительные для покупателей цены. Жизнь и собственность не были в безопасности. По произволу властей любой кубинец мог быть арестован и «убит при попытке к бегству». Суды были орудием испанских администраторов, и судебное преследование было лишь другим названием грабежа. Печать безмолвствовала. Находившаяся в руках испанских прелатов церковь была изъедена коррупцией, она плохо обслуживала простой народ и не пользовалась его симпатиями. Ее реакционная иерархия до такой степени удушала школьное образование, что неграмотность была всеобщей.

За счет народа содержалась значительная постоянная армия. Бунт всегда таился под покровом внешнего спокойствия. Но когда на остров обрушился тяжелый экономический кризис, усугубленный американскими пошлинами на сахар, то бедствовавшие массы нельзя было удержать в повиновении. В 1895 г. патриот Хосе Марти поднял свой флаг, и вскоре весь остров был охвачен пламенем восстания.

Хотя оба президента, Кливленд и Маккинли, всячески старались сохранить нейтралитет США, все же было ясно, что если война затянется, то Америка будет вынуждена вмешаться в

Испанское правительство перебрасывало войска на Кубу, и к началу 1898 г. оно довело их численность до 200 тысяч человек. Для предотвращения вмешательства США испанское министерство иностранных дел пыталось образовать союз европейских держав, но его инициатива была холодно встречена в России, Великобритания активно ей воспротивилась, и лишь некоторое одобрение Испания нашла в Германии, Австро-Венгрии и Франции. Но в 1898 г. положение обострилось. В конгрессе все чаще и громче стали раздаваться требования перейти к решительным действиям. Общественное мнение, откликавшееся как на голые факты, так и на шум богатой сенсациями печати, возглавленной принадлежавшей В.Р. Херсту газетой «Нью-Йорк джорнэл», было готово к войне. Президент Кливленд и группа сенаторов, представлявших интересы крупных капиталистов и бывших его ближайшими советниками, хотели избежать конфликта. Но политические соображения и вера в правоту народной воли вынудили Кливленда прекратить сопротивление оказывавшемуся на него давлению. Глупый испанский посланник в Вашингтоне, Дюпюи де Лом, осложнил положение в феврале, когда в руки херстовской печати попало его письмо, в котором он называл Маккинли «претендентом на звание политика», «ищущим преклонения толпы» и человеком, ведшим себя вероломно по отношению к Испании. Через неделю на рейде в Гаване произошел взрыв американского линейного корабля «Мэйн», повлекший гибель 260 человек. Был ли этот взрыв делом рук безответственных испанцев или актом кубинских провокаторов, но он сделал войну почти неизбежной. В последнюю минуту испанское правительство поспешило сделать уступки. Если бы эти уступки были правильно поняты, то они могли бы привести к мирному освобождению Кубы. Но Маккинли счел невозможной дальнейшую отсрочку, и 11 апреля он отправил конгрессу послание, извещавшее о начале войны. Несомненно, что в широких кругах США этот шаг был популярен.

Ни одна другая война Соединенных Штатов не принесла столь быстрых результатов и такой славы, как испано-американская война. Военные действия начались 1 мая 1898 г., а закончились по истечении десяти недель. За это время не произошло ни одной сколько-нибудь значительной неудачи. На рассвете 1 мая 1898 г. Дьюи вошел в свободные от мин воды Манильской бухты, приблизился на нужную дистанцию к превосходившему его в дальнобойности испанскому флоту и сказал: «Гридли, когда будете готовы, можете открывать огонь». Не потеряв ни одного человека, он нанес врагу решительное поражение. Это событие так приветствовал канзасский поэт:

Да, росистым было утро

Первого мая.

И Дьюи был адмирал,

Что вошел в Манильский залив.

И росистыми были очи испанцев,

Багровея темными синяками.

И роса ли нас обескуражила?

Я не думаю, что это было так!

Войска, равные силой примерно одному армейскому корпусу, были высажены вблизи Сантьяго на Кубе; в ряде столкновений они одержали успех и взяли под свой огонь порт Сантьяго. Эскадра адмирала Серверы в составе четырех крейсеров вырвалась из бухты Сантьяго, но через несколько часов от нее остались разбитые остовы, протянувшиеся вдоль побережья, в то время как у американцев был убит только один моряк. Армия генерала Майлса высадилась в Пуэрто-Рико и прошла церемониальным маршем через весь остров. Дули писал о завоевании острова под заголовком – «Большой пикник и экскурсия при лунном свете генерала Майлса в Пуэрто-Рико».

Американский народ встретил войну с патриотическим воодушевлением. Каждый оркестр играл новый марш Сузы «Звезды и Полосы на вечные времена», и на каждом рояле танцевальным ритмом звучал мотив «Сегодня вечером жарко будет в старом городе». Были позабыты партийные разногласия в дни, когда Брайан в чине полковника служил в одном из полков Небраски. В огне национального чувства сгорели последние остатки сектантского антагонизма между Севером и Югом, а Джо Уиллер, знаменитый кавалерийский начальник конфедератов, в бою под Сантьяго воскликнул, что один бой под флагом федерации стоит пятнадцати лет жизни. В тот жаркий июльский день, когда пришло известие о падении Сантьяго, от Бостона до Сан-Франциско свистели свистки и реяли флаги. Газеты в срочном порядке отправили своих корреспондентов на Кубу и Филиппины, чтобы на месте убедиться в радости побед; эти репортеры прославили добрую дюжину новых национальных героев. Среди них были: «задорный Боб» Эванс из Айовы, взявший Серверу в плен на борту его сдавшегося корабля; капитан Филипп с «Техаса», который после потопления испанского корабля говорил своим морякам: «Не радуйтесь, ребята, гибели бедных малых»; лейтенант Виктор Блю, пробравшийся в джунгли Кубы для сбора сведений об испанских силах; капитан Р.П. Гобсон, который потопил угольный транспорт «Мерримак» в напрасной попытке закрыть выход из Сантьягской бухты. Но над всеми героями парили Джордж Дьюи, которому нация преподнесла дом в Вашингтоне, и командир полка лихих всадников Теодор Рузвельт, чьи военные подвиги помогли ему вступить в еще более знаменитый вашингтонский дом. Эта война казалась идеальной. Списки ее потерь были невелики, стоимость ее не вызвала большого государственного долга; она подняла американский престиж за рубежами страны, и страна вышла из нее с большой военной добычей.

Но при внимательном рассмотрении оказалось, что победа выявила и кое-какие отрицательные стороны. Слава была приобретена за счет беспомощного противника, оказавшего слабое сопротивление. Испанский флот был так плохо снабжен и деморализован, что, несмотря

После переговоров полномочных представителей в Париже был быстро заключен мир с Испанией. В ходе переговоров споры вызвали только два пункта. Испанский представитель пытался настоять на том, что Куба должна принять на себя выплату долгов, сделанных Испанией под залог доходов с острова; затем он требовал сохранения за Испанией всех Филиппин или хотя бы части архипелага. Но в этих вопросах американская делегация проявила твердость. Куба возродилась и стала республикой, не имеющей долгов. Весь Филиппинский архипелаг и Пуэрто-Рико были уступлены Соединенным Штатам. С приобретением заморских территорий, населенных чуждыми по языку, культуре и политическим традициям народами, Америка, казалось, вступила на новый путь. Антиимпериалисты, которыми руководили Брайан, Карл Шурц, Е.Л. Годкин, Марк Твен и сенатор Джордж Фрисби Хор, яростно возражали против этих приобретений. Но то, что договор был встречен всеобщим одобрением, было доказано президентскими выборами 1900 г., закончившимися переизбранием Маккинли и увеличившими большинство голосов, поданных за него. Понадобилось время, чтобы доказать, что принятие на себя ответственности за заморские владения было в известной мере временным и что в душе американская нация оставалась антиимпериалистической. С течением времени вышло так, что США не только не увеличили своих заморских владений, но и сократили их.

Тем не менее испано-американская война была важным поворотным пунктом в американской истории. Наконец-то нация осознала самое себя великой державой; все меньше и меньше она чувствовала себя изолированной и занятой лишь собственными делами, и все больше и больше она выходила на руководящие роли при заключении важных международных соглашений. Она сознательно стала одной из покровительниц отсталых народов. Под руководством таких губернаторов, как генерал Леонард Вуд, были решены большие задачи по реорганизации, реформам и развитию Филиппин, Кубы, Пуэрто-Рико, а несколько позже – и Панамы. Получив в свое ведомство такие племена, как айгоро и моро, мы были вынуждены заняться обучением тех, кого Киплинг называл «только что пойманными, замкнувшимися в самих себя людьми – наполовину чертями, наполовину детьми». Победа над желтой лихорадкой, одержанная благодаря проведенным на Кубе опытам доктора Вальтера Рида и других врачей армейской медицинской службы, была триумфом, вполне оправдывавшим все расходы на войну. В течение веков «желтый враг» истреблял жизнь во всех районах тропического пояса и представлял постоянную угрозу для наших южных портов. До конфликта с Испанией Соединенные Штаты молчаливо полагались на британский флот, как на защитника доктрины Монро; после конфликта США опирались на свой флот, уже способный без посторонней помощи отстаивать ее. Война и особенно 68-дневный поход линейного корабля «Орегон» от побережья Тихого океана до вод Кубы вокруг мыса Горн показал каждому жителю США необходимость прорыть канал через перешеек. В конечном счете борьба вокруг этого вопроса усилила англо-американскую дружбу и повела к охлаждению отношений между США и Германией в то время, когда германская эскадра ревниво наблюдала за Манилой, причиняя Дьюи раздражение и беспокойство.

Политика открытых дверей. ДипломатияРузвельта

Первым проявившимся после войны признаком нового образа действий США в международной политике было заявление о принципе «открытых дверей». Побежденный в 1894–1895 гг. Японией, Китай стал добычей европейских держав, обрушившихся на него с целью приобретения для себя экономических выгод и концессий на его территории. Россия фактически владела северной частью Маньчжурии; Германия получила в аренду порт Киао-Чао [Цзяо-Чжоу] и установила свой контроль над провинцией Шаньдун; Франция выговорила себе различные привилегии. Соединенные Штаты и Великобритания с тревогой наблюдали за этими грабежами. Они дорожили торговлей с Китаем и опасались возникновения преград для своей торговли в виде высоких коммерческих тарифов. Как раз накануне испано-американской войны англичане предлагали устроить совместное англо-американское выступление в пользу сохранения свободы торговли с Китаем, но Государственный департамент отнесся холодно к этой идее. Затем в 1899 г. Вашингтон занял в этом вопросе иную позицию. Промышленные и торговые круги начали оказывать на него давление, требуя проведения более твердой политики на Востоке, и напоминали о том, что управление внешней торговли считало Китай «одним из наиболее перспективных» мест для «американского вторжения на мировые рынки». Миссионерские круги также подняли свой голос. Вышедшая в это время книга Чарльза Бересфорда «Распад Китая» вызвала волнение в США. За кулисами же работали разные люди, и наконец в сентябре государственный секретарь, Джон Хэй, просил державы, имевшие свои сферы влияния в Китае, дать обещание не устанавливать специальных пошлин, портовых налогов и железнодорожных надбавок в пределах этих сфер. Хотя большая часть полученных ответов содержала некоторые оговорки, все же в начале 1900 г. Хэй смог оповестить об «окончательном и определенном» согласии этих держав.

После того как в 1901 г. Рузвельт стал президентом (первым при нем государственным секретарем был Хэй, а вторым – Рут), американская внешняя политика устремилась в двух основных направлениях. Первое из них было занято проблемами новых островных владений и Панамскими воротами: это направление было естественным следствием испано-американской войны, которая привела к тому, что США ощутили уязвимость своего положения со стороны обоих океанов – Атлантического и Тихого. Другим направлением являлись некоторые личные начинания Рузвельта в мировой дипломатии и говорили о достижении Соединенными Штатами ранга мировой державы. Главными из этих начинаний были предложение Рузвельтом любезных услуг

И мы могли бы включить сюда еще его политику, касавшуюся англо-американских отношений; ибо, хотя того многие люди и не подозревали, но в двух титанических войнах надежды демократии, и даже самой цивилизации, воплотились в сотрудничество двух говорящих по-английски великих держав. Соединенные Штаты, как еще несколько неуверенный в себе новичок, вышедший на открытую арену мировых дел, достаточно ясно понимали необходимость и желательность поддержки со стороны британского военно-морского флота. Что касается Великобритании, то повсюду она сталкивалась с угрозой со стороны мощной Германии. В международной торговле Англия встречала немецкую конкуренцию; в Африке немцы добивались своей доли; в Азии они были враждебны политике открытых дверей; в Европе Германия организовала Тройственный союз и соперничала с Англией в морских вооружениях. И ни в коем случае нельзя было полагать, что у Германии не было претензий на территории в Вест-Индии или Латинской Америке, а некоторые ее лидеры были не прочь приобрести здесь военно-морскую базу. По вполне понятным соображениям Соединенные Штаты и Великобритания все больше и больше согласовывали свою политику на Дальнем Востоке, в Карибском море, а также по вопросу об охране морских путей, которая впоследствии была названа «Атлантической системой».

Как только выяснилось, что Соединенные Штаты приняли решение прорыть канал через Панамский перешеек, британское правительство, желая облегчить им их задачу, пошло на великодушные уступки. Старый, заключенный в 1850 г., договор Клейтона – Булвера предоставлял обеим странам равные права при пользовании любым каналом и обязывал каждую страну не возводить укреплений около каналов. Переговоры между государственным секретарем Хэем и британским послом в Вашингтоне привели к заключению договора Хэя – Понсефота, который был ратифицирован в 1901 г. Так как договор предоставлял США право «построить, содержать и контролировать» канал, то он представлял собой отказ Великобритании от прав, содержавшихся в старом договоре. Делая эту уступку, британское правительство не потребовало ничего взамен, и этот жест был должным образом оценен американцами. Немного позже Великобритания заняла по вопросу о венесуэльских долгах такую позицию, которая вновь пришлась по душе Вашингтону. Три державы – Великобритания, Италия и Германия – имели претензии к пользовавшемуся плохой репутацией правительству президента Кастро. Не получив никакого удовлетворения, осенью 1902 г. они пришли к соглашению о «совместных принудительных мерах». Германия, Великобритания и Италия приступили к блокаде венесуэльского побережья, захватили несколько канонерских лодок и бомбардировали два форта. Соединенные Штаты считали, что Венесуэле следовало предъявить строгие требования, но не подвергать ее такому давлению. Когда в Великобритании стало известно, что ее действия вызвали раздражение американского общественного мнения, то она отказалась от давления на Венесуэлу. Во время дебатов, состоявшихся в палате общин, были осуждены совместные действия с Германией, и британский кабинет заявил, что он хотел бы избежать применения силы. Несколько позже Рузвельт поведал драматическую повесть (неточную, но не совсем лишенную оснований) о том, как он подготовил Дьюи и его флот к решительным действиям с тем, чтобы вынудить кайзера к отказу от его намерений.

В самом начале XX в. британское правительство опять оказало США содействие при решении вопроса о границе между Аляской и Канадой, причем это решение было очень благоприятным для американцев, но сильно разочаровало канадцев. Согласно старому англо-русскому договору 1825 г., граница узкой длинной полосы Аляски вдоль Тихого океана проходила «по вершинам гор, расположенных параллельно побережью», и таким образом за Россией оставалась полоса шириной 30 миль. Соединенные Штаты унаследовали эту полосу. Но встал вопрос, проходит ли граница извилистой линией, огибая оконечности глубоко врезавшихся в материк бухт, или перерезает их по прямой линии. Канадцы надеялись на предоставление им нескольких выходов в океан через эти оконечности. После долгих споров дело было передано юридической комиссии, составленной из представителей Великобритании, Канады и США. Желая выиграть дело, Рузвельт вел себя угрожающе. Но в этом не было необходимости, так как право было на стороне американцев, а британский юрист, лорд Олверстон, все время голосовал заодно с американцами. Наконец, когда в 1906 г. британский флот был переформирован в три главных флота – Средиземноморский, Ламаншский и Восточно-Атлантический, – была отозвана прикрывавшая Вест-Индию эскадра, долгое время базировавшаяся на Бермудских островах. Вывод этой эскадры был вызван угрозами со стороны Германии, но США, уже располагавшие мощным флотом, восприняли это как предоставление им свободных рук в Карибском море.

Отчасти они поступили так вследствие начатого строительства Панамского канала. «Я взял Панаму, – сказал Рузвельт на одном собрании на Западе. – Это был единственный путь, обеспечивавший постройку канала». Первая половина этого заявления почти целиком верна. В соответствии с принятым в 1902 г. законом, конгресс уполномочил президента откупить права одной французской компании, уже приступавшей к постройке канала на перешейке, с тем чтобы получить от Колумбии в постоянное ведение США полосы земли от Атлантического до Тихого океана и приступить к постройке канала. Были начаты переговоры с Колумбией. Но эта республика, зная, что Панама является одним из ее наиболее ценных владений, не хотела уступить ее за чечевичную похлебку. Сенат Боготы отверг составленный в Вашингтоне договор о предоставлении американцам полосы шириной в 6 миль. Такого рода неудачи были достаточно обычными в США, где американский сенат не один раз расстраивал важные проекты. Но Рузвельт воспринял отказ Колумбии как оскорбление и характеризовал колумбийских политиков как жадных и продажных людей. Он был полон решимости приобрести место для постройки канала до начала декабрьской сессии конгресса, ибо опасался, что если он не добьется этого, то и могут быть расстроены некоторые другие его планы. Два важных обстоятельства требовали немедленных действий. Одно из них заключалось во французской компании, уже незадолго до этого решившей вложить в дело 40 миллионов долларов. Другое состояло в том, что население Панамы опасалось, что если США вскоре не начнут постройку канала здесь, то вместо Панамы канал будет проведен через Никарагуа. Издававшаяся одним из близких друзей Рузвельта газета «Ре-вью ов ревьюс» в один прекрасный день украсилась статьей под заголовком «А что, если в Панаме произойдет восстание?». Воздух Вашингтона

«Получено сообщение о восстании на перешейке. Быстро и полностью информируйте Департамент.Лумис, исполняющий обязанности».

Консул в Панаме, будучи неглупым человеком, телеграфировал в ответ: «Восстания еще нет. Сообщение последует вечером. Положение критическое». Через час или два он доносил:

«Восстание произошло сегодня в 6 часов вечера, кровопролития не было. Офицеры армии и флота взяты в плен. Сегодня будет организовано правительство».

Американская морская пехота высадилась и помешала колумбийским солдатам подавить восстание. Вскоре в Вашингтон из Панамы прибыл посланник, и с необычайной скоростью новая республика подписала договор, предоставлявший Соединенным Штатам требовавшуюся им полосу земли за десять миллионов долларов и дальнейшую ежегодную умеренную арендную плату. Позже Рузвельт заметил: «Если бы я следовал традиционным консервативным методам, то я должен был бы представить конгрессу пространную докладную записку на двухстах страницах, и дебаты по этой записке еще продолжались бы. Но я захватил зону для канала и предоставил конгрессу возможность вести дебаты, а в то время, когда шли дебаты, уже строился канал». Это довольно верно. Через десять лет, благодаря инженерному гению Уильяма Горгаса, канал был готов к эксплуатации. Но грубые действия Рузвельта поразили и встревожили общественное мнение во всей Латинской Америке.

Теодор Рузвельт был движим желанием улучшить отношения с Латинскими республиками; но как его политика, так и ее результаты были весьма насыщены контрастами. Когда третья Панамериканская конференция была намечена к созыву в Рио-де-Жанейро, он отправил государственного секретаря Рута в поездку доброй воли по странам Южной Америки. Он ясно дал понять, что желает установления дружественных отношений с Латинской Америкой. Он трактовал доктрину Монро как дело, жизненно важное для защиты интересов южноамериканских республик. Но он дополнил эту доктрину знаменитым выводом, вызвавшим большую тревогу во многих республиках. Подчеркивая, что Соединенные Штаты не позволят европейским державам предпринимать грубые действия против плохо управлявшихся малых стран, не справлявшихся со своими обязательствами по уплате внешних долгов, или захватывавших принадлежавшее иностранцам имущество, или плохо обращавшихся с проживавшими у них иностранными подданными, Рузвельт одновременно заявил, что ответственность за все происходящее в этих странах неизбежно падает на плечи США. Иначе говоря, сам Дядя Сэм намеревался наблюдать за поведением этих республик. Он иллюстрировал этот принцип своими действиями в отношении Сан-Доминго. Когда этому государству в 1904 г. угрожало вмешательство извне, то он убедил его правительство предоставить ему право учредить нечто вроде судебно-исполнительного органа для упорядочения его финансов. Этот акт создал по существу прецедент для установления протекторатов в районе Карибского моря. Это была политика, направленная к охранению мира и порядка, но она внушала опасения в странах Латинской Америки, где считали, что США вступали на путь политики грабежей.

В Тихом океане Рузвельт также следовал курсом, полным контрастов. С самого начала японо-американские отношения стали источником беспокойства. Президент вмешался в спор между Японией и городом Сан-Франциско, проводившим в школах дискриминацию по отношению к японцам. Приложив большие усилия, он успокоил раздраженные чувства японцев, добился «джентльменского соглашения» о прекращении иммиграции японских рабочих и убедил власти Сан-Франциско следовать более умеренным курсом. Но поскольку он думал, что будет уместно предостережение по адресу Японии, то отправил флот в кругосветное путешествие, с заходом в японские порты, где флоту был оказан учтивый прием. Это было как раз в духе одного из наиболее часто цитировавшихся его высказываний: «Нужно выражаться мягко, но держать в руках большую палку».

С течением времени все более и более становилось ясным, что США не только мировая держава, но и одна из трех-четырех величайших держав. США приняли выдающееся участие в обеих Гаагских мирных конференциях. Они на всем земном шаре оказывали моральную поддержку принципам демократии и свободе торговых взаимоотношений. Несмотря на случайное проявление бестактности Рузвельта и «дипломатию доллара» Тафта, то есть применение средств дипломатии для распространения американской торговли и капиталовложений, они преуспевали в завоевании доверия Латинской Америки. Вопреки обмену случайными булавочными уколами, США неуклонно сближались с Великобританией и Британским Содружеством наций. Когда началась Первая мировая война, США в известной степени были еще в изоляции. Но они не были изолированы настолько, чтобы не оказаться втянутыми в ужасный водоворот событий.

Глава 19

Вудро Вильсон и Мировая война

Личность Вудро Вильсона

Со времени Джефферсона Вудро Вильсон был во многих отношениях наиболее замечательной фигурой в американской политике. Ученый-исследователь и интеллигент, не привыкший к суете общественной жизни, он тем не менее был проницательным, трезвым и изобретательным. Мечтатель и идеалист, он в то же время после Линкольна был вполне законченным реалистом и ловким политическим лидером. Он был сторонником морали в международных делах, в нем воплотился дух его предков, участников Соглашения шотландских пресвитерианцев 1638–1643 гг. Вместе со старомодной изысканностью в нем сочеталась умеренно пылкая воинственность, а со страстной привязанностью к принципам – непреклонная воля в отстаивании их. В его речах не было ничего от простоты Брайана и прямолинейной мощи Рузвельта, но им были свойственны рвущееся ввысь красноречие и поэтическая красота, со времени Линкольна не имевшие себе равных. Он занимался исследованиями в политической области, написал несколько капитальных трудов об управлении государством, а свои собственные, весьма зрелые понятия о природе должности и деятельности президента США, партийной системе и месте США в обществе наций он был готов провести в жизнь. «Чистый, сильный, возвышенный и хладнокровный» – как заметил о нем секретарь Лэйн, Вильсон в интеллектуальном смысле был также высокомерным, не склонным к соглашательству, и он мог затаить зло, если ему становились поперек пути. Беспристрастный в своих отношениях с людьми, он привлекал их к себе, словно некий отвлеченный принцип; он никогда не позволял личному чувству вторгаться в политику и был готов простить любого друга, не сумевшего подняться до его собственного высокого уровня.

Большую часть своей жизни Вильсон провел в академических стенах – на посту профессора политических наук и президента (ректора) Принстонского университета. В 1910 г. боссы Демократической партии в штате Нью-Джерси выдвинули его для того, чтобы украсить его личностью губернаторский пост, и он принял на себя руководство политической работой. В течение двух лет он вытеснил боссов из их политических капищ и превратил Нью-Джерси из заурядного «гнилого местечка» американской политики в образцовое содружество; в процессе работы он усовершенствовал многие стороны техники управления, которые он позже применял с таким мастерством: дерзновенную смелость, обезоруживающую прямоту,

Обращение Вильсона в день его вступления в должность президента было и вызовом, и обещанием. «Никто не может ошибаться, – говорил он, – в намерениях, которые сейчас преследует народ, оказывая доверие Демократической партии. При ее посредстве он стремится объяснить перемены, происшедшие в его планах и взглядах на вещи». Затем последовала программа конструктивных реформ, направленная к достижению «новой свободы», программа заодно смелая и разносторонняя. «Мы расписали по пунктам все, что подлежит изменениям», – сказал Вильсон, отмечая «тариф, превращающий правительство в послушное орудие в руках частных лиц», банковскую и денежную систему, в совершенстве приспособленную к «концентрации наличных денег и ограничению кредитов», индустриальную систему, которая «сужает свободы и ограничивает возможности рабочего класса», недостаточно производительное и запущенное сельское хозяйство и использование природных богатств страны в целях частной наживы. В положительной части своей программы правительство обязывалось «поставить себя на служение людям», охраняя здоровье и благополучие детей и женщин и слабых в социально-экономическом отношении групп населения.

Эти реформы должны были проводиться обдуманно и эффективно. И процесс реформ не был «холодным процессом только науки».

«Народ был глубоко возмущен, возмущен со всем пылом страсти, когда узнал, как творилась неправда, как гибли идеалы, как слишком часто обуреваемое корыстью правительство превращалось в орудие зла. Чувства, с которыми мы встречаем новую эру права и новые возможности, глубоко волнуют наши сердца, и словно сам Бог присутствует там, где сочетаются справедливость и милосердие и где судья и брат составляют одно. Мы знаем, что наши задачи – не простые задачи политики, но задачи, которыми мы должны проникнуться целиком и полностью…»

Новые свободы в действии

Это были красноречиво изложенные, возвышенные идеалы. Смог ли бы претворить их в жизнь университетский профессор, так сказочно быстро поднявшийся до поста президента? Но он сразу же показал, что умеет претворять слова в дела. Вильсон созвал конгресс на специальную сессию, и когда она была открыта, то, вернувшись к почти забытому обычаю, он лично выступил с речью перед конгрессом. Он сказал: «Мы должны изменить тарифные ставки. Мы должны отменить все, что носит хотя бы видимость привилегий». Он поставил опасный вопрос. Ибо до сих пор со времени Гражданской войны не было еще настоящей ломки в покровительственной системе: Кливленд сумел добиться от сторонников протекционизма лишь незначительных уступок, а хитрый Рузвельт вообще уклонился от рассмотрения этой проблемы. Ундервуд из Алабамы и Хэлл из Теннесси приготовили свой законопроект, и под давлением исполнительной власти палата представителей довольно быстро одобрила его. Но когда сенат занялся рассмотрением законопроекта, то закулисные деятели, словно гарпии налетевшие в столицу, оказывали свое сопротивление, и наблюдатели предсказывали повторение фиаско, случившегося уже в 1894 г. Затем последовало открытое письмо президента Вильсона, разоблачавшее деятельность закулисных дельцов. «Это дело представляет большой интерес для страны, – говорил он, – и широкие массы народа не нуждаются в закулисных махинациях… в то время, когда сильные группы хитрых людей стремятся создать искусственное мнение и ради своих частных прибылей обойти интересы общества». Это выступление Вильсона оказало свое воздействие на ход дела, и спустя шесть месяцев после занятия президентского поста Вильсон получил удовлетворение, подписав закон о тарифе, который в точности отражал программные обещания и обязательства, данные им во время предвыборной кампании; тем самым впервые за пятьдесят лет по-настоящему был пересмотрен и снижен тариф.

Страна вдруг осознала, что в лице Вильсона она имеет исполнительную власть, которая думает так, как говорит, и поступает так, как предлагает. Вильсон не давал передышки своей партии; даже когда конгресс боролся против предложенных им ставок тарифа, он напомнил ему о своем обращении при вступлении в должность президента, в котором предлагал реформировать «банковскую и денежную систему, основанную на необходимости для правительства продажи его облигаций пятьдесят лет назад и в совершенстве приспособленную к концентрации денег и ограничению кредитов». Этот вопрос, как и вопрос о тарифе, обладал большой взрывчатой силой. Страна уже давно страдала от негибкой кредитной и денежной системы; почти каждый американец был согласен с диагнозом, но мало кто знал, как лечить болезнь. При правительстве Рузвельта принимались временные законодательные меры, разрешавшие частным национальным банкам выпускать деньги в случае срочной нужды в них, и Финансовая комиссия осведомляла страну подробными отчетами о банковской практике в других странах. Но банковская система уже давно нуждалась в коренной перестройке. Банкиры объединились для издания такого закона, который позволял бы им и впредь продолжать контроль над финансовой жизнью; Брайан, уже давно утверждавший, что финансовый вопрос – важнейший вопрос, решительно высказался за передачу контроля над кредитом в руки правительства. Вильсон, не слишком много знавший о технической стороне банковского дела, но не напрасно изучавший историю первого и второго банков США и более поздние эксперименты, примкнул к Брайану. Он говорил: «Контроль должен находиться в руках общества, а не в частных руках, он должен быть передан самому правительству с тем, чтобы банки были орудиями, а не господами в делах частного предпринимательства и частной инициативы». Закон о создании федеральной системы резервных банков подоспел как раз вовремя; без него правительство вряд ли смогло справиться с финансовым кризисом, вызванным мировою войною.

Третье крупное достижение нового правительства выразилось в установлении контроля над деятельностью трестов. Закон Шермана был более эффективным против рабочих организаций, чем против крупных промышленных комбинатов; произведенными около того времени обследованиями было установлено, что движение в сторону концентрации капиталов в промышленности, транспорте и банковском деле было стремительным. Как только было принято законодательство о тарифах и деятельности банков, Вильсон занялся выполнением своих обязательств, данных во время кампании. Принятый в 1914 г. против трестов закон Клейтона точно установил ряд злоупотреблений в этой области, запретил различия в ценах, которые могли бы вести к созданию монополий, запретил связи между крупными корпорациями при посредстве взаимно «переплетающихся дирекций» и сделал директоров корпораций лично ответственными за нарушения законов, направленных против трестов. В то же время была образована Федеральная торговая комиссия для обследования деловых операций, заслушания жалоб на неблаговидные способы ведения дел и прекращения вредной практики путем издания приказов о «запрете деятельности и отказе от дальнейших попыток».

Не были забыты фермеры и рабочие. Федеральный закон о займах фермерам предоставил им

Таким образом, в течение трех лет Вильсону удалось осуществить в законодательной области больше, чем кому-либо со времени президента Линкольна. Он выявил не подозревавшиеся никем до этого возможности исполнительной власти в деле руководства конгрессом и в деле руководства партии президентом США. Он доказал, что во время кризиса демократия может функционировать быстро и эффективно.

Иностранная политика демократов

Как внутренняя, так и внешняя политика Вильсона резко отличалась от политики его предшественника. Рузвельт с удовольствием применял «большую палку» в международных делах, а Тафт поощрял то, что стало известным под названием «дипломатии доллара». Такие методы внешней политики, несомненно, привели к значительному росту влияния США на мировые дела, но они обернулись антагонизмом в государствах Латинской Америки и подвергали опасности наше собственное благосостояние, вовлекая страну в случайные дипломатические и деловые авантюры, которые на самом деле не представляли для нас интереса. Одним из первых актов Вильсона была отмена официального одобрения США предложенного банкирами займа Китаю на том основании, что Вильсон «не одобрял как условий займа, так и возникавшей в связи с ним ответственности». На той же неделе он объявил о своем намерении «культивировать дружбу» с латинско-американскими республиками и желании «заслужить доверие» с их стороны. Немного позже, выступая с речью в Мобиле, он особенно решительно отмежевался от долларовой дипломатии и обещал, что Соединенные Штаты никогда не будут стремиться к завоеванию чужих территорий. Обстоятельства не раз вовлекали США в дела некоторых стран в бассейне Карибского моря и Центральной Америки, но в течение всего своего пребывания у власти Вильсон упорно отказывался применять вмешательство с целью эксплуатировать эти страны.

Трудности политики Вильсона могут быть хорошо иллюстрированы отношениями США с Мексикой. В течение тридцати пяти лет эта несчастная страна стонала под тираническим правлением Порфирио Диаса, который, распродавая свою страну иностранным горнопромышленникам и капиталистам, низвел свой собственный народ на положение батраков. В 1911 г. средний класс и батраки подняли восстание, свергли Диаса и выдвинули вместо него президентом либерала Франциско Мадеро. Казалось, над Мексикой занялась заря новой жизни, но спустя два года руководимые Викториано Уэртой контрреволюционеры свергли и убили Мадеро. Усмотрев в этом событии возврат к вольготным временам Диаса, иностранные нефтепромышленники, железнодорожные компании, горнопромышленники и крупные землевладельцы ликовали, а большая часть великих держав поспешила признать нового президента. Но Вильсон не оказался в их числе. Он сознавал, что признание Уэрты равносильно прощению убийств, и его не тронули назойливые домогательства американских бизнесменов, заинтересованных только в своих собственных прибылях. Предвосхищая позицию, которую он занял позже в более трудных обстоятельствах, Вильсон сказал: «Мы считаем, что настоящее правительство всегда покоится на согласии управляемых, и не может быть свободы там, где нет порядка, основанного на законе и на общественной совести и признании». Такая политика, основы которой покоились на моральных императивах, тогда уже и позже подвергалась критике, как отступление от верной практики и требований целесообразности. По этому поводу немецкий император (Вильгельм Второй) выразился так: «Мораль – это верно, но как быть с дивидендами?» Вильсон, как двадцать лет спустя и Франклин Д. Рузвельт, прекрасно понимал, насколько роковыми могут оказаться последствия молчаливого согласия с беззаконием и признание плодов насилия.

Вильсон не только отказался признать Уэрту, обагрившего свои руки кровью; он добился поддержки своей политики со стороны Великобритании, хотя за эту поддержку ему пришлось одновременно поступиться в вопросе о плате за пользование Панамским каналом. Однако отношения с Мексикой быстро ухудшались, и, когда Уэрта арестовал нескольких американских моряков в Тампико, Вильсон немедленно высадил морскую пехоту в Веракрусе. Война казалась неизбежной, но Вильсон справился с положением, проводя разницу между мексиканским народом, с которым он хотел установить дружественные отношения, и мексиканским правительством, которое он был намерен свергнуть. Он укротил также воинственные настроения в США и ловкими маневрами поставил Уэрту в безвыходное положение. Воспользовавшись кризисом в Мексико, он драматически подчеркнул отношение США к республикам Латинской Америки, как к равным партнерам, и обратился к Аргентине, Бразилии и Чили с просьбой помочь урегулировать конфликт. Когда эти страны примкнули к США, Уэрта был вынужден бежать из своей страны, и к власти в ней пришел лидер конституционалистов Карранса. Но и после этого трудности не прекратились, и когда главарь мексиканских бандитов, Панчо Виллья, совершил рейд на город Коламбус, в штате Нью-Мексико, то, чтобы наказать его, Вильсон отправил экспедиционный корпус под командованием генерала Першинга. Карранса выразил свое негодование вторжением, а американские шовинисты призывали к войне. Все же мир был сохранен, и Мексике была предоставлена возможность заняться своим собственным спасением. Политика «бдительного ожидания», которую называли проявлением малодушия, оказалась успешной и выполнила двойную задачу – оказание помощи Мексике и приобретение доверия в странах Латинской Америки.

Свой интерес к поддержанию мира и соблюдению верности принятым на себя договорным обязательствам правительство Вильсона проявило в двух других случаях своей внешнеполитической деятельности. Брайан, в это время возглавлявший Государственный департамент, был давно убежден в том, что все международные конфликты могут быть урегулированы путем арбитража, и с благословения Вильсона он составлял соответствующие проекты и вел переговоры о заключении «охлаждающих» договоров с другими странами. Эти проекты открывали возможности арбитража и примирения по всем вопросам, не исключая и таких, которые касались национальной чести. Они предусматривали прекращение всех военных приготовлений на одногодичный срок «охладительного» состояния возникшего спора. Двадцать два из тридцати соглашений такого рода вступили в силу; от одного из них демонстративно уклонилась Германия. А в 1915 г., когда Япония, уже направлявшаяся по пути агрессивной политики, в конечном счете ведшей ее к войне с США, предъявила Китаю свои постыдные «двадцать одно требование», то Государственный департамент опротестовал их, заявив, что они представляют собою вопиющее нарушение международного права и политики открытых дверей.

Мировая война и нейтралитет США

Но наиболее серьезная угроза миру Америки возникла в Европе. 28

Все же американцы не могли оставаться к войне 1914 г. более равнодушными, чем к войне 1939 г., и нейтралитет, будь то в мыслях или в политике правительства, в конечном счете оказался невозможным. С самого начала симпатии американцев были явно на одной стороне. Громадное большинство народа надеялось на то, что Великобритания, Франция и Бельгия одержат победу. С британским народом американцев связывало множество культурных связей, традиций, общность учреждений и общность взглядов на многие вещи; немногим слабее были чувства в отношении Франции, оказавшей свою помощь во время революции, и восхищение мужественным сопротивлением французского и бельгийского народов. Сравнительно немногочисленные элементы, преимущественно американские немцы, отвечавшие на голос крови, и американские ирландцы, унаследовавшие ненависть к Великобритании, проявляли симпатии к центральным европейским державам.

Политика Германии в Тихом океане, в Китае, в Карибском море, отмеченные жестокостью действия немецких милитаристов и высокомерие немецких интеллигентов и государственных деятелей уже задолго до войны лишили немцев расположения к ним американцев, а неспровоцированное вторжение в Бельгию лишь укрепило самые мрачные подозрения в отношении Германии. Было также ясно, что немцы отстаивали идеи абсолютизма в государственной и общественной жизни и то, что в случае захвата ими Европы, раньше или позже, они наверное столкнутся с демократической Америкой.

Два соображения – симпатии к союзникам и боязнь последствий немецкой победы – стали решающими в определении американской политики. Соображения экономического характера усиливали политические и эмоциональные доводы. Американский народ предоставил взаймы Великобритании и Франции огромные суммы денег. Американская промышленность быстро перестроилась для обслуживания военных потребностей Англии и Франции, доставляя им громадное количество орудий, снарядов, сильных взрывчатых веществ и других материалов; эти поставки принесли ей громадные прибыли. Американские банки стали агентами по закупкам для союзников, размещали займы союзных стран и открывали им кредиты в Соединенных Штатах. Американское сельское хозяйство, поправлявшее свои дела после острого предвоенного кризиса, нашло в Англии и Франции готовые, выгодные рынки для сбыта хлопка, пшеницы и свинины. В то же время торговля с центральными державами была весьма незначительной, и, с другой стороны, британская блокада весьма эффективно препятствовала их торговле с нейтральными странами.

Все же не экономические соображения, но скорее немецкая политика «запугивания» убедила Вильсона и американский народ в необходимости войны. Подводные лодки топили торговые суда, причем они не занимались спасением жизней их экипажей и пассажиров. Когда британский корабль «Лузитания» в 1915 г. был пущен на дно океана и погибло свыше 1100 человек, и из них 128 американцев, по всей стране пронеслась волна ужаса и гнева. Германия обещала смягчить свои военные методы, и Вильсону удалось временно сохранить мир для страны. Но число людей, считавших необходимым подготовить Америку к войне, заметно увеличилось. Тем временем Вильсон сам убедился в том, что единственный путь сохранения мира для США заключался в попытке привести войну к ее окончанию. В течение всего 1916 г. он героически пытался убедить воюющие державы в необходимости заявить о своих целях и проложить путь к организации послевоенного мира.

На президентских выборах 1916 г. Вильсон добился успеха главным образом потому, что сумел «уберечь нас от войны». Все же он не давал обязательств на будущее время и не обещал купить «мир любой ценой». Действительно, уже в январе 1916 г. он предупредил американский народ словами, к которым военные вожди Германии должны были хорошенько прислушаться:

«Я знаю, что вы полагаетесь на меня в деле сохранения мира для нашей страны. До сих пор мне это удавалось, и даю вам мое слово, что с Божьей помощью и если это будет возможно, то буду делать это и впредь. Но вы возложили на меня и другой долг. Вы просили меня следить за тем, чтобы ничем не была запятнана или нарушена честь Соединенных Штатов, а это дело не в моей власти: оно зависит не от того, что делает правительство США, а от того, что делают другие».

Немцы, зная, что в течение шести месяцев они могут заморить Англию голодом и то, что в течение этого срока помощь США не сможет быть эффективной, в самом начале 1917 г. объявили о переходе к неограниченной подводной войне. В течение ближайших недель были пущены на дно восемь американских судов, и вся страна была взбудоражена разоблачением заговора, который должен был втянуть США в войну с Мексикой и Японией. Сохранение как чести, так и мира стало «невозможным и противоречащим» интересам США, и 2 апреля Вильсон выступил перед конгрессом и просил его объявить страну на военном положении:

«Страшное дело – вести наш великий миролюбивый народ на войну, на самую страшную и гибельную из всех войн: кажется, на чашу весов брошена сама цивилизация. Но право дороже мира, и мы будем бороться за все, что всегда было ближе всего нашим сердцам, – за демократию, за право подвластных на голос в управлении своими странами, за права и свободы малых народов, за вселенское объединение в правовом сообществе свободных наций, которое принесет мир и безопасность всем народам и наконец сделает самый мир свободным. Такому делу мы можем посвятить наши жизни и наши богатства, самих себя и все, чем мы обладаем, с гордостью сознавая, что настал день, когда Америка имеет честь проливать свою кровь и употреблять свою мощь для защиты принципов, давших ей жизнь, счастье и мир, которые она хранила как сокровища. Да поможет ей Бог, она не может поступать иначе».

В Великую пятницу, 6 апреля 1917 г., Соединенные Штаты вступили в войну.

Война

«Создать силу, величайшую силу, силу беспредельную и безграничную» – так обещал президент Вильсон, и нация поспешила выполнить это обещание. Никогда ранее правительство не проявляло большего разума и больших способностей руководить страной в военное время, никогда ранее американский народ не проявлял более производительно свою энергию, находчивость и изобретательский гений, которыми он славился. Вильсон показал себя одним из величайших президентов военного времени, он управлял каждой отраслью военного дела, поддерживал моральное состояние в стране и за границей, никогда не упускал из вида конечные цели, за которые боролась нация. В лице военного министра Ньютона Д. Бейкера, министра финансов Макаду и председателя Комиссии по делам военной промышленности Бернарда Баруха Вильсон

В самом начале войны был принят закон об обязательной военной службе, и еще до окончания войны было зарегистрировано около 25 миллионов мужчин, что говорило о громадных людских ресурсах великой западной демократии. Но возможно ли было для Соединенных Штатов обучить, снарядить и своевременно отправить во Францию армию для того, чтобы сдержать наступление немцев? Таким был большой вопрос, ставившийся в 1917 и 1918 гг.

Первый американский контингент высадился во Франции в июне 1917 г. – его спешно перебросили сюда больше для поддержания морали союзников, чем для выполнения боевых задач. 4 июля небольшой отряд прошел церемониальным маршем по Елисейским Полям с развевавшимися по ветру красно-бело-синими американскими флагами. Брэнд Уитлок так описывает это событие:

«Я услышал звуки оркестра, игравшего марш „Походом через Джорджию“. Я не мог остаться равнодушным! Опрометью, с непокрытой головой, я скатился по лестнице и очутился на улице Риволи. По улице, вдоль высокой железной решетки Тюильрийского сада, между обочинами тротуаров, неслась толпа; разгоряченные и возбужденные мужчины, женщины и дети бежали в беспорядке, пытаясь не отставать от стройной колонны наших регулярных солдат, одетых в форму цвета хаки и быстро маршировавших вперед. Французские солдаты в своих серо-голубых формах поспешали за ними, стараясь быть к ним как можно ближе; они рассматривали наших солдат с почти детским интересом и изумлением, словно ребята, несшиеся вслед за проезжавшим парадом цирка. Наших солдат забрасывали цветами; в воздухе стоял неумолчный гул толпы, по временам выкрикивавшей „Да здравствует Америка!“».

Но это был лишь скромный символ нашей мощи – настоящая американская армия была еще в учебных лагерях на родине.

А в ней ощущалась острая нужда, так как в 1917 г. война приняла неблагоприятный оборот. В октябре итальянская армия была разгромлена под Капоретто, и для того, чтобы остановить продвижение австрийцев, союзники были вынуждены перебрасывать туда подкрепления. В ноябре подорванные революцией русские стали сдавать свои позиции и запросили немцев о мире. Сорок новых немецких дивизий, снятых с русского и балканского фронтов, были спешно переброшены на Запад. К началу весны 1918 г. у немцев было явное численное превосходство на Западе, и они готовились к нанесению решительного удара по поредевшим и усталым англо-французским армиям. В марте 1918 г. немцы перешли в свое первое большое наступление: в течение недели им удалось разгромить пятую британскую армию, взять в плен 90 тысяч человек и захватить огромные склады с военным имуществом. В апреле состоялось второе наступление, когда генерал Хэг издал свой памятный приказ: «Мы стоим спиной к стене, и с верой в правоту нашего дела каждый из нас должен биться до конца». Третье наступление развернулось в июне, и, когда немцы достигли правого берега Марны, союзники вручили маршалу Фошу верховное главнокомандование всеми союзными войсками и сообщили президенту Вильсону о том, «что, благодаря численному превосходству немцев, складывается большая угроза проигрыша войны, если в кратчайший срок на фронт не прибудут американские войска».

Так началось состязание с временем. Правительство США приготовило себя к гигантскому напряжению. Главное свое внимание оно уделило перевозкам через океан, и один крупный конвой за другим отправлялись из американских портов, с одетыми в форму цвета хаки американскими воинами. В марте было переправлено за океан 80 тысяч человек, в апреле – 118 тысяч, в мае – почти 250 тысяч. К началу октября американская армия во Франции насчитывала свыше 1 миллиона 750 тысяч человек.

Войска прибыли как раз вовремя. Сначала под Мондидье и Кантиньи, а затем в лесах Белло они проявили свое мужество, и немецкое командование, не принимавшее в расчет американскую помощь, с неохотой признало, что «американский солдат показал себя храбрым, сильным и умелым. Потери не подавляют его морали». Но самое трудное было еще впереди. В полночь 14 июля немцы начали свое давно ожидавшееся наступление на Марне, с целью прорыва последней линии союзников и дальнейшего движения на Париж, отстоявший от фронта всего в пятидесяти милях. Они повсюду молниеносно перешли через Марну, за исключением тех мест, где они натолкнулись на свежие американские дивизии. «Именно здесь, на Марне, – писал начальник немецкого штаба Вальтер Рейнхардт, – мы почти везде достигли целей, поставленных нашим ударным дивизиям… в частности, так было у всех дивизий 7-й армии, достигших вначале блестящих успехов, за исключением одной, правофланговой дивизии, натолкнувшейся на американские части. Только здесь 7-я армия… встретилась с серьезными трудностями. Она встретила неожиданно упорное и активное сопротивление со стороны свежих американских войск. В то время как остальные дивизии… с успехом захватывали территорию и огромную военную добычу, нам не представилось возможным продвинуть вперед, на юг от Марны, правофланговый клин наших линий для занятия позиции, выгодной для дальнейшего развития борьбы. Задержка наступления была вызвана результатами напряженной схватки между нашей 10-й пехотной дивизией и американскими войсками». К 18 июля немецкое наступление выдохлось, и Фош отдал распоряжение американским войскам о переходе в контратаку. Выполняя приказ, они добились блестящих успехов. «Перелом в войне, – писал генерал Першинг, – окончательно свершился в пользу союзников».

В сентябре была начата атака против Сен-Миельского выступа. «Скорость продвижения наших войск ошеломила врага», – писал генерал Першинг. Потери достигали 7 тысяч человек, но американцы очистили от противника выступ и захватили в плен 16 тысяч неприятельских солдат. В октябре американская армия численностью свыше миллиона человек сыграла ведущую роль в обширном наступлении в районе реки Мёз – Аргоннская возвышенность, которое в конечном счете привело к прорыву хваленой линии Гинденбурга и подрыву морального состояния немецких войск.

Тем временем Вильсон своим красноречивым определением военных целей демократий делал для достижения победы не меньше, чем вооруженные силы.

В обстановке безудержного отступления собственных войск, надвигавшегося развала на фронтах своих союзников и непрерывного притока на фронт свежих американских войск немецкое правительство пришло к выводу, что только немедленное заключение мира может предотвратить вторжение союзников на немецкую территорию. Поэтому оно обратилось к Вильсону и просило его приступить к переговорам на основе Четырнадцати пунктов. В то время когда еще велись дипломатические переговоры, мятежи и революции в стране сделали невозможным дальнейшее сопротивление немцев. Кайзер отрекся от престола, и 11 ноября война пришла к своему концу.

Лига Наций и изоляционизм

Таким образом, до сих пор Вильсон проявлял себя весьма искусным государственным деятелем. Но с окончанием войны он совершил ряд следовавших одна за другою ошибок. Он призвал народ избрать демократическое большинство в конгресс, но такое обращение в пользу одной партии вызвало недовольство избирателей, ответивших на это избранием республиканского большинства в обе палаты. Он принял решение лично присутствовать на работах мирной конференции, чем возбудил против себя чувства многих американцев, считавших, что президент никогда не должен покидать территорию страны; в конечном счете таким поступком он способствовал падению своего престижа в Европе. Он не назначил в свою комиссию по подготовке мирного договора ни одного видного республиканца и вообще ни одного человека, обладавшего выдающимися способностями. И в то время, когда он совершал эти просчеты, страну захватывали усталость от войны, возобновившаяся подозрительность в отношении Европы, чувство разочарования и межпартийная борьба. Когда он отплывал во Францию, бывший президент Рузвельт резко и вызывающе предупреждал «наших союзников и врагов» о том, что «мистер Вильсон в данное время не имеет никаких полномочий говорить от имени американского народа».

Творцы договора – Вильсон, Ллойд Джордж, Клемансо, Орландо и множество государственных деятелей меньшего ранга – встретились в Париже в обстановке ненависти, алчности и страха – ненависти к врагу, алчности в вопросах колоний и репараций и в страхе перед большевизмом. Мир был заключен не на основе равноправных переговоров, а под диктовку победителей. Версальский мир возложил вину за войну на Германию, отнял у нее все ее колониальные владения, произвел территориальные изменения на всех ее границах и обязал ее уплатить огромные репарации. Рядом других договоров были созданы или признаны новые государства, возникшие в соответствии с вильсоновскими принципами самоопределения народов, и среди них – Чехословакия, Югославия, Польша, Финляндия. Принимая эти договоры, Вильсон по некоторым из своих Четырнадцати пунктов был вынужден идти на компромисс: но соглашался он на него только будучи твердо убежденным в том, что в ходе работ Лиги Наций все ошибки будут исправлены. Преодолев сильнейшее сопротивление, Вильсон добился включения Лиги Наций в рамки договоров. Идея ассоциации народов не была новой, и многие люди из многих стран внесли свой вклад в проповедь этой идеи. Но учрежденная в конечном итоге Лига Наций была творением Вильсона. В ее функции входило «развитие международного сотрудничества и обеспечение международного мира и безопасности». Все народы могли быть членами организации, во главе ее был поставлен Совет, в котором доминировали великие державы, и Ассамблея, в которой были представлены все ее члены. Члены Лиги обязывались «уважать и охранять против агрессии извне территориальную неприкосновенность и фактическую политическую независимость» всех ее членов; знаменитая десятая статья Устава требовала передачи всех споров в третейский суд и применения военных и экономических санкций в отношении государств, в обход Лиги Наций прибегающих к войне. Дополнительно были выработаны положения о разоружении, управлении колониями по мандатам Лиги и создании постоянного Международного Суда и Международного Бюро Труда.

Когда Вильсон вернулся в Соединенные Штаты с Версальским договором и Уставом Лиги Наций, то встретил в стране широко разлившуюся, враждебную оппозицию. Многие республиканские лидеры, подобно такому озлобленному и резко выраженному партийному фанатику, как Лодж, узрели в этом вопросе подходящий повод для нанесения поражения демократам и унижения Вильсона. Личная неприязнь к президенту охватила многих. Американцы немецкого, итальянского и ирландского происхождения нашли основания для того, чтобы осудить условия мира. Некоторым жаждавшим мести людям договор с Германией казался слишком мягким; многим же либералам он казался слишком суровым. Значительное число консервативно настроенных американцев опасалось вовлечения США в европейские конфликты и напоминало о том, что свыше ста лет США вообще сторонились дел Старого Света.

И все же казалось, что большинство народа, или по крайней мере большинство в среде наиболее образованных групп населения, одобрительно относилось к Лиге Наций, и не было никогда так, чтобы в сенате не было большинства голосов, необходимого для ратификации Устава. Если бы Вильсон пожелал пойти на компромисс по вопросу о десятой статье, то он мог бы получить необходимые для ратификации две трети голосов. Он, однако, не пожелал поступиться в этом вопросе. «Статья десятая, – заявил он сенатскому комитету, – представляется мне самой важной во всем Уставе. Без нее Лига вряд ли будет больше совещательного органа, имеющего некоторое влияние». Но Вильсону не удалось переубедить республиканскую оппозицию, и он поставил вопрос на обсуждение народа. Когда он совершал пропагандную поездку по Западу, здоровье его пошатнулось, и 25 сентября его разбил паралич, от которого он не смог оправиться. Большое дело, которому он себя посвятил, было им проиграно. В марте 1920 г. окончательным голосованием сенат отверг договор и Устав Лиги и тем обрек Соединенные Штаты на долгие годы бесплодного и бесславного изоляционизма.

Получив беспрецедентное большинство на выборах 1920 г., республиканцы вернулись к власти и сразу же поспешили возвести изоляцию в партийный принцип. Слабый здоровьем, но крепкий духом Вильсон отошел от дел и с глубоким разочарованием наблюдал за крахом коллективной безопасности, который он предсказал. Он жил подобно тому Джеймсу Петтигрю, чьей эпитафией «Не боясь враждебного мнения, не соблазняясь лестью, не унывая от бедствий»

Лишь тогда, когда случилась Вторая мировая война, еще более великая, чем Первая, со всеми потрясениями основ мировой жизни, люди осознали обоснованность тех принципов, за которые он так доблестно боролся.

Глава 20

Между двух войн

Нормальное состояние и изоляционизм

Поражение Вильсона на выборах, отказ от новых свобод и участия в международной жизни привели к появлению изоляционизма и возврату к полной свободе в экономической жизни; эти два фактора господствовали в течение ближайшего десятилетия. Конечно, Республиканская партия не занимала ясной позиции в отношении к Лиге Наций и скорее мастерски пыталась затушевать эту проблему. Но значительное большинство, полученное партией на выборах 1920 г., убедило большинство ее лидеров и особенно слабовольного президента Гардинга в том, что изоляционисты выступают от имени народа; поэтому они предоставили посты большой политической важности таким людям, как сенаторы Джонсон, Бора и Лодж, и в то же время стремились дискредитировать таких интернационально мысливших республиканцев, как Хьюз, Рут, Тафт и Батлер. Очутившись у власти, республиканцы поторопились дать изоляционизму официальное положение.

Это было чем-то новым как в истории Республиканской партии, так и страны вообще. Никогда раньше США так бесцеремонно не обманывали надежд человечества; ведь традиционная американская политика была скорее политикой, подававшей надежды на руководство миром. И никогда раньше Республиканская партия не связывала себя с изоляционизмом. Грант и Сьюард требовали экспансии в районах Карибского моря и Тихого океана; Блэйн поддерживал панамериканизм; Маккинли повел страну на войну за освобождение Кубы и приобрел новые колонии в Тихом океане; Теодор Рузвельт требовал для США доминирующей роли в мировых политических делах. Республиканская традиция заключалась в империализме и интернационализме.

Но теперь партия связала себя узким национализмом и уклонением от ответственности, сходным с тем, какое пережила Великобритания в середине XIX в. Все же подлинный изоляционизм был невозможен, и Соединенные Штаты не могли оставаться в стороне от дел, происходивших во всем мире. Действительно, в течение этих лет республиканского правления правительство принимало активное участие в решении ряда наиболее неприятных проблем, омрачавших международные отношения. Президент Гардинг был инициатором конференции по разоружению на морях и в этом деле достиг некоторых успехов. Его преемник, Кулидж, получил поддержку от шестидесяти двух государств, подписавших в Париже пакт Бриана – Келлога, который ставил вне закона войну, как способ решения международных споров. План Юнга и план Дауэса об урегулировании репарационных платежей зародились в США, и президент Гувер взял на себя инициативу, предложив мораторий по уплате военных долгов. Все республиканские президенты, хотя и безрезультатно, настаивали на участии США в Международном суде, и все они делали жесты, пытаясь сотрудничать с Лигой Наций в некоторых вопросах.

Но эти жесты в таких делах, как разоружение и охранение мира, больше чем уравновешивались американской отчужденностью от действительной работы Лиги и неуклонным ростом экономического национализма. Именно здесь, в царстве экономики, изоляционизм привел к своим наиболее серьезным последствиям. Опасавшаяся иностранной конкуренции, жаждавшая иностранных рынков и отравленная идеей экономической автаркии, страна устремилась к осуществлению неомеркантильной политики, чреватой опасностями не только для самих США, но и всего мира.

Уже в 1920 г. конгресс, имевший республиканское большинство, в спешном порядке принял закон о пошлинах, которые, как стена, должны были ограждать страну от притока иностранных товаров. В своем послании, налагавшем вето на этот закон, президент Вильсон настаивал на необходимости здравого смысла в этом деле. «Если некогда было время, когда Америка могла в какой-то степени бояться иностранной конкуренции, – писал он, – то это время уже прошло. Если вы хотите, чтобы Европа выплачивала нам свои долги, то мы должны быть готовы к покупке ее товаров. Ясно, что сейчас не время воздвигать высокие барьеры в торговле». Но республиканцы не послушались этого мудрого совета, и как только к ним полностью перешла власть, они сразу же ввели в действие тариф Фордни – Маккамбера, поднявший ввозные пошлины на небывалую до сих пор высоту: эти пошлины весьма эффективно препятствовали продаже европейских товаров в США. Спустя еще восемь лет по-прежнему упорствовавшее в своем заблуждении республиканское большинство провело через конгресс тариф Смута – Хоули – самый высокий в американской истории. Несмотря на протесты почти всех видных экономистов страны, Гувер утвердил его. Эти тарифы не только закрыли американский рынок для сбыта продуктов сельского хозяйства и промышленных товаров из европейских стран, но и привели к принятию ими высоких пошлин, закрывших доступ для американских товаров на европейские рынки.

Но это было лишь одной стороной экономической проблемы. Военные и послевоенные годы характеризовались превращением Соединенных Штатов из страны, отягощенной долгами, в страну, предоставляющую займы. В течение военного периода и периода послевоенного восстановления хозяйства правительство США предоставило взаймы своим союзникам и связанным с США странам около 10 миллиардов долларов; в двадцатых годах частный американский капитал вложил дополнительно еще от 10 до 12 миллиардов в хозяйство Европы, Азии и Латинской Америки. Как можно было предоставлять эти суммы взаймы и в конечном счете требовать выплаты их должниками, если Соединенные Штаты не разрешали им продажу их товаров на американском рынке? На этот вполне уместный вопрос у республиканских государственных деятелей готового ответа не было.

В течение всех двадцатых годов политика республиканцев была обусловлена этими двумя взаимно противоречившими положениями. В отношении уплаты иностранной задолженности правительство держалось тактики непреклонной твердости. Конечно, в вопросе о процентах по займам допускались великодушные уступки, но в отношении выплаты основных сумм правительство было твердым, и по этому поводу президент Кулидж как-то заметил: «Они взяли деньги взаймы, не правда ли?» Но пока были в силе высокие американские пошлины, стены оставались нерушимыми и возврат денег был совершенно невозможен. Действительно, единственным путем уплаты немцами репараций и выплаты внешних долгов другими странами была дальнейшая покупка в долг американских товаров.

У себя в стране правительство Гардинга учредило царство «нормального положения», идея которого состояла в возврате к добрым старым дням Марка Ганны и Маккинли. Все же это не было, как иногда предполагалось, чистокровной политикой полной экономической свободы, а скорее удачным сочетанием двух политических методов: один из них состоял в свободе частного предпринимательства от правительственных ограничений, а второй – в щедрых субсидиях частному предпринимательству со стороны государства. Правительство устранилось от хозяйственных дел, деловые круги заняли здесь его место и в значительной степени стали определять политику правительства.

Положительная сторона такой политики выразилась внушительными итогами. Покровительственные тарифы 1922 и 1930 годов на практике дали гарантию от конкуренции

В то же время соблюдалась верность традиционной политике полной экономической свободы. Железные дороги, которыми правительство весьма успешно управляло в военное время, на весьма льготных началах были возвращены в частное владение. Значительная часть построенного во время войны торгового флота по ценам до смешного низким была передана частным компаниям. Направленные против трестов законы Шермана и Клейтона оказались практически отмененными, а исполнительная и судебная власти заняли позицию, выражавшуюся в том, что они не призваны «отменять законы экономики». Наиболее характерно такая экономическая свобода проявилась в связи с предложениями постройки и эксплуатации гидроэлектростанций правительством. В качестве одного из мероприятий военного времени президент Вильсон разрешил в 1916 г. постройку плотин в Маскл-Шоулс, на реке Теннесси, для снабжения энергией заводов азотистых удобрений. Вопрос о том, кто должен распоряжаться этими заводами и плотинами, стал после войны предметом длительного и жестокого спора. Консерваторы утверждали, что они должны быть переданы в частные руки; прогрессисты, руководившиеся мужественным сенатором Норрисом из Небраски, настаивали на том, что они должны оставаться в собственности и управлении государства. В 1928 г. конгресс принял законопроект, учреждавший государственное управление предприятиями, но президент Кулидж наложил на него вето. Подобное же принятое в 1931 г. мероприятие было отвергнуто президентом Гувером, который в своем послании о вето отлично выразил идеологию того «грубого индивидуализма», под которым подписались он и его партия:

«Я решительно выступаю против какого бы то ни было участия правительства в хозяйственной жизни, основной целью которого была бы преднамеренная конкуренция с нашими гражданами… Такая конкуренция пагубно отразится на равенстве возможностей для нашего народа; она – отрицание идеалов, на которых основана наша цивилизация… Я не склонен размышлять о будущем наших учреждений, нашей страны, если наши должностные лица будут заниматься не обеспечением справедливости и равенства возможностей, а товарооборотом на рынках. Это – не либерализм, а вырождение».

Такая забота о равенстве возможностей могла бы найти себе лучшее применение, если бы кабинеты Гардинга и Кулиджа проявили искренний и неослабный интерес к благосостоянию рабочих и фермеров. Но их кабинеты были заинтересованы только в бизнесменах, и их понимание деловой жизни было узким. Ни фермеры, ни рабочие не имели своей доли в пышном благоденствии двадцатых годов. В этом периоде был кратковременный, но резкий подъем цен на сельскохозяйственные продукты в 1921 г.; в середине двадцатых годов началось постепенное снижение цен, продолжавшееся беспрерывно вплоть до вступления в силу реформ «Нового курса». Между 1920 и 1932 г. доходы фермеров сократились с 15,5 миллиарда до 5,5 миллиарда долларов. Урожай 1920 г., в размере около 800 миллионов бушелей пшеницы, принес фермерам 1,5 миллиарда долларов; несколько меньший урожай 1932 г. принес им меньше 300 миллионов долларов. В 1920 г. 13 миллионов кип хлопка были проданы примерно за сумму немного выше 1 миллиарда долларов; двенадцать лет спустя такое же количество хлопка было продано значительно дешевле – меньше чем за 0,5 миллиарда долларов. То же самое можно было сказать и о большинстве других культур. Результатом такого положения вещей был рост числа арендаторов и количества случаев лишения прав на выкуп закладных. Около 1930 г. в пользовании арендаторов находилось 42 процента ферм, а общая сумма задолженности по закладным поднялась свыше 9 миллиардов долларов; в течение пяти лет, между 1927 и 1932 г., в стране было продано с аукциона не менее одной десятой части принадлежавшей фермерам собственности.

И несмотря на такое положение, правительства Гардинга и Кулиджа, столь ревностно обслуживавшие крупный капитал, проявляли безразличие к нуждам фермеров. Первая попытка республиканцев решить фермерскую проблему заключалась в установлении ввозных пошлин на сельскохозяйственные продукты; но поскольку Соединенные Штаты больше вывозили, чем ввозили продуктов сельского хозяйства, постольку это решение по существу не относилось к данной проблеме. Конкретные предложения о правительственных субсидиях и контроле над урожайностью, которые пользовались поддержкой фермерских организаций, были встречены президентскими вето. В свое время президент Гувер образовал Сельскохозяйственную комиссию, которая располагала полномочиями и фондами для того, чтобы способствовать организованному сбыту продукции; хотя эти меры и помогли достигнуть улучшения, все же в целом они были далеки от цели.

В политическом смысле эта эра «нормального положения» была эрой серости и посредственности; ее однообразие нарушалось только разве громкими скандалами, разыгравшимися вокруг правительства Гардинга, и междоусобной партийной борьбой во времена Гувера. Никогда ранее так бессовестно не было использовано правительство в качестве орудия привилегированных групп, и никогда ранее искусство управления государством не было так подменено безудержным политиканством. Уоррен Дж. Гардинг, милый, но слабовольный сенатор из штата Огайо, был выдвинут кандидатом в президенты потому, что никто не знал о нем ничего предосудительного, и был избран президентом потому, что страна устала от вильсоновского идеализма. В течение двух с половиной лет своего пребывания на посту президента он своим молчаливым согласием с использованием правительства крупными капиталистами и терпимостью в отношении к расцветшей пышным цветом коррупции полностью оправдал ожидания тех, кто желал покончить с идеализмом. Наследовавший ему Кальвин Ку-лидж был совсем ограниченным, негибким и лишенным воображения политиком, скупым на слова и идеи, преданным существовавшему порядку и болезненно подозрительным ко всякого рода либерализму. Герберт Гувер, ставший президентом в 1929 г., был человеком значительно больших способностей; он пользовался репутацией отличного администратора, был большим гуманистом и интернационально мыслившим государственным деятелем. Он был очень одаренным человеком, но за свои четыре года натворил ошибок больше, чем любой другой президент со времени Гранта.

Общество в послевоенные годы

Эти три президента, столь различные по своим личным качествам и характерам, достаточно хорошо представляли господствовавшие после войны силы американского общества. Идеализм вильсоновской эры отошел в прошлое, а рузвельтовская страсть к гуманитарным реформам была еще впереди. Двадцатые годы были серыми, буржуазными и бессердечными. «Бизнес Америки есть бизнес» – так сжато говорил

Это была пора конформизма и нетерпимости ко всему, что не укладывалось в этот общепринятый порядок; литературным типом, который признавался большинством американцев как наиболее верно отражавший эпоху, был Джордж Бэббит, веривший всему слышанному и прочитанному. Поразителен тот факт, что общество не ответило возмущением на грандиозные скандалы в среде правительства Гардинга и не стремилось наказать партию, на которую падала ответственность за скандалы. Оно скорее с неудовольствием относилось к тем, кто вскрыл эти скандальные дела, и к тем, кто критиковал «американский» образ жизни. Семена нетерпимости были посеяны во время войны; после войны они дали побеги причудливых и ужасающих форм. Национализм был шовинистическим; изоляционизм приобрел как моральный и интеллектуальный, так и политический характер. Можно было наблюдать широко распространившуюся враждебность к иностранцам и иностранным идеям. Подозревавшиеся в радикальных идеях иностранцы подвергались массовым арестам и депортации; законодательные палаты занимались «чисткой» своих рядов от социалистов; а отдельные штаты пытались обязать законами лояльность политическим и экономическим учреждениям. Ку-клукс-клан, хваставшийся наличием в своих рядах многих миллионов членов, культивировал ту же самую идею превосходства арийской расы, которою десять лет спустя воспользовались европейские диктаторы; одетые в капюшоны его члены терроризовали католиков, негров и евреев. Враждебно относились к тем, кто критиковал практику американского бизнеса, и к ним без разбора причисляли рабочих лидеров, либеральных экономистов, социалистов, пацифистов и всякого рода «агитаторов», осмелившихся поставить под знак вопроса нравственную сторону деловой жизни. В двух печальной памяти случаях – Муни и Биллингса в Калифорнии и Сакко и Ванцетти в Массачусетсе – по-видимому, были совершены трагические судебные ошибки; в обоих случаях жертвы были наказаны больше за свой радикализм, чем за все доказанные преступления.

Все же не следует преувеличивать как размах, так и глубину этой нетерпимости. Было бы хорошо напомнить о том, что нетерпимость вдохновлялась неверно направленными усилиями к защите демократии, а не враждебностью к ней. В течение всего этого периода оппозиционные настроения и протест были сильными и глубокими. Нетерпимость не оставалась без возражений: но и ни одна жертва несправедливости не была достаточно сильной, чтобы поднять людей на защиту ее дела. Возможно, что самым интересным в деле Муни – Биллингса и Сакко – Ванцетти был тот факт, что они вызвали красноречивые и мужественные протесты, успешные в одном случае и неуспешные в другом. Такие либеральные журналы, как «Нэйшн» и «Нью рипаблик», обладали большим тиражом и широким влиянием; поэты и романисты, ведшие проповедь бунта, пользовались широкой популярностью: колледжи и университеты продолжали оставаться центрами вольной мысли и свободных исканий. В течение всех этих лет суды непоколебимо охраняли личные свободы и гарантии, записанные в хартии о правах. Это была эра Брандейса, Кардозо и Холмса.

Самыми важными факторами, обусловливавшими развитие общества в этот период, были рост городов и ускорявшиеся перемены в технологии. К 1930 г. свыше половины населения страны проживало в городах и поселках городского типа, а значительная его часть – в крупных районах столичного типа. Города были промышленными, деловыми и административными центрами, в которых сосредоточивались школы и увеселительные заведения и где развивались литература и искусство. Идеи и обычаи городской жизни распространялись и на сельские местности. Под влиянием кинематографа, радиовещания, автомобиля, статей объединенных в синдикаты газет, развивавшегося в рамках всей страны рекламного дела и множества других влияний провинциализм уступал дорогу стандартизации жизни. Даже в юморе, в этой, вероятно, самой характерной форме выражения национального лица, длинная повесть из пограничной жизни уступила место незамысловатому анекдоту или карикатуре, наподобие тех, что печатались в газете «Нью-Йоркер».

Среди самых важных из многих факторов, способствовавших созданию стандартного образа жизни, легко выделяются автомобиль, кинокартина и радиовещание. Действительно, они были самыми важными факторами социальной жизни этого десятилетия. Из них самым старым и в некоторых отношениях самым замечательным был автомобиль. Генри Форд сконструировал «бензиновый кабриолет» в середине девяностых годов XIX в., но лишь во втором десятилетии XX в. знаменитая фордовская модель «Т» и сотни тысяч дешевых машин других типов появились на дорогах страны. В 1920 г. в пользовании имелось около 9 миллионов автомобилей; десять лет спустя число автомашин утроилось. Автомобиль положил конец изолированности, ускорил жизнь, открыл новые возможности досуга, дал молодежи новую вольность, создал новые крупные отрасли промышленности, предоставил работу миллионам рабочих, стимулировал программу строительства новых дорог в масштабах всей страны, составил серьезную конкуренцию железным дорогам, а число ежегодных смертельных случаев и увечий на дорогах стало соответствовать числу жертв в годы Гражданской войны. В течение немногих лет автомобиль перестал быть предметом роскоши и стал необходимостью, подлинной необходимостью.

Кинематограф и радиовещание, будучи оба сравнительно новыми, были не менее важными, чем автомобиль. Первые кинокартины восходят к началу века, но делом большого размаха они стали лишь около времени Первой мировой войны, и достигли они громадного влияния лишь около 1927 г., когда был изобретен говорящий кинематограф. В конце десятилетия от 80 до 100 миллионов человек еженедельно посещали кинотеатры, и значительную часть посетителей составляли дети. Именно кинематограф давал подраставшему поколению многие идеи и представления о жизни, которая обычно рисовалась романтической, но очень часто и в высшей степени искаженной. Слишком много бывало кинокартин, которые уводили зрителя из мрачной действительности в никогда не существовавший мир романтики, где пороки всегда наказывались, а добродетель всегда торжествовала, где все женщины были красавицами и все мужчины статными и ловкими, где богатства приносили счастье и конец бедности и где все сюжеты обретали счастливый конец. Прямо или косвенно кинематограф оказал не поддающееся учету влияние.

Большую роль сыграло и радиовещание, посредством которого распространялись развлечения, образование и стандартизация жизни. Радиовещание быстро развилось в период Первой мировой войны, а первая коммерческая радиостанция начала свою работу в 1920 г. В течение последовавших десяти лет почти каждая американская семья могла включить свой приемник, чтобы слушать передачи Амоса и Энди или Чарли Маккарти, радиоинформацию или музыку. Подобно кинематографу, радио стало большим доходным предприятием, и так же, как кинематограф, оно было предназначено для массового слушателя и поэтому должно было приспособлять свои программы к интересам широких масс; изучение радиопрограмм, вероятно, покажет лучше, чем что-либо другое, интересы и вкусы публики. В двух отраслях своей деятельности радиовещание стремилось к кое-чему большему, чем простое развлечение слушателей. Во-первых, оно организовало, правда слабоватые, передачи на образовательные темы; во-вторых, оно передавало новости и освещало ход выборных кампаний. Интересно отметить, что за малыми исключениями радиостанции были частными предприятиями, содержавшимися не за счет налогоплательщиков, а за счет поступавших за объявления и рекламу доходов. Заплатили ли американцы слишком большую цену за свободу радиовещания от правительственного контроля – это вопрос, по поводу которого мнения расходятся.

Большой экономический кризис

Ни один из президентов, бывших после Тафта, не вступал в исполнение обязанностей в более благоприятной обстановке, чем Герберт Гувер. По всем признакам, страна никогда раньше не была более процветавшей, а ее общество – более здоровым. Акции поднимались до головокружительных высот, и каждый месяц новые ценные бумаги на сотни миллионов долларов попадали в руки жадных вкладчиков, надеявшихся извлечь свою долю из чудесной новой игры, когда из ничего создавалось нечто. Заводы не справлялись с выпуском автомобилей, холодильников, радиоаппаратов, пылесосов, нефтяных печей, пытаясь удовлетворить ненасытный спрос на новые достижения бытовой техники; железные дороги стонали под тяжестью перевозок; сотни тысяч новых домов фантастически-колониального, тюдоровского, готического, испанского и модернистического стилей и стиля пуэбло вырастали в предместьях больших городов и в новых промышленных городках Юга и Запада. Колледжи и кинотеатры были набиты битком; поставщики спортивных товаров и поставщицы косметики превратили свои дела в крупные предприятия; и в это же время рекламное дело с уровня чисто делового поднялось до высшего уровня науки и искусства. Ежедневно какие-то новые и чудесные технологические усовершенствования и прогресс науки давали уверенность в том, что лучшие времена еще впереди. Это была новая эра, и если фермеры и чернорабочие не принимали участия в дележе ее прибылей, то все это, полагали, случится несколько позже. Считалось естественным, что новая эра должна быть возвещена человеком, который пользовался репутацией хорошего инженера, который проявил себя большим гуманистом и своей деятельностью на посту министра торговли доказал свое понимание деловой цивилизации. «Мы в Америке, – хвастался Гувер, – ближе к окончательному триумфу над бедностью, чем когда-либо в истории любой страны», и почти каждый считал, что сам Гувер будет праздновать этот триумф. Но рок оказался злым.

Октябрьский крах 1929 г. случился с драматической и потрясающей внезапностью. 24 октября свыше 12 миллионов акций перешли из рук в руки во время биржевой горячки, а 29 октября пришла катастрофа. Такие солидные акции, как акции Американской компании телефонов и телеграфов, Всеобщей электрической компании и Всеобщей компании двигателей, в течение одной недели потеряли от ста до двухсот пунктов. К концу месяца держатели акций понесли потери на сумму свыше 15 миллиардов долларов; в конце года падение курсов всякого рода ценных бумаг достигло фантастической суммы в 40 миллиардов долларов. Миллионы вкладчиков потеряли свои скопленные в течение жизни сбережения. Но спираль кризиса на этом не остановилась. Закрывали свои двери деловые конторы, останавливались заводы, лопались банки, и миллионы безработных бродили по улицам в напрасных поисках работы. Сотни тысяч семей лишились домов; сбор налогов снизился до такого уровня, что города и села не были в состоянии выплачивать жалованье школьным учителям; заграничная торговля, и без того уже претерпевшая ряд ударов, скатилась до небывало низкого уровня.

Каковы были причины этой паники и последовавшего за ней длительного кризиса? Достаточно верным, хотя и не слишком удовлетворительным и вразумляющим был бы ответ, что там, где правительство не препятствует излишествам индивидуалистического хозяйства, кризис представляет собой составную часть экономического цикла. В случае же паники 1929 г. были некоторые факторы, достаточно определенно ведшие к обвалу. Во-первых, производственная мощь страны превосходила возможности потребления ею произведенной продукции. Это случилось в значительной мере потому, что слишком большая доля национального дохода попадала в руки небольшой в процентном отношении группы населения, быстро превращавшей ее в сбережения и капиталовложения, и недостаточным был доход рабочего, фермера и служащих, на покупательной способности которых покоилась вся деловая жизнь. Во-вторых, ввозные пошлины и политика правительства в отношении военных долгов весьма эффективно отрезали американские товары от сбыта на иностранных рынках, и в связи с мировым экономическим кризисом начала тридцатых годов эти рынки оказались вообще закрытыми для США. В-третьих, легкость получения денег в кредит привела к беспорядочному кредитованию, широко распространившейся продаже товаров в рассрочку и безудержной спекуляции. Государственные долги и долги частных лиц колебались в пределах от 100 до 150 миллиардов долларов, а благодаря спекуляции цены на акции и собственность оказались взвинченными значительно выше их реальной стоимости. Наконец, не-прекращавшийся кризис сельского хозяйства, продолжавшаяся в промышленности безработица и безостановочная тенденция к концентрации богатств и власти в руках нескольких крупных корпораций создали нездоровые основы для народного хозяйства.

Но как бы ни объяснять происходившее, вскоре стало ясным, что страна попала в тиски самого опустошительного в ее истории экономического кризиса. Кризис после паники 1837 г. длился от трех до четырех лет; кризис 1873 г. тянулся пять лет; страшный кризис 1893 г. закончился лишь весной 1897 г.; между тем паники 1904, 1907 и 1921 гг. были кратковременными явлениями. Но великий экономический кризис 1929 г. длился почти десять лет. По своей длительности, всеобщему обеднению и трагичности, с какими он обрушился на общество, он был беспримерным. Еще в одном отношении он отличался от былых кризисов – он был следствием изобилия, но не нужды. Полнее, чем все предшествовавшие кризисы, этот кризис обозначил провал существовавшей системы распределения богатств и благ.

Посколько кризис возник не в силу естественных причин, а

К несчастью, эти меры оказались недостаточными, и положение неизменно становилось все хуже и хуже. В начале 1932 г. число безработных превзошло 12 миллионов человек; свыше 5 тысяч банков закрыли свои двери; количество коммерческих банкротств достигло 32 тысяч; цены на сельскохозяйственные продукты упали до самого низкого в истории страны уровня; средний класс стоял перед угрозой гибели; национальный доход, достигавший в 1929 г. суммы свыше 80 миллиардов, сократился до 40 миллиардов долларов. Казалось, что разваливается вся экономика страны, и люди находились в угнетенном душевном состоянии.

Американцы вообще не склонны к насилиям и революции, и в кризисное время они возложили свои надежды на других лидеров. Группа республиканцев-прогрессистов, под руководством сенаторов Норриса, Лафоллета, Костигана и Каттинга, оспаривали правильность политики Гувера, но они не были достаточно сильными, чтобы взять власть в партии, оттеснив ее «старую гвардию». Тогда в поисках спасения страна была вынуждена обратиться к демократам. В 1930 г. демократы победили на выборах и в 1932 г. были готовы возвести на пост президента своего кандидата. Республиканская «старая гвардия», ничему не научившаяся во время кризиса, бросая вызов, повторно выдвинула кандидатом президента Гувера, еще раз призывавшего к «грубому индивидуализму» как средству решения кризиса, обрушившегося на нацию. Демократы представили на выборы кандидатуру энергичного и обаятельного Франклина Д. Рузвельта, который, будучи на посту губернатора штата Нью-Йорк, показал себя умелым, мужественным и гуманным руководителем и проницательным политиком, пообещавшим стране Новый курс. Ноябрьские выборы были триумфом Рузвельта, вошедшего в Белый дом на гребне волны всенародного голосования, давшего ему большинство в 7 миллионов голосов.

Франклин Д. Рузвельт и Нью-Дил(Новый курс)

Одной из самых положительных сторон американской демократии является ее способность находить великих вождей в критические времена ее истории. Иногда, как это было в случае Вашингтона, выбор был рассудочным и обдуманным; в другие времена, как это было в случаях Линкольна, Теодора Рузвельта и Вильсона, выбор был в значительной мере случайным. Нельзя сказать, чтобы Франклин Рузвельт был неизвестной величиной, когда его избрали президентом в первый раз; но можно утверждать, что мало кто из подававших за него с надеждой голос отдавал себе отчет в том, что в его лице страна обрела лидера, который был равен Линкольну, как глашатай демократии и национализма, и равен Вильсону, как человек ведший к лучшему порядку в мире.

Рузвельт приобрел репутацию способного и умевшего мыслить социально лидера на посту губернатора штата Нью-Йорк, но этому предшествовало длительное обучение политическим наукам. Он был состоятельным человеком, принадлежавшим к знатному роду: он окончил школу в Гротоне и Гарвардский университет; проявляя живой интерес к политическим делам, он уже давно решил последовать примеру своего родственника, побывавшего в Белом доме. Его первые начинания отличались двумя качествами, которые характеризовали и его деятельность позже: преданностью принципам прогресса и даром привлекать к себе доверие людей всех групп общества. Он был одно время депутатом Ассамблеи штата Нью-Йорк, во времена Вильсона – помощником министра военно-морского флота, а в 1920 г. был выдвинут кандидатом в вице-президенты США. Затем он заболел детским параличом. Выздоравливал он медленно, но за годы вынужденного отхода от активного участия в политике изучил политическую историю США и завязал переписку и личные контакты с большим числом преданных ему последователей. На выборах 1928 г. он оказался впереди и был избран на пост губернатора штата Нью-Йорк, а два года спустя он был триумфально переизбран, получив при этом еще более внушительное большинство голосов. Обладая такой подготовкой и опытом, в 1932 г. Рузвельт оказался, вероятно, самым просвещенным в стране лидером демократов.

Но помимо опыта и знаний у нового президента имелись и другие достоинства. У него была та же бессознательная вера в простых людей, что у Брайана, и такая же сознательная вера в демократию, как у Вильсона. Он был проницательным политиком, понимавшим, что такое искусство водительства; хотя в интеллектуальном отношении он не был достаточно глубоким, все же обладал чутьем, помогавшим ему определять важнейшую сущность больших проблем. В вопросах тактики он был оппортунистом, но зато непреклонно и последовательно боролся за достижение конечных целей; по несущественным вопросам он шел на компромисс, но в вопросах первостепенной важности он уступал редко; он знал, что политика есть так же искусство, как и наука; он не придерживался вовсе взгляда, что для переделки общества достаточно иметь план, или мысли, что искусство управления государством может быть сведено к некоему роду управления, построенного на научных выкладках, или может быть уподоблено управлению предприятия инженерами. Он знал прошлое Америки, понимал мир, в котором жил, и был занят мыслями об организации мира в ближайшем будущем. Он доверял политикам, но не сомневался и в экспертах; был чуток к общественному мнению, но и сам не колебался создавать его и не боялся при случае бросить ему вызов. Иногда он казался расстроенным, чувствуя неуверенность в связи с принятием важных решений; но у него были широкие интересы, неутомимая энергия и заражающая жизнерадостность, передававшаяся его окружению и, в конечном счете, всему народу. Эти его крупные достоинства больше чем уравновешивали его недостатки: некоторую поверхностность, случайность методов, применявшихся при решении чрезвычайно серьезных вопросов, полное безразличие к денежным расходам и мелочную мстительность по отношению к людям, выступавшим против него.

Речь Рузвельта при вступлении в обязанности президента содержала обещание близкого грядущего, она была такой же многозначительной, как первая вступительная речь президента Вильсона, хотя и уступала ей в красноречии. Нация, утверждал он, здорова: «изобилие – у нашего порога, но именно при виде

«В предстоящие нам страдные дни мы вступаем согретыми мужеством национального единения, с ясным сознанием необходимости обрести старые и великие моральные ценности и с явным чувством удовлетворения непреклонным исполнением долга как стариками, так и молодежью. Мы стремимся обеспечить навсегда налаженную и устроенную национальную жизнь. Нет у нас неверия в будущность основ демократии».

Эта речь Рузвельта при вступлении в обязанности президента явилась как бы формальным заявлением народу о том, что вскоре наступит Новый курс. А нужда в нем чувствовалась уже давно. Ибо теперь прошло свыше десяти лет, как политики играли краплеными картами, а крупные дельцы присваивали почти все деньги. Рузвельт предложил восстановить правила порядочности в жизни американской демократии. Многим современникам Новый курс казался чем-то вроде революции. На самом же деле он был глубоко консервативным, консервативным в том же самом смысле, в каком была консервативной демократия Вильсона и Джефферсона. Новый курс преследовал цели защиты основ американской демократии от насилия слева и справа – путем установления, под покровом конституции, равновесия интересов, обеспечения безопасности людям и собственности и ограждения свободы.

В идеологическом отношении новый курс был демократичным, а по своим методам – эволюционным. По той причине, что в течение пятнадцати лет против реформистского законодательства были возведены плотины, оно прорвалось в страну с кажущимся подобием насилия; но когда воды спали, то выяснилось, что текли они в привычных руслах. Консервативная политика Нового курса была начата Теодором Рузвельтом; законодательство о регулировании деятельности железных дорог и трестов восходило к восьмидесятым годам; банковская реформа и денежная реформа были частично осуществлены Вильсоном; программа помощи фермерам была позаимствована у народников, а законодательство о труде – из практики таких штатов, как Висконсин и Орегон. Даже судебная реформа, вызвавшая такое сильное возбуждение, была задумана Линкольном и Теодором Рузвельтом. А в области международных отношений политика Нового курса была явным продолжением традиционной политики укрепления национальной безопасности, поддержания свободы мореплавания, поддержания законности и мира и защиты демократии в Западном мире.

Новый курс в действии

Когда Франклин Рузвельт 4 марта 1933 г. вступил в исполнение обязанностей президента, экономический кризис достиг своей низшей точки, и экономическая система страны была на грани полного развала. Рузвельт смело и энергично приступил к борьбе с кризисом, и еще до истечения своего первого президентского срока он успел провести в жизнь более значительное и более разнообразное законодательство, чем это удавалось кому-либо из его предшественников. Заданный стране правительством Рузвельта Новый курс состоял частично из мероприятий по оздоровлению экономики и оказанию помощи, частично из мероприятий, носивших характер реформ; многие из мероприятий, конечно, содержали в себе оба начала, и не всегда можно было определить, где кончалось оздоровление и начиналась реформа. В деле оказания помощи правительство содействовало попавшим в трудное положение деловым кругам путем предоставления им федеральных займов, в общем итоге достигших многих миллиардов долларов. Оно выработало широкую программу финансирования общественных работ и займов для жилищного строительства, строительства дорог и мостов и местного благоустройства, с тем чтобы стимулировать деловую активность и предоставить работу трудящимся. Новый курс тщательно разработал систему помощи безработным, и к 1940 г. было израсходовано около 16 миллиардов долларов на прямую помощь и дополнительно 7 миллиардов долларов для финансирования различных общественных работ. Была выработана широкая программа охраны природных богатств, одним из главных средств которой был Гражданский охранный корпус, который предоставил работу примерно трем миллионам молодых людей. Новый курс оказал помощь железным дорогам, осуществив их консолидацию и финансировав проведение уже давно необходимых усовершенствований. Федеральное правительство взяло на себя заботу по организации поддержки начинаниям писателей и театров, устроителей концертов, способствовало украшению общественных зданий, чем оказало помощь попавшим в беду писателям, артистам, музыкантам, тем самым обогащая и культурную жизнь страны. Многие из рассчитанных на долгое время реформ в сельском хозяйстве и промышленности были так же задуманы, как и оказание помощи.

Естественно, что в ходе реформ были совершены ошибки, и некоторые из них были серьезными. Национальная администрация по оздоровлению хозяйства провалилась раньше, чем была ликвидирована решением Верховного суда. Девальвация доллара не принесла того значительного подъема цен, на который она была рассчитана. Деньги тратились расточительно, и государственный долг нарастал быстрыми темпами. Деятельность администрации была отмечена внутренними склоками. Но в целом результаты оказались хорошими.

Многое в рассчитанной на долгое время реформе касалось деятельности банков, водной энергетики, фермерского хозяйства, труда, социального обеспечения и политического законодательства. Новый курс закрыл банки и вновь открыл их, но уже под более строгим правительственным наблюдением и при наличии правительственных гарантий банковских вкладов. Новый курс привел к отказу от золотого стандарта и девальвировал доллар с тем, чтобы достичь небольшой, контролируемой инфляции, которая должна была стимулировать подъем цен на товары. Новый курс установил тщательный контроль над оборотом акций, облигаций и других ценных бумаг и положил предел засилью крупных держателей, которые контролировали значительную часть бизнеса, снабжали страну электрическим светом и занимались махинациями, приносившими пользу небольшому числу их членов. Новый курс послужил составлению кодексов добропорядочной деятельности деловых кругов, стремясь положить конец расточительной конкуренции. Были подняты налоги на доходы богатых людей и на доходы корпораций; были закрыты лазейки в законодательстве о налогах, и в значительной мере была внесена ясность в ту путаницу, которая накопилась за долгое время в вопросах фискальной политики штатов и федерального правительства. Была учреждена Администрация долины реки Теннесси для развития ресурсов одного из крупных внутренних бассейнов страны путем использования принадлежавших правительству гидроэлектростанций, и была принята широкая программа экономического восстановления и восстановления сельского хозяйства; за

Четыре крупные отрасли хозяйства, в которых осуществлялись реформы Нового курса, заслуживают особого внимания: сельское хозяйство, труд, социальное обеспечение и административное управление. В сельском хозяйстве были поставлены следующие цели: подъем цен на сельскохозяйственные продукты до предвоенного уровня; уменьшение продукции ферм до такого объема, при котором не будет больше разорительных излишков; поддержание плодородия почв; облегчение и удешевление кредита, предоставляемого фермерам; помощь арендаторам ферм и фермерам, не покрывавшим своих расходов; открытие новых рынков сбыта сельскохозяйственных продуктов в США и за рубежом. Все эти цели в значительной мере были достигнуты. Закон о сельскохозяйственном устройстве, требовавший добровольного сокращения производства некоторых главных культур в обмен на правительственные субсидии, был принят в 1933 г. Три года спустя он был отменен Верховным судом, после чего конгресс принял второй, лучше составленный закон о помощи фермерам. Этим законом устанавливалось, что правительство будет выплачивать деньги фермерам за то, что они будут отводить часть своей земли под культуры, сохраняющие плодородие почв. К 1940 г. этой программой было охвачено около 6 миллионов фермеров, получавших в среднем превышавшие сто долларов субсидии. Новый закон также предоставил возможности товарных займов под излишки урожаев, возможность пользования складами, которые обеспечивали «всегда существующее зернохранилище», и возможности страхования урожая пшеницы. Происшедшее затем уменьшение продукции главных культур и открытие новых рынков сбыта повели к повышению цен на сельскохозяйственные продукты; по сравнению с 1932 г. доходы фермеров к 1939 г. более чем удвоились. Администрация по предоставлению кредита фермерам оказывала кредит по почти номинальным процентным ставкам; Администрация по страхованию ферм занялась финансированием арендаторов, желавших приобрести фермы в собственность, и помогала фермерам, не покрывавшим своих расходов по ведению хозяйства.

В области труда Новый курс ввел в действие ряд законов, открывавших новую эпоху. Закон о Национальном оздоровлении, принятый в 1933 г., предвидел увеличение занятости, сокращение рабочего времени и повышение заработной платы; он покончил с применением детского труда, гарантировал право на заключение коллективных договоров и отменял контракты, сопровождавшиеся подкупом представителей рабочих. В 1935 г. этот акт был отменен решением Верховного суда, но его положения о труде были улучшены двумя другими важными основными законами – законом Вагнера, изданным в 1935 г., и законом о честных рабочих стандартах, изданным в 1938 г. Закон Вагнера гарантировал рабочим право учреждать рабочие союзы и при посредстве выбранных ими самими союзов вести переговоры с работодателями, которым запрещалось проводить дискриминацию в отношении любого члена рабочего союза; этим же актом учреждалась Комиссия трудовых взаимоотношений, в задачи которой входило разрешение всех трудовых конфликтов. Закон вызвал большие споры, но предоставил рабочим возможности более справедливого распределения благ, чем те, которыми они пользовались до акта. Под знаком этого закона оживилась старая Американская федерация труда и создалась новая, сильная рабочая организация – Союз промышленных рабочих. Эта организация воскресила промышленный юнионизм былых Рыцарей труда и успешно организовывала рабочих в союзы сталелитейной, текстильной, автомобильной и других отраслей промышленности, которые до сих пор оставались закрытыми для рабочих организаций. Закон о честных рабочих стандартах имел своей задачей определить «потолок рабочему времени и пол заработкам». Он установил, как норму, 40-часовую неделю, и определил минимальную заработную плату – 40 центов в час, и объявил незаконным применение труда детей на промышленных предприятиях.

Существенно важным было также законодательство о предоставлении пособий безработным, престарелым и лишившимся трудоспособности. До этого времени все эти вопросы решались отдельными штатами. Некоторые штаты уже ввели в действие эффективное страхование безработицы и пенсии для престарелых, но было ясно, что сами штаты не в состоянии справиться со всей проблемой, которая в конечном счете была общенациональной по своему размаху. По настоянию президента конгресс ввел в действие ряд законов о социальном страховании, предоставлявших пенсии престарелым, пособия по безработице, пособия слепым, матерям-иждивенкам и увечным детям и ассигнования на народное здравоохранение. Эти программы были частично финансированы рабочими и частично – работодателями; непосредственное руководство ими передавалось органам власти в штатах, а общее наблюдение за ними было оставлено за федеральным правительством.

Несмотря на то что в первое время программа социального страхования встретила довольно большое сопротивление, все же вскоре она завоевала всеобщую поддержку: в последовавшие затем годы предусмотренные ею размеры помощи были увеличены, и охватила она большее число людей.

Наконец, правительство Рузвельта взяло на себя почин в проведении важных и крупных реформ административного управления. Аппарат исполнительной власти разрастался беспорядочно, был он неповоротливым и расточительным. Реорганизован он был лишь частично, и оставалось сделать еще немало для его усовершенствования. Принятый в 1939 г. закон Хэтча, впервые со времени первоначальных реформ аппарата в 1883 г., запретил государственным служащим «пагубную политическую активность» и нанес удар по коррупции и расточительству, которыми характеризовалась деятельность политических партий. Президент, глубоко обеспокоенный рядом беспримерных решений Верховного суда, отменившего большую часть мероприятий Нового курса, предложил в 1937 г. «реформировать» Суд. Рузвельт считал необходимым уход в отставку престарелых судей и назначение на их место более молодых; его цель состояла в том, чтобы убедить суд вернуться к великой традиции Маршалла, Стори и Холмса, которая позволяла толковать конституцию как гибкое орудие государственной политики, а не как преграду правительству. Конкретные предложения Рузвельта были подвергнуты острой критике и в конечном счете отвергнуты. Однако тем временем в личном составе Верховного суда начали происходить перемены, и, усвоив более просвещенный взгляд на законодательство, принятое двумя другими, равными и независимыми властями, он отменил большую часть своих решений, парализовавших проведение реформ. Начатые Рузвельтом большие дебаты по вопросу о Верховном суде произвели немалое замешательство и вызвали злобу противников; но в конечном счете они оказались полезными для нации, разобравшейся в подлинном характере американской конституционной системы, и для суда, который убедился в необходимости собственного приспособления к нуждам американской демократии.

Призрак войны

Подобно вильсоновской, рузвельтовская программа внутренней политики сильно нарушалась международными событиями, и едва Рузвельт успел начать свой второй срок, как стало ясно, что внутренние дела США должны уступить первое место международным проблемам. Задуманная с такими надеждами вильсоновская система коллективной безопасности, начатая в двадцатых годах и неослабно развивавшаяся в тридцатых годах, стала распадаться. За ее распад Соединенные Штаты должны были нести некоторую долю ответственности. Политика изоляции, которой они столь беспечно отдались, лишила Лигу Наций моральной и деловой поддержки со стороны величайшей и самой независимой из великих держав; ввозные пошлины способствовали мировому экономическому кризису; уход США с Дальнего Востока словно приглашал Японию продолжать свою агрессивную политику; агитация в пользу разоружения не способствовала реалистическому отношению к проблемам боевой готовности

Корни Второй мировой войны уходят глубоко в двадцатые годы XX в. Япония осознала, что Лига Наций положила предел ее дальнейшей экспансии, и она выражала свое недовольство мощью Великобритании и США на Востоке. Италия была недовольна плодами ее запоздалого выступления на стороне союзников, а ее новый, бряцающий мечом вождь, Бенито Муссолини, алкал и жаждал славы. Германия остро переживала свое поражение и не знала покоя под тяжестью Версальского договора. Экономический кризис, необходимость выхода для непрерывно росшего населения, социальная смута и деморализация – все это расчищало путь новым вождям, с нетерпением относившимся к медлительности процессов мирной эволюции, и новой идеологии, бросавшей свой вызов утверждениям и заключениям старой идеологии. Конечно, Япония мало нуждалась в новой идеологии; ей было нужно лишь оружие для претворения в жизнь ее собственной старой идеологии. Италия обратилась к фашизму. После десятилетней смуты Германия позволила фанатику-австрийцу и ветерану Первой мировой войны, Адольфу Гитлеру, создать революционную национал-социалистическую партию и захватить бразды правления. В начале тридцатых годов эти три государства организовали тоталитарные правительства и были готовы отвергнуть не только Версальский и связанные с ним другие договоры, но и все здание международного права и порядка.

С этого момента события стали развертываться с захватывающей дух скоростью. Одна за другой каждая из тоталитарных держав принимала агрессивный курс. Каждая из них создала свою военную машину, угрожала своим более слабым соседям и приступала к империалистическим авантюрам. Большая часть агрессивных действий оправдывалась похвальными доводами и проводилась так, что способствовала росту престижа агрессоров и одновременно не вызывала энергичного отпора со стороны демократических стран. В 1931 г. Япония вторглась в Маньчжурию и создала там марионеточное государство Маньчжоу-Го; получив преимущество на новой позиции, она на севере фланкировала русскую Сибирь, а на юге – Китай. Италия, уже закрепившаяся на Додеканезских островах, захватила Фиуме и расширила свои пределы в Ливии; затем она открыла эру возрождения Римской империи и в 1935–1936 гг. пошла войной против Эфиопии, в результате которой эта отсталая, но обладающая богатствами страна была порабощена. Германия отвергла Версальский договор, заняла Рейнскую область и смело приступила к вооружениям в большом масштабе. Лига Наций протестовала, дипломаты огорчались, вожди демократий произносили патетические речи, но ни одно государство или группа государств не противопоставили действенных преград вожделениям тоталитарных стран.

Большинство американцев наблюдало за этими событиями с безразличием, но, конечно, это было безразличие, окрашенное неодобрением. Они ясно понимали, что все это было новой главой в стародавней истории соперничества империалистических стран. Так же как и большинство англичан, большинство американцев не понимало революционной природы сил, разгулявшихся теперь в мире на свободе. Они не отдавали себе отчета в возникновении угрозы гораздо более опасной и обладавшей огромной взрывчатой силой, когда-либо известной в Новейшей истории. Они поздравляли себя с тем, что находились в стороне от этих событий, будучи под защитой двух больших океанов, и чувствовали себя ни в чем не нуждавшимися, богатыми и сильными.

Действительно, большинству американцев было трудно понять подлинную природу опасности, нависшей над ними и над всем миром. Опасность не представлялась простой военной угрозой. И до этого США не раз противостояли военной угрозе и выходили каждый раз с триумфом. Это было чем-то новым и непостижимым. Американцы привыкли жить легко, они никогда не знали военных поражений и деморализации; понятие о беде, как заметил Сантаяна, было чуждо американскому духу. Американцы не могли верить в то, что возникла новая идеология, отвергавшая их образ жизни и их систему ценностей и ведшая против них войну.

Сущность американского и английского взгляда на государство заключается в личности. Личность есть источник государственной власти. У нее права и свободы в рамках общества: свобода вероисповедания, свобода слова и печати, свобода личной деятельности и право на свой собственный труд, право на вступление в брак по собственному усмотрению, право растить семью по собственной воле; и все это в условиях невмешательства со стороны государства. Безразлично, насколько проникнуты общественным началом наше мышление, наш правительственный аппарат или наша деловая жизнь, но по-прежнему верно то, что конечной целью нашей формы правления и нашей экономики является сотворение и защита свободного человека.

Тоталитаризм в том виде, в каком он проявлялся в Италии, Германии и Японии, диаметрально противостоял такой идеологии. Тоталитарная философия подчиняла личность государству или расе. В фашистской и нацистской системах личность была относительно неважной, и ее свободы, права, собственность, чаяния и надежды, общественные и семейные отношения не имели большого значения.

Беспокойство американцев стало увеличиваться по мере того, как становилась ясной настоящая природа тоталитаризма; а когда Германия, Италия и Япония возобновили свои агрессии, нападая на одну страну за другой, эти опасения сменились негодованием. В 1936–1938 гг. пришло время мукам Испании, где войска и авиация Муссолини и Гитлера помогали националистам свергать республиканский строй, в то время как демократии стояли рядом, парализованные отсутствием решимости. Так же было и тогда, когда, наряду с победами иностранных легионов на подступах к Мадриду, Япония развязала «китайский инцидент», который длился до тех пор, пока не слился с всеобщей мировой войной. В 1938 г. состоялось насильственное включение Австрии в пределы Германии, и на очереди стояло создание Великой Германии. Следующей жертвой была Чехословакия, и, прежде чем демократии оправились от шока, вызванного присоединением Австрии, Гитлер потребовал уступки Судетской области у небольшой демократической страны, созданию которой способствовали Великобритания и Соединенные Штаты. Испуганные руководители Великобритании и Франции призывали к разрешению вопроса путем арбитража. Когда предложение об арбитраже было отвергнуто, мистер Чемберлен слетал в Мюнхен и там сдал Чехословакию немецким военачальникам. По возвращении он сказал: «Это мир для нашего времени». Но Уинстон Черчилль возразил: «Великобритания и Франция должны были выбирать между войной и бесчестьем. Они избрали бесчестье. Значит, им придется вести войну».

Реакция американцев на эти события была не той, о какой с гордостью могли бы вспоминать будущие поколения. Разочаровавшись в результатах прошлой войны, опасаясь вовлечения в новую войну и полагая, что любое решение о войне и мире находится в их руках, американцы решили держаться политики сохранения мира любой ценой. Они спешно отказались от многих из тех прав, за сохранение которых дважды боролись их отцы и предки, они заявили миру, что ни при каких обстоятельствах ни одна из ведущих войну держав, будь то жертва агрессии или агрессор, не может обратиться к ним за помощью. Все это было включено в законодательство о нейтралитете, принятое в 1935–1937 гг. и которое воспрещало как торговлю с любой ведущей войну страной, так и предоставление ей кредитов.

Президент Рузвельт так же, как и государственный секретарь Корделл

Война

Также и Великобритания, претерпевшая унижение в Мюнхене и возмущенная последовавшим затем уничтожением Чехословакии, лихорадочно вооружалась, ибо, наконец, стало ясно, что политика умиротворения потерпела крах. Но Гитлер не собирался ожидать того времени, когда Великобритания и США достигнут военного равенства с Германией. Всю весну и лето 1939 г. он метал громы и молнии против Польши, требуя уступки Данцига и Польского коридора. Его положение неизмеримо усилилось, когда летом он заключил союз с самой мощной континентальной державой – СССР. Затем, когда еще продолжались переговоры с Польшей, Гитлер нанес удар. 1 сентября его армии перешли границу, в то время как его самолеты сеяли смерть и разрушение над польскими городами. Верные принятым на себя обязательствам, Великобритания и Франция двумя днями позже объявили войну Германии.

В течение двух недель Германия сломила Польшу, а СССР, продвигаясь с востока, довершил завоевание несчастной страны. Затем последовало долгое пребывание воевавших сторон в бездействии, которое американцы неостроумно величали «смешной» войной. Весной Гитлер был готов ко второму раунду. Без всякого предупреждения он двинул свои армии в Данию и Норвегию. Попытка англичан спешно оказать помощь стойкому норвежскому народу кончилась неудачно, и понадобилось немногим более месяца для того, чтобы все ресурсы Скандинавии перешли под контроль немцев. 10 мая Германия повернула на запад и ударила по нейтральным Голландии и Бельгии и по Франции. «Блицкриг» длился немногим больше месяца, а когда он закончился, то в руках немцев оказалась Голландия, бельгийская армия капитулировала, Франция пала в борьбе, а британские экспедиционные силы, переправлявшиеся обратно через Ла-Манш, обязаны были своим спасением энергии и героизму.

Великобритания осталась в одиночестве. Но это уже была не Великобритания времен Мюнхена и неудачной Норвежской кампании. Это была Великобритания, помнившая о том, что в течение тысячи лет ни одному завоевателю не удавалось править ее землей. «Придите вооруженные с трех концов мира, и мы сумеем нанести вам поражение» – так гордо хвастался Шекспир, и его горделивое заявление, словно эхо, было теперь подхвачено Уинстоном Черчиллем, великим вождем, в чьи руки были вверены судьба нации и дело свободы:

«Мы докажем еще раз, что способны защитить наш родной остров, благополучно справиться с военной бурей и пережить угрозу тирании, и если понадобится, то на протяжении долгих лет и в одиночестве… Пусть значительные пространства Европы и многие старые и славные государства попали или могут попасть в когти гестапо и всего гнусного аппарата нацистского управления, но мы не дрогнем и не потерпим неудачу, мы будем идти до самого конца и будем бороться во Франции, на морях и океанах, будем биться с растущей уверенностью в себе и растущей мощью в воздухе, мы будем защищать наш остров какой бы то ни было ценой, мы будем биться на его берегах, в местах высадки, на полях и улицах и в горах; мы никогда не сдадимся, и если все же, во что я не верю ни минуты, этот остров или его большая часть будет покорена и будет голодать, то тогда заморская Империя, вооруженная и охраняемая британским флотом, будет продолжать борьбу до тех пор, пока, в угодное Богу время, Новый Свет со всей своей силой и мощью не приступит к делу спасения и освобождения Старого Света».

«В угодное Богу время» – но когда же это сбудется? Нападение на Польшу вызвало самые значительные со времени борьбы с рабством дебаты, которые продолжались не только в залах заседаний конгресса, но и в каждой газете, на любом общественном собрании, в каждом доме страны. Рузвельт энергично ратовал за отмену законов о нейтралитете; после продолжительной дискуссии ему удалось вырвать у сопротивлявшегося конгресса закон об уплате наличными деньгами и вывозе собственными силами товаров из США, что, по крайней мере, давало возможность боровшимся демократиям пользоваться американскими источниками. Падение Франции, наконец, убедило большую часть американцев в мощи немецкой военной машины, а воздушные атаки против Великобритании тем летом и осенью создали представление о том, что если падет Великобритания, то Америка останется одинокой в борьбе против самой мощной в истории военной коалиции.

Поставленный лицом к лицу с такой возможностью, конгресс одобрил ассигнование астрономических сумм на вооружение; было достигнуто соглашение с республиками Латинской Америки, распространявшее коллективную защиту на владения демократических государств Нового Света; Соединенные Штаты и Канада образовали объединенную Комиссию по делам обороны; была введена в мирное время обязательная военная служба, охватившая военной учебой почти миллион человек. Еще более важным, чем все эти меры, было носившее драматический характер соглашение между Рузвельтом и Черчиллем, согласно которому, в обмен на пятьдесят устарелых американских миноносцев, Великобритания предоставила в аренду Соединенным Штатам ряд военно-морских баз, растянувшихся от Ньюфаундленда до Британской Гвианы.

Это было, как говорил Рузвельт, самым важным после приобретения Луизианы мероприятием нашей национальной обороны. Черчилль же добавил, что «эти две великие, говорящие по-английски демократии, Британская империя и Соединенные Штаты, должны в какой-то мере сотрудничать по ряду вопросов, представляющих для них взаимный и общий интерес». Это высказывание оказалось пророческим.

Рузвельт наметил курс, которым должна была следовать страна; но сможет ли он вести ее этим курсом? Летом 1940 г. американский народ был призван избрать президента, который смог бы руководить им в предстоявшие опасные годы. Демократы, смело отклонив традицию, воспрещавшую избирать президента на третий срок, еще раз выдвинули своим кандидатом Франклина Рузвельта. Республиканцы, собравшиеся на съезд, протекавший в обстановке замешательства, избрали своим кандидатом Уэнделла Уилки, из Индианы и Нью-Йорка, нового человека в большой политике. Демократическая партия и ее лидер обязались неизменно следовать политике оказания помощи Великобритании, а эта политика могла привести к войне. Решились ли бы Республиканская партия и

На ноябрьских выборах Рузвельт был переизбран. Уверенный теперь в поддержке со стороны народа, он стал энергично проводить в жизнь свою политику. Когда конгресс собрался в январе на сессию, он внес предложение принять закон о ленд-лизе, который дал бы возможность обойти остававшиеся еще в силе ограничения законов о нейтралитете. Этот закон предусматривал, что Соединенные Штаты могут давать взаймы или напрокат какие угодно виды вооружения и оборудования любой стране, оборона которой представляла жизненную важность для обороны Соединенных Штатов. После затянувшихся надолго прений закон был одобрен, и, в соответствии с его мудрыми положениями, потоки самолетов, танков, сырья, продовольствия и других товаров стали отправляться через океан Великобритании и ее союзникам. Эти меры явно не отвечали официальному нейтралитету США, но, приняв решение добиться поражения Германии, они не были склонны придерживаться всех тонкостей международного права. Затем последовали другие действия, равным образом не носившие характера нейтральности – захват принадлежавшего державам Оси тоннажа, замораживание их фондов, перевод танкеров в Великобританию, оккупация Гренландии, а затем – Исландии, распространение закона о ленд-лизе на нового союзника – СССР, и, в конечном счете, после ряда атак немецких подводных лодок против американских торговых кораблей, приказ президента стрелять по любой обнаруженной вражеской подводной лодке.

Едва ли менее важной, чем все эти материальные вклады в дело борьбы демократических стран, была формулировка военных целей демократий.

14 августа Рузвельт и Черчилль встретились среди Атлантического океана и составили здесь Атлантическую хартию, содержавшую ряд принципов, на которых были обоснованы «их надежды на лучшее будущее мира». Этими принципами были: отказ от расширения территорий; недопустимость территориальных изменений вопреки воле заинтересованных в них народов; право всех народов на выбор своего собственного образа правления; предоставление всем государствам возможности ведения торговли и доступа к источникам сырья; международное экономическое сотрудничество, свобода мореплавания; отказ от применения силы, как способа решения международных споров. Это были вильсоновские Четырнадцать пунктов в новом, но более простом одеянии.

Казалось, что Соединенные Штаты могли быть втянутыми в войну с Германией, но также казалось, что процесс вовлечения в войну мог быть неопределенно долгим. Соединенные Штаты уже решились на войну, но еще не были достаточно смелы для того, чтобы попытать счастья в войне. Тем временем на Дальнем Востоке напряжение нарастало. Япония уже формально присоединилась к странам Оси и в это время, пользуясь тем, что Великобритания и Соединенные Штаты были заняты войной в Европе, смело приступила к насаждению своего «нового порядка», при котором японцы должны были управлять всем Востоком и бассейном Тихого океана. Политика умиротворения оказалась напрасной; Соединенные Штаты и Великобритания приняли тогда в отношении Японии более решительный образ действий. Это тоже оказалось напрасным. В это время у власти были японские военачальники; они уже вкусили ряд побед и были уверены в предстоявших еще больших успехах. В ноябре 1941 г., в то время, когда русские героически дрались под Москвой и Ленинградом, а англичане вели битву за Атлантический океан, Япония ввела свои войска на территорию Французского Индокитая и начала подготовку своих воздушных баз вдоль границы Таиланда. 6 декабря положение стало настолько критическим, что президент Рузвельт отправил японскому императору личное послание, призывая его к принятию совместного решения, направленного к поддержанию мира.

Мало вероятия, что император когда-нибудь получил это послание. Ибо в этот момент Япония была готова к самой безрассудной в Новейшей истории азартной игре. В воскресенье 7 декабря она нанесла опустошительно жестокие удары по американским передовым базам на Гавайях и островах Гуам, Мидуэй, Уэйк и Филиппинах. Так началась война.

Глава 21

Вторая мировая война

Мрачные перспективы

Самая титаническая в истории борьба, когда на чашу весов была положена судьба демократических учреждений, по определению Черчилля, достигла одного из своих наиболее критических моментов, когда случился Пёрл-Харбор. Было ясно, что японцы одержали потрясающую победу в Пёрл-Харборе и на Филиппинах; но было равным образом ясно и то, что своим нападением на американскую территорию они нарушили один из основных принципов ведения войны, а именно – если вы атакуете короля, то ставьте ему мат. Нападение на Пёрл-Харбор вывело из строя Тихоокеанский флот США, но оно не вывело из строя Соединенные Штаты. Наоборот, ничто другое не могло так способствовать единству нации, посвятившей все свои ресурсы и энергию военным усилиям, приведшей в движение всю свою гигантскую производственную мощь и внушившей своим гражданам непреклонную решимость бороться до победы. За шесть последовавших за Пёрл-Харбором месяцев комбинированные военно-морские и воздушные силы США сумели нанести на острове Мидуэй первое крупное, когда-либо испытанное японцами, поражение на море; через год страна, которую собирались вывести из строя одним ударом, смогла развернуть успешные наступления в противоположных концах земного шара – на Соломоновых островах и на побережье Северной Африки.

Все же положение в декабре 1941 г. было опасным, а перспективы – мрачными. Повсюду терпевшие поражения союзники были вынуждены обороняться; повсюду торжествовали державы Оси. За исключением Иберийского полуострова, Гитлеру была подчинена вся Западная Европа, а его мощные армии проложили себе путь на сотни миль вглубь СССР, который, казалось, должен был вскоре рухнуть. Италия господствовала над Средиземным морем, и ее легионы устремлялись по Северной Африке, угрожая Египту и Суэцкому каналу. Японцы подчинили себе значительную часть Китая; и в этот момент они готовились быстрым походом пройти через Малайю и Голландскую Ост-Индию, завоевать Филиппины с тем, чтобы угрожать Индии с востока, Австралии – с севера и Алеутским островам и Аляске – со стороны своих северных островов.

В Старом Свете только Великобритания и СССР еще держались против держав Оси: надорванная и с кровоточившими ранами, Великобритания подвергалась непрерывным ударам с воздуха, и ей угрожал голод; армии СССР поредели, территория – опустошена, города и заводы – уничтожены. В декабре 1941 г. казалось не только возможным, но и вероятным, что Германия продвинет свои войска через Кавказ или Северную Африку в восточном направлении, а Япония пробьется через Китай и Бирму

Все же перспективы на дальнейшее будущее не были столь мрачными. Примерно сорок стран вступили в Объединенные Нации, и среди них были самые большие, самые населенные и самые могущественные на земле страны – Соединенные Штаты, Великобритания, СССР, Китай, Индия, а с ними и британские доминионы. У союзников было превосходство не только в людях и производственной мощи, но, как это было вскоре доказано, также и в областях науки и изобретательства. Единственное, в чем они нуждались для одержания окончательной победы, было время. Державы Оси готовились к этой войне в течение доброго десятка лет, а в Китае, Испании и Африке они воевали уже около пяти лет; повсюду захватывали инициативу и удерживали ее в своих руках. Располагая временем, союзники смогли бы мобилизовать свои огромные ресурсы и обрушить их против врага. Но окажется ли в их распоряжении нужное им время?

В двух отношениях союзники обладали явными преимуществами над державами Оси. Во-первых, они были объединены как на словах, так и на деле. Они не только делились друг с другом своими ресурсами, военными и научно-техническими сведениями, но фактически слили их воедино. Германия, Италия и Япония вели каждая свою отдельную войну; у них не было большой стратегии, не было единого командования, не было и эффективного взаимного обмена образцами оружия или хотя бы информацией о них. Во-вторых, у союзников было преимущество в руководстве. В этой величайшей в их истории войне Соединенные Штаты и Великобритания обрели вождей, способных справиться с выпавшей на них ответственностью и достойных того дела, которое они представляли. Уинстон Черчилль доказал, что со времени Питта Младшего он был наилучшим премьером военного времени. Франклин Рузвельт выдвинулся как самый способный из президентов США, которым пришлось вести войну. Оба они располагали поддержкой и вызывали к себе восхищение не только в своих собственных странах, но и повсюду в цивилизованном мире.

Было у них также и третье преимущество, значение которого стало выясняться с течением времени. Державы Оси вели войну, пользуясь методами тирании, подавления и порабощения; за несоблюдение заведенных ими порядков они обрушивались на людей со злобной руганью, они подавляли критику, удушали независимость и самобытность, а проявления недовольства карали смертью или заключением в концентрационных лагерях. Но во всех говоривших по-английски государствах свобода процветала в военное и мирное время, процесс демократической жизни не прерывался, критика поощрялась, а самобытность и независимость были в большом почете. Таким образом, державы Оси снискали себе ненависть всех покоренных ими народов и не были в состоянии оградить себя от своих собственных неизбежных ошибок. Союзники могли рассчитывать на поддержку народов, за свободу которых они боролись, а в своих странах они пользовались не имевшим цены преимуществом открытого обсуждения вопросов политики и стратегии, добровольной и искренней поддержкой всех кругов населения и вкладами в дело, внесенными самостоятельно мыслившими и независимыми умами.

В самом начале войны, еще до Пёрл-Харбора, союзники приняли два основных решения. Первое состояло в приоритете разгрома Германии. Довод был достаточно прост – с Японией можно повременить, но с Германией – нет. Если бы США сосредоточили свои усилия на разгроме Японии, что считали нужным многие американцы, то Германия могла бы за это время одолеть СССР и Великобританию; тем самым Соединенные Штаты принуждены были бы вести борьбу в одиночестве, имея против себя три четверти земного шара. Но если были бы спасены СССР и Великобритания, а Германия побеждена, то Япония затем неизбежно пала бы перед объединенной мощью победоносных союзников. Таким был принятый план, впоследствии увенчавшийся успехом.

Второе решение состояло в ведении войны путем комбинированных действий: было решено совместно планировать все крупные военные, политические, дипломатические и экономические мероприятия, провести объединение ресурсов и создать единое командование всеми сухопутными войсками и военно-морскими флотами. Прообразами таких решений явились соглашение об обмене миноносцев на морские базы и закон о ленд-лизе; это дело развивалось дальше в ходе войны при посредстве общесоюзного Объединения начальников штабов, хотя в нем Россия не принимала участия; оно доказало успешность своей работы совместным созданием атомной бомбы.

Таким образом, осознав не только свою неизмеримую силу, но, как говорил Рузвельт, и тот факт, что «громадное большинство человеческой расы – на нашей стороне», и то, что они боролись за правое дело, союзные державы шли навстречу будущему не только без чувства отчаяния или безнадежности, но с бесстрашным мужеством и уверенностью в себе.

Военная и промышленная подготовка

В конечном счете исход войны зависел от двух условий: во-первых, оружия и машинного оборудования и, во-вторых, от людей, владеющих ими. Как выразился Френсис Бэкон сотни лет назад, «укрепленные города, запасы в арсеналах и казармах, отлично выученные кони, боевые колесницы, техническая часть, артиллерия и тому подобное, все это – только овца в львиной шкуре, если в нее не включена стойкость и готовность народа стоять твердо». К счастью для дела свободы, стойкость и готовность английского и американского народов были твердыми. И к счастью также, что если они еще не были соответствующим образом снабжены «арсеналами и казармами, технической частью, артиллерией и т. п.», то они были готовы к производству их и любых, нужных для современной войны материалов, в неслыханном количестве.

Конечно, Соединенные Штаты были теперь лучше подготовлены, чем к любой из предшествовавших войн. Подготовка началась в тридцатых годах, когда было принято решение создать флот на обоих океанах; а после возникновения войны в Европе непрерывный поток заказов из-за границы, а равно и из Вашингтона, переключил значительную часть американской промышленности на производство военных материалов. Соглашение о миноносцах и последовавшая затем оккупация Гренландии и Исландии предоставили в руки Соединенных Штатов воздушные и морские базы, расположенные на полпути в Атлантическом океане; ленд-лиз не только обеспечил поставку союзникам остро требовавшихся им продовольствия и военных материалов, но и перевел американские заводы с мирной продукции к производству военных материалов; введенная в 1940 г. обязательная в мирное время военная служба, вновь подтвержденная в 1941 г. незначительным большинством голосов, привела к созданию обученной армии, насчитывавшей 1,5 миллиона офицеров и солдат. Соединенные Штаты и Великобритания уже обменивались своими научными секретами и техническими новинками и сотрудничали в таких вопросах, как радар и исследование атомного ядра.

Поэтому развязка этой войны не застала врасплох Соединенные Штаты и не «потребовала от них коренных изменений в американской экономике, как это было, например, в 1861 и 1917 г., но лишь ускорила то, что уже было в ходу. Первая задача состояла в доведении

В Первую мировую войну Соединенные Штаты смогли перевезти через океан во Францию около 2 миллионов солдат, но тогда они зависели от Великобритании и Франции в отношении значительного количества необходимого им оружия и снаряжения. Во Вторую мировую войну Соединенные Штаты должны были перевезти более чем двойное количество людей на поля сражения, разбросанные по всему земному шару – а многие из них были в руках врага, – и не только снаряжать и содержать эти армии, но и оказывать помощь по содержанию армий, воздушных сил и гражданского населения Великобритании, России, Китая, Свободной Франции и ряда других стран. Все это требовало не только людской силы и оружия, но и достаточно большого торгового флота для переброски снабжения в далеко отстоявшие страны, технических средств для постройки лагерей, дорог, портов, аэродромов и нефтепроводов, корпуса медицинской службы для предохранения солдат и моряков от множества новых болезней и для предупреждения эпидемий, и прежде всего – мощного военно-морского флота для господства на семи морях и авиации, способной вести воздушную войну против врага.

К счастью, производственная мощь Америки была больше объединенной производственной мощи всех вместе взятых вражеских стран, и на деле она доказала свое соответствие предъявленным к ней требованиям. Президент Рузвельт призвал Соединенные Штаты стать «арсеналом демократии», и нация ответила на его призыв. Огромная энергия всего народа была быстро направлена на производство военных материалов, а все виды его деятельности – фабричное производство, горная промышленность, транспорт, средства связи, финансы, даже наука и народное образование – были в известной мере поставлены под новый, расширенный правительственный контроль. Были созданы немедленно новые крупные отрасли промышленности, в частности производство магния и синтетического каучука; в то же время были весьма расширены многие другие отрасли, такие как авиационная промышленность и судостроение. Дальний Запад, в связи с его близостью к Тихоокеанскому театру войны, совершил беспримерные усилия в создании промышленных предприятий, что повело также к значительному росту его населения. Огромные суммы денег были брошены федеральным казначейством на постройку и расширение предприятий военного значения, и федеральное правительство стало владельцем вспомогательных судостроительных верфей и предприятий по производству каучука и алюминия, так же как и множества других, менее важных предприятий. Университеты и исследовательские лаборатории в промышленности получили правительственные задания по развитию сотен образцов новой техники, приборов и изобретений, а также по исследованию таких проблем, как радар, сонар (прибор, посредством звука определяющий местонахождение подводной лодки), термоядерный синтез и атомная бомба.

Благодаря небывало высокой занятости, вовлечению в число платных рабочих трех миллионов женщин, сверхурочным часам работы, отказу от забастовок и сотрудничеству рабочих, администрации предприятий, капитала и правительства, американская промышленность побила все производственные рекорды и превзошла ожидания как друзей, так и врагов.

За пять лет, с июля 1940 г. до поражения Японии в августе 1945 г., американские заводы и судостроительные верфи произвели почти 300 тысяч самолетов, 86 тысяч танков, 3 миллиона пулеметов, 71 тысячу военных судов всех типов и 55 миллионов тонн водоизмещения для торгового флота и больше нефти, древесины, стали и алюминия, чем когда бы то ни было в своей истории. Они производили достаточно самолетов, танков, джипов, грузовых автомашин, полевых телефонов, автомобильных шин, радарных установок, алюминиевых посадочных дорожек и тысячи других предметов для удовлетворения нужд не только своей собственной военной машины, но и нужд Великобритании и в какой-то мере также и СССР. Так, в Великобританию было отправлено много тысяч самолетов, свыше 100 тысяч грузовых автомашин и джипов, 6 миллионов тонн стали и на миллиард разного вооружения и боеприпасов; в это же время СССР получил свыше 400 тысяч грузовых автомашин, 50 тысяч джипов, 7 тысяч танков и 420 тысяч тонн алюминия. К концу войны подсчет итогов по ленд-лизу показал, что Соединенные Штаты поставили союзникам продовольствия и военных материалов на сумму в 50 миллиардов долларов; подлежавшая возврату часть ленд-лиза выражалась суммой около 8 миллиардов.

Самые внушительные достижения были, несомненно, в авиационной и судостроительной промышленности. «Американцы не смогут строить самолеты, лишь делать электрические холодильники и лезвия для бритв», – говорил Герман Геринг, но это его предсказание не сбылось так же, как и многие другие. Хотя производство самолетов начиналось медленно, но, как только оно было налажено, превзошло все ожидания. В течение восемнадцати месяцев до Пёрл-Харбора со сборочных линий сошло только около 23 тысяч военных самолетов; в 1942 г. продукция достигла 48 тысяч, в 1943 г. – 86 тысяч, в 1944 г. – 96 тысяч самолетов. С каждым годом самолеты, производившиеся на заводах «Уиллоу Ран» или «Глен Мартин», в окрестностях Балтимора, или на заводе «Дуглас» в Южной Калифорнии, становились крупнее, быстроходнее и совершеннее. Самыми значительными из них были гигантские бомбардировщики «Летающая крепость» (B-17), «Либерейтор» (B-24) и «Сверхкрепость» (B-29), пикирующие бомбардировщики, а также транспортные самолеты «Дуглас С-47». Американское производство в сочетании с продукцией британских заводов к началу 1944 г. обеспечило союзникам господство в воздухе как в Европе, так и на Тихом океане. К концу этого года авиационная промышленность, предоставившая работу больше чем 2 миллионам человек и выпускавшая продукции примерно на 20 миллиардов в год, стала самой крупной отраслью промышленности в стране. Так далеко шагнули Соединенные Штаты со времени братьев Райт и Кити-Хок!

Равным образом замечательными были успехи судостроительной программы, от выполнения которой в такой большой мере зависел исход войны. На всем протяжении 1941 и 1942 г. подводные лодки наносили английскому и американскому торговому флоту такие тяжелые потери, что одно время казалось, что мог бы увенчаться успехом план Гитлера изолировать Великобританию и не допустить проникновения США в любую страну Старого Света.

Труд и капитал, каждый по-своему, внесли свои полновесные вклады в дело победы. Немедленно после нападения на Пёрл-Харбор президент созвал конференцию представителей рабочих и администрации предприятий, которые приняли на себя обязательство до конца войны абсолютно воздерживаться от забастовок и локаутов; две крупнейшие рабочие организации, Американская федерация труда и Союз промышленных рабочих, согласились на это при условии сохранения на том же уровне существовавших цен. Однако резкий рост цен вскоре вынудил вновь образованную на время войны Комиссию по вопросам труда прибегнуть к так называемой «формуле малых сталелитейных предприятий», которая заключалась в повышении заработной платы примерно на пятнадцать процентов с тем, чтобы компенсировать рост цен. Не без некоторого основания рабочие жаловались на то, что такое повышение недостаточно в условиях, когда капитал и фермеры извлекают из войны большие прибыли. И хотя заработная плата не росла так быстро, как хотелось рабочим, все же полная занятость и обилие сверхурочной работы подняли заработки рабочих до небывало высокого уровня и, как никогда ранее, укрепили позиции рабочих организаций. Крупные рабочие союзы в точности соблюдали обязательство воздержания от забастовок. Серьезные трудовые конфликты возникали только в угольных шахтах, где руководившееся Джоном Л. Льюисом Объединение рабочих угольной промышленности четыре раза прибегало к забастовкам; но даже и эти перерывы в работе не оказали большого влияния на высокий уровень добычи угля.

В годы войны фермеры также творили чудеса высокой производительности, и в этом деле их верными помощниками были рогатый скот, свиньи и куры. Работая в условиях серьезных помех, заключавшихся в нехватке рабочих рук и недостаточном снабжении сельского хозяйства машинами, фермеры побили все прежние рекорды сельского хозяйства. С 1939 по 1944 г. производительность американских ферм увеличилась на 25 процентов, и в 1944 г. фермеры собрали на 477 миллионов бушелей кукурузы, на 324 миллиона бушелей пшеницы и на 500 миллионов фунтов риса больше, чем в 1939 г.; еще более поразительным был в эти же годы рост поголовья крупного рогатого скота, свиней и выход молочных продуктов.

Сосредоточение усилий на военном производстве неизбежно нарушало нормальную экономическую жизнь гражданского населения; все же американцы испытали меньше неполадок и пережили меньше лишений, чем народы любой другой, ведшей войну, крупной страны. В Соединенных Штатах не было такой тотальной мобилизации мужской и женской силы, как в Великобритании или в России, не было такого всеобъемлющего контроля над всем народным хозяйством, не было и серьезной нехватки предметов первой необходимости. Для некоторых важных видов продовольствия и товаров народного потребления правительство ввело карточную систему, но в общем американцы ели лучше, чем когда-либо, и, за исключением неудобств, вызванных недостатком жилищ, жили хорошо. Подоходный налог и налог на корпорации поднялись до небывалых раньше высот, но ограничения прибылей не было; в период 1940–1945 гг. остававшийся за вычетом налогов национальный доход увеличился в два раза. За исключением канцелярских служащих и некоторых профессиональных групп, почти все группы американского общества – рабочие, фермеры, бизнесмены и вкладчики капиталов – пользовались беспримерным благоденствием. Государственный долг поднялся свыше 250 миллиардов долларов, но, в соответствии со сразу приобретшими широкую популярность во всех классах общества экономическими теориями, выплата долга поручалась будущим поколениям, и кредит государства стоял так высоко, как никогда в американской истории.

Оборона на Тихом океане

Атака на Пёрл-Харбор, уничтожение американских воздушных сил на Филиппинах и потопление британских линейных кораблей «Рипалс» и «Принц Уэльский» представляли в общей сложности крупную катастрофу. В течение двух месяцев японцы прошли через Индокитай и Таиланд и, спустившись по Малайскому полуострову, взяли важную крепость Сингапур, затем прорвались в Малайский архипелаг, оккупировав Суматру, Яву, Борнео, Целебес и Тимор, захватили Рабаул к востоку от Новой Гвинеи, продвинулись к Соломоновым островам и угрожали Австралии. Другие японские силы прошли маршем через Бирму, изолировали Китай и расположились вдоль границ Индии. Через три дня после нападения на Пёрл-Харбор японцы вторглись на остров Люсон на Филиппинах; к началу января они овладели Манилой; в течение последовавших четырех месяцев они преодолели героическое сопротивление американских и филиппинских войск на полуострове Батаан, взяли штурмом форт на острове Коррегидор и покорили все Филиппины. Таким образом, к весне 1942 г. они стали хозяевами в крупной части Азии, господствовали над западной частью Тихого океана и поставили под свой контроль многие миллионы людей и баснословные ресурсы нефти, каучука и олова в Индонезии. Истории не известен ни один завоеватель, который такой малой ценой достиг таких больших побед.

Тем не менее Тихий океан стал свидетелем тому, как быстро были собраны американские, британские и австралийские силы. Хотя Тихоокеанский линейный флот и был выведен из строя, его пострадавшие линейные корабли, за исключением двух, были приведены в порядок и позже вступили в борьбу; большинство же его миноносцев и три авианосца остались неповрежденными. Эти корабли явились ядром, вокруг которого были быстро собраны морские силы, а на Гавайские острова, в Австралию и на еще находившиеся во владении союзников передовые острова были переброшены воздушные подкрепления. Отражая японские воздушные атаки на Цейлон и накапливая силы вдоль границы Бирмы[17], англичане сохранили Индию, как свой центральный бастион, а спасшийся из Коррегидора генерал Макартур обосновался со своим штабом в Австралии, где приступил к организации сухопутных и воздушных сил для предстоявшего контрнаступления.

Американская стратегия требовала операций, направленных к сдерживанию врага до тех пор, пока не будет собрано достаточных сил для высадки и наступления десанта вдоль северного побережья Новой Гвинеи в направлении на Хальмахеру и южные районы Филиппин и нанесения ряда ударов флотом «вверх по лестнице» Соломоновых, Гилбертовых, Маршалловых, Марианских и Бонинских островов с тем, чтобы достичь дистанции, с которой было бы возможно производить эффективную бомбардировку самой Японии. Но потребовался год, прежде чем американцы смогли накопить достаточные наземные, воздушные и военно-морские силы для перехода в намеченное наступление.

Тем временем японцы, по словам одного из своих адмиралов,

Все сражение было проведено самолетами, базировавшимися на авианосцах. Японцы потопили авианосец «Лексингтон», один миноносец и один танкер, тогда как американские самолеты повредили два японских авианосца, потопили авианосец «Шохо» и несколько других судов. Несколькими неделями позже, 4–6 июня, произошло решительное сражение за остров Мидуэй. 4 июня американские самолеты обнаружили крупные японские силы, в составе примерно пятидесяти транспортов и тридцати военных кораблей, из которых четыре были авианосцами, двигавшиеся в направлении американской военно-морской базы на острове Мидуэй, небольшом атолле, расположенном примерно в 1500 милях к западу от Гавайских островов. Когда японские самолеты атаковали Мидуэй, американские самолеты поднялись с авианосцев, атаковали угрожавший вторжением флот и потопили все четыре авианосца, два тяжелых крейсера, три миноносца и сильно повредили три линейных корабля. На следующий день японцы бежали, преследуемые пикирующими бомбардировщиками, нанесшими дополнительный ущерб поврежденным кораблям. Это было первым крупным поражением, понесенным когда-либо на море Японией и предвещавшим то, что должно было произойти позже. Оно же явилось и поворотным пунктом войны в Тихом океане. Соединенные Штаты еще не были готовы перейти в наступление, но им удалось окончательно преодолеть инерцию японского наступления.

Все же японцы не хотели признать того, что их наступлению положен предел. Намереваясь атаковать небольшие силы союзников на восточной оконечности Новой Гвинеи, они двинулись вдоль Соломоновых островов и начали постройку воздушных баз на островах Тулаги и Гуадалканал. 7 августа небольшие силы американской морской пехоты высадились на Гуадалканале и захватили аэродром, который был переименован в Хендерсон-Филд. Японская реакция была острой: два дня спустя отряд японских крейсеров внезапно напал на американский и австралийский флот, прикрывавший десантную операцию, и едва не уничтожил его. Битвой за остров Саво началась шестимесячная борьба за Гуадалканал – одна из самых трудных и самых памятных кампаний в американской военной истории. Это была кампания, отмеченная рядом крупных морских сражений, двенадцатью ожесточенными схватками наземных сил и почти ежедневными воздушными боями. Решительные действия разыгрались в середине ноября 1942 г., когда произошла морская битва за Гуадалканал, обошедшаяся врагу гибелью двух линейных кораблей, одного крейсера, двух миноносцев и десяти транспортов. Предстояло после этого еще два месяца дальнейших тяжелых боев, но в феврале 1943 г. японцы эвакуировали Гуадалканал, и после этого инициатива действий в южной части Тихого океана перешла к американцам.

Благодаря дальновидности, проявленной в Вашингтоне, в 1938–1941 гг. было заложено много новых судов и, вместе с поразительным успехом программы строительства и ремонта кораблей после этого периода, в начале весны 1943 г. превосходство на Тихом океане перешло к Соединенным Штатам. Признаком нового положения вещей были операции в районе затянутых туманами Алеутских островов, где японцы были вытеснены с острова Атту в мае и с острова Кыска в августе. С одержанием этих побед исчезла какая бы то ни было опасность вторжения через Аляску.

Другим признаком было сражение в море Бисмарка, происшедшее 2 марта 1943 г., которое обошлось японцам ценой гибели целого конвоя, перевозившего войска, и адмирала Ямамото, самого способного японского военачальника.

Третьим признаком было развернутое наступление, предпринятое в центральной части Соломоновых островов, и ряд опустошительных рейдов на японский бастион в Рабауле, предназначенных для охранения сил Макартура от помех с этой стороны. Все это подготовило почву для генерального наступления, которое должно было достичь своего кульминационного пункта в момент возвращения американцев на Филиппины и захвата островов Иводзима и Окинава.

Борьба за Атлантический океан

Таким образом, благодаря сверхчеловеческим усилиям и той помощи, которую могли оказать британские доминионы и голландцы, американцам удалось предотвратить катастрофу в Тихом океане и проложить путь к победе. Тем временем также удачно протекала война на европейском театре. Как мы уже видели, основным решением войны являлось сдерживание Японии до тех пор, пока не будет повержена Германия. Но прежде, чем Соединенные Штаты, или даже Великобритания, могли бы начать схватку с нацистами или с их итальянским союзником, им нужно было разрешить громадную проблему организации своих тылов и перевозок. Было очевидно, что Германию нельзя атаковать из Америки. Ее нельзя было также атаковать и из Великобритании до тех пор, пока Соединенные Штаты не смогут обеспечить Великобританию продовольствием, кораблями, самолетами и другими военными материалами, чтобы затем превратить этот остров в неприступную военную базу для своих собственных операций. Первым заданием поэтому было установление контроля над Атлантическим океаном.

Битва за Атлантический океан, от исхода которой зависела победа или поражение, в действительности началась значительно раньше Пёрл-Харбора. Пожалуй, ее первым выстрелом, или гамбитом, было дальновидное решение, принятое, конечно, на несколько сомнительной основе обмена устаревших миноносцев на базы в Атлантическом океане и Карибском море и последовавшего затем приобретения баз в Гренландии и Исландии. Даже боевая фаза борьбы началась за три месяца до формального вступления в войну, когда президент Рузвельт использовал атаку немецкой подводной лодки против американского военного корабля «Грир», отдав американскому флоту приказ стрелять по каждой обнаруженной подводной лодке. Так начавшаяся борьба между немецкими подводными лодками, надводными рейдерами и минными заградителями и британскими и американскими воздушными и морскими силами продолжалась до самого конца войны. Конечная победа осталась за союзниками, но достигнута она была лишь в результате незначительного превосходства над врагом. Первая часть этого соревнования, с 1941 по 1943 г., оказалась одной из самых решающих в истории битв.

Было очень трудно победить немецкий подводный флот, который, подобно волчьим стаям, кишел в северной части Атлантического океана, заходя в южную часть океана и пробираясь вдоль побережья Атлантического океана и даже в Карибское море. Англичане пытались охотиться за ними вдоль французского, немецкого и норвежского побережий или подвергать, хотя и без особого успеха, бомбардировкам их убежища в Сен-Назере, Бресте, Бремерхафене и других портах. В течение 1941 и 1942 гг. потери от действий подводных лодок росли в угрожающих размерах, и к ним прибавлялись потери от тысяч вражеских мин, разбросанных вдоль гибельных подступов к Великобритании. В конце 1940 г. потери торгового флота выразились примерно 5 миллионами тонн; в 1941 г. подводные лодки и мины пустили ко дну еще 4 миллиона тонн. Вступление Америки в войну увеличивало риск для подводных лодок, но одновременно увеличивало и потенциальное число их жертв. В течение первых четырех месяцев 1942 г. подводные лодки потопили только в Атлантическом океане 82 корабля общим

О том, как велась борьба с немецкими подводными лодками, рассказано историком С.Е. Морисоном, описавшим действия американского флота во Вторую мировую войну:

«Возьмем, например, конвой, направлявшийся в феврале на запад под охраной двух катеров береговой обороны США „Спенсер“ и „Кэмпбелл“, пяти канадских и британских корветов и польского миноносца. Командовал конвоем капитан американского флота П.Р. Гейнемен. Встречные ветры снизили скорость движения до 4 узлов в час; несмотря на бурное море, конвойным судам удавалось пополнять запасы топлива, которое они брали с танкеров, следовавших с конвоем, 21 февраля два катера и самолет „Либерейтор“, вылетевший из Соединенного Королевства, потопили подводную лодку. В течение следующих трех дней, когда конвой был вне пределов воздушного прикрытия, он подвергся шести атакам со стороны крупной стаи подводных лодок и потерял пять кораблей. Польский миноносец „Буря“ бросил глубинные бомбы, чтобы поразить погрузившуюся на глубину 130 морских саженей (236 метров) подводную лодку: ее командир выдул затем воду из балластных цистерн, показался под крутым углом над поверхностью и был быстро протаранен и потоплен „Кэмпбеллом“. Остальные подводные лодки продолжали в течение еще двух дней нападать на конвой, но, благодаря энергии и умению конвойных судов, удалось провести все корабли, за исключением одного потопленного судна. Конвойный отряд Гейнемена к югу от Ньюфаундленда был сменен канадским флотом, и, едва отведав отдыха в неуютном убежище гавани Арджентии, он должен был выйти из нее и принять на себя охрану шедшего на восток конвоя в составе 56 кораблей. Двигавшиеся с запада штормы, сопровождавшиеся градом и снегом, трепали этот конвой девять дней подряд. Хотя конвоиры были теперь искусными в своем деле, а команды торговых кораблей проявляли мужество и дисциплину, все же погибло шесть судов в столь бурном море, что едва удалось спасти немногих членов их команд».

Сразу же после вторжения немцев СССР обратился за помощью к Великобритании и Соединенным Штатам, и, несмотря на свои собственные затруднения, западные союзники сделали все, чтобы наилучшим образом удовлетворить эти требования. До тех пор, пока в 1943 г. не был открыт путь через Персидский залив, все военные материалы перевозились через воды Арктики в Мурманский и Архангельский порты. Этот путь, подвергавшийся беспрерывным нападениям со стороны базировавшихся в норвежских водах немецких самолетов, подводных лодок и крейсеров, был самым опасным из всех путей, которыми пользовались конвои; в 1942 г. погибло не менее четверти всех кораблей, избравших путь через Арктику. Тем не менее в этом году в северные советские порты прошло девятнадцать конвоев, преодолевших на своем пути льды, туманы и атаки нацистов.

Постепенно союзники стали одерживать верх в борьбе, ведшейся с переменным успехом между надводными и подводными кораблями. Они организовали конвои для защиты своих торговых судов и войсковых транспортов в опасных для плавания водах, и из тысяч кораблей, шедших в сопровождении крейсеров, истребителей, корветов и других военных судов, было потеряно около двенадцати. Они организовали воздушные патрули, вылетавшие с аэродромов Ньюфаундленда, Исландии, Бразилии, Бермуд, острова Вознесения и в конечном счете с Азорских островов. Для обнаружения немецких подводных лодок они пользовались сонаром и метали глубинные бомбы, чтобы топить их; они отрядили тысячи судов для траления мин и оборудовали свои корабли железным приспособлением для обнаружения магнетических мин и подводных лодок. Применением этих и других способов удалось резко снизить потери, и в начале лета 1943 г. союзники топили в среднем по одной немецкой подводной лодке в день.

Но, конечно, впереди было еще немало неприятностей. Несмотря на непрестанные бомбардировки немецких промышленных городов, продукция подводных лодок продолжала расти и высшей своей точки достигла в 1944 г., когда на воду было спущено 387 лодок. Ученые Гитлера лихорадочно работали над скорейшей сдачей в производство новой 250-футовой подводной лодки типа «шноркель» с электромоторами, которая могла в подводном плавании двигаться со скоростью семнадцать узлов в час и оставаться под водой неопределенно долгое время. К счастью, они приступили к массовому производству «шноркелей» только в самом конце войны, то есть слишком поздно для того, чтобы повлиять на ее исход. В середине лета 1943 г. союзники окончательно выиграли сражение за Атлантический океан и оказались в состоянии приступить к подготовке большого наступления на континент.

Кампания в Северной Африке и в Италии

В июне 1942 г., как раз тогда, когда Тихоокеанский флот отражал японцев у острова Мидуэй, а союзные конвои прокладывали себе путь через таивший в себе опасности Атлантический океан, Рузвельт и Черчилль встретились в Вашингтоне с объединенными начальниками штабов для выработки плана разгрома Гитлера. Американцы хотели открыть «второй фронт» на континенте в 1942 г. или, самое позднее, в 1943 г.; англичане, сделавшие свой остров неприступным для вторжения, отлично понимали рискованность преждевременного нападения на «крепость Европу» и желали отложить открытие второго фронта до тех пор, пока союзникам не удастся накопить соответствующие резервы и полностью завоевать господство в воздухе. Решение предпринять наступление на побережье Северной Африки было естественным компромиссом между этими двумя точками зрения.

Тем не менее и это было смелым решением. Имелось лишь четыре месяца, в течение которых нужно было выработать план и выполнить его большие задания – обучить солдат десантным операциям, создать запасы снабжения, найти сотни торговых судов, транспортов и военных кораблей для их защиты в водах, кишевших подводными лодками, провести деликатные переговоры со свободными французами, с правительством Виши, с франкистской Испанией. Кроме того, план требовал искусной координации сил вторжения, отправлявшихся из портов Соединенных Штатов и Британских островов и одновременно прибывавших в порты, отстоявшие в тысячах миль как от них, так и от находившейся в Египте 8-й армии генерала Александера.

Все же если риск был велик, то соблазнительны были и награды за него. В случае удачного исхода операции устранялась бы опасность вступления в войну Испании на стороне держав Оси и появилась бы возможность объединить силы Свободной Франции на родине и в Африке, повсюду придать бодрости силам Сопротивления, обеспечить контроль над Средиземным морем и таким образом значительно сократить линию связи с Ближним Востоком, очистить Северную Африку от сил Оси и создать плацдармы для вторжения в Италию и на южное побережье Европы.

Руководство так называемой операцией "Факел" было поручено генералу Дуайту Д. Эйзенхауэру, тогда командовавшему американскими силами на европейском театре. Эта исключительно сложная операция была проведена с

Вторжение застало немцев врасплох, но они реагировали быстро и эффективно. Они сразу же оккупировали всю находившуюся в подчинении правительству Виши Францию, но им не удалось захватить в Тулоне французский флот, который успел покинуть порт. Они перебросили по воздуху двадцать тысяч человек через проливы Сицилии в Тунис, заняли крупные порты Туниса и Бизерту, построили внутри страны аэродромы и решили заставить союзников заплатить большую цену за пески Африки.

Затем началась борьба за Тунис. Монтгомери уже перешел в свое знаменитое наступление, которое привело 8-ю армию из Египта в Тунис и дальше. В битве под Эль-Аламейном, одной из самых решительных битв этой войны, разыгравшейся между 23 октября и 3 ноября 1942 г., он преодолел сопротивление смешанной германо-итальянской армии Роммеля и затем безостановочно преследовал ее остатки в Киренаике и Триполитании. В этот момент генерал Эйзенхауэр двинулся вперед по пустынной местности, протянувшейся от Алжира до Туниса на 500 миль. К концу ноября он достиг местечка Матёр, находившегося всего в 55 милях от его цели. Но линия фронта сильно растянулась. Коммуникации удлинились и ослабели, погода испортилась, и в немецких руках были все хорошие аэродромы. Войска Оси держались крепко. Затем, в феврале 1943 г., они контратаковали у перевала Кессерин, отбросили пришедшие в сильное замешательство необстрелянные американские войска и угрожали разрезать союзные армии на две части. К месту боев были переброшены подкрепления, вступили в дело значительные воздушные силы, и, собравшись с духом, союзники вернули себе инициативу действий.

Тем временем Монтгомери поставил в безвыходное положение Роммеля, укрывшегося за сильно укрепленной линией Марет, расположенной на территории Туниса. Проводя одну из самых блестящих операций этой войны, он ударил по врагу с фронта и тыла, вынудил его оставить укрепления и безостановочно преследовал его вдоль залива Габес по направлению к Сфаксу. В это время американские, британские и французские армии перешли в наступление, чтобы добить врага. 7 мая пали Тунис и Бизерта; шестью днями позже 250 тысяч разгромленных немецких и итальянских солдат сдались у мыса Бон. Завоевание Северной Африки было завершено, и открывался путь в Европу.

Благоприятный исход этой кампании не застал союзников врасплох. Они уже составляли планы использования победы. В январе 1943 г. Рузвельт, Черчилль и их военные штабы собрались в Касабланке на одну из важнейших военных конференций. Впервые с 1939 г. появились благоприятные предзнаменования. Американцы выиграли битву за Гуадалканал и вырвали инициативу из рук японцев в Тихом океане. Перевооружившиеся и подготовившиеся к наступлению русские одержали решительную победу под Сталинградом, который стал кладбищем большой немецкой армии и немецких надежд, и в этот момент сосредоточивались для своего большого контрнаступления. Монтгомери разбил Роммеля, и имелись все виды на вытеснение держав Оси из Африки и на очищение от них Средиземного моря. Это было, как выразился Черчилль, «концом начала». На фоне этой обстановки союзники приняли свои судьбоносные решения: при первом же подходящем моменте вторгнуться в Сицилию и Италию; усилить борьбу с подводными лодками; собрать силы на Тихом океане для крупного наступления; закончить войну только на основе безоговорочной капитуляции врага.

Эта формула, в то время получившая всеобщее одобрение, позже стала подвергаться суровой критике. Приводили довод, что она не оставляла места для переговоров и лишала надежды группы бунтарей в странах Оси на более мягкие условия, делала более ожесточенным сопротивление держав Оси и тем самым затягивала войну. Что «могло бы случиться» в истории – предсказать невозможно. Но эта формула, во всяком случае, не задержала капитуляции Италии; нет доказательства и тому, что антигитлеровские силы в Германии или антиимператорские силы в Японии были когда-либо достаточно сильными для того, чтобы представляться чем-то реальным; ни гитлеровские, ни японские военачальники не были готовы вести переговоры. Вероятнее всего, безусловная капитуляция не ускорила и не задержала конца войны.

Планы, составленные в Касабланке, были быстро приведены в исполнение. В начале июня генерал Эйзенхауэр приступил к большому наступлению на Сицилию, где американцы высадились на юго-западном побережье, а англичане на востоке около Сиракуз. Итальянское сопротивление было ничтожным, но немцы вступили в жестокую борьбу. В течение сорока дней союзники вели бои за овладение всем островом; они взяли в плен 100 тысяч итальянцев и захватили большое количество военных материалов, потеряв при этом около 25 тысяч человек.

В тот момент, когда остатки немецких дивизий переправлялись через Мессинский пролив, союзники составляли план по выводу Италии из войны. После обрушившихся на него ударов самый слабый из партнеров по Оси был деморализован, народ устал от войны и от тирана Муссолини, который привел его к ряду бедствий, не имевших себе равных в истории страны. 25 июля Муссолини был свергнут, и в августе временное правительство приступило к переговорам с генералом Эйзенхауэром. 3 сентября, как раз в момент, когда победоносные союзники переправились через Мессинский пролив и атаковали Калабрию, Италия заявила о своей безоговорочной капитуляции. Один пал, как сказал Рузвельт, но два еще остались.

Такое мнение в некотором отношении было преждевременным. Конечно, Италия вышла из войны, но немцы по-прежнему были в Италии, намереваясь драться за каждую пядь ее земли. Итальянская кампания оказалась в этой войне одной из самых трудных. Началась она с удачной высадки десанта на пляже Салерно, в

Великое вторжение

Большая стратегия войны и стратегия вторжения на континент были выработаны в 1943 г. военными руководителями союзников на ряде конференций. Конференция в Касабланке создала в Лондоне объединенный планирующий штаб, а состоявшаяся в Вашингтоне в мае 1943 г. конференция за год вперед определила примерную дату вторжения. Созванная в августе в Квебеке пленарная англо-американская конференция обсудила, как было сказано в официальном заявлении, «все поле операций в мире» и «приняла решения, необходимые для осуществления предстоявших действий флотов, армий и воздушных сил». В сентябре СССР был впервые привлечен к участию в выработке генерального плана на совещании министров иностранных дел в Москве. На этом совещании была образована Европейская консультативная комиссия, главная квартира которой должна была пребывать в Лондоне, и ее задачей являлась выработка планов и рекомендаций по совместным действиям в международной сфере; совещание выпустило заявление, обязывавшее участников сотрудничать в послевоенной организации по охранению мира. Самые важные конференции состоялись в конце года в Тегеране и Каире. В Тегеране Черчилль и Сталин обсуждали большую стратегию войны и выработали точные планы по нанесению ряда мощных согласованных ударов русских и англо-американских сил в будущем году; Каирская конференция занималась преимущественно разработкой планов войны в Тихом океане и вопросами окончательного урегулирования дальневосточных дел.

Таким образом, операция «Оверлорд» («Повелитель»), как условно называлось вторжение, была запланирована в широком стратегическом масштабе и в деталях за целый год до своего осуществления. Было решено, между прочим, что, поскольку Соединенные Штаты выставляют наибольшее число людей и материалов, верховным главнокомандующим должен быть американец. Благодаря успехам в Африке, Сицилии и Италии, а равно популярности среди политических и военных вождей союзных стран, назначение Эйзенхауэра на этот пост было вполне логичным. В январе Эйзенхауэр перенес свою главную квартиру в Лондон и вместе с начальником оперативного штаба, генералом сэром Фредериком Морганом, приступил к детальной подготовке вторжения.

Никогда перед военными силами какой-либо страны или группы стран не было более грандиозной задачи. Гитлер оказался не способным форсировать Ла-Манш даже в 1940 и 1941 гг., когда располагал подавляющим превосходством в людях и авиации и когда британская оборона еще была чрезвычайно слабой. У него было четыре года для того, чтобы сделать неприступными оборонительные сооружения вдоль французского побережья. Для того чтобы прорвать эту оборону, высадить армию на вражескую территорию, снабжать ее и довести до такой мощи, чтобы в любом месте континента в равных условиях столкнуться с вермахтом, для этого было необходимо сосредоточение крупных наземных и морских сил и накопление громадных запасов снабжения и военных материалов.

Для вторжения требовалось еще одно важное преимущество – господство в воздухе. И не только в воздухе над Ла-Маншем и французским побережьем, но и над всем континентом в восточном направлении до Берлина и Вены.

Прежде чем союзники могли бы приступить к вторжению с какой-то надеждой на успех, они должны были нанести удары по немецкой промышленности, расстроить немецкие коммуникации и не давать немецкой авиации возможности летать. Это было главным предметом их забот и главным достижением на европейском театре войны в 1943 г. и в первых месяцах 1944 г.

По-настоящему воздушное наступление на Германию началось 30 мая 1942 г., когда тысяча бомбардировщиков совершила рейд на большой промышленный город Кёльн. За этим рейдом последовал целый ряд карательных рейдов на города Рейнланда и Рура и вглубь Центральной Германии. По-настоящему американская авиация включилась в борьбу лишь в начале 1943 г., хотя она и принимала участие в небольших рейдах в 1942 г. В течение 1942 г. британские воздушные силы сбросили в общей сложности 75 тысяч тонн бомб на занятую немцами Европу, а расквартированные в Великобритании воздушные силы США сбросили всего 2 тысячи тонн бомб. Однако развертывание американских сил было быстрым. В 1943 г. американские бомбардировщики сбросили на врага 123 тысячи тонн бомб, а англичане добавили еще 213 тысяч тонн. В 1944 г. налеты союзной авиации стали нарастать бурными темпами. К этому времени англичане разработали технику бомбардирования по площадям, а американцы – технику ночного бомбардирования и бомбометания вслепую сквозь облака. День за днем «летающие крепости» и каждую ночь «галифаксы», «ланкастеры» и «стерлинги» отправлялись в боевые полеты над Германией, Австрией, оккупированной Францией, разрушая большие города, уничтожая заводы, железные дороги, каналы, убежища подводных лодок и сотни других объектов. Ни один крупный город в Германии не избег разрушений, и к концу войны Гамбург, Бремен, Кёльн, Франкфурт, Эссен и другие города были почти целиком уничтожены.

Масштабы воздушного наступления на Германию явно превосходили все то, на что немцы были способны, когда они в течение первых двух лет войны сбрасывали бомбы на Великобританию. Во время большого рейда на Ковентри в 1940 г. немецкая авиация сбросила 200 тонн бомб; если принять это количество за норму, то Берлин в таком случае перенес 363, Кёльн – 269, а Гамбург – свыше 200 бомбардировок ковентрийского размера. Всего за время войны воздушные силы союзников сбросили около 2 миллионов 700 тысяч тонн бомб на неприятельские объекты на европейском театре войны, бомбардировщики совершили почти 1,5 миллиона вылетов, а истребители – 0,5 и 0,75 миллиона вылетов. Главными объектами были не сами города, а такие промышленные предприятия, как нефте- и бензиноочистительные заводы, заводы синтетического каучука, шарикоподшипников и пути сообщения.

Как ни велики были достижения в воздухе, все же было бы ошибкой полагать, что для разгрома Германии будет достаточно одних воздушных сил, то есть считать, что войну можно было выиграть одной авиацией. Фактически немцы показали чрезвычайную выносливость в отношении бомбардировок с воздуха. Хотя их потери были тяжелыми

К весне 1944 г. была закончена работа по составлению планов вторжения. День высадки был намечен на 5 июня, но, как всегда, с учетом капризов погоды. При определении района высадки принимались главным образом во внимание дистанции, морской прилив, пляжи, береговые укрепления на побережье Нормандии по выгибу полуострова Котантен; восточный сектор был предоставлен британской армии, а западный американской. Союзники собрали огромное войско, насчитывавшее почти 3 миллиона солдат, моряков и летчиков. Армада в составе 4 тысяч кораблей и мелких судов всех типов была готова к перевозке армии вторжения через Ла-Манш и доставке ей огромного количества материалов, необходимых для кампании большого масштаба; 11 тысяч самолетов были подготовлены к поддержке армии вторжения и уничтожению немецкой авиации на ее аэродромах. В распоряжении нападавших были новые виды оружия, специально изобретенные десантные баржи, искусственные порты и сотни иных усовершенствований, предназначенных для обеспечения успеха высадки. Запасы снабжения в Великобритании были так велики, что только барраж из баллонов, говорили тогда, мог удержать остров от погружения в воду. Генерал Эйзенхауэр пишет:

«Вся Южная Англия была громадным военным лагерем, запруженным солдатами, ожидавшими окончательного приказа к выступлению; сложенное в высокие штабели снабжение и снаряжение ожидало перевозки на дальний берег Ла-Манша. Весь район был отделен от остальной Англии… Каждый отдельный лагерь, барак, автомобильный парк и каждая воинская часть были тщательно нанесены на наши штабные карты. Расписание выступления каждой части было выработано так, что она прибывала к месту посадки точно в то время, когда корабли были готовы принять ее на свой борт… Могучее войско было напряжено, словно сжатая пружина, да так оно и было на самом деле – громадная человеческая сила, собранная энергия которой должна была обрести свободу в момент форсирования Ла-Манша при осуществлении величайшей когда-либо предпринятой десантной операции».

Скверная погода угрожала срывом всего плана, но Эйзенхауэр поставил карту на прояснение и отдал приказ выступать 5 июня. В эту ночь самолеты бомбили всю Северную Францию от Бельгии до Бретани: чтобы ввести немцев в заблуждение, по направлению к Па-де-Кале был послан с целью демонстрации флот, а на побережье Нормандии за немецкие линии были сброшены три дивизии воздушно-десантных войск. Затем, ранним утром 6 июня, наступавшая армада приблизилась к пологим берегам и, преодолев страшные подводные препятствия, союзные солдаты прорвались на берег.

Немцы, считавшие, что главный удар будет наноситься в районе Па-де-Кале, были захвачены врасплох. Хотя они в течение некоторого времени рассматривали вторжение в Нормандию как диверсию, все же реагировали на него достаточно энергично. Но господство союзников в воздухе предотвратило вмешательство немецкой авиации в операции флота вторжения, а разрушение железных дорог и мостов на подступах к Парижу сделало невозможной для немецкого главнокомандующего фон Рундштедта своевременную переброску подкреплений, чтобы помешать созданию плацдарма союзников на берегу. К концу первого дня союзникам удалось прорвать Атлантический вал, высадить 120 тысяч человек и начать движение вглубь страны на соединение с доблестными парашютистами. По прошествии недели они имели на побережье 300 тысяч человек и 100 тысяч тонн снабжения, и в их руках находился район длиной в 70 миль и глубиной от 5 до 15 миль. Затем американцы ударили в западном направлении, пересекли полуостров Котантен и к 26 июня заняли большой порт Шербур.

В течение следующего месяца в битве за Нормандию союзники одержали победу. На восточном фланге англичане взяли узловой город Кан; на западном фланге американцы взяли город Сен-Ло, откуда открывался путь на юг. К концу месяца на побережье было уже около миллиона человек, а проблемы снабжения были решены путем постройки искусственных гаваней и трубопроводов, по которым подавалось нужное для моторизированных дивизий горючее. Располагая в этот момент численным превосходством над врагом и неоспоримым господством в воздухе, англо-американцы были готовы к прорыву немецкой обороны и распространению веером по всей Северной Франции.

Битва за Нормандию была закончена 25 июля, и началась битва за Францию. С непреодолимой силой 3-я армия генерала Паттона прорвала немецкую оборону западнее Сен-Ло, быстрым броском прошла 10 миль до города Кутанс, взяла Авранш и отразила немецкую контратаку в так называемом Фалэзском проходе. Затем, когда разбитые остатки немецкой армии безудержно бежали к линии Зигфрида, одно крыло американской армии, за исключением нескольких портовых городков, заняло всю Бретань, а другое двинулось к востоку вдоль Луары в направлении Парижа. В это же время англичане и канадцы быстро продвигались вдоль побережья к Бельгии и Голландии. 23 августа был освобожден Париж; несколькими днями позже англичане взяли Брюссель и крупный порт Антверпен; около 11 сентября американская армия освободила Люксембург и в районе Ахена проникла в Германию. Тем временем другая армия вторжения высадилась на южном побережье Франции, преодолела слабое сопротивление немцев, при содействии свободных французов захватила крупные порты Тулона и Марселя и долиной Роны прошла на север к границам Швейцарии. Около 15 сентября вся Франция была очищена от врага. В истории военного дела это была одна из самых блестящих побед.

Тем летом и осенью войска Оси отступали повсеместно. Сталин обещал координировать свое наступление с наступлением западных союзников, и в тот момент, когда американцы прокладывали себе дорогу в Шербург, советская армия развернула большое наступление на тысячемильном фронте. На дальнем севере она вторглась в Финляндию и вынудила ее выйти из войны; в центре советские войска прошли через Украину и Польшу и подошли к воротам Варшавы; на юге они пересекли Румынию и открыли пути в Югославию и Венгрию. В Италии немцы также находились в отчаянном положении. После падения Рима союзные армии, занимая один город за другим, продвинулись на север и к началу сентября достигли воспетой в легендах долины реки По. В Тихом океане Макартур высадился на Филиппинах, а флот нанес японцам самое тяжелое в их истории поражение. Если победы в Северной Африке были концом начала, то все эти победы были началом конца.

Победа в Европе

К началу сентября 1944 г. союзные армии

Затем произошла неудача, угрожавшая серьезными последствиями. Вопреки совету своих высших генералов, Гитлер решил использовать все остававшиеся у него на Западе ресурсы, чтобы сделать последнюю отчаянную ставку – провести крупное контрнаступление с тем, чтобы разрезать армии союзников на две части и вывести вермахт на побережье Ла-Манша и даже к Парижу. Оно началось на заре 15 декабря на фронте шириной в 50 миль на покрытых снегом холмах Арденн и вначале увенчалось поразительными успехами. В течение десяти дней немцы прорвали тонкие линии американской обороны, окружили гарнизон городка Бастонь и через Арденны вклинились на 50 миль к реке Мёз. Был момент, когда создалась опасность полного прорыва. Но американцы быстро собрались с силами. Защитники на флангах держались крепко; отважный гарнизон Бастони, усиленный в спешном порядке 101-й воздушно-десантной дивизией, был окружен и отрезан, но оказывал такое сопротивление, что расстроил все немецкие расчеты и покрыл себя неувядаемой славой. Продвижение немцев было остановлено, а затем они были отброшены назад. К середине января 1945 г. немцы потеряли все свои приобретения и расплатились за рискованную операцию 120 тысячами человек, сотнями танков и самолетов.

В тот момент, когда советские армии развернули свое большое зимнее наступление, приведшее их к воротам Вены и Берлина, союзники готовились к переправе через Рейн и охвату войск Гитлера с запада. Немцы отошли за Рейн, но наблюдали за Рейном недостаточно бдительно. 7 марта американский отряд особого назначения обнаружил, что мост Людендорфа, недалеко от Бонна, был в исправности, и немедля захватил его. Через несколько дней у американцев было за рекой уже пять дивизий, начавших движение веером к северу и югу от переправы. Через две недели, под гул самых крупных за время войны воздушных бомбардировок, все союзные армии переправились через Рейн на фронте от Клеве до Маннгейма. Затем они прорвали немецкие линии и с головокружительной скоростью устремились вперед, причем одна бронетанковая дивизия за день прошла девяносто миль. 1-я и 9-я американские армии образовали вокруг Рура гигантскую петлю, поймав в окружение свыше 300 тысяч немцев. 3-я армия Паттона быстро двигалась к Касселю и реке Эльбе. На юге 7-я армия Пэтча пересекла Баварию и достигла чехословацкой границы, а на севере английские и канадские войска Монтгомери продвигались вдоль побережья через Бремен и Гамбург к Балтийскому морю.

Это был конец. В тот момент, когда советские армии наступали с востока и юга, американцы и англичане – с запада, а в Италии немцы бросали свое оружие, вермахт стал разваливаться. 25 апреля советские и американские войска встретились на Эльбе, и обе армии, начавшие свои наступательные действия с пляжей Нормандии и берегов Днепра на расстоянии 2 тысяч миль друг от друга, разрезали Германию надвое. Фанатичные защитники Берлина вели свой последний отчаянный бой; когда выяснилась обреченность города, Гитлер покончил жизнь самоубийством. А Муссолини был уже убит разъяренными итальянцами. Последние остатки немецкой армии безоговорочно капитулировали 7 мая. Так рухнул рейх, собиравшийся существовать тысячу лет.

Одного из творцов победы в этот момент уже не было в живых, и он не смог увидеть завершения своих планов и торжества своего дела. Франклин Д. Рузвельт скончался 12 апреля.

Когда еще союзные армии прокладывали себе путь в Нормандию, обе большие политические партии выдвинули своих кандидатов на осенние президентские выборы. Демократы, естественно, обратили свой взор на человека, который трижды привел их к победе и который в то время вел к победе Объединенные Нации; при первом же голосовании кандидатом был избран Рузвельт. Республиканцы отвергли Уэнделла Уилки, как слишком близкого к Новому курсу американской внутренней политики, чересчур большого интернационалиста во внешней политике и не слишком созвучного им политически, и остановились на губернаторе штата Нью-Йорк Томасе Дьюи, который в вопросах внутренней политики был обычным партийным либералом, хотя под влиянием событий был сторонником участия США в международной жизни. Предвыборная борьба была жестокой, но ее исход никогда не вызывал сомнений. Президент собрал большинство в 36 штатах и получил голоса 432 выборщиков; Дьюи победил в 12 штатах и получил голоса 99 выборщиков; во всенародном голосовании Рузвельт собрал на три с половиной миллиона голосов больше, чем Дьюи.

В своей речи по случаю четвертого вступления в должность Рузвельт обязался довести войну не только до победы, но и до установления твердого международного порядка. Президент сказал:

«Мы осознали, что в одиночестве мы не можем жить мирно, что наше собственное благополучие зависит от благополучия других, отдаленных от нас стран. Мы осознали, что должны жить как люди, а не как страусы, не как собаки на сене. Мы осознали себя гражданами мира, членами единого человеческого общества».

По мере приближения победы мысли Рузвельта все чаще и чаще обращались к этой великой проблеме мира и международного права, и его энергия все больше и больше направлялась к решению этой проблемы. В феврале 1945 г. он отправился в дальнее путешествие в Ялту, на Крымском полуострове, для совещания со Сталиным и Черчиллем и их военными и гражданскими советниками относительно вопросов, связанных с окончанием войны и урегулированием послевоенных проблем. Было уже ясно, что война в

Еще во время кампании по выборам президента оппозиция критиковала Рузвельта и называла его «утомленным человеком». Это соответствовало действительности, так как война чрезмерно напрягла его силы и сломила даже его бодрый дух. Он вернулся из Ялты совсем больным человеком и впервые выступил в конгрессе, сидя в своем кресле на колесах. Затем он отправился в свою зимнюю резиденцию в Уорм-Спрингс, в штате Джорджия, на отдых и для подготовки к открытию в Сан-Франциско первой конференции Объединенных Наций. 12 апреля, когда он был занят составлением речи по случаю дня Джефферсона, у президента произошло кровоизлияние в мозг, и он скончался. Последние написанные им слова были подходящим эпитафом к его собственной жизни: «Единственным препятствием для нашего представления о завтрашнем дне будут наши сегодняшние сомнения. Так пойдем же вперед с крепкой и действенной верой».

Победа в Тихом Океане

Возвращение американцев на Гуадалканал было, по существу, операцией сдерживания, состоявшей в том, чтобы положить предел продвижению японцев, приобрести базы для интенсивной бомбардировки Рабаула и расчистить путь для большого наступления, начало которого было намечено на ноябрь 1943 г. Это наступление предвидело проведение двух операций: наступление войск Макартура вдоль побережья Новой Гвинеи в направлении на Хальмахеру и центральные районы Филиппин и продвижение флота адмирала Нимица по «лестнице» островов, захват которых выводил его на дистанцию, с которой можно было приступить к бомбардировке японских островов. Обе операции носили десантный характер, но в первой важнейшую роль играла армия, а во второй наибольшие тяготы падали на флот и авиацию. Третий возможный путь в Японию пролегал через Бирму и по Бирманской дороге – в Китай. Но проблемы транспорта и снабжения оказались здесь непреодолимыми, а помощь со стороны китайских националистов была невелика; хотя в конечном счете Бирму удалось очистить от противника, все же эта кампания не отразилась на исходе войны.

Как было запланировано, наступление началось 1 ноября 1943 г. высадкой десанта на остров Бугенвиль в северной части Соломоновых островов. Учитывая заключенную в этом ударе опасность для Рабаула, японцы перешли в контратаку, но в битве в Заливе императрицы Августы были разбиты наголову. С острова Бугенвиль американцы продвинулись к островам восточнее и западнее Рабаула и путем непрестанных воздушных бомбардировок в значительной мере нейтрализовали этот бастион. Обеспечив таким образом свой фланг, Макартур оказался в состоянии приступить к «прыжкам» с острова на остров вдоль побережья Новой Гвинеи, а адмирал Нимиц смог начать продвижение по длинным морским путям, ведшим к острову Окинава.

Предпосылкой для наступления на Японию был поразительный рост мощи американского флота и его воздушных сил до уровня, когда флот этот оказался не только сильнее японского, но и соединенных флотов всех воевавших держав. Один только знаменитый отряд особого назначения № 58 под командованием адмирала Гэлси был сильнее всего японского флота. К середине 1944 г. американский флот насчитывал в своем составе свыше 4 тысяч кораблей, в том числе 613 боевых судов. После Пёрл-Харбора в строй Тихоокеанского флота вступило 7 новых линейных кораблей и почти 100 авианосцев со многими тысячами самолетов – «Грумман Уайлдкэт», «Грумман Хеллкэт», «Кёртис Хеллдайвер», «Дуглас Донтлесс» и многие другие.

Эта могучая сила была готова к нанесению ряда сокрушительных ударов. У адмирала Нимица не было намерения овладевать в отдельности каждым из многих десятков небольших коралловых островов, разбросанных в южной и центральной частях Тихого океана и находившихся в руках врага. Его стратегия состояла в овладении ключевыми островами, в постройке на них воздушных баз и приближении затем к японским островам. В конечном счете оказалось возможным обойти некоторые большие острова, как Минданао на юге Филиппин и Формозу у побережья Китая.

Первый удар был нанесен острову Тарава в группе островов Гилберта. Этот небольшой атолл был занят гарнизоном в составе примерно 3 тысяч солдат японской морской пехоты, и на нем была создана наиболее совершенная система обороны, какую когда-либо приходилось встречать американцам; бои за овладение этой твердыней были кровопролитными, стоившими американцам почти тысячу убитыми и 2 тысячи ранеными. Через два месяца флот направился к отстоявшим на сотни миль к северу Маршалловым островам. Первым объектом здесь был атолл Кваджалейн, где находился гарнизон, насчитывавший 8 тысяч фанатично настроенных японцев. 31 января 1944 г. была высажена морская пехота; после трехдневного боя она овладела островом, уничтожив его гарнизон. Затем американцы двинулись к расположенному в 350 милях западнее острову Энивейток.

Нейтрализовав к этому времени Рабаул и Трак и имея в своих руках острова Гилбертовы и Маршалловы острова, 5-й десантный отряд направился к отстоящим оттуда на 1200 миль Марианским островам, находящимся в 1500 милях от Токио. Главными объектами были остров Сайпан, превращенный японцами в мощную воздушную и морскую базу, и остров Гуам, отнятый у американцев во время наступления 1941 г. При приближении особого отряда адмирала Спрюэнса к японским водам японский флот вышел навстречу, чтобы дать бой. Последовавшее затем 19–20 июня 1944 г. сражение в Филиппинском море велось исключительно самолетами, поднимавшимися с авианосцев; оно привело к уничтожению японских авианосцев и тяжелым повреждениям их линейных кораблей и крейсеров. Затем, после самых трудных боев во всей Тихоокеанской войне, систематическими операциями были уничтожены японские гарнизоны на Марианских островах. Взятие острова Сайпан потребовало трех недель и обошлось американцам в 15 тысяч человек, а Гуам оказался чрезвычайно твердым орехом. Однако к началу августа Марианские острова были в руках американцев, и вскоре гигантские B-29 стали подниматься с их аэродромов для бомбардировки японских островов.

Эти победы в южной и центральной частях Тихого океана открыли возможности непосредственного наступления на Филиппины. Техника американских «прыжков» с острова на остров оказалась настолько удачной, что генерал Макартур решил обойти остров Минданао и ударить по центру архипелага. 20 октября 1944 г. большой флот в составе 600 судов, среди которых были транспорты, имевшие на своем борту свыше 100 тысяч солдат, вошел в залив Лейте, Макартур произвел высадку

Это было таким вызовом, мимо которого японцы не могли пройти, и они бросили против американцев все, чем располагали. Происшедшая 23–25 октября битва в заливе Лейте была последней крупной битвой этой войны. В действительности она распалась на ряд отдельных боев, и в каждом из них американцы остались победителями. После поражения в этой битве японский флот оправиться больше не смог и с тех пор оказывал американцам лишь ничтожное сопротивление. Макартур быстро пересек залив Лейте и затем двинулся на остров Лусон; в феврале 1945 г. пала Манила, а к началу апреля были освобождены все острова. В то время, когда Макартур отвоевывал Филиппины, флот сделал следующий большой шаг по направлению к Японии. Небольшой остров Иводзима был всего лишь в 800 милях от Токио. В течение месяца самолеты подвергали его ежедневным бомбардировкам, и особый отряд в составе шести линейных кораблей, крейсеров и миноносцев громил его оборонительные сооружения. Затем, 19 февраля, морская пехота штурмовала его берега. Но понадобились еще месяц боев и потеря 5 тысяч человек, чтобы уничтожить японских защитников. В середине марта американские бомбардировщики уже поднимались с его аэродромов и летели на Токио, которому целым рядом рейдов, с применением зажигательных бомб, был нанесен такой же ущерб, как Гамбургу нанесли большие британские налеты. Затем армия и флот двинулись на первый из японских островов – Окинаву в группе островов Риу-Киу. В отчаянии японцы прибегли к атакам камикадзе (летчиков-самоубийц, врезавшихся со своим смертоносным грузом в американские корабли), и, хотя они причинили американскому флоту громадный вред, все же не смогли остановить его вторжения. Борясь за каждую пядь земли, защитники сопротивлялись три месяца; лишь к концу июня Окинава была окончательно покорена.

Война в Европе к этому времени была окончена, и приближался конец Японии. Американские подводные лодки уничтожили почти весь японский торговый флот, японская экономика была в расстройстве; самолеты военно-морского флота носились над портами, топя остатки вражеского тоннажа; отряд особого назначения адмирала Гэлси разгуливал на просторе вдоль японского побережья; Токио превратился в обугленную пустыню, и большая часть крупных промышленных городов была превращена в развалины рейдами самолетов, сбрасывавших зажигательные бомбы. Японские вожди понимали, что уже побиты, но боялись сказать народу правду и надеялись, что, угрожая продолжением борьбы до конца, они смогут выговорить у союзников лучшие условия мира.

Но союзники не были склонны к переговорам. Теперь они могли бросить всю свою вооруженную мощь против Японии, и СССР был накануне вступления в войну на Тихом океане. В июле в пустыне штата Нью-Мексико была взорвана первая атомная бомба, и этим оружием решено было воспользоваться против Японии. Нужно ли было его применять или нет – вопрос, который будет обсуждаться долго. Но все эти соображения легли в основу ультиматума, который союзные руководители предъявили Японии после конференции в Потсдаме – капитуляция или уничтожение. Японское правительство игнорировало ультиматум. Тогда 6 августа одиночный бомбардировщик B-29 вылетел по направлению к промышленному городу Хиросима и сбросил на него атомную бомбу; три дня спустя вторая бомба была сброшена на Нагасаки. Оба города были сметены, а потери превзошли 100 тысяч человек. Поставленная под угрозу полного уничтожения, Япония капитулировала 14 августа; 2 сентября на палубе линейного корабля «Миссури» она подписала документ о безоговорочной сдаче. Это явилось концом страшной войны.

Закончилась она таким многозначительным опустошением, что стало ясно – человечество не сможет пережить еще одну войну. Первоначально люди надеялись, что Первая мировая война будет войной, кончающей все войны. Этой надежде не суждено было сбыться. Прошло двадцать смутных лет; зло и претенциозные люди еще раз пустились в авантюру, пытаясь достичь своих целей насилием и террором. В этом они почти преуспели. Все же в конечном счете они катастрофически проиграли, еще раз доказав, что поднявший меч от меча погибнет. Каковы бы ни были военные причины их неудачи, более глубокий смысл ее достаточно ясен. Державы Оси понесли поражение потому, что они отвергали человеческие ценности и человеческую веру и тем самым восстановили против себя все те силы в мире, которые стояли на защите гуманности. В конечном счете восторжествовали те, у кого была вера в добродетель, разум и достоинство человека.

Добродетели, принесшие победу свободным народам, не были истощены в страданиях войны. «Подлинная цель, преследуемая нами, – говорил президент Рузвельт в своем послании о войне, – значительно выше и дальше страшного поля битвы. Если мы вынуждены прибегнуть к силе…

то определяем эту силу как направленную к конечному добру так же, как и против ближайшего зла».

Ясно без спора, что Вторая мировая война сорвала планы «ближайшего зла». Но принесла ли она «конечное добро» – может решить будущее. Верно, что она создала условия, при которых люди если хотят, то могут заниматься поисками добра. На американский народ она возложила такую ответственность, какой до этого не знал ни он и ни один другой народ. На американцев в значительной степени выпали задачи восстановления разоренного войной мира, воссоздания цивилизации западного христианства, укрепления демократии и поддержки свободных народов на всем земном шаре и построения международной организации, достаточно сильной для того, чтобы гарантировать мир. В течение пяти послевоенных лет они выполняли многие из этих обязанностей. Они внесли щедрый вклад в восстановление Западного мира, поддержали демократию и свободу в отдаленных частях земного шара и приняли на себя водительство в создании и поддержании Организации Объединенных Наций, предназначенной для охранения мира. Тем не менее мир по-прежнему жил под знаком войны и толков о войне, и горизонт оставался мрачным.

Глава 22

Холодная война

Гарри Трумэн

Преемник Рузвельта в Белом доме оказался только на одно мгновение подавленным бременем свалившейся на него ответственности. Гарри С. Трумэн умел принимать решения, у него была уверенность в себе и решимость, которые не вязались с бесцветной внешностью его личности. Второй, вышедший из района западнее Миссисипи, президент рос и учился в западной части штата Миссури: он происходил из сельской семьи, у него было среднее образование. Его жизненный опыт сложился под влиянием разнообразной деятельности: одно время он был банковским чиновником, затем фермером; во время Первой мировой войны – артиллерийским офицером во Франции, затем – владельцем магазина готовой одежды, политиком в Канзас-Сити, судьей (фактически – районным администратором) и, наконец, – сенатором

События вскоре показали, что Трумэн обладал замечательными качествами не только для водительства нацией, но и для водительства в делах международных. В мелких делах, конечно, он совершал грубые ошибки, производя кое-какие неудачные назначения, заступаясь за друзей, обманувших его доверие, выступая с разными безответственными и необдуманными заявлениями. Его речам не хватало красноречия, а написанным его рукой документам – изящества; он преуспевал лишь в грубовато-энергичных выступлениях на политических собраниях и в речах того сорта, что произносятся с задней площадки вагона во время предвыборных кампаний. В оценках текущих событий он был склонен к упрощенчеству и часто считал партийность лучшим критерием. Но у него был ясный и решительный ум; он оказался более образованным, чем многие президенты США, так как много читал и специально изучал американскую историю; у него была страсть к демократии и такое же, как у Вильсона и Франклина Д. Рузвельта, глубокое убеждение в том, что США должны проявлять себя энергичными защитниками порядка в международной жизни. Мало кто из президентов был таким трудолюбивым, как он; Трумэн работал по шестнадцать часов в сутки. Он пылко верил в водительство и необходимость активности. Когда наступали кризисы, то этот мирно выглядевший человек становился способным принимать мгновенные решения и проявлять неукротимую энергию для их осуществления.

В момент его прихода к власти в апреле 1945 г. борьба в Европе была уже почти закончена, а до наступления мира в Азии оставалось только четыре месяца. Большой комплекс послевоенных проблем маячил, однако, впереди. Все они оказались более трудными потому, что вовремя не были оценены по достоинству. Как и после Первой мировой войны, американцы были слишком склонны толковать о новой эре в мировых делах, слишком много веры они придавали механизму коллективной безопасности, проявили слишком много опрометчивого рвения при отправке солдат домой и ослабили контроль над экономикой страны. Большинство людей считало, что Дядя Сам может теперь заняться только своими домашними делами. Но им вскоре пришлось жестоко разочароваться в этом.

Даже Трумэн разделял в течение короткого времени этот опрометчивый оптимизм. Он поддался давлению и поставил свою подпись на документе, которым прекращалось действие ленд-лиза настолько резко и внезапно, что у некоторых наших союзников появилось чувство оскорбления и глубокой обиды. По требованию консервативных дельцов он отменил контроль почти над всеми ценами. Правительство Трумэна со стремительным усердием приступило к демобилизации и вывело войска из некоторых районов Европы, где им следовало бы остаться. Более удачной была его деятельность по завершению здания Объединенных Наций, как постоянного института международного сотрудничества. Если Америка и ожидала от Объединенных Наций слишком многого, то по меньшей мере она содействовала созданию у этой организации той силы для осуществления добра, в которой она раньше отказала Лиге Наций. Страна усвоила урок, преподанный ей еще в дни Вильсона.

Организация Объединенных Наций

Началу ООН положил союз против Германии, Италии и Японии, который в конечном итоге охватил шестьдесят стран. В ходе войны, в октябре 1943 г., министры иностранных дел США, Великобритании и СССР (к которым позже присоединился Национальный Китай) подписали соглашение о превращении их союза в постоянное учреждение. Конгресс энергично поддержал это начинание, а бывший изоляционист, республиканец-сенатор из штата Мичиган, Артур Г. Ванденберг оказал помощь, возглавив его. Затем, поздним летом 1944 г., в Думбартон-Оукс, в штате Вашингтон, состоялась встреча экспертов, которые выработали главные положения Устава ООН. В конечном счете он был упрощенной и усиленной версией Устава Лиги Наций. На Совет Безопасности возлагались основные тяготы по поддержанию согласия в мире; Международный трибунал должен был выносить решения по подлежащим его ведению вопросам: Генеральный секретарь и состоящий при нем штат служащих должны были обслуживать ООН, выполняя ряд разнообразных функций. Совет должен был состоять из пяти постоянных членов – Соединенных Штатов, Великобритании, СССР, Франции и Китая – и шести непостоянных членов, избираемых на двухлетний срок Ассамблеей. Каждому постоянному члену Совета предоставлялось право вето на выносимые Советом решения.

Первым большим событием труменовского президентства была конференция Объединенных Наций в Сан-Франциско по вопросу о международной организации, начавшаяся 25 апреля 1945 г. и обсуждавшая планы, намеченные в Думбартон-Оукс. Представленные на конференции сорок восемь наций разделились на три основные группы: СССР, западные великие державы и возглавленные Австралией некоторые небольшие западные страны. СССР преимущественно занимался обструкцией, пытаясь расширить право вето и ослабить ООН с тем, чтобы она не могла серьезно воспротивиться агрессии, СССР надеялся использовать ООН для того, чтобы внести замешательство и вызвать разделение в мире. Советский министр иностранных дел Молотов упорно, хотя и безуспешно, противился принятию Аргентины в члены ООН. Западные великие державы, представленные британским делегатом Антони Иденом и американскими делегатами Е.Р. Стеттиниусом, Гарольдом Стассеном и главным американским представителем в ООН Ванденбергом, прилагали искренние усилия к тому, чтобы превратить Объединенные Нации в сильное и подлинное орудие мира. Австралийский министр иностранных дел Герберт Эватт был смелым поборником прав малых наций, желавших видеть ее более сильной, чем она стала впоследствии. В конечном счете конференция решила, что, в то время как постоянные члены Совета могут прибегать к вето по существенным или конкретным вопросам, разделяющим народы, все же их вето не может распространяться на «процедурные» дискуссии о способах их рассмотрения. Это решение помогло укрепить Объединенные Нации и превратить их в форум, на котором могло проявить себя и оказать влияние мировое общественное мнение.

Действия сената по вопросу об Объединенных Нациях были быстрыми и решительными. Устав был ратифицирован 89 голосами против 2. Голосование точно отразило общественные настроения по этому вопросу, и, когда Объединенные Нации избрали своим постоянным местопребыванием часть Нью-Йорка, выходящую на Ист-Ривер, интерес к организации и одобрение ее деятельности со стороны американцев стали большими, чем когда бы то ни было. Действительно, некоторые наблюдатели позже жаловались на то, что многие американцы считали Объединенные Нации скорее американским, чем мировым учреждением! Изоляционизм отнюдь еще не был мертв, но повсюду перешел к обороне. Страна поняла наконец, что война в любом месте угрожает всем нациям и что мир – неделим.

«Справедливый курс»

Летом 1945 г. Трумэн занялся внутренними

Национальный продукт оценивался в два с половиной раза больше, чем в 1929 г. Когда голодный и обедневший мир требовал всего, что Америка могла ему поставить, оказались довольно необоснованными опасения, что демобилизация повлечет за собой острую безработицу. Но поскольку продукция продолжала увеличиваться (в 1950 г. национальный доход достиг 275 миллиардов против 40 миллиардов долларов в самую острую пору экономического кризиса), встал вопрос – будет ли она распределяться справедливо? Одержит ли верх социальная справедливость?

Как ученик Рузвельта, Трумэн, естественно, желал сохранения Нового курса. В сентябре 1945 г. он вызывающе ответил тем, кто заявлял, что настало время для сокращения расходов и консолидации. Обращаясь к конгрессу, он предложил программу, которую назвал «Справедливым курсом». В случае нужды эта программа могла быть осуществлена самим правительством; в программу были включены: достижение полной занятости, повышение минимума заработной платы, расширение системы социального страхования, государственные ассигнования на снос трущоб и постройку лучших жилищ, повышение субсидий для поддержания цен на сельскохозяйственные продукты и создание на реках Миссури, Колумбия и других государственных предприятий типа Администрации долины реки Теннесси. Было ясно, что он хотел продолжения возникшего при Новом курсе старого союза рабочих и фермеров с тем, чтобы создать в стране динамичную социально-экономическую демократию. Но он натолкнулся на трудности. Сельскохозяйственные и рабочие группировки, никогда не бывшие по духу близкими друг другу, разошлись в разные стороны в то время, когда начали падать цены на сельскохозяйственные продукты, а заработная плата продолжала расти. Консервативные дельцы и люди свободных профессий хотели уменьшения контроля со стороны правительства и снижения налогов; многие белые южане были встревожены требованиями Трумэна принять федеральные законы против подушной подати и линчевания, а равно и закона о продлении полномочий созданного во время войны Комитета по обеспечению справедливого найма на работу, который предоставлял неграм полноту прав на труд. В конгрессе Трумэн вскоре натолкнулся на стальную стену, образованную консервативными республиканцами и бурбонами из южных демократов.

Вероятно, самый важный и немедленный результат «Справедливого курса» заключался в том, что он дал возможность сохранить уже достигнутые Новым курсом завоевания. Он дал прогрессистам точку опоры для собирания сил и возвестил о том, что правительство намерено бороться против любого шага, направленного назад. С течением времени большая часть предложений Трумэна вошла в своды законов. Но прежде чем все это было достигнуто, понадобилась десятилетняя борьба, чередование успехов и неудач, возглавление борьбы рядом других деятелей, как республиканцев, так и демократов. Чрезвычайно важно, однако, что страна не испытала такой послевоенной реакции, какая имела место после Гражданской и Первой мировой войн.

Усилия по обеспечению мира

Высшие правительственные деятели скорее, чем широкая общественность, поняли, что установление мира в мире окажется трудной и, возможно, непосильной задачей. Еще до своей смерти Рузвельт начал разгадывать агрессивные замыслы сталинского режима. Посол Аверелл Гарримэн и другие находившиеся в Советском Союзе лица поспешили уведомить об этом Трумэна. Президент был начеку, когда присутствовал на конференции трех держав в Потсдаме, состоявшейся 17 июля – 2 августа 1945 г. Восток и Запад быстро зашли в тупик по важным проблемам и отложили их, поручив продолжение работы над ними совету министров иностранных дел, в котором были представлены Соединенные Штаты, Великобритания, СССР, Франция и Китай. Американские силы занимали в Юго-Западной Германии зону площадью почти 40 000 квадратных миль, британские – 42 700 квадратных миль, французские – 16 700 квадратных миль, в то время как советские силы держали в своих руках 46 600 квадратных миль в Восточной Германии. Находящийся в пределах советской зоны Берлин был оккупирован четырьмя державами. Австрия также была разделена на четыре зоны. Япония находилась в сильных руках генерала Дугласа Макартура, главнокомандующего вооруженными силами союзных держав. Корея, которой была обещана независимость, оказалась разделенной на две части: северная половина была под контролем Советского Союза, а южная – в руках Соединенных Штатов.

Вскоре выяснилось, что СССР намеревался создать вокруг себя широкую зону из государств-сателлитов, достичь Дарданелл и Средиземного моря, добиться участия в управлении Руром и его громадными заводами и фабриками и использовать коммунистические партии Франции, Италии и других ослабленных войною стран с тем, чтобы захватить в свои руки контроль над правительствами этих стран или, по меньшей мере, парализовать их деятельность. Подобно министру иностранных дел Великобритании Эрнесту Бивену, государственный секретарь Бирнес лично пытался достичь модус вивенди с советским правительством. Действительно, он проявил слишком много великодушия. Компромисс – слово, чуждое советскому словарю: Москва брала все, что могла, но ничего не уступала взамен. Особенно своевольным был политический курс Советского Союза в Польше, которую западные державы надеялись превратить в подлинно свободное, самоуправляющееся государство. Не удовольствовавшись присоединением около 78 тысяч квадратных миль старой Польши, СССР воспользовался военной оккупацией для того, чтобы лишить власти представителей находившегося в Лондоне «правительства в изгнании», ввести в действие конституцию советского образца и установить коммунистический режим, руководимый Болеславом Берутом. В то время как западные державы резко сокращали свои вооружения, в начале 1946 г. СССР увеличил свою боевую мощь и под руководством маршала Булганина консолидировал свои вооруженные силы.

Перед лицом советской угрозы позиция Соединенных Штатов становилась все более и более твердой. На конференциях, состоявшихся осенью 1945 г. в Лондоне, в декабре того же года в Москве и с мая до октября 1946 г. в Париже, американские представители проявляли нараставшее упорство. Были заключены мирные договоры с Венгрией, Болгарией и Румынией, которые, невзирая на протесты США и Великобритании, Сталин сразу же нарушил, стремясь установить свой контроль над этими странами. Финляндия осталась свободной, но вскоре была вынуждена заключить с СССР договор о взаимной поддержке сроком на десять лет. Одна Италия, ставшая республикой в 1946 г. и подписавшая отнимавший у нее все ее колонии мирный договор, была сохранена за Западом. Вольная территория в Триесте была занята англо-американским гарнизоном, находившимся в ведении Совета Безопасности ООН. Благодаря англо-американским мероприятиям, была исключена для СССР возможность пользоваться правом голоса в управлении находящимся в британской зоне Руром. СССР отказал в своем согласии на какой-либо договор, ведший к освобождению Австрии, так как Москва хотела эксплуатировать природные богатства в своей зоне оккупации, и наличием этой зоны она оправдывала содержание войск в Восточной

По одному вопросу Запад и СССР пришли к соглашению, а именно о наказании высших вождей нацистов. Были составлены обвинительные акты, и двадцать два нацистских руководителя были преданы в ноябре 1945 г. суду в Нюрнберге. Процесс затянулся до 30 сентября 1946 г. 1 октября одиннадцать человек были приговорены к смертной казни через повешение. Герман Геринг покончил жизнь самоубийством, приняв яд в своей камере; остальные десять, в том числе министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп, были повешены. Общественное мнение в США разделилось по вопросу о справедливости и уместности такого международного суда, не имевшего прецедента. Преступления нацистов были несказанно гнусными, но карать их, по мнению некоторых, должен был немецкий суд. Кроме того, многие совершенные немцами преступления по своей отвратительности были подобны советским правонарушениям; подав сигнал к Второй мировой войне подписанием в 1939 г. пакта Риббентропа – Молотова, Германия и СССР бесцеремонно соучаствовали во вторжении в Польшу.

Америка занимает твердую позицию

Сначала медленно, а затем быстрее стали меняться американские чувства по отношению к Советскому Союзу. Страна одно время отставала от Трумэна, который, будучи возмущен двурушничеством Сталина, уже в 1945 г. воскликнул: «Пора перестать нянчиться с Советами!» В марте 1946 г. Уинстон Черчилль посетил Фултон, в штате Миссури, где выступил с речью, разоблачавшей советскую агрессию и призывавшей Запад оказать ей сопротивление. Многие американцы были возмущены этой речью, но Трумэн и много других ответственных политиков приветствовали ее. 30 апреля Сталин, отвечая Черчиллю, сказал, что «международная реакция» вынашивает планы новой войны. Но он разоблачил самого себя 12 августа, когда отправил Турции ноту, в которой требовал свою долю в контроле над Дарданеллами. Все лето Бирнс провел в борьбе с советскими представителями на конференции четырех министров иностранных дел в Париже и 15 августа открыто обвинил их в «повторно проводимом извращении и злостном толковании» американской политики.

Одно драматическое происшествие осветило менявшуюся обстановку. В то время как Бирнес был занят спорами с Молотовым, а наше правительство заявило протест возглавляемой коммунистами Югославии по поводу уничтожения трех невооруженных американских самолетов, министр торговли Уоллес подготовил речь, которую произнес 12 сентября в здании Мэдисон-Сквер-Гарден в Нью Йорке, и энергично обрушился на «крутую политику в отношении СССР». По оплошности Трумэн одобрил написанный текст, не прочитав его внимательно. Рассерженный государственный секретарь Бирнс, рассматривая эту речь как нож в спину, официально уведомил президента, что если Уоллес не выйдет в отставку, то тогда он сам вынужден будет покинуть свой пост. Трумэн сразу же уволил Уоллеса, объяснив отставку «коренными разногласиями» во взглядах на внешнюю политику. Общественное мнение поддержало Трумэна. Однако отношения между Бирнсом и Трумэном остались натянутыми. Их общение было не таким искренним, каким оно должно было быть, и в начале 1947 г. Бирнс ушел из правительства, уступив место одной из подлинно великих личностей этого периода, генералу Джорджу Маршаллу.

Так как на конференции в Париже не было достигнуто соглашения о Германии и Австрии, СССР сохранил мощные вооруженные силы, державшие в своих руках всю Восточную Европу и угрожавшие Западу. Той же осенью Франция приняла новую конституцию; и когда в ноябре коммунисты получили наибольшее число мест в новом Национальном собрании, свободные страны прониклись страхом. Но главным центром тревог оставалась Германия. Советская политика заключалась в выкачивании из Германии, в качестве репараций, большого количества промышленной продукции, воспрепятствовании или отдалении восстановления Германии и привлечении народа на сторону коммунизма путем систематического насаждения бедности, разрухи и отчаяния. Англо-американская политика, наоборот, была направлена к оздоровлению немецкой промышленности, восстановлению процветания, поддержанию порядка и воспитанию народа в духе политической демократии. В Западной Германии проживало около 45 миллионов человек, а в Восточной Германии – около 17 миллионов человек. Значительный и постоянный приток беженцев с Востока увеличивал число жителей Западной Германии. В нормальное время Восточная Германия поставляла продовольствие в остальные части страны, но советские власти прекратили эти поставки. Поэтому западные державы были вынуждены ввозить в свои зоны большое количество продовольствия, причем наибольшие тяготы падали на плечи Америки и Великобритании. В основном же результат был таков: с той же скоростью, с какой Запад вкладывал деньги и средства в свои две трети страны, Советский Союз выкачивал из своей трети равное количество денег и средств.

Такое положение было нетерпимым. Союзный контрольный совет в Берлине стал местом непрестанных пререканий между англо-американскими и советскими представителями. Представитель США генерал Люциус Д. Клей создал образцовую, государственного типа, администрацию, завоевавшую расположение немецкого народа и вызвавшую восхищение британских коллег. 2 декабря 1946 г. США и Великобритания подписали соглашение об экономическом объединении своих зон, после чего «Бизония», с площадью около 80 тысяч квадратных миль, стала значительно жизнеспособнее, чем была раньше. Это событие нарушало планы Советов. Также не нравились Советам постепенное и неуклонное смягчение англо-американского контроля над немецкой промышленностью, запрет экспорта в страны, находящиеся под властью коммунистов, и меры, стимулировавшие восстановление Германии. В 1946 г. под наблюдением американских и британских властей состоялись первые после прихода Гитлера к власти свободные выборы в муниципальные советы.

В начале 1947 г. окончательно выявились расхождения по вопросу о Германии. 10 марта в Москве началась конференция совета министров иностранных дел по вопросу о мирных договорах с Германией и Австрией. После длившихся шесть недель острых дискуссий конференция была прервана, и ни по одному существенному пункту соглашения достигнуто не было. Молотов, с одной стороны, Маршалл, Бевин и Бидо – с другой, твердо держались своих позиций. Когда Маршалл сообщил американскому народу о заверениях Сталина, что все разногласия могут быть улажены на конференции, то американская общественность сумела разобраться в приемах Сталина и отнеслась к этому заявлению с явным недоверием. Временно германский вопрос был отложен в сторону. В данном случае согласились с тем, что дело зашло в тупик, и центр внимания переместился в Грецию и Турцию.

Проблемы обороны

Холодная война указала на необходимость увеличения американских вооружений. До того как это стало ясным, американцы уже были весьма озабочены улучшением методов планирования обороны и управления вооруженными силами. Война выявила срочную нужду в объединении вооруженных сил и штабов. Правительство Трумэна поддержало направленную к этой цели кампанию, и в конце концов конгресс дал свое согласие на реорганизацию.

26 июля 1947 г. Трумэн подписал закон, подчинявший армию, военно-морской флот и военно-воздушные силы новому министерству обороны, первым главой которого был назначен Джеймс Форрестол. Объединение вооруженных сил было запланировано широко и тщательно. Каждая из трех отраслей вооруженных сил возглавлялась подчиненным министру обороны человеком, который, однако, не входил в состав правительства. Был образован Национальный совет безопасности

К несчастью, оказалось более легким наметить на бумаге планы объединения вооруженных сил, чем осуществить их на практике. Форрестол, руководивший осуществлением этого плана, решил создать довольно небольшое министерство обороны, которое должно было ведать дружественным сотрудничеством всех трех отраслей вооруженных сил. Однако новое министерство оказалось громоздким и большим, а все три отрасли соревновались в борьбе за ассигнование средств и влияние. Эксперты резко разошлись во мнениях о том, какова будет, в случае новой войны, роль атомного оружия, военных кораблей и самолетов. Когда осенью 1946 г. самолет B-29 пролетел без посадки 9425 миль от Гонолулу до Каира через Северный полюс, многие оценивали это достижение как доказательство того, что крупные военные корабли отжили свой век. Но представители флота настаивали на том, что будущие войны будут вестись преимущественно реактивными самолетами, отличающимися большими размерами, большой скоростью и сложностью своего устройства, и флот поэтому должен обладать огромными сверхавианосцами, с которых смогут подниматься эти самолеты. Конгрессмены, склонные думать, что атомная бомба открыла новую эру в военном деле, лелеяли надежду на то, что Советский Союз не сможет создать свою атомную бомбу раньше 1952 г., и потому были настроены в пользу экономии на других видах оружия.

Пытаясь преодолеть затруднения в организации министерства обороны, стараясь уладить ссоры между тремя отраслями вооруженных сил, добиваясь от конгресса достаточных ассигнований и будучи вынужденным отражать направленные против него политические нападки, Форрестол надорвал свои силы. За отставкой вскоре последовала и его трагическая смерть. Если бросить взгляд в прошлое, то в послевоенном периоде найдется немного людей более доблестных, чем этот преданный делу государственный деятель, человек необычайной культуры и большой впечатлительности. Наследовавший ему Луис Джонсон, из штата Западная Виржиния, проявил большую силу и энергию, но у него было мало такта и проницательности. С одобрения Трумэна он продолжал политику экономии, которая, по мере обострения холодной войны, становилась опасной. Он ссорился с конгрессом, с Государственным департаментом и с отдельными ведомствами. Он остановил постройку сверхавианосца, которая была одобрена при Форрестоле. Вскоре он был отставлен. Вопрос о правильной политике страны в военных делах оставался нерешенным, и когда опасность стала грозной, то правительство ответило на нее очень дорого обошедшимся увеличением мощи всех трех отраслей вооруженных сил, что вряд ли было мудрым решением.

Атомное оружие и атомная энергия были проблемами самой срочной национальной и международной важности. Объединенные Нации и конгресс почти одновременно пытались заняться ими. Совет Безопасности ООН образовал состоявшую из десяти членов Комиссию по атомной энергии; в ней США были представлены Остином Уорреном, Великобритания – сэром Александром Кадоганом и СССР – Андреем Громыко. В 1946 г. Бернард Барух представил этому органу подробно разработанный план всемирного контроля над атомными вооружениями. Поскольку в это время только США обладали атомным оружием, этот план характеризовал в высшей степени благородное поведение США. В проекте содержались предложения создать международный орган власти, который должен был принять на себя всесторонний контроль над атомным оружием, с правом обладать, или иметь возможность ведать, всеми центрами атомной энергии, которые могли бы представлять потенциальную опасность агрессивных действий, производить инспекцию, выдавать разрешения и регулировать все иные виды деятельности в области атомной энергии, контролировать исследовательскую работу и стимулировать полезное и конструктивное применение атомной энергии. За исключением Громыко, все остальные члены Комиссии ООН одобрили этот план.

Месяц спустя, в июле 1946 г., конгресс принял закон Макмагона относительно атомной энергии; согласно закону, была учреждена состоявшая из пяти членов Комиссия по атомной энергии, и уже через год этот независимый орган насчитывал в своем распоряжении 5 тысяч служащих. Обязанности комиссии заключались в наблюдении за производством атомного оружия и применением атомной энергии в целом ряде отраслей: постройке атомных реакторов для подводных лодок, атомных электростанций, в медицине и сельском хозяйстве. Летом того года США взорвали на тихоокеанском атолле Бикини свою четвертую атомную бомбу, и там же был произведен под водой пятый взрыв; обе бомбы оказались небывалой до сих пор разрушительной силы.

Тем не менее СССР решительно отказался принять план Баруха или какую-либо видоизмененную его версию. Одна причина отказа состояла в том, что советские властители чувствовали себя в совершенной безопасности. Они знали, что США никогда не применят свои бомбы с целью агрессии, знали и то, что сами были близки к завершению работ по созданию своего собственного атомного оружия. Другая причина заключалась в том, что СССР не мог примириться с двумя из предложений Баруха. Свободная инспекция заводов во всем Советском Союзе повела бы к разрушению того, что Черчилль назвал «железным занавесом», и тем самым стало бы возможным для всего мира обозрение тех тайн и беззаконий, которые СССР считал нужным скрывать. Это было несовместимо с советским отрицанием свободы. В равной степени СССР не было приемлемо условие, требовавшее от постоянных членов Совета Безопасности отказа от права вето, которые они могли бы воспрепятствовать действиям Комиссии по развитию атомной энергии.

Принятие этого условия было бы равносильным концу агрессии. Когда СССР вскоре представил свой план контроля атомных вооружений, то, призывая к всеобщему запрету этого страшного оружия, в плане этом не было ничего, кроме случайной и ограниченной инспекции.

США и советская мощь

Предъявленное Сталиным Турции требование о соучастии СССР в контроле над Дарданеллами совпало с подпольным наступлением на свободу Греции. Когда эта страна в 1944 г. была очищена от немцев, то к власти опять вернулись король и его правительство. Но вспыхнувшая в среде партизанских банд жестокая гражданская война погрузила в хаос значительную часть страны. Болгарские, албанские и югославские коммунисты приняли в ней участие, проникали на греческую территорию, снабжали боровшихся против афинского правительства мятежников и похищали тысячами детей. Англичане, принявшие на себя задачи поддержания порядка в Греции, вскоре обнаружили, что требовавшиеся от них финансовые и военные усилия превышали их возможности.

Трумэн оказался на высоте положения и блестяще справился с кризисом. В соединенном заседании обеих палат конгресса он объяснил, что существованию Греции угрожают руководимые коммунистами банды, что спасение и целостность этой страны и Турции жизненно важны для поддержания порядка и свободы во всем этом районе и что по сравнению со стоимостью войны стоимость американской помощи будет незначительной. Он провозгласил так называемую доктрину Трумэна, обеспечивавшую американской военной и экономической помощью те нации, которые стремились к поддержанию своей независимости и вели борьбу против вооруженного тоталитарного меньшинства. Он заявил: «Семена тоталитаризма питаются бедностью и нуждой. Они достигают своего полного развития тогда, когда у народа умирает надежда на лучшее будущее. Такую надежду мы должны поддерживать». В мае был принят закон об ассигновании Греции 300 миллионов долларов и Турции 100 миллионов долларов и о предоставлении президенту полномочий по отправке в обе страны военных, морских и экономических советников.

Вне всякого сомнения, это вмешательство спасло Грецию и помогло Турции. Под неослабным нажимом американцев реакционные и эгоистичные правящие группы Греции были вынуждены провести ряд необходимых реформ. Турецкое же правительство сотрудничало гораздо более охотно и лояльно. Турция осталась одним из оплотов свободы на Ближнем Востоке. Тем временем США помогли созданию в Палестине еще одного бастиона, где 14–15 мая, в связи с уходом англичан, была провозглашена Израильская республика. Правительство Трумэна немедленно признало новое государство и предоставило ему моральную поддержку во время вспыхнувшей затем отчаянной борьбы между Израилем и арабскими государствами. Естественно, что американские евреи оказывали поддержку борьбе Израиля оружием, деньгами и военными материалами. Когда борьба закончилась перемирием, то оказалось, что Израиль раздвинул свои границы достаточно широко для того, чтобы обеспечить свое национальное существование. Другим стабилизировавшим положение на Балканах и Ближнем Востоке фактором явился бунт Югославии против советского контроля над страной. Когда югославский диктатор маршал Иосип Тито поссорился со Сталиным, то вскоре сошла на нет опасность коммунистической агрессии на просторах от Албании до Афганистана.

Но доктрина Трумэна и закон об оказании помощи Греции и Турции были недостаточны вследствие своей ограниченности. Вынужденный уход англичан из этой части света был доказательством того, что вся Европа находилась в горькой нужде. Великобритания, сердце громадного Содружества и империи, по-прежнему была великой державой, страной, отличавшейся устойчивостью и обладавшей громадным промышленным потенциалом. Но Франция и Италия, в значительной степени лишившиеся своего былого величия и моральной силы, были опустошены войной и раздираемы внутренней борьбой. Другие страны, как Голландия, Бельгия, Дания и Норвегия, лишились людей, капитала, промышленного оборудования, культурных учреждений и веры в самих себя. Задачи восстановления разрушенных городов и разгромленных промышленных предприятий превышали их силы. Они нуждались в деньгах, и, по-видимому, все эти деньги были у Соединенных Штатов; кроме того, им нужны были надежда и ободрение. Нужно было также поднять Германию и Австрию из руин и бездны отчаяния. Только одно государство могло быстро и надежно спасти западную цивилизацию, но оно должно было проявить беспримерную проницательность и великодушие.

План Маршалла

Эти весьма важные для возрождения мира добродетели, к счастью, оказались налицо. Соединенные Штаты не забыли уроков ленд-лиза, когда союзные государства, объединившись в громадном общем усилии, создали единый фонд своих ресурсов. Такого же рода фонд нужно было создать и для ведения новой войны – борьбы с нищетой, голодом и разрухой. По существу такого рода инструментом должна была быть ООН. Но каждое усилие этой организации, направленное к миру и процветанию в мире, парализовалось Советским Союзом, представители которого накладывали свое вето на ее решения и вносили смуту в умы людей своими пропагандистскими речами.

Новый политический курс на сей раз был провозглашен государственным секретарем Маршаллом. Выступая 5 июня 1947 г. с речью в Гарвардском университете, он сказал, что США сделают значительный вклад в дело возрождения Европы. Программа восстановления Европы включала в себя не только предложение денег, но и промышленного оборудования, готовых планов, предметов сырья и сведущих в американской технологии экспертов. Согласно плану, европейские государства должны были помогать друг другу займами, обмениваться специальным оборудованием и принимать меры к ускорению оборота международной торговли. Во всем мире намечалась отмена или значительное сокращение пошлин. В США появилась надежда на то, что проведение этой программы повлечет за собой постепенное движение в направлении еще не осуществившейся мечты – создания Соединенных Штатов Европы. Но Маршалл дал ясно понять, что Европа сама должна проявить наибольшую инициативу и энергию.

Ответит ли Европа утвердительно? И согласится ли конгресс, ревностно оберегающий американскую казну, исполнить данное Маршаллом обязательство?

Ответ на первый вопрос был дан быстро. Британский и французский министры иностранных дел пригласили все европейские государства, в том числе и СССР, на конференцию в Париж для обсуждения единой программы восстановления. СССР не только отклонил приглашение, но и запретил присутствовать на ней своим восьми сателлитам. Все же шестнадцать стран, от Исландии до Турции, приняли в ней участие, и 22 сентября 1947 г. они одобрили совместный план восстановления Европы, на осуществление которого в течение ближайших четырех лет требовалось около 22 миллиардов долларов. Часть этих сумм должна была поступить из Международного банка по восстановлению и хозяйственному развитию, другие же суммы предоставлялись разными странами, причем большая часть их – Соединенными Штатами. План обязывал все шестнадцать принимавших в нем участие стран к «действительной и посильной взаимопомощи большого размаха». Для выполнения плана требовалось не менее четырех лет, но в момент своего завершения он должен был обеспечить Европе значительно более высокий уровень производства, чем в довоенной стадии ее экономического развития.

Конгресс не был столь быстрым в принятии решений. Собравшись на сессию в начале 1948 г., он обсуждал этот вопрос в течение двух месяцев. Происшедший затем в Чехословакии захват власти коммунистами побудил конгресс к действиям. 3 апреля 1948 г. Трумэн подписал закон об экономическом сотрудничестве с Европой, которым разрешалось ассигнование на первый год 6 миллиардов 098 миллионов долларов. Трумэн при этом сказал: «Это и есть ответ на брошенный свободному миру вызов». Он немедленно распорядился о предоставлении 1 миллиарда долларов для начала программы и назначил Пола Дж. Гоффмана, республиканца и автомобильного промышленника, главой Администрации экономического сотрудничества.

Сотрудничество это развивалось

Некоторые трения неотделимы от любой программы сотрудничества, особенно там, где одна сторона, главным образом, дает, а другая, главным образом, получает. Многие американцы думали, что европейцы проявили недостаточную признательность; а многие европейцы полагали, что американцы рассчитывали на слишком большую благодарность. Некоторые европейцы обижались на давление со стороны советников, рекомендовавших реформы, разного рода усилия и нововведения, – они предпочитали старые способы, даже если они и не были эффективными; некоторые американцы были разочарованы тем, что Европа так мало продвинулась по пути к единству. Особенно преувеличенной казалась французская подозрительность в отношении Германии. В некоторых европейских странах классовые интересы нарушали социальную справедливость и мешали экономическому процветанию. Короче говоря, появились трения и обиды. Все же в целом правительства некоторых стран проявили большое терпение. Гоффман и его помощники были образцами такта, и если не считать вызывавшихся коммунистическими группировками неприятностей, то действительных затруднений оказалось не так много. Западная Европа проходила через процесс поверхностной американизации и, наряду со станками и техникой массового производства, усваивала американский сленг (жаргон), джаз, прохладительные напитки, питание и манеру одеваться.

Новая советская агрессия

Сталину стало ясно, что план Маршалла обозначал конец советских надежд на прозябание поверженной и расколотой Европы. Москва весьма разнообразно выражала свое явное огорчение и возмущение. В октябре 1947 г. было организовано Коммунистическое информационное бюро (Коминформ), в задачи которого входили оказание помощи странам-сателлитам, установление строгого контроля над зарубежными коммунистическими партиями и ведение пропаганды. Осуществленный несколькими месяцами позже захват Чехословакии был настолько наглым, что все западные державы немедленно заявили свой протест. Следуя советским инструкциям, коммунистические элементы пытались парализовать Францию массовыми забастовками, а Италию – открытыми бунтами. Затем, в апреле 1948 г., Советский Союз разыграл, казалось ему, свою козырную карту, прервав сообщение по железным и шоссейным дорогам между Западным Берлином и американской, французской и британской зонами в Западной Германии. Эта блокада была проведена с расчетом захвата Берлина и превращения его затем в столицу сильного коммунистического государства. Советы оправдывали свои действия тем, что Запад будто нарушил некоторые соглашения, но подлинная причина состояла в том, что Запад стремился к экономическому и политическому оздоровлению Германии, как важной части восстановленной Европы.

Американцы и англичане не собирались уступать Советам. Генерал Люциус Д. Клей и генерал сэр Брайан Робинсон тотчас же приступили к преодолению блокады посредством «воздушного моста». Заявив, что их силы никогда не уйдут из Берлина, они построили ряд новых аэродромов и бросили для спасения города большой флот транспортных самолетов, доставлявших грузы. К началу осени ежедневно на берлинских аэродромах совершали посадку с трехминутными интервалами около тысячи англо-американских самолетов, доставлявших не менее 3 тысяч тонн грузов и давших возможность образовать запасы не только продовольствия, но и топлива. В конечном счете «воздушный мост» был вверен Особому объединенному отряду воздушных перевозок, командиром которого был назначен американец, а его заместителем – англичанин. Когда Советы приступили к провокационным действиям, возникли опасения, что какой-нибудь нечаянный инцидент сможет вызвать войну. Учитывая это обстоятельство, англичане объявили, что их самолеты будут летать под охраной истребителей. Свое восхищение доблестными усилиями союзников берлинцы выразили в декабре, когда, невзирая на угрозы коммунистов, 1 миллион 330 тысяч человек приняли участие в выборах, принесших 65 процентов голосов антикоммунистической партии социал-демократов.

По всей Западной Европе стали нарастать антисоветские настроения. В конечном счете советское правительство прекратило блокаду Берлина, вторично потребовало предоставить ему участие в управлении Руром и еще раз получило отказ. Состоявшиеся в августе 1949 г. выборы в Западной Германии привели к образованию умеренного правительства во главе с Конрадом Аденауэром. В том же году западные союзники заменили в своих зонах военную администрацию гражданскими Верховными комиссариатами; на смену генералу Клею из Соединенных Штатов был послан Джон Дж. Макклой.

Крушение национального Китая

В сентябре 1949 г. Трумэн сделал сенсационное сообщение: «Мы располагаем данными о том… что в СССР произведен атомный взрыв». Хотя еще было необходимо некоторое время для накопления в СССР запаса бомб, тем не менее он уже был на пути к равенству с Соединенными Штатами. Но в том же году произошло на Дальнем Востоке не менее важное событие. Продвигаясь с поразительной скоростью по просторам Китая, коммунистические силы положили конец двадцатилетней гражданской войне.

В начале года возглавлявшиеся Чан Кайши гоминдановские националисты располагали еще примерно половиной площади и половиной населения материкового Китая. Но их режим был разъеден коррупцией, а власть его над страной была слабой. Заняв 24 апреля столицу Чан Кайши Нанкин, коммунистические армии продвигались вперед, захватывая другие главные города – Кантон, Чунцин и Шанхай. По мере продвижения в руки красных попадало большое количество американского оружия, предоставленного войскам Чан Кайши. История отношений Соединенных Штатов с этим вождем в высшей степени сложна. Во время войны американское правительство пыталось объединить более умеренные элементы коммунистов и националистов в господствующую центральную партию. После поражения Японии Трумэн продолжал держаться того же курса. Джордж Маршалл ездил в Китай, где ему несколько раз удавалось достичь кратковременных перемирий между обеими сторонами: он сделал все, что мог, для образования правительства на основе компромисса. К несчастью, ни Чан Кайши, ни возглавлявшиеся Мао Цзэдуном оппозиционные группы не желали компромисса, и правительство Трумэна совершенно разочаровалось в обоих китайских вождях. Коммунисты полагали – кончится ли гражданская война полной победой или полным хаосом, все равно они наверняка восторжествуют. Со своей стороны, Чан Кайши надеялся, что как бы ни было плохо его правительство или его стратегия, в конечном счете Соединенные Штаты будут вынуждены развернуть свои

Поэтому Соединенные Штаты беспомощно взирали на события в то время, когда отлично дисциплинированные силы Мао завершили покорение страны и когда остатки армии Чан Кайши спасались на остров Тайвань. Вашингтон должен был списать, как почти целиком непроизводительный расход, ассигнования на оказанную в послевоенный период помощь Китаю, определяемую Государственным департаментом в 2 миллиарда долларов, но которая, вероятно, была не столь велика. Одержавший победу Мао созвал «консультативный совет» или учредительное собрание, которое, не входя в действительное обсуждение проектов, одобрило основы государственного устройства, выработанного главарями коммунистов. Так была основана Китайская Народная Республика, усвоившая презрение к демократии, враждебность к религии и ненависть к Западу, особенно к Америке. В конце 1948 г.[18]Мао побывал в Москве для заключения политического и экономического соглашения с СССР, которое по своему значению было близким к тесному союзу, и мир должен был признать, что 450 миллионов человек были присоединены к коммунистическому блоку. Националисты по-прежнему сохраняли за собой место Китая в ООН; зато коммунисты владели самим Китаем.

Удрученные таким крупным поражением, Соединенные Штаты горестно обозревали прошлое, не будучи в состоянии возложить вину на какую-либо группу американцев. Изданная Государственным департаментом «Белая книга» представила свыше тысячи страниц объяснений и анализов, из которых можно было заключить, что главным виновником был Чан Кайши. В то время как в среде китайцев складывались сами собой великие силы реформы и обновления, бесчестные и бесталанные националисты игнорировали их, но зато коммунисты умело использовали их для себя. Британское правительство последовало своей исторической политике признания правительств де-факто; оно отправило в Пекин посла, к которому там отнеслись пренебрежительно. Англичане считали, что тактичное поведение в отношении нового китайского правительства может повести к утверждению его независимости от Москвы. Но Соединенные Штаты продолжали рассматривать режим Чан Кайши в качестве подлинного представителя китайского народа, по праву занимающего кресло Китая в Совете Безопасности Объединенных Наций. Государственный департамент предупредил Мао о том, что США окажут сопротивление любому покушению красного Китая на свободу малых стран Юго-Восточной Азии. Со своей стороны, Мао относился к Америке с полным пренебрежением.

Все это составило одну из самых несчастливых глав послевоенного периода истории. На протяжении жизни многих поколений Соединенные Штаты были главным другом Китая на Западе. В дни Джона Хэя американцы выступали против его раздела. США строили колледжи и госпитали, обучали китайских студентов и осуществляли программы улучшения санитарного обслуживания населения. Было грустно при мысли, что все эти достижения теперь преданы забвению. Но неизмеримо более важным по своему потенциалу было увеличение советской мощи после того, как СССР стал обладателем атомного оружия. Было ясно, что следовало приступать к укреплению фронта обороны. Нужно было принимать новые меры как в Западной Европе, так и в районе Тихого океана.

Рождение НАТО

К счастью, на Западе уже были предприняты предварительные шаги, направленные к объединению сил. Задолго до начала победного марша Мао и провала Парижской конференции четырех великих держав в мае 1949 г. Эрнест Бевин и некоторые руководители Бенилюкса (Бельгия, Нидерланды и Люксембург) обсуждали планы тесного оборонительного союза. К этим переговорам были привлечены США, Канада и другие страны. 4 апреля 1949 г. министры иностранных дел Соединенных Штатов, Великобритании, Франции и девяти других стран подписали памятное соглашение о создании Североатлантического союза (НАТО). «Договаривающиеся стороны согласились в том, – как говорилось в тексте пакта, – что вооруженное нападение на одну из них… будет рассматриваться как вооруженное нападение на все страны». В случае такого нападения двенадцать государств должны предпринять совместные действия «для восстановления и поддержания безопасности Северо-Атлантического района».

Атлантический договор собрал около 350 миллионов человек, проживающих в наиболее индустриализированных районах Европы и Северной Америки, в единый союз, поставивший перед собою задачи формирования новых армий, унификации вооружения, отбора общих военачальников и противопоставления силы силе. Никогда ранее Соединенные Штаты не шли так далеко в практическом и реальном отказе от части своих суверенных прав. Никогда ранее они не осознавали с такой ясностью, что их граница пролегает теперь значительно дальше, за океаном, вдоль тех линий, которые отделяют свободные страны от советской тирании. То, что в США преобладали благоприятные для пакта общественные настроения, можно судить по той быстроте, с которой сенат ратифицировал его большинством 82 голосов против 13, отклонив при этом все поправки и оговорки. Как только договор был ратифицирован, правительство Трумэна предложило программу военной помощи, которая предоставляла ему полномочия израсходовать в течение ближайшего года 1 миллиард 450 миллионов долларов на поставки оружия и другую помощь странам – членам НАТО, Греции и Турции (которые вскоре должны были присоединиться к НАТО), Ирану, по-прежнему находившемуся под угрозой советского вторжения, Корее и Филиппинам. Некоторые американцы находили это ассигнование слишком крупным; другие же, как, например, сенатор Роберт Тафт, считали что выдача субсидий должна быть задержана до тех пор, пока Совет Обороны НАТО не разработает свои планы. Но предложенный правительством законопроект уже стал законом.

Эйзенхауэр – главнокомандующийвойсками НАТО

Принятые меры оказались своевременными. События в Корее вскоре показали, что опасность третьей мировой войны была реальной и страшной. Проявление слабости со стороны западных держав могло бы почти наверняка развязать сталинскую агрессию. Ибо в это время СССР имел под ружьем свыше 5 миллионов человек и располагал 15 тысячами самолетов и 30 тысячами танков. СССР был в состоянии мобилизовать 175 собственных дивизий и несколько десятков дивизий стран-сателлитов. Советский подводный флот, имевший лодки типа «шноркель», обладал большим радиусом крейсирования; выпущенные с передовых баз в Восточной Германии и Чехословакии советские управляемые снаряды могли достичь любого города Западной Европы. Сделанные впоследствии советскими вождями разоблачения выявили крайнюю безответственность, беспощадность и коварство Сталина. У него не было сдерживающего страха перед американской атомной мощью, и его когорты могли бы быстро распространиться по всей Европе и выйти к берегу Ла-Манша и к Гибралтару.

1950 г. прошел для НАТО под знаком усиления спайки, в этом же году было положено начало его вооруженной мощи. В начале года Совет НАТО одобрил планы единой обороны. В апреле в Европу прибыли первые партии американского оружия. Совершенствуя свои воздушные и бронетанковые силы, Великобритания обещала к весне следующего года иметь под знаменами около 700 тысяч человек. Французское правительство спешило осуществить трехлетнюю программу вооружения, с выполнением которой республика могла надеяться на двадцать дивизий, готовых к боевым действиям. Контингент США в армии НАТО был установлен в размере шести дивизий, из которых две были уже в

К этому времени Государственный департамент был в руках Дина Дж. Ачесона, одного из самых способных среди всех его недавних возглавителей. Сын епископа епископальной церкви, опытный адвокат и человек большой культуры, Ачесон во время войны занимал важные посты в Государственном департаменте. Своим блеском и несколько холодной интеллектуальностью он нажил себе врагов, но, невзирая на нараставшую бурю несправедливых нападок, крепко и мудро держал в руках бразды правления. В 1951 г. Ачесон представлял США на сессии Совета НАТО в Оттаве, во время которой в его состав были приняты Греция и Турция. Эйзенхауэр отправил сессии послание, в котором подчеркивал неотложность принятия мер к отражению советской агрессии и призывал некоторые, не названные в послании, страны к набору большего числа солдат в армию, постройке военных заводов и повышению в ближайшем году производства вооружения на одну треть. Эти требования, поддержанные с большой энергией в сенате Робертом Тафтом, вызвали протесты в некоторых странах Европы. Министры финансов и экономические эксперты утверждали, что они не могут идти на дополнительные жертвы, не считаясь с опасностью внутренней катастрофы, и что об опасности банкротства нужно думать так же, как и о советской опасности.

К этому времени стало очевидно, что Западная Германия должна играть важную роль как в процветании, так и в обороне Западной Европы. Систематичные, трудолюбивые и просвещенные в новейшей технологии немцы переживали в это время период своего необыкновенного экономического возрождения. Запад нуждался в их железе и стали, квалифицированной рабочей силе и в войсках, которые могли быть заново организованы. Запад знал, какую цену нужно было заплатить за это – предоставление Западной Германии политической свободы. Вместе с Францией он опасался возрождения немецких милитаристических наклонностей. Положение в мире в 1951 г. было таким, что нужно было решиться на риск. В течение лета три западные оккупирующие державы достигли решения о восстановлении в большой мере немецкого суверенитета. Они решили приступить к переговорам с возглавлявшим Западную Германию правительством Конрада Аденауэра о предоставлении широкой автономии. Но при этом они по-прежнему решили сохранить контроль над Западным Берлином и держать свои войска на немецкой территории, обладать исключительным правом вести переговоры с СССР относительно объединения Германии, располагать правом вето на могущие нанести Западу ущерб перемены в основах немецкой политики и пользоваться правом вмешательства во внутренние дела Германии в случае необходимости предотвратить коммунистический или фашистский переворот. Эти условия оскорбили многих немцев.

В то же время правительства трех западных держав выдвинули проект договора об обеспечении взаимной безопасности. Согласно его условиям, Германии будет разрешено организовать значительную армию, которая, однако, не будет независимой национальной силой, но будет составлять часть международных сил. Это обозначало, что она должна войти в состав многонациональной армии, включающей французских, итальянских, немецких, бельгийских, голландских и люксембургских солдат. Наряду с отдельными национальными армиями государств НАТО, эта европейская армия должна находиться под командованием генерала Эйзенхауэра и его преемников; тем самым Запад мог бы использовать немецкие людские ресурсы и не слишком опасаться новой немецкой агрессии. Этот хитроумный план своим происхождением обязан прежде всего французам. Когда кончался 1951 г., никак нельзя было быть уверенным в том, что этот план будет принят Францией или Германией. Но было совершенно ясно, что Западная Германия вскоре достигнет независимого положения и что в соответствии с пожеланиями Эйзенхауэра будут осуществляться планы формирования немецких дивизий.

Фронт в Азии

Во время войны некоторые группировки американцев настаивали на том, что Тихоокеанский фронт действительно важнее Атлантического. После окончания войны те же люди по-прежнему придерживались этого взгляда. Когда Чан Кайши лишился континентального Китая, а Индия и Великобритания признали правительство Мао, в Соединенных Штатах вспыхнули бурные дискуссии. Многие американцы соглашались с англичанами и индусами относительно того, что коммунистический Китай должен быть принят в ООН. Другие полагали, что США должны отправить в Пекин посла, чтобы попытаться хотя бы частично восстановить былые дружественные отношения и вбить клин между Китаем и СССР – старыми историческими врагами. По-видимому, государственный секретарь Ачесон одобрял такой курс. Однако большинство в конгрессе и значительная часть американского народа были непреклонны в своей враждебности к правительству Мао.

В течение некоторого времени правительство Трумэна держалось среднего курса. Оно не предпринимало шагов в сторону признания коммунистического Китая. Вместе с тем, в январе 1950 г., оно уклонилось от обязательств послать свои морские и воздушные силы для защиты режима Чан Кайши в случае нападения красных на Формозу (Тайвань). Объединенные начальники штабов пришли к заключению, что этот остров не представляет существенного интереса для американской обороны. Тем временем правительство стремилось всюду укрепить американские позиции.

В обещанный день, 4 июля 1946 г., Филиппинам была дарована свобода, и США великодушно предоставили им для восстановления экономики свыше 600 миллионов долларов, материалы и экспертов. В свою очередь, Филиппины согласились на беспошлинную торговлю в течение шести лет и предоставили в аренду военные базы сроком на девяносто девять лет.

В отношении побежденной Японии была проявлена мудрая умеренность. У США не было намерения выпустить эту страну из-под своего твердого, но в то же время умеренного контроля, осуществлявшегося Верховным главнокомандующим союзными войсками Дугласом Макартуром. Хотя Макартур был обязан поддерживать тесную связь с Вашингтоном и подчиняться его директивам, все же его властный нрав, огромный престиж среди японцев и практический ум обеспечивали ему значительную свободу действий. Его лишенное юмора самомнение, замкнутость и единоличная сосредоточенность на своей работе раздражали многих американских наблюдателей, но зато импонировали жителям островов, которыми он управлял. Японцы уважали власть, достоинство, сдержанность и преданность своему делу.

Кроме того, японцы легко мирились с теми мероприятиями, которые вводил и развивал Макартур. Проводить их было легко потому, что сам Макартур и большинство его подчиненных держались в совершенной тени. Микадо оставался императором, но у него было отнято все, что могло напоминать его подданным о его божественном происхождении. Японская государственность поддерживалась в привычных старых формах, хотя от нее и требовалось подчинение американским решениям, принятым как Верховным главнокомандующим, так и переданным через него из США. Не подчеркивая своего собственного превосходства, Макартур не давал возможности и другим американцам проявлять себя победителями. Хотя многие японцы с возмущением вспоминали о Хиросиме, они, однако, были

Не возражала Япония также и против основных линий американской политики. Намерения Вашингтона и Макартура состояли в перестройке японских учреждений на более демократический лад. С величайшей полнотой было проведено разоружение страны. Крепости были снесены, корабли потоплены, снаряжение уничтожено, и солдаты вернулись к обычной жизни мирных граждан. Суды над военными преступниками закончились смертной казнью небольшого числа высоких сановников, в том числе премьер-министра Тодзио и нескольких сотен менее видных лиц. Крупнейшие японские картели и монополии были (временно) распущены. Крупные земельные владения были поделены между крестьянами. Система народного образования была преобразована, и одной из ее основных функций стало обучение демократическим принципам. Рабочим союзам была дана возможность пустить глубокие корни. Положение женщин было доведено до уровня, на котором находятся женщины западных стран. В то же время Макартур проявил свой врожденный консерватизм, старательно избегая уклона в сторону социалистических принципов и давая полную волю системе свободного предпринимательства. Он глубоко уважал многое в характере восточной жизни, но разделял взгляд большинства американцев, считавших, что японцы рабски подчинялись казарменной дисциплине и нуждались в культивировании добродетелей индивидуализма.

Несмотря на потери военного времени, население Японии продолжало расти, и в 1950 г. оно достигло 90 миллионов человек, что было грозной цифрой, если учесть ограниченность ресурсов страны после потери ею Кореи, Маньчжурии и других владений. Расходы США на содержание американских войск и расходы американских военных оказывали помощь хилой экономике страны. Но если следовало удержать Японию от падения в бездну коммунизма, то ей нужно было вернуть благосостояние; и, следуя необходимости, американские власти уделяли меньше внимания реформам и больше внимания восстановлению ее экономики. В 1949 г. была начата оказавшаяся поистине благотворной Программа экономической стабилизации, представлявшая собой некое подобие Программы восстановления Европы. Было разрешено восстановление крупных деловых организаций, и были приняты меры к пресечению излишней конкуренции. Требованиям рабочих лидеров были поставлены известные границы, поскольку Япония еще не могла позволить себе западный стандарт жизни. Так как многие из рынков для сбыта японских текстильных, керамических и других товаров широкого потребления оказались закрытыми, то американские советники содействовали созданию в Японии тяжелой промышленности, приступившей к отправке машинного оборудования на нуждавшиеся в нем азиатские рынки. К началу 1950 г. японское производство было лишь на 20 процентов ниже уровня начала 1930-х гг. и быстрыми темпами приближалось к этому уровню.

Соединенные Штаты надеялись, что им удастся сохранить для себя Японию и превратить ее в один из бастионов свободы на Тихом океане. Как в случае Германии, восстановление и в конечном итоге вооружение Японии влекли за собой известный риск. Малые страны, в прошлом пострадавшие от японской агрессии, значительно острее, чем американцы, осознавали недавние факты. А что, если Япония, вновь ставшая независимой и суверенной, решит, что ей будет выгоднее присоединение к коммунистическому Китаю и СССР? А что, если ее недобросовестные руководители добьются от обоих лагерей таких уступок, что станут достаточно сильными для начала нового похода, преследующего создание империи? Как бы то ни было, США делали все возможное для того, чтобы вывести Японию на верный путь, и встречали обнадеживающий отклик со стороны таких ее руководителей, как премьер-министр Ёсида. Иного выбора, кроме принятия рискованного решения, у США не было.

Положение в Корее

Следя за стихийными переменами и волнениями во всей Азии, большинство американцев вплоть до 1950 г. уделяло мало внимания тому небольшому району, который называется Кореей. Они были поглощены созерцанием более захватывавших частей панорамы. Индия, получив полную свободу из рук лейбористского правительства Эттли, делала большие успехи. Под руководством премьер-министра Неру новая республика справлялась с большей частью своих политических проблем и многими социально-экономическими затруднениями. Пакистан и Цейлон[19], ставшие свободными, как и Индия, оставались по-прежнему членами Британского Содружества Наций. Менее успешными были дела после ее освобождения. Индонезии были предоставлены права свободной нации, находящейся под эгидой голландской короны, но она хотела большего и боролась за полную независимость. Французский Индокитай был автономным в своих внутренних делах, но предсказать его будущее было невозможно в результате гражданской войны, частично инспирированной коммунистами. Казалось, что весь великий континент был в стадии грозного переворота. На всем пути от Сирии до Целебеса миллиард человек находился в разных стадиях мятежа против колониализма, расовых подразделений и своей собственной бедности и нищеты.

Корея – маленький, пересеченный горными хребтами полуостров, с землей наполовину бесплодной, – оказалась в особенно затруднительном положении. Она была поставлена под советский и американский контроль и разделена по чисто искусственной линии, проходившей по тридцать восьмой параллели. Все попытки объединения страны были неудачными, ибо здесь, как и в Германии, СССР не соглашался на проведение свободных выборов. В находившейся под американским контролем половине проживало большинство населения, и в ней была большая часть сельскохозяйственных площадей, а в советской половине находилась большая часть промышленности. По просьбе Соединенных Штатов Объединенные Нации, наконец, попытались преодолеть трудности. В Корею была послана комиссия с заданием организовать правительство. Советские власти не допустили эту комиссию в свою зону. Члены комиссии сделали все, что только было возможно: они провели выборы в Южной Корее, наблюдали за выработкой конституции и помогли образованию корейского правительства под руководством Ли Сын Мана, способного, но отличавшегося редким упрямством пожилого консерватора. В 1948–1949 гг. СССР и США вывели свои войска из Кореи, но после ухода оставили в ней оружие и военных советников. Со своих находившихся за рекой Ялу удобных позиций советские должностные лица и военные специалисты, действуя в полной тайне, имели возможность замышлять все, что им было угодно.

Президент Трумэн отметил в своих мемуарах, что в начале 1950 г. вашингтонские наблюдатели очень опасались внезапного вооруженного конфликта. Им было известно, что СССР сосредоточил силы для нанесения ударов в ряде районов: в Германии, Австрии, на Балканах, в Греции, Турции, Иране. Никто не знал, что готовил миру завтрашний день. Было ясно, что коммунисты не желали выжидать, пока НАТО станет мощным. В ряде мест Европы и Ближнего Востока царило величайшее беспокойство. Объединенные начальники штабов полагали, что за линией Япония – Филиппины нет ни одного пункта, который был бы жизненно важен для нашей обороны. Но предсказания были невозможны. 26 июня по стране разнеслась весть о том, что северокорейская армия, вооруженная советскими самолетами, советскими танками и руководимая обученными Советами офицерскими кадрами, пересекла тридцать восьмую параллель и подошла к воротам Сеула.

Но

Глава 23

Послевоенные проблемы в 1946–1952 годах

Процветание и инфляция

После войны страна вступила в период большого и продолжительного бума. Производство, занятость, доходы и прибыли в течение первых трех лет после одержания победы достигли необычайного уровня. Спрос на товары со стороны правительства, внутренних потребителей и иностранных государств почти все время превосходил предложение. Обозначившийся в начале 1949 г. незначительный экономический спад не разросся в большой кризис. Незадолго до окончания войны Генри Уоллес опубликовал книгу «Шестьдесят миллионов рабочих мест», в которой он высказал много опрометчивых мыслей, требуя от правительства принятия энергичных мер для обеспечения полной занятости; но полная занятость пришла без применения особых стимулирующих мер, и общее число получающих заработную плату превзошло 60 миллионов человек.

К несчастью, бум сопровождался ростом цен и инфляцией, принесшими лишения большим группам населения. В своем экономическом докладе конгрессу в начале 1947 г. президент Трумэн указывал на многие обнадеживавшие факторы: увеличение и улучшение промышленных предприятий, рост количества рабочих рук и повышение квалификации рабочих, достаточность капиталов для расширения промышленности и громадное число невыполненных заказов. Но, с другой стороны, он отмечал в пассиве сокращение покупательной силы, вызванной высоким уровнем цен, недовольство значительных групп трудящихся и вытекающую из него опасность забастовок и возможность меньшего количества капиталовложений. Осенью 1947 г. пшеница продавалась в Чикаго по цене значительно превосходившей 3 доллара за бушель – рекордная цена за последние двадцать лет; в ноябре Бюро рабочей статистики сообщило, что индекс потребительских цен достиг 165 процентов над средними ценами 1935–1939 гг. Население увеличивалось поразительно быстро, в течение года родилось свыше 3,5 миллиона детей, и это обстоятельство отражалось на увеличении потребления и приводило к росту цен.

Конгресс против президента

Трумэн унаследовал от Рузвельта конгресс, в котором демократы располагали большинством, но этот факт приносил ему немного пользы. Коалиция республиканцев и бурбонов из южных демократов представляла собой непроницаемую стену для предложений «Справедливого курса». А осенью 1946 г. обстановка изменилась. В результате энергичной, хорошо организованной кампании республиканцы получили в сенате 51 место против 45 мест демократов и в палате представителей – 246 против 188. В Восьмидесятом конгрессе консерваторы поэтому оказались способными проводить законы, преодолевая вето Трумэна. Они сразу же ввели в силу закон о взаимоотношениях между администрацией предприятий и рабочими, который известен под именем закона Тафта – Хартли; этот закон сочетал в себе, наряду с благотворными чертами, положения, которые рабочие организации объявили неприемлемыми, – запрещение соглашений о приеме на работу только членов профсоюзов и ограничение забастовок и пикетирования. Уильям Грин, Джон Л. Льюис и другие лидеры рабочих немедленно призвали к борьбе за отмену этого закона или за коренные изменения в нем. Конгресс также представил на рассмотрение штатов проект поправки к Конституции, воспрещающей любому президенту пребывание на посту больше двух сроков. Этот вотум недоверия мнению американского народа, явившийся отчасти попыткой умалить значение Рузвельта и оказать моральное давление на Трумэна, заставив его отказаться от выставления своей кандидатуры в третий раз, был ратифицирован и в 1951 г. превратился в Двадцать вторую поправку к Конституции.

Встревоженный инфляцией, Трумэн потребовал принятия законов, которые разрешали бы правительству рационировать дефицитные товары, устанавливать цены на них и определять потолок заработной платы, контролировать экспорт, бороться со спекуляцией товарами, пропорционально распределять перевозки грузов, сдерживать рост квартирной платы и предпринимать другие шаги. Лидеры республиканцев утверждали, что, пользуясь создавшимся положением, президент пытается нажить политический капитал, но в действительности не нуждается в столь широких полномочиях. Принятый в конечном итоге закон оказался слишком умеренным для того, чтобы быть действенным. Отнимая у президента возможности контроля над ценами, заработной платой и рационированными товарами, закон разрешал представителям капитала, труда и сельского хозяйства вступать в простые добровольные соглашения, направленные к сдерживанию инфляции. Трумэн отозвался о законе как «до жалости несовершенном», но поставил под ним свою подпись. Дальнейшие события доказали его правоту. Инфляция продолжалась.

Восьмидесятый конгресс фактически отказал в большинстве мероприятий, о которых просил Трумэн. Он воспротивился изданию постоянного закона об обеспечении справедливого найма на работу, увеличению минимальной заработной платы с 40 до 65 центов в час, смелой программе жилищного строительства, расширению социального страхования и приему в США перемещенных лиц из Европы. По представлению правительства он принял новый закон о порядке замещения поста президента. Законом предусматривалось, что в случае смерти президента и вице-президента президентом должен стать спикер (председатель) палаты представителей, затем, в порядке очереди, временный председатель сената и члены кабинета в хронологическом порядке создания их министерств. Конгресс и Трумэн остро сталкивались по вопросу о сокращении налогов. Заискивая перед избирателями, обе палаты приняли законопроекты, снижавшие налоговые тяготы на сумму около 4 миллиардов долларов, но президент дважды наложил на них свое вето, как на несвоевременные и плохо составленные проекты.

Расходы страны фактически продолжали оставаться на таком высоком уровне – ассигнования на 1948/1949 финансовый год в сумме свыше 43 миллиардов представлялись рекордными для мирного времени, – что уменьшение налогов было бы весьма неправильным. Одна аномалия этого периода состояла в том, что, несмотря на благоденствие, оказалось невозможным уменьшить государственный долг. В действительности он увеличивался и достиг в декабре 1949 г. 257 миллиардов долларов. Ежегодный бюджетный дефицит стал почти правилом. В конце 1949 г. Трумэн заявил, что следует покончить с дальнейшими позаимствованиями. «Мы должны найти деньги для того, чтобы обеспечить управление страной», – сказал он представителям печати. Но международная обстановка делала неизбежными крупные расходы.

Трумэн и проблема лояльности

За Первой мировой войной последовала большая кампания в пользу верности старым порядкам и стопроцентному американизму, от которой пострадали многие патриотически и либерально настроенные люди. То же самое явление возобновилось теперь в еще более вирулентной форме. Хотя Коммунистическая партия США насчитывала не больше 75 тысяч членов и численность ее неуклонно уменьшалась, раздались громкие требования объявить ее вне закона и предпринять бесцеремонное и огульное расследование всех наветов в нелояльности, особенно в правительственном аппарате, печати и на сцене. Кампания ставила под угрозу основные права граждан, и наиболее мудрые руководители США пытались с ней бороться.

Коренным образом отличались друг от друга позиции, занятые Комитетом палаты представителей, который возглавлялся депутатом из штата Нью-Джерси Дж. Парнеллом Томасом, и специальным, созданным по решению Трумэна Комитетом по защите гражданских прав, доклады которых были представлены в 1947 г. Комитет Томаса утверждал, что он обнаружил ряд коммунистических «фронтов», таких как «Американская организация молодежи, борющейся за демократию»: что он вынудил откровенное признание

Осенью 1946 г. Трумэн издал административное распоряжение о создании Президентской временной комиссии по поверке лояльности государственных служащих и предложил ей наметить программу работы. На следующий год был создан тщательно продуманный аппарат. Комиссия гражданской службы учредила по всей стране районные комиссии по проверке лояльности; дела лиц, обвиненных в нелояльности или в подрывной деятельности, рассматривались в присутствии защитника комиссиями по поверке лояльности; если обвиненные были не удовлетворены их решениями, то они могли апеллировать к Ревизионной комиссии по поверке лояльности, состоявшей из назначенных Трумэном двадцати трех членов и возглавлявшейся консерватором-республиканцем Сетом Ричардсоном.

Эта программа охранения правительственного аппарата от нелояльности служащих обладала как достоинствами, так и серьезными недостатками, свойственными мерам временного характера. Она исходила из постулата, гласившего, что занятие любого поста в правительственном аппарате есть не право, но привилегия. Программой был принят принцип, согласно которому тому или иному лицу может быть отказано в приеме на службу или оно может быть лишено ее, если «имеются убедительные основания считать, что данное лицо нелояльно». Некоторое число заподозренных лиц поспешило выйти в отставку с правительственной службы; другие же были исключены из аппарата. Но, как писал позже Трумэн, даже в тех случаях, когда человек был освобожден от возведенных на него обвинений, то все данные о нем оставались в делах. Каждый раз, когда его перемещали с одного поста на другой, его личное дело пересматривалось и он должен был еще раз оправдываться. «Это, – писал Трумэн, – не в традиции американской честной игры и справедливости». В дальнейшем положение стало еще хуже.

Переизбрание Трумэна

Борьба президента Трумэна с Восьмидесятым конгрессом вызвала рост симпатий к нему в прогрессивных кругах и лагере трудящихся. Когда весной 1948 г. он объезжал страну и подвергал критике деятельность конгресса, то встретил значительную поддержку со стороны народа. Тем не менее шансы демократов в приближавшейся кампании по выборам президента рассматривались всеми как незначительные. Одна причина заключалась в том, что Генри Уоллес выставил свою кандидатуру по списку третьей партии, и, хотя он нападал как на республиканцев, так и на демократов, считалось, что он привлечет голоса преимущественно за счет последних. Кроме того, южные демократы находились в открытой оппозиции к программе Трумэна, настаивавшей на предоставлении неграм гражданских прав. Сильное течение образовалось в пользу выдвижения демократами кандидатуры Дуайта Эйзенхауэра, ради которого Трумэн был готов отойти в сторону. Никто не знал, какой партии придерживался генерал. Но когда выяснилось, что Эйзенхауэр твердо решил не выступать ни от одной партии, демократам не оставалось иного выбора, кроме возвращения к Трумэну.

В июле на съезде Демократической партии в Филадельфии без особых разногласий, но и без малейшего энтузиазма была принята кандидатура Трумэна. Лишь один Трумэн проявлял неустрашимый боевой дух. Он настаивал на принятии платформы, поднимавшей на партийную мачту флаг «Справедливого курса». Выражая согласие на принятие кандидатуры, он в своей речи громил врагов и привел в ужас республиканцев, заявив, что созовет специальную сессию Восьмидесятого конгресса, чтобы дать ему возможность выполнить те либеральные обязательства, которые в это время давали республиканцы. Но если будет необходимо, то он, Трумэн, готов вести борьбу один.

Одно время Трумэн казался весьма одиноким. Республиканцы, созвавшие свой съезд тоже в Филадельфии, уже выдвинули кандидатуру Томаса Е. Дьюи и сплотили вокруг него все партийные фракции. Одно время казалось, что сенатор Роберт А. Тафт, сын бывшего президента и человек, о котором говорили, что он «в Вашингтоне лучший ум до тех пор, пока ему не надо принимать решение», мог одержать победу над ньюйоркцем. Хотя у Тафта и были кое-какие черты либерализма, все же общее направление его ума и характер были слишком выраженно консервативными для переживаемой эпохи; были слишком памятны его довоенный изоляционизм и послевоенный холодок в отношении ООН; поэтому шансы Тафта на победу над Дьюи были не велики.

Дьюи был моложе, более привлекателен, более либерален, и его сторонники были лучше организованы. Он был избран кандидатом после третьего голосования, а его партнером оказался способный и популярный губернатор Калифорнии Эрл Уоррен, который должен был ввести свой штат в русло республиканцев. Платформа республиканцев отстаивала интернационализм во внешней политике, но по важным вопросам внутренней политики была уклончивой.

Дабы омрачить перспективы Трумэна, твердолобые южные демократы созвали фракционный съезд и выдвинули кандидатом в президенты губернатора Южной Каролины Дж. Строма Тёрмонда и губернатора Миссисипи Филдинга Л. Райта – кандидатом в вице-президенты. Подобно Калифорнии, владельцы нефтяных промыслов в штатах Мексиканского залива стояли за передачу прибрежных районов под контроль штатов; возмущаясь Трумэном за то, что он наложил свое вето на выработанный с этой целью законопроект, они содействовали сбору средств в фонд «партии диксикратов». Большинство южных демократов соблюдало верность своей прежней партии, но если бы Тёрмонд получил большинство даже в небольшом числе штатов, то выборы пришлось бы перенести в палату. Тем временем Уоллес был выдвинут кандидатом от наскоро организованной прогрессивной партии; он отправился в пропагандную поездку, выступая с речами, в которых нападал на Трумэна, обвиняя его в намерении втянуть страну в войну против СССР. Как только коммунисты начали присоединяться к нему, большинство настоящих либералов покинуло Уоллеса. Все предвещало сокрушительную победу республиканцев, масса избирателей казалась апатичной.

Тем не менее президент не терял надежду; в своих обширных пропагандных поездках он пользовался языком народных масс, критикуя Восьмидесятый конгресс, нападая на Дьюи и защищая собственную политику. Его единоличная кампания вызывала восхищение. В то же время Дьюи был так уверен в победе, что едва касался насущных вопросов и говорил только о национальном единстве. Его бесцветная тактика никого не воодушевляла и многих отталкивала.

На следующий после выборов день страна была возбуждена поразительным исходом голосования. Вопреки предсказаниям Трумэн одержал победу и получил 24 миллиона голосов и 303 голоса в коллегии выборщиков; Дьюи собрал немногим менее 22 миллионов голосов и 189 голосов в коллегии выборщиков. Тёрмонд получил большинство в

Увядание «Справедливого курса»

Президент, обладающий большим, чем у Трумэна, тактом и воображением, мог бы достичь большего в сотрудничестве с Восемьдесят первым конгрессом, собравшимся на сессию вскоре после его избрания. Хотя в январе 1949 г. Трумэн опять представил конгрессу свою программу «Справедливого курса», но добился он немногого. Большинство президентов встречало больше затруднений не в течение своего первого срока, но во время второго срока. Влияние Трумэна в конгрессе в 1949–1952 гг. уменьшилось примерно так же, как это было у Тафта в 1911–1912 гг., хотя и не так сильно, как у Кливленда в 1895–1896 гг. и у Гувера в 1931–1932 гг.

В вопросах расовых взаимоотношений южные члены конгресса оставались такими же упорными противниками его предложений. Довольно скромный законопроект об обеспечении справедливого найма на работу и законопроект об отмене подушной подати были приняты палатой, но были отвергнуты сенатом. Вопрос об оказании помощи федеральных властей школам также продолжал оставаться в тупике. У Трумэна не было достаточных возможностей для того, чтобы изменить, а тем более отменить закон Тафта— Хартли. В апреле 1950 г. конгресс принял закон о жилищном строительстве, которым предусматривалось ассигнование примерно 1,5 миллиарда долларов на снос трущоб и постройку домов с дешевыми квартирами. Конгресс принял важное решение, создав Национальный научный фонд, задачей которого было составление общегосударственной программы основных исследовательских работ в области техники и всех точных наук. Конгресс повысил минимальную заработную плату с 40 до 75 центов в час. Важнейшим из одобренных конгрессом мероприятий явилось расширение в 1950 г. сферы закона о социальном страховании, которым теперь было охвачено почти 45 миллионов человек вместо прежних 35 миллионов. Но конгресс отказал в ходатайстве Трумэна создать на больших реках предприятия типа Администрации долины реки Теннесси.

Между тем инфляция продолжала свое поступательное движение, почти не встречая препятствий. Согласно принятому в 1950 г. закону о производстве материалов для нужд обороны, было учреждено Управление экономической стабилизации, сначала возглавлявшееся доктором Аленом Вален-тайном, а затем – Майклом Ди Саллем. Валентайн пытался установить контроль над некоторыми товарами, обязав промышленников и торговцев держаться определенного уровня цен; Ди Салль пытался провести всеобъемлющее ограничение цен. Ни одному из них не удалось достичь больших успехов. После начала войны в Корее особенно активной стала хорошо знакомая спираль заработной платы, гоняющейся за ценами, и цен, гоняющимися за заработной платой. Люди, получавшие жалованье, рабочие, не защищенные мощными профсоюзами, фермеры и другие лица, неспособные увеличить свои доходы, очень пострадали от инфляции.

В целом проблема инфляции была чрезвычайно сложной. И все же нужно было что-то делать. «Если безудержная инфляция укрепит свои позиции в Америке, то нация потерпит банкротство, и Сталин сможет осуществить свои мечты о завоевании мира, не сделав ни одного выстрела» – так сказал Чарльз Е. Вильсон, глава Оборонно-мобилизационного управления. В январе 1951 г. правительство издало распоряжения об установлении контроля над ценами и заработной платой и определило их уровень, но в распоряжениях содержалось много исключений, и были они лишь временными. Самой лучшей защитой против инфляции было повышение налогов на доходы корпораций и частных лиц, начатое в этом году.

Коммунизм и государственнаябезопасность

Сразу же после избрания Трумэна ряд ярких событий приковал внимание общественности к деятельности коммунистов, способствуя созданию нездоровых общественных настроений, которые, как опасались некоторые американцы, могли привести к своеобразной антикоммунистической истерии.

Одиннадцать коммунистических лидеров, состоявших в политбюро компартии, были привлечены к суду в 1949 г. за нарушение изданного в 1940 г. закона Смита, согласно которому считается преступлением заговор, состоящий в «проповеди и поучении», направленных к насильственному свержению государственного строя. Перед судом возник ряд вопросов. Является ли компартия группой заговорщиков? Получала ли она приказы из Москвы? Проповедовала ли она насильственное свержение государственного строя? Судья Гарольд Медина, председательствовавший и проявивший беспристрастие и выдержку, суммировал доказательства в состоявшей из шестнадцати тысяч слов обвинительной речи и указал присяжным на необходимость учесть конституционность закона Смита, в то время находившегося под знаком вопроса, но впоследствии закрепленного в законодательстве. Присяжные признали виновными всех одиннадцать обвиняемых, и все они в конечном итоге были заключены в тюрьму.

Почти в то же время Элджер Хисс, одно время бывший довольно важной персоной в Государственном департаменте и совсем недавно возглавлявший Фонд борьбы за мир между народами имени Карнеги, предстал перед судом. Его обвиняли в том, что он дал Федеральному суду присяжных ложные показания под присягой, утверждая, что никогда не давал бумаг Государственного департамента Уиттекеру Чемберсу и никогда не встречался с ним после определенной даты. В судебном деле были элементы сенсационной таинственности. После того, как одни присяжные разошлись во мнениях, другие нашли его виновным, и Хисс был приговорен к пяти годам заключения. Правительство выслало из страны некоторое число иностранцев, обвиненных в коммунистической деятельности. Ряд штатов рассматривал законопроекты, требовавшие клятвы в лояльности от служащих, в том числе от преподавателей государственных общедоступных школ и университетов: в некоторых штатах законы были приняты. Широко задуманный в штате Нью-Йорк закон Файнберга обязывал увольнять из школ преподавателей, принадлежащих к организациям, которые, по определению Комиссии штата Нью-Йорк, составленной из членов правлений университетов, считались подрывными. Но этот закон поднял против себя волну протестов и был отменен.

Многие американцы опасались, что, под влиянием поднятых корейской войной страстей, движение в пользу защиты страны от внутренних опасностей может выйти из-под контроля и причинить больше вреда, чем, возможно, могли бы ей нанести коммунистические шпионы и заговорщики. Они считали, что атмосфера паники, подозрительности и репрессий охватывала страну; что во имя государственной безопасности, к великому прискорбию, урезывались свободы слова, печати, собраний и оппозиции. Разумные общественные лидеры указывали на то, что «виновность по общению» была несправедливой и не могущей найти себе оправдания; что никто не может составить правильного списка «подрывных организаций» и что попытки огульно исключать нелояльных людей из школ, университетов, организаций, имеющих воздействие на

Когда в 1950 г. открылась благоприятная для действий демагога возможность, ею воспользовался выдвинувшийся на общественную арену сенатор из штата Висконсин Джозеф Маккарти. Крикливый, лишенный сдерживающих начал и ловкий, он узрел возможность достичь высокого положения в стране и даже власти посредством диких, сфабрикованных обвинений, наглых нападок, предательских ударов и обращения к невежеству и предрассудкам. Вскоре для зрителей телевидения стали привычными черты лица этого забияки, его дребезжащий голос и вся механика беззастенчивой лжи. У него был дар к газетным сенсациям. Свое первое большое выступление он посвятил Государственному департаменту, тогда возглавлявшемуся Ачесоном, обвинив это ведомство в том, что в его лоне нашли себе приют двести пять известных коммунистов. Профессора Университета имени Джона Хопкинса и бывшего заместителя директора Тихоокеанского оперативного отдела Управления военной информацией Оуэна Латтимора Маккарти назвал «главным шпионом России в Соединенных Штатах». В Государственном департаменте не было обнаружено ни одного коммуниста. После продолжительного расследования специальная подкомиссия сената реабилитировала Латтимора. Все выдвинутые против него обвинения, навязывавшиеся ему правительством Эйзенхауэра, были отвергнуты судами. Но громы и молнии Маккарти в сенате, последовавшие за осуждением Хисса и разоблачением британского физика Клауса Фукса, доставлявшего Советскому Союзу атомные тайны, ввели многих в заблуждение. Маккарти был готов играть большую роль в случае победы республиканцев на выборах в конгресс.

До тех пор, пока Маккарти пользовался трибуной сената для своих грязных наветов, он был защищен парламентским иммунитетом от преследований за клевету. Некоторые его высказывания были настолько оскорбительны, что обращались против него самого. Например, в 1951 г. он подверг нападкам министра обороны Джорджа Маршалла, обвиняя его в потворстве гигантскому заговору коммунистов в США. Он покушался на добрую репутацию послов, редакторов газет и даже собственных коллег по сенату. Всякий раз, когда обнаруживалась лживость его утверждений, как это было в 1950 г., когда один из подкомитетов сената объявил выставленные им основные обвинения «подлогом и обманом», то он доказывал, что его противники занимаются реабилитацией коммунизма. Его филиппики против правительства подрывали достоинство и эффективность государственного аппарата. Хуже всего было то, что поднимавшийся им шум наносил неисчислимый вред Соединенным Штатам во всем мире, который считал, что в стране нарастало фашистское движение.

Панические настроения в широких кругах общества привели к принятию в 1950 г. закона Маккаррана – Никсона, который вошел в силу вопреки вето, наложенного на него президентом. Этот закон требовал регистрации всех членов коммунистических «фронтовых» организаций, не разрешал предоставлять коммунистам работу на предприятиях, имеющих отношение к обороне страны, и предписывал в случае войны арест всех коммунистов и иных подрывных элементов. Он также преграждал въезд в США всем лицам, когда-либо состоявшим в какой-либо тоталитарной организации. Закон не допустил в страну британского поэта Стивена Спендера, в своем юношеском увлечении восприявшего коммунизм на короткое время, но позже раскаявшегося в этом; он исключал приезд многочисленных почтенных немцев, венгров, итальянцев и других иностранцев, которые одно время были связаны с фашистскими группировками; он исключал многих людей, боровшихся в рядах движений сопротивления против нацистской оккупации. За этим законом в 1952 г. последовал закон Маккаррана, принятый также вопреки вето Трумэна; этот закон подверг ревизии законы об иммиграции. Хотя в этом законе и были кое-какие здоровые черты, но, как писал президент, они были включены в массу законодательства, которое увековечит старые несправедливости и помешает усилиям Америки сплотить мир для защиты дела свободы. Эйзенхауэр держался того же взгляда. Америка всегда обозначала надежду для угнетенных чужеземцев, говорил он, «все же для чеха, поляка, венгра, который, рискуя жизнью, переходит сегодня вечером границу… манивший его идеал может стать миражем по причине закона Маккаррана».

Президентство Трумэна подходило к концу, когда возникла опасность, что военные тяготы и реакция на период Нового курса могли бы привести к возрождению крайнего консерватизма и реакции. Правительственная политика «обычного бизнеса» и правильный упор на тот факт, что процветание американской промышленности жизненно важно для всего свободного мира, содействовали такой тенденции. То же действие оказывала и преувеличенная критика случайных ошибок правительства. В 1951/52 финансовом году правительству действительно удалось сбалансировать бюджет. Если ценности либерализма и могли быть соответствующим образом охранены в то время, которое Эйзенхауэр называл «веком опасности», то все было бы хорошо.

Но от этих внутренних дел мы должны обратиться к более мрачной странице международной жизни.

Глава 24

Корейская война: Эйзенхауэр – президент

Трумэн сплачивает свободный мир

Когда коммунисты вторглись в Южную Корею, они, несомненно, считали, что назрел момент продемонстрировать свою возможность господства над Азией. Мао Цзэдун теперь управлял Китаем; с его помощью коммунисты Вьетминя[20]надеялись захватить весь Французский Индокитай;

коммунистические заговорщики вели ожесточенную партизанскую войну в Британской Малайе; инспирированные коммунистами протесты по-прежнему оставались грозой на Филиппинах. Всю весну пекинское правительство собирало джонки и иные суда в Фучжоу и других портах для нападения на Тайвань. Если бы коммунисты овладели Кореей, очистили от западного влияния Юго-Восточную Азию и уничтожили режим Чан Кайши, то они могли бы держать в почтительном страхе все азиатские народы.

Сталин, вероятно, считал, что США не попытаются вмешаться. Американский материк отстоял от Кореи на 7 тысяч миль, и лишь небольшое число дивизий находилось в боевой готовности; посылка же войск в Азию могла бы привести к ослаблению Западной Европы. Государственный секретарь Ачесон не включил Южную Корею в пределы периметра американской обороны, а Макартур сказал, что, если кто-нибудь захочет втянуть в борьбу его силы в Азии, тому следует поразмыслить, в своем ли он уме.

К счастью, Трумэн, Ачесон и их советники осознали моральную ценность немедленных действий. Если бы они замешкались, то по Европе могла бы распространиться паника. 27 июня 1950 г. президент объявил, что посылает на помощь южным корейцам американские воздушные и морские силы; одновременно он приказал 7-му флоту взять под свою защиту остров Тайвань. В тот же день Совет Безопасности ООН призвал к отражению коммунистической агрессии. После этого Трумэн приказал американским войскам выступить на фронт. У него не было времени для того, чтобы обратиться в конгресс, да в этом и не было необходимости. Американская общественность считала, что нападению на свободный мир

Другие демократии действовали быстро. В первые дни июля приступили к отправке войск Великобритания, Австралия, Новая Зеландия и Нидерланды. За ними последовала Канада. Вскоре к ним присоединились Франция, Турция, Таиланд, Филиппины и Бразилия. Когда 7 июля Совет Безопасности высказался за создание единого командования, Вашингтон немедленно назначил главнокомандующим Макартура. Для пополнения рядов американских вооруженных сил был организован набор военнообязанных.

Вскоре флаг ООН стал развеваться над разноликой, первой в истории мировой армией. Самую крупную отдельную группу бойцов составляли южные корейцы; следующими по численности были американцы, лучше всех вооруженные и наиболее боеспособные; британские, канадские и австралийские части вскоре были сведены в дивизию Содружества; и войска остальных наций сослужили хорошую службу. Даже Индия внесла свой вклад, предоставив полевой госпиталь. Отсутствие представителя СССР в Совете Безопасности дало возможность без проволочек призвать к применению оружия, не опасаясь советского вето. Сразу же ООН обрела такой престиж, каким никогда не пользовалась Лига Наций.

Отступление и наступление

В течение приблизительно шести недель южнокорейские, американские и другие части откатывались по полуострову безостановочно, и наблюдатели опасались, как бы они не оказались сброшенными в море, прежде чем им удастся закрепиться на каком-нибудь рубеже. Вторгшиеся войска проявляли фанатическую храбрость. Многие солдаты сражались в рядах китайских, японских или советских войск во время Второй мировой войны, у них было отличное советское вооружение, особенно танки; они выучились у японцев искусству ночных нападений и просачиванию в тыл противника, чему сопротивляться было очень трудно. И прежде всего, они превосходили числом. Рукопашные схватки проходили в обстановке отчаянной неразберихи. «Будь я проклят, но если бы я знал, кто кого окружил?» – воскликнул один американский офицер. Присутствие американских ветеранов в Японии и крупных морских контингентов в дальневосточных водах позволило произвести быструю высадку подкреплений, но их оказалось слишком мало. Обороняясь, войска отступали в направлении ближайшего к Японии выступа Кореи, минуя остроглавые горы, высотой от 3 до 5 тысяч футов, зловонные рисовые поля и заросшие кустарником ущелья.

Но тактика генерала Уолтона Уокера, сводившаяся к сдерживающим противника боям, достигла своей цели. В начале сентября его войска оказались стиснутыми в небольшом четырехугольнике, шириной 60 миль и длиной 100 миль; свое снабжение они получали через порт Пусан. Здесь воины 8-й армии закрепились на позициях, а в это время высаживались другие войсковые части и прибывали новые морские единицы. Неполный список американских потерь приближался к 7 тысячам человек, в то время как северные корейцы потеряли значительно больше. Было подвезено достаточно войск и оружия, и 15 сентября войска ООН внезапно перешли в наступление. «Мы начинаем поход», – возвестил президент Ли Сын Ман, и войска ринулись вперед.

Макартур направил свой удар далеко на север, атаковав порт Инчхон на западном побережье Кореи, недалеко от Сеула. Армада в составе свыше 260 кораблей собралась в портах Японии. Американские, британские и австралийские летчики приступили к бомбардировкам, сбрасывая сильные фугасные и зажигательные бомбы и снаряды, начиненные нефтью (напалм). Американские и британские корабли подвергли обстрелу открытые прибрежные районы. На рассвете 1-я дивизия морской пехоты заняла остров Вольми и быстро прошла через опустошенный Инчхон, соединилась с 7-й пехотной дивизией, двигаясь быстрым маршем на Сеул. Одновременно войска генерала Уокера вышли из своего пусанского четырехугольника и атаковали северных корейцев, в то время как южные корейцы были высажены на восточном побережье с задачей наступать вглубь страны. Вышедший из Норфолка и совершивший переход в 11 тысяч миль линейный корабль «Миссури» открыл огонь из тяжелых орудий. Враг очутился под непосредственной угрозой разрыва своих коммуникаций. Неудивительно, что все фронты северных корейцев рухнули, а их армии обратились в бегство.

После полудня 26 сентября Сеул перешел в руки войск ООН, и президент Ли Сын Ман смог возобновить деятельность своего правительства в старой корейской столице, в то время как войска ООН и Южной Кореи преследовали противника, уходившего за 38-ю параллель. Макартур обратился к врагу по радио, требуя, чтобы он сложил оружие и отдался на милость победителя. Северные корейцы игнорировали его призыв, но всему миру стало ясно, что коммунистическая агрессия потерпела неудачу.

Теперь нужно было ответить на коренной важности вопрос. Должны ли войска ООН остановиться на 38-й параллели или двигаться вперед до тех пор, пока не подчинят себе всю Северную Корею и объединят страну? Среди западных стран мнения разделились. Макартур был убежден, что если он не будет преследовать врага до реки Ялу, по которой пролегает граница с Маньчжурией и Сибирью, то враг вновь соберет силы в горах, пополнится новобранцами, получит танки и самолеты и возобновит наступление. Государственный департамент дал свое согласие на бросок за 38-ю параллель. Силы ООН быстро двинулись вперед, заняли столицу Северной Кореи Пхеньян и в конце октября стали углубляться в пограничный пояс на севере страны и в одном пункте фактически достигли реки Ялу. Как только первые американские части двинулись вперед, Генеральная Ассамблея ООН приняла резолюцию, одобрявшую этот шаг, а британский министр иностранных дел Эрнест Бевин потребовал, чтобы «всей Кореей» управляло демократическое правительство.

По-видимому, в своем быстром продвижении вперед Макартур зашел дальше, чем того хотели правительство Трумэна и другие члены ООН. Осложнившим обстановку фактором была вспыхнувшая у Чан Кайши надежда на то, что Соединенные Штаты окажут ему поддержку для вторжения в континентальный Китай. Обнадеживал ли его в этом смысле Макартур, или сам Макартур ожидал или хотел войны с Китаем – это вопросы, которые еще нуждаются в полном освещении. Во всяком случае, с первого же момента новых операций Макартура китайские коммунисты начали проявлять настороженность. Министр иностранных дел Чжоу Эньлай сказал индийскому послу, что если какие-либо войска, за исключением южнокорейских, перейдут через 38-ю параллель, то Китай отправит свои войска на помощь северным корейцам. Подобные же сообщения поступили из Москвы и Стокгольма.

В случае вмешательства Китая опрометчивое продвижение Макартура могло поставить войска ООН в опасное положение, так как их центр оказался бы под ударом. Президент Трумэн был так озабочен положением, что приказал Макартуру прибыть на остров Уэйк, где 15 октября они свыше часа беседовали наедине. Макартур заверил президента, что победа в Корее уже одержана, что китайские коммунисты не нападут и что в январе станет возможной отправка одной дивизии в Европу. Фактически он рассчитывал к Рождеству отвести 8-ю армию в Японию. Если же китайцы вмешаются, то они не смогут послать в Корею больше 60 тысяч человек, а без поддержки воздушных сил эти войска будут обречены на гибель.

Нападение коммунистического Китая

Китайцы вмешались, и притом в

Коммунисты утверждали, что крупные китайские силы состояли из добровольцев, отправившихся спасать Северную Корею. «Подобно Лафайету, подобно Рошамбо!» – заявил в ООН советский представитель.

Соединенные Штаты не объявили войны Китаю, хотя происходившее было самой настоящей войной. Было, однако, ясно, что нападение китайцев было хитростью, смысл которой заключался в прекращении американской помощи восстанавливавшейся Европе. Трумэн рассматривал Европу как ключ к миру во всем мире и не намеревался допустить такого положения, при котором усилия США были бы отвлечены от западноевропейского театра в другом направлении. ООН предусмотрительно уклонилась от применения военных санкций по отношению к Китаю.

Макартур, стремясь удостовериться в силе, направлении и целях наступления китайцев, приказал 8-й армии начать 24 ноября, как он выразился, «генеральное наступление». Оно быстро захлебнулось, и китайские войска, навалившись превосходными силами, совершенно разъединили между собой правофланговую и левофланговую группировки американских войск. Один из корпусов южнокорейской армии подвергся такому сокрушительному удару, что был уничтожен почти целиком. 3 декабря Макартур сообщал, что положение 8-й армии становилось все более и более критическим. Вскоре она начала отступление к району Сеула, и отдельные ее части были так жестоко потрепаны, что на помощь им пришлось бросить из резерва американские, британские и турецкие части, но и эти войска тоже оказались под угрозой разгрома. Хотя министерство обороны США и заявляло, что положение не было «катастрофическим», тем не менее в Вашингтоне происходили тревожные совещания.

В конце 1950 г. силы ООН удерживались на непрочной линии между Сеулом и 38-й параллелью. Ни одна войсковая часть не оказалась отрезанной, но многие из них сильно пострадали, а некоторые были наполовину уничтожены. Подчиненный Макартуру генерал-лейтенант Мэтью Б. Риджуэй, принявший после гибели генерала Уокера полевое командование, возглавлял стойкие пехотные соединения, насчитывавшие около 325 тысяч человек, в составе которых было примерно 200 тысяч американцев; вместе с воздушными и морскими силами численность его войск достигала 350 тысяч человек. Силы врага оценивались приблизительно в 500 тысяч человек, с огромными резервами, расположенными к северу от реки Ялу. Однако превосходство в огневой мощи и в воздушных силах давали возможность армии ООН наносить в боях противнику в пять раз большие потери и причинять большой вред транспортным средствам врага.

Поражение китайцев

Зима и весна 1951 г. ознаменовались рядом последовательных атак со стороны коммунистов и успешными усилиями войск ООН замедлить их продвижение, утопить их в крови и, в конечном итоге, сдержать их. Риджуэй вскоре перешел в контрнаступление, в результате которого армия ООН опять вышла в район к северу от Сеула, а к половине апреля американцы и их союзники продвинулись примерно на 12 миль к северу от 30-й параллели и заняли часть «железного треугольника», который был центром коммунистических сил в Корее.

Зимняя кампания была, вероятно, самой жестокой во всей американской истории. Свирепые холода и слепящие бураны, предательские болота и реки без мостов, жестокость врага, дерущегося за каждую пядь земли, и борьба до тех пор, пока от войска противника не останутся горы трупов, мощь советских танков и сила их реактивных самолетов, сбивших много американских бомбардировщиков B-29, отчаянный характер многих боев, вроде того, когда был истреблен британский Глостерский полк, очень обоснованные опасения, что военнопленные ООН подвергнутся еще более нечеловеческому обращению, чем то, которое Советы уготовили немецким и японским военнопленным, – все это превращало этот конфликт в страшное испытание. Но американские и британские самолеты сохранили за собой явное превосходство; совершая иногда свыше тысячи вылетов в день, они забрасывали врага бомбами, поливали пулеметным огнем и напалмом.

Апрель и май прошли под знаком двух ожесточенных контрударов красных, которые в конечном счете закончились для них неудачно и привели к потере 200 тысяч человек. Затем в июне состоялось массированное контрнаступление войск ООН. Неуклонно продвигаясь вперед, 8-я армия пересекла 38-ю параллель, опять взяла большую часть «железного треугольника» и заняла почти неприступные позиции. Постепенно борьба замерла.

25 июня, в первую годовщину начала корейской войны, коммунисты занимали на 2100 квадратных миль территории меньше, чем до своего нападения. В некоторых местах новый рубеж войск ООН достигал пунктов, расположенных в 40 милях к северу от 38-й параллели. Города Северной Кореи лежали в развалинах, а ее промышленность была уничтожена. Как считалось в то время, силы ООН потеряли значительно больше 400 тысяч человек убитыми, ранеными и пропавшими (260 тысяч южных корейцев, 135 тысяч американцев и 12 тысяч человек из войск других стран), красные потеряли примерно в четыре раза больше – не меньше 1 миллиона 500 тысяч человек. Короче говоря, это была одна из самых кровопролитных войн в истории.

Смещение Макартура

Когда разворачивалась вся эта драма ударов и контрударов, достигла своего кульминационного пункта драматическая борьба между Трумэном и Макартуром. Если припомнить затруднения Линкольна в его отношениях с темпераментным Макклилланом, то это была борьба между главой государства, занятым многими большими проблемами, и генералом, заботившимся только о военных целях; между президентом, твердо решившим крепко держать обстановку под своим контролем, и командующим войсками, применявшим политическое давление с целью навязать свою волю правительству.

Поражение своих армий Макартур воспринял тяжело. Он доносил начальнику армейского Генерального штаба, что имелось три возможных решения: продолжение борьбы против китайцев в рамках одной Кореи, принятие 38-й параллели за линию для заключения перемирия (если на это дали бы свое согласие китайцы) и энергичное наступление на Китай при использовании всех средств. Он стоял за третье решение. Макартур предпринял бы блокаду китайского побережья, подверг бы континентальный Китай бомбардировкам и использовал бы армию Чан Кайши для вторжения в Южный Китай и для усиления Южной Кореи. Было очевидно, что если Соединенные Штаты высадят войска Чан Кайши на материк и подвергнут бомбардировке китайские города, то может последовать всеобщая война. СССР был связан с Китаем договором о взаимной помощи. Трумэн не хотел рисковать развязыванием третьей мировой войны. Обращаясь 15 декабря 1950 г. к американскому народу по радио, он сказал: «Наша цель – не война, а мир. Во всем мире известно, что мы стоим за международную справедливость и за мир, основанный на началах законности и порядка». Располагая полной поддержкой со стороны начальников Объединенных штабов, президент высказался за ограниченную войну, а поскольку это касалось Китая, то за войну без объявления

Однако для Макартура политика правительства была неприемлема. Когда в марте в ходе войны произошел поворот к лучшему и Южная Корея была очищена от вторгшегося противника, Трумэн высказался за прекращение борьбы и переговоры о заключении соглашения. В должном порядке Макартур был информирован о готовящемся заявлении президента. Государственный департамент, начальники Объединенных штабов, министр обороны и другие лица помогали Трумэну окончательно отредактировать его текст. Когда президент уже собирался опубликовать его, вся его работа оказалась сведенной на нет: 24 марта Макартур выступил со своим собственным заявлением, отличавшимся от заявления Трумэна. Генерал утверждал, что красный Китай разгромлен, что у него нет больше средств для дальнейшего ведения войны и что если бы ООН решилась проявить новые усилия, то «посредством распространения наших военных операций на китайские прибрежные районы и внутренние базы» красный Китай постигнет катастрофа. Короче говоря, он сочетал угрозы с требованием, чтобы Китай тотчас же согласился на заключение перемирия.

Трумэн уже принял решение удалить генерала с его поста в тот момент, когда 5 апреля произошел новый инцидент. Джозеф У. Мартин, лидер республиканцев в палате представителей, огласил в ее заседании частное письмо генерала, в котором Макартур повторно излагал свои взгляды на необходимость суровой расправы с коммунистическим Китаем. Он писал, что глупо говорить о первостепенной важности Европы. Люди должны помнить, что «здесь с оружием в руках мы ведем войну за Европу, в то время как там дипломаты воюют по-прежнему на словах; если мы проиграем войну с коммунизмом в Азии, то падение Европы будет неизбежным; если мы ее выиграем, то Европа, вероятнее всего, избегнет войны и к тому же сохранит свободу». И он добавлял: «Иного пути к победе нет».

У Трумэна оставался только один выход. В полном согласии со своими военными и штатскими советниками, 11 апреля 1951 г. он объявил о смещении непокорного генерала. Громадный престиж генерала, его связи с враждебными Трумэну республиканскими элементами и предполагавшееся наличие у него политических притязаний делали это событие вдвойне драматичным. Впервые после четырнадцатилетнего отсутствия Макартур прибыл в США, и в Сан-Франциско ему был оказан восторженный прием. 19 апреля он выступил с речью в объединенном заседании обеих палат конгресса. Нация слушала передачу речи по радио; на следующий день он проехал по Пятой авеню в Нью-Йорке, приветствуемый миллионами людей. Одно время казалось, что стала восходить его политическая звезда.

После имевшего место в начале мая разбора его дела в совместных заседаниях комитетов сената и палаты представителей отставка Макартура была воспринята в свете холодного рассудка, и с течением времени все больше становилось ясным, что решение Трумэна было продиктовано мудростью и необходимостью.

Неоизоляционизм

Большие споры по делу Макартура не поколебали политики правительства, а скорее подкрепили ее. Представители правительства дали понять, что желание избежать опасного курса не означает готовности допустить самоуправство со стороны коммунистов. Терпение Соединенных Штатов имеет свои пределы. Если война будет продолжаться, то правительство проявит себя значительно тверже и скорее решится вступить в новый мировой конфликт, чем допустить расширение агрессии со стороны СССР. Общественное мнение одобряло такую позицию. Но прения в конгрессе воочию выявили новый тип изоляционизма.

Заявляя, что у него не было «каких-либо политических стремлений», Макартур ясно давал понять, что придерживался верной позиции. Он стоял за политику, которая отражала только интересы Америки. По его мнению, США не особенно нуждались в союзниках среди стран Запада; США должны были полагаться на свою собственную мощь и пользоваться ею для нанесения ударов. Он дал ясно понять, что больше склонялся к сенатору Роберту Тафту, чем к Эйзенхауэру, как следующему кандидату в президенты, ибо Тафт был главой крайних изоляционистов в партии. Некоторые его отзывы об Эйзенхауэре были язвительными. Макартур поддерживал позицию Герберта Гувера, который в начале этого года призывал к отводу американских сил с Европейского континента и созданию «Гибралтара Западного полушария», включавшего Северную и Южную Америку и имевшего Великобританию в качестве передового поста. И это происходило в то время, когда Эйзенхауэр требовал отправки в Европу еще четырех дивизий.

Но прошло время, когда изоляционизм мог бы оказаться опасным. Сразу же после предложения Гувера Эйзенхауэр выступил с речью перед обеими палатами конгресса, обрисовал свою деятельность в НАТО и доказывал, что район Северной Атлантики представляет для США первостепенный интерес. Он сказал, что США не могут обойтись без величайшего в мире западноевропейского резервуара квалифицированной рабочей силы; что США должны охранять громадный промышленный потенциал Европы. Он сообщил о заметном улучшении морального состояния Европы. В начале апреля большинством (69 голосов против 21) сенат принял резолюции, приветствовавшие создание НАТО, как поворотный пункт в истории, и заявлявшие о готовности Соединенных Штатов держать в Европе «такое количество единиц наших вооруженных сил, какое может оказаться необходимым и отвечающим нашему должному вкладу» в оборону Запада.

Правительство быстро осуществляло свою программу перевооружения Америки и оказания помощи в перевооружении Европы. В США было запланировано увеличение промышленной продукции примерно на 20 процентов в течение трех лет, но затем это задание было растянуто на четыре года. Капиталовложения в новые предприятия чисто военного значения поощрялись освобождением от налогов, а в случае нужды – займами из государственных средств. Нормальное производство товаров народного потребления должно было оставаться неизменным, но предстояло выпустить большое количество пушек, самолетов, танков и других видов вооружения. Было очевидно, что холодная война может длиться десятилетиями и что Соединенные Штаты должны быть лучше, чем СССР, экипированы для длительного напряжения. Тем не менее тяжесть бремени чувствовалась в двух направлениях. Нужно было содержать под знаменами и обучать около 3,5 миллиона человек; нужно было ежегодно добывать на их содержание от 40 до 60 миллиардов долларов. Большие расходы и высокие налоги обозначали и вызывавшую беспокойство инфляцию.

Тот факт, что перевооружение, инфляция и процветание были взаимно связаны, несомненно, способствовал провалу неоизоляционизма Макартура, Гувера и некоторых сенаторов из штатов Среднего и Дальнего Запада. И особенно важным было то, что обстоятельства властно диктовали придерживаться политики, намеченной Рузвельтом, Трумэном, Маршаллом и Эйзенхауэром. Всякий раскол между Соединенными Штатами и другими членами НАТО был бы роковым для обеих сторон.

Перемирие в Корее

К началу июня 1951 г. война в Корее зашла в тупик, и, когда советский делегат в ООН заявил, что Кремль готов приступить к обсуждению вопроса о перемирии, открылся путь к прекращению кровавой бойни. В начале июля представители командований войск ООН и коммунистических армий вступили в переговоры, которые томительно тянулись из месяца в месяц. Особенно трудным был вопрос о военнопленных, по которому оказалось невозможно достичь соглашения. Большая часть находившихся

Со своей стороны, Соединенные Штаты и ООН не хотели, чтобы на Дальнем Востоке был заключен частичный или призрачный мир. Корею нельзя было рассматривать в отрыве от Индокитая и Малайского архипелага, куда СССР и Китай доставляли коммунистическим мятежникам денежные средства, снаряжение и советников. Если бы Мао Цзэдун увел свою армию из Северной Кореи только для того, чтобы перебросить в Юго-Восточную Азию такое же количество сил, то свободный мир не выиграл бы ничего. Цель СССР состояла в использовании марионеточных государств для ведения на Востоке диверсионных войн в то время, когда Москва вела холодную войну в Европе. Представители ООН добивались перемены в настроениях красных, но не перемены ими фронта. Поскольку борьба в Корее в значительной мере казалась бесполезной, в США, Великобритании и других западных странах стала нарастать усталость от войны. Но имелись также данные, что в Китае усталость от войны была еще большей.

Смерть Сталина и последовавшая за нею борьба за власть в СССР между Маленковым и Берия создали новую обстановку. Весной 1953 г. Китай и СССР проявили большую склонность к примирению. В Пханмунджоне были возобновлены прерванные переговоры. Ли Сын Ман, этот упрямый старый патриот, создавал трудности своими настойчивыми требованиями объединить всю Корею под его властью и устройством «побега» 20 тысяч пленных северокорейской армии, желавших остаться в Южной Корее. В конце концов коммунисты уступили в достаточной мере и приняли план добровольной, а не принудительной репатриации. 27 июня 1953 г. соглашение о перемирии было подписано. Война окончилась.

Водородная бомба

В течение последних фаз войны Соединенные Штаты испытывали не только атомные бомбы большой мощности, но и произвели на атолле Эниветок взрыв первой в истории водородной бомбы. Свет от взрыва, произведенного утром 1 ноября 1952 г., оказался в десять раз ярче солнца; пламя длиной в две мили и высотой в несколько тысяч футов полностью выжгло остров, на котором была установлена бомба. В.Л. Лоуренс писал в газете «Нью-Йорк таймс» следующее: «Такое оружие, обладающее силой взрыва, равной 20 миллионам тонн тринитротолуола, может опустошить район свыше 300 квадратных миль силой самого взрыва и еще 1200 квадратных миль – пожарами. Если бомба будет покрыта оболочкой из кобальта, то она сможет образовать радиоактивное облако, равное по силе 5 миллионам фунтов радия и способное распространить смерть и опустошение на многие тысячи квадратных миль».

Короче говоря, одна водородная бомба может почти полностью стереть с лица земли Лондон, Москву или Нью-Йорк. Постепенно во всем мире было понято значение нового оружия. Атомная война представлялась еще возможной. Но водородная бомба, поскольку воздушные течения разносят смертоносные радиоактивные облака в различных направлениях, оказалась почти такой же опасной для страны, ее применившей, как и для страны, подвергшейся нападению. Водородная война могла бы истребить население всего земного шара. Человек нашел, наконец, такое опустошительное оружие, что только сумасшедший мог бы помышлять о новом военном конфликте. Наступил новый век.

Предвыборная борьба между Эйзенхауэроми Стивенсоном

Президентская кампания 1952 г. вызвала к себе интерес и отвлекла внимание от войны и оборонных дел. Как проблемы, так и личности обещали быть увлекательными. Одна группа критиков обвиняла демократическую администрацию в коррупции и снижении уровня деятельности правительственного аппарата, в излишних налогах и безудержных расходах, в инфляции и вмешательстве бюрократии в деловую жизнь, в терпимости к подрывным элементам и, больше всего, в ненужном затягивании войны в Корее. Другая группа критиков нападала на Республиканскую партию, указывая на наличие в ней реакционных и изоляционистских элементов. Они напоминали о неудовлетворительной деятельности Восьмидесятого конгресса, имевшего республиканское большинство, и возвращались к печальной памяти временам президентов Гардинга, Кулиджа и Гувера.

Обе партии переживали серьезные внутренние разделения. Консерваторы из южных демократов негодовали на Трумэна больше, чем когда бы то ни было, и в то же время сельские избиратели отходили от демократов, с которыми они установили связи еще во время Франклина Д. Рузвельта. Сделанное в марте Трумэном заявление, что он не намерен больше выставлять свою кандидатуру, приветствовалось многими демократами. В среде республиканцев руководившаяся Робертом Тафтом и приветствовавшаяся Гувером и Макартуром «старая гвардия» враждовала с прогрессивными элементами, считавшими, что республиканцы должны согласиться с основными положениями Нового курса и поддерживать интернационализм США в том виде, как он был представлен Объединенными Нациями, НАТО и программами помощи иностранным государствам. Появилась «молодая гвардия» со своим избранником Эйзенхауэром, за которым сплотились такие политики, как Томас Дьюи. С самого начала кампании в среде республиканцев господствовал Эйзенхауэр. Его февральское извещение о согласии выставить свою кандидатуру в случае ее одобрения съездом и отставка с поста главнокомандующего войсками НАТО для того, чтобы посвятить себя политической деятельности, были с восторгом встречены народом. Несомненно, он был самым популярным в стране человеком. Его предвыборная кампания велась по-дилетантски, его познания в истории и политике были слабыми, его понимание экономики, государственного строя и социальных проблем оставляли желать лучшего. Но народ обладал громадной верой в его способности, хватку, добросовестность и опыт в международных делах. Соперничавшие с ним претенденты, подобно Гарольду Стассену, Роберту Тафту и губернатору Калифорнии Эрлу Уоррену, производили на общественность небольшое впечатление.

Когда в начале июля в Чикаго собрался съезд Республиканской партии, когортами Эйзенхауэра предводительствовал губернатор Дьюи; колебавшиеся было делегаты тоже пришли к убеждению, что только Айк может победить на выборах; и при первом же голосовании, под шум и приветственные крики, генерал был избран кандидатом в президенты, а с ним кандидатом в вице-президенты – сенатор из Калифорнии Ричард Никсон.

Ведущей личностью в среде демократов был губернатор штата Иллинойс Эдлай Стивенсон. У него было то преимущество, что имя его было хорошо известно в партии (его прадед был вице-президентом во время второго срока Кливленда), и за ним был опыт службы на различных постах в Вашингтоне и на посту делегата США в ООН. В своем штате он проявил себя способным и популярным администратором. Остроумный, высококультурный, сердечный и энергичный, он обладал на редкость одаренной индивидуальностью. Президент Трумэн настаивал на том, чтобы он согласился выставить свою кандидатуру, и Стивенсон был избран после третьего голосования, когда Гарриман отдал

Последовавшая затем кампания не отличалась сколько-нибудь напряженной и драматической борьбой. К большинству рабочих лидеров, поддерживавших Стивенсона, присоединилось значительное число интеллигентов, и республиканцы иронически издевались над «яйцеголовыми», как сторонниками социализма и полезного для рабочего класса законодательства. В то время как Айку приходилось туго от либералов за его желание поддерживать хорошие отношения с такими демагогами, как сенатор из Винконсина Маккарти и сенатор из Индианы Уильям Е. Дженнер, Стивенсон страдал от нападок консервативных избирателей, возмущенных грубыми приемами Трумэна, выступавшего против Эйзенхауэра во время своей октябрьской пропагандной поездки в специальном поезде.

Это была первая в истории кампания, в которой важную роль играло телевидение, и рекламные фирмы и бюро печати были наняты для организации пропаганды на широкую ногу. У республиканцев было значительно больше денег на ведение кампании, обошедшейся им примерно в 35 миллионов долларов, и у них была возможность пользоваться печатью, 80 процентов которой целиком поддерживало Эйзенхауэра. Хотя речи Стивенсона были на редкость содержательными и литературно отточенными, а Эйзенхауэр держался с большим достоинством и порядочностью, в целом их соревнование было вялым. Громадные и дорого обошедшиеся усилия выразились до странного малой осведомленностью общества. Наиболее приятными чертами этой борьбы были сочетание искренности с крепким здравым смыслом у Стивенсона – он оказался одним из наиболее честных в анналах США кандидатов, – и мужественное приятие Эйзенхауэром главных основ политики правительства Рузвельта и Трумэна. «Мы не собираемся переводить часы назад» – так сказал он.

В результате было подано подавляющее большинство голосов в пользу Эйзенхауэра, но не республиканской партии. Он победил в тридцати девяти штатах, получил в народном голосовании 34 миллиона голосов и 442 голоса в коллегии выборщиков. Стивенсон победил только в девяти южных и пограничных штатах, собрав 27,3 миллиона голосов и 89 голосов в коллегии выборщиков. Эйзенхауэр целиком завладел Техасом, Флоридой, Вирджинией, Теннесси и Оклахомой. Почти везде он шел далеко впереди других республиканцев. Было ясно, что, увлеченные его славой, большими заслугами перед страной и его обаятельными личными качествами, люди находились во власти тех настроений, которые выражались популярным лозунгом: «Мне нравится Айк».

Новое правительство

То, что это была не партийная, а личная победа, явствовало из малого республиканского большинства в конгрессе. В новой палате представителей 221 республиканец противостоял 211 демократам; в новом сенате было 48 республиканцев против 47 демократов. Если бы огромное количество поданных за Эйзенхауэра голосов не способствовало многочисленным республиканцам, бывшим на грани поражения, то демократы контролировали бы обе палаты. Эйзенхауэр разъяснил, что он возлагал свои упования на объединение партии, объединение страны и единство западных держав. Действительно, многие поддерживали его, как символ национального и международного единства в такое время, когда мир превыше всего нуждался в спаянной Америке, стоящей за согласованным и хорошо руководимым НАТО.

Эйзенхауэр назначал на должности умеренных людей, принадлежавших обычно к капиталистическим кругам, финансовому миру и акционерным обществам. Своим государственным секретарем он назначил Джона Фостера Даллеса, который был убежденным сторонником поддерживавшейся обеими партиями внешней политики и представителем США в ООН. Этим актом Эйзенхауэр подтверждал интерес нового правительства к международной жизни. Пост министра обороны был предоставлен Чарльзу Е. Вильсону, президенту Всеобщей корпорации двигателей внутреннего сгорания. Другим представителем ведущих капиталистических кругов был Джордж М. Хамфри, из Кливленда, который стал министром финансов. Дуглас Маккей, из штата Орегон, возглавил министерство внутренних дел, а Эзра Т. Бенсон, из штата Юта, был назначен министром сельского хозяйства.

Было очевидно, что новое правительство проявит себя консервативно, систематично, а в политическом плане будет лишено резко выраженной партийности. Было также ясно, что взгляды нового правительства на международные дела будут такими же просвещенными, как и правительства Трумэна. Пост директора Управления взаимной безопасности был вручен Гарольду Стассену, разделявшему взгляды президента и Даллеса на важность поддержания сильного союза западных стран. Когда Эйзенхауэр принял бразды правления, страна переживала период экономического процветания и промышленного роста, и Эйзенхауэр намеревался поддерживать и развивать эту тенденцию. Ибо устойчивость западного мира зависела прежде всего от экономической стабильности Соединенных Штатов.

Глава 25

Президентство Эйзенхауэра

Основы политики

Впервые за двадцать лет республиканцы оказались у власти. Со времени покинувшего Белый дом Гувера как во внутренней жизни США, так и в мировых делах произошла революция, и новое правительство было готово признать ее.

Лишь небольшое число американцев было знакомо с международной ареной так хорошо, как знал ее Эйзенхауэр, и отдавало себе отчет в необходимости тесного единения свободных народов перед лицом коммунистического наступления. В своей речи при вступлении в должность он заявил, что у Америки имеется миссия «руководства миром», которую она будет осуществлять «без колебаний и с уверенностью в себе». Предупредив народ, что не следует ожидать уменьшения бюджета и снижения налогов, но что следует быть готовым к принесению новых и больших жертв, Эйзенхауэр заверил Западную Европу в продолжении американской помощи и заявил, что в целях развития торговли Соединенные Штаты готовы понизить пошлины. Он призвал европейцев нести свою долю финансового бремени и настаивал на необходимости увеличения их собственной производственной мощи и вооружения.

В вопросах внутренней политики Эйзенхауэр наметил свои основные идеи в первом длинном послании конгрессу. Он стремился к ограничению бюрократического вмешательства в жизнь народа. За исключением периодов кризиса, он предоставлял капиталу действовать на основах естественного экономического закона. По его словам, подлинная роль правительства состоит в «стабилизации экономики и поощрении свободной игры нашего народного гения на путях частной инициативы». Сокращение государственного долга для него было важнее уменьшения налогов. С инфляцией следует бороться путем ограничения кредита, а не установлением потолка цен и заработной платы. В области труда он обещал держаться в стороне от помещений, в которых договариваются представители администрации предприятий и профсоюзов, за исключением случаев, когда остановка предприятия может угрожать благополучию страны. В области сельского хозяйства он считал, что гибкая система поддержания цен на сельскохозяйственные продукты придет на смену в 1954 г., когда кончится действие закона о поддержании твердых цен. Он стоял за только что принятые поправки к неудачному закону Маккаррана и за дальнейшее распространение социального страхования. Что касалось вопроса о лояльности, то здесь он следовал за Трумэном, считая, что основная ответственность за чистоту правительственного аппарата от подрывных элементов лежит не на конгрессе, а на исполнительной власти.

В общем и целом взгляды Эйзенхауэра отвечали взглядам умеренного либерала, или, как он сам вкратце выразился, человека,

В первой своей сессии Восемьдесят третий конгресс осуществил некоторые пожелания Эйзенхауэра. Было создано министерство здравоохранения, социального обслуживания и народного образования, главой которого Эйзенхауэр назначил госпожу Овету Калп Хобби. Конгресс положил конец Корпорации по финансированию программы восстановления, заменив ее Управлением по делам малого предпринимательства, которое имело право предоставлять займы в размерах не более 150 тысяч долларов каждый. Конгресс упростил таможенную систему. Он продлил действие программы поддержания цен на сельскохозяйственные продукты и одобрил продление на один год закона о взаимных торговых соглашениях, который, со времени его проведения Корделлом Хэллом, сделал так много для стимулирования международной торговли. Не без борьбы Эйзенхауэру удалось убедить конгресс ассигновать 4,5 миллиарда долларов на оказание помощи иностранным государствам; вместе с крупными неиспользованными остатками от предшествовавших ассигнований у него в распоряжении оказалось 6 миллиардов 600 миллионов долларов.

Другие желательные для президента мероприятия, как предоставление Гавайям прав штата или поправки к закону Тафта – Хартли, конгрессом приняты не были. Однако Эйзенхауэр хотел действовать обдуманно. Он считал, что в таких трудных вопросах, как сельскохозяйственная политика, окончательным рекомендациям должен предшествовать год предварительного изучения проблемы. Он не хотел нажимать на конгресс слишком резко, как это делали Теодор Рузвельт и Вильсон. В стране неуклонно нарастало восхищение Эйзенхауэром, но президента стали подвергать и критике за недостаток прилежания и нерешительность в вопросах водительства страной.

Окончание войны в Корее

Во время предвыборной кампании Эйзенхауэр обещал прекратить жестокую и мучительную войну в Корее. Его задача облегчалась смертью Сталина и усталостью Китая от войны. Положительные меры правительства способствовали заключению перемирия. При посредстве премьер-министра Индии Неру правительство известило коммунистов о том, что если война вскоре не кончится, то силы ООН приступят к бомбардировкам китайских путей снабжения. Перемирие было заключено 27 июля 1953 г., причем были приняты главные предложения ООН по вопросу обмена военнопленными. Предполагалось, что за перемирием последуют политическая конференция, заключение договора и мир, но все это оказалось миражом. Мир достиг окончания борьбы, но не урегулирования вопроса; Корея не обрела единства.

Когда в 1954 г. в Женеве собралась конференция девятнадцати стран для рассмотрения как корейской, так и индокитайской проблемы, то оказалось, что западный мир больше проиграл, чем выиграл. Вопрос о Корее был отложен, так как соглашение оказалось невозможным по той причине, что Запад настаивал на проведении свободных выборов, которые были анафемой для коммунистов. Прибрежная часть Индокитая – Вьетнам был разделен пополам. Северная половина, где коммунистические мятежники нанесли поражение французским войскам, была отдана в руки коммунистического движения Вьетминь, образовавшего Демократическую Республику Вьетнам. Временно в южной половине было создано независимое государство. Никто не знал, какой будет судьба этого района, как и всей Юго-Восточной Азии; но реальным был тот факт, что 12 миллионов человек, проживающих в Северном Вьетнаме, попали под правление коммунистов. Многие американцы были этим потрясены, и государственный секретарь Даллес сразу же принял меры по созыву в Маниле конференции свободных стран этого района, на которой была образована Организация государств Юго-Восточной Азии (СЕАТО). Она представляла собой подобие НАТО, но располагала несравненно меньшей, чем НАТО, мощью.

Под руководством новых вождей Советский Союз предпринял мирное наступление, которому явно не хватало искренности, но которое производило впечатление на ряд колебавшихся нейтралистских стран. Происшедшее 17 июня 1953 г. восстание в Восточной Германии и раздоры среди коммунистических вождей, вероятно, сыграли свою роль в этом маневре. Запад был расположен идти навстречу СССР.

В конце 1953 г. США, Великобритания и Франция предложили СССР созвать в ближайшее время совещание министров иностранных дел. Когда это предложение было отвергнуто, Эйзенхауэр продолжал удерживать инициативу в своих руках. Выступив в декабре на заседании ООН с убедительной речью, он высказался, впервые после отклонения плана Баруха, за новый и многозначительный подход к проблеме атомной энергии. Президент предложил всем заинтересованным в этом деле правительствам объединить запасы урана под ведением Организации Объединенных Наций. Учреждение, которое было бы уполномочено ведать таким объединением, должно было наблюдать за тем, чтобы материалы использовались для нужд медицины, сельского хозяйства, техники, а также для создания источников энергии в тех частях земного шара, где для производства электроэнергии не хватало угля или водной энергии. Вначале СССР отнесся к предложению холодно, позже, вступив в переговоры по этому вопросу, все же не пожелал сделать ни одного реального шага вперед.

Деятельность конгресса

Терпеливо, но без особых усилий, правительство добивалось осуществления части программы, в которую Эйзенхауэр вложил свою душу; в конце 1954 г. он мог утверждать, что осуществил в стране некоторые «динамические» мероприятия. Наиболее важным законодательным мероприятием этого года была полная перестройка федеральной налоговой системы – первая со времени Рутефорда Хэя. Капиталистические круги нашли ее стимулирующей, так как она предоставляла большие и более гибкие льготы при исчислении износа промышленного оборудования. Это мероприятие предоставляло промышленности более свободный подход к расходам на исследовательскую деятельность; ряд других мер способствовал более справедливому распределению налогового бремени. Президент также достиг того, что называл «великой и полной победой», когда была установлена гибкая система поддержания цен на основные продукты сельского хозяйства. Политика правительства заключалась в медленном и постепенном снижении сумм на поддержание цен с тем, чтобы облегчить переход к новой системе. Оно также стремилось уменьшить громадные и разорительные излишки урожаев, хранившихся в правительственных складах. Но это повело к росту недовольства в деревне, и в основном фермерская проблема осталась нерешенной.

В явном соответствии с предпочтением президента к передаче контроля над царством экономики из ведения федерального правительства в руки отдельных штатов и частных предпринимателей было принято решение отказаться от прав федеральных властей на богатые нефтью прибрежные, заливаемые во время прилива, земли Техаса, Луизианы и Калифорнии. Равно и в других областях, урезывая ассигнования на Администрацию долины реки Теннесси, оказывая поддержку в развитии гидроэлектроэнергетики больше частной, чем общественной инициативе, разрешая переход общественных пастбищ в частные руки и стараясь избавиться от регламентации федеральными властями добычи природного газа, правительство проявляло свою подозрительность в отношении «ползучего социализма» и свое предпочтение ко всему тому, что им рассматривалось как «частное предпринимательство».

Обе партии поддерживали программу президента по распространению законодательства о социальном страховании на большее количество трудящихся и по повышению размера пособий. В мае 1954 г. обе партии помогли ему провести давно откладывавшийся проект совместного участия США и Канады в строительстве водного пути Великие озера – река Святого Лаврентия. Некоторые сопротивлявшиеся проекту группы, такие как городские власти Буффало, согласились в последнюю минуту. Канада была готова одна строить этот путь, и Соединенные Штаты поэтому хотели поставить его под международный контроль. Поддержка обеих партий, причем

Благодаря решительным и мощным усилиям обеих партий, в 1954 г. был окончательно сокрушен Маккарти. Как глава Постоянного сенатского подкомитета по расследованиям, он достиг положения, дававшего ему значительную власть. Становясь все более и более наглым, он совершил ошибку, оскорбив генерала и патриотически настроенного, но неповоротливого министра наземных сил, по пустячному вопросу о лояльности одного армейского зубного врача. Министерство ответило рядом контробвинений, после чего последовало расследование со стороны другого сенатского комитета. Страна пристально наблюдала за ходом дела у телевизоров, и у американцев нарастало отвращение к сенатору из штата Висконсин. В результате состоялось назначение нового специального комитета под председательством Артура Уоткинса, сенатора от штата Юта, который составил доклад, рекомендовавший осудить Маккарти. Это осуждение было принято тремя голосами против одного, и пришедший в состояние полного замешательства оскорбитель совсем исчез с общественной сцены. Его влияние почти полностью улетучилось. При всех обстоятельствах он потерял бы свое председательское место в комитете, так как на состоявшихся той осенью выборах в конгресс демократы вернули себе большинство в обеих палатах.

История повсеместно пошла на убыль. Такие организации, как Американский союз защиты гражданских свобод и Фонд республики, драматически подчеркивали опасность традиционным свободам, в значительной мере свойственную агитации против радикально настроенных элементов. Рядом знаменательных решений Верховный суд вновь решительно подтвердил законную силу Хартии прав гражданина, сократил допускавшиеся комитетами конгресса эксцессы, подтвердил права граждан на получение паспортов, потребовал применения должной процедуры даже в случаях расследования дел, связанных с государственной безопасностью, и отменил цензуру, установленную в порядке законодательства или путем запугивания.

Эйзенхауэр в Женеве. Его болезнь

Поскольку не ослабевало напряжение в мировой обстановке, Соединенные Штаты были вынуждены прилагать все старания, чтобы преодолевать один кризис за другим.

Взрыв двух водородных бомб в Тихом океане в 1954 г. не принес стране ощущения безопасности, так как советские вожди заявили, что у них тоже имеется водородная бомба. Правительство Эйзенхауэра делало все возможное для укрепления обороны Западной Европы. Договор о создании Европейского Оборонительного Союза, предвидевший слияние военных сил шести стран (Франции, Западной Германии, Италии, Голландии, Бельгии и Люксембурга) в одну армию, был близок к подписанию. Государственный секретарь Даллес летом 1954 г. надеялся на скорое его принятие. Но вскоре французское Национальное собрание отклонило этот договор, и Эйзенхауэр назвал это «крупной неудачей» американской политики. Тот факт, что Советский Союз всячески стремился расстроить Европейский Оборонительный Союз, еще больше усиливал огорчение американцев. Однако, по инициативе британского министра иностранных дел Энтони Идена, была создана заменяющая ЕОС организация, названная Европейским Союзом, в отношении которого Великобритания обязалась держать на континенте крупные силы при условии, что не возникнет срочной надобности отправки ее сил в заморские владения.

Затем под контролем Союза приступили к перевооружению Западной Германии. Этой стране было предоставлено право сформировать полумиллионную армию, подчиненную Верховному главнокомандующему войсками НАТО. В сочетании с находившимися в Европе американскими и британскими дивизиями, итальянскими, французскими, голландскими, бельгийскими и люксембургскими войсками, даже половины определенного для Германии количества было достаточно для создания сильной армии. В апреле 1955 г. переговоры эти были закончены.

В июле 1955 г. в Женеве произошла памятная встреча высших западных и советских руководителей – Эйзенхауэра, Идена (в это время занимавшего пост первого министра), Даллеса, Фора, председателя Совета министров СССР Булганина, первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущева и министра обороны СССР маршала Георгия Жукова. Цель встречи заключалась в изучении почвы, на которой могли быть заложены основы будущего возможного соглашения. «Мы проявим терпимость, – сказал Эйзенхауэр, – ибо наша страна не стремится навязать другим свой образ жизни». Президент сразу же стал доминирующей фигурой этой конференции. Никогда он не проявил себя так хорошо, как на этот раз. Его искреннее стремление к миру произвело, очевидно, впечатление на советских руководителей. Эйзенхауэр выступил с предложением, чтобы все державы выразили согласие на отказ от атомного и водородного оружия и согласились бы на организацию как воздушной, так и наземной инспекции. Конференция не вышла за пределы общих мест, но в течение короткого периода казалось, что наступило улучшение обстановки в мире. Представители Востока и Запада приветствовали «дух Женевы». К несчастью, созванная осенью того же года конференция министров иностранных дел показала, что не было достигнуто ничего представлявшего собой реальную ценность. Когда обсуждались вопросы о Германии, разоружении и поддержании контакта между Востоком и Западом, то советские вожди продолжали держаться той же линии поведения.

Тем временем внезапная болезнь президента вызвала в США опасения за его жизнь. Он отправился в Денвер отдохнуть и заняться делами. В конце сентября с ним случился приступ коронарного тромбоза. В течение некоторого времени Эйзенхауэр находился под кислородной маской, но постепенно оправился и через два месяца был в состоянии возобновить большую часть своих занятий.

Социальное развитие страны

В то время как страна богатела и увеличивалось ее население, она крепла также в социальном и культурном отношениях. В начале 1956 г. число вступивших в колледжи и университеты студентов превзошло 3 миллиона человек, и в дальнейшем ожидался быстрый рост числа учащихся. К этому времени страна была довольно основательно завоевана телевидением, которое отняло первенство у радиовещания и уменьшило поток посетителей кинотеатров. Значительно усилились профессиональные союзы и увеличились их средства: они располагали громадными резервными фондами. В 1952 г. бывший водопроводчик Джордж Мини сменил Уильяма Грина на посту председателя Американской федерации труда, а Вальтер Рютер занял место Филиппа Мэррея, возглавлявшего Союз промышленных рабочих. К этому времени далеко продвинулись планы слияния этих двух организаций, и в 1955 г. они стали единой организацией, охватывавшей примерно 15 миллионов членов. В июне того же года Объединение рабочих автомобильной промышленности добилось от автомобильной компании Форда и Всеобщей компании двигателей внутреннего сгорания («Дженерал моторс») того, что они сами называли гарантированной годовой заработной платой; хотя это определение не совсем точно, все же они сделали значительный шаг вперед в деле борьбы за устойчивые заработки.

Самым многозначительным из всех этих новых социальных явлений было событие, которое негры приветствовали как свой самый большой шаг вперед со времени освобождения от рабства. 17 мая 1954 г. Верховный суд, единогласным решением верховного судьи Эрла Уоррена и его коллег, объявил о том, что должен быть положен конец разделению рас в народных школах. Суд решил, что не имеет больше силы старое положение о «раздельных, но равных» школьных помещениях, записанное в Четырнадцатой поправке к Конституции. Было ясно, что это постановление не ограничится только школами, но распространится и

Примечания

Индейское имя – Метаком. (Здесь и далее примеч. пер.)

Дочь индейского вождя Поухатана.

Период первой английской революции (1649–1660).

Саккоташ – блюдо из кукурузы, бобов и свинины.

Красные камзолы – прозвище английских солдат.

Сенегамбия – район Западной Африки в междуречье Сенегала и Гамбии.

Каждая бочка (hogslead) = 63 галлона.

Так пренебрежительно называли одетых в красные мундиры английских солдат.

Имя римского полководца, прозванного Медлителем.

Набоб – титул крупных мусульманских аристократов в Индии.

Пятидесяти после приема Аляски и Гавайских о-вов.

По 17-й поправке к Конституции США, принятой конгрессом 16 мая 1912 г. и ратифицированной штатами 31 мая 1913 г., сенаторы ныне избираются непосредственно населением отдельных штатов.

Фермопилы – сражение в 480 г. до н. э. между войсками Ксеркса и спартанцами.

Мера сыпучих тел – 9,09 литра.

Современные Гданьск в Польше, Клайпеда в Литве и Риека в Хорватии.

Харди-гарди – род струнного инструмента, звучащего при посредстве колесика и ударного рычажка.

В настоящее время Республика Мьянма.

Народный политический консультативный совет КНР заседал с 21 по 30 сентября 1949 г. СССР признал КНР 2 октября 1949 г. Мао Цзэдун посетил СССР в конце 1949 и начале 1950 г. Договор СССР и КНР был подписан 14 февраля 1950 г.

В настоящее время Республика Шри-Ланка.

Вьетминь – организация Единого национального фронта Вьетнама в 1941–1951 гг.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге