История одной семьи

Собака

Эта книга — не литературное произведение, и я не жду ни признания, ни любви читателей. Это собрание пережитых мною моментов и попытка разобраться в самом себе.

Я возвращался к этим страницам каждый раз, когда воспоминания снова накрывали меня. Книга стала единственным местом, где я могу всё высказать. Сказать это вслух я не в силах: те, кто рядом, не поймут, да и, по правде говоря, с каждым годом людей, с которыми я мог бы поговорить, становится всё меньше.

Этот рассказ — попытка восстановить события разных лет моей жизни и понять, что привело меня туда, где я сейчас.

Перечитывая эти строки, я будто сам тыкаю ножом в рану, чтобы расковырять в ней хоть что-то, что ответит на мучающие меня вопросы. Но как глубоко я ни копаю, на дне одно и то же: будто мне с детства было предначертано быть трусом и слабаком. Впрочем, судить вам. Смешно, но вы узнаете обо мне больше, чем кто-либо из моих близких.

Я не пытаюсь давить на жалость. Это способ лечить душу. И ещё — маленькая надежда, что кто-то, прочитав, не повторит ошибок, которые совершили герои этой книги. Только эта мысль и заставляет меня писать дальше.

Как и у многих, почти все мои травмы родом из детства. Одно из первых воспоминаний до сих пор остаётся для меня загадкой: было ли это на самом деле, или это сон, шутка разума? Возможно, что-то внутри до сих пор блокирует эту память, чтобы защитить меня.

Из обрывков, которые преследуют меня по сей день, я могу восстановить лишь малую часть. В детстве я был добрым и наивным мальчиком — таким и остался. Будто всем добрым людям вместе с простодушием выдают и наивность, которая потом всю жизнь создаёт проблемы.

У меня был близкий друг со двора, с которым я проводил почти всё время. Его семья была бедной, и моя часто помогала им деньгами и вещами — так сблизились наши семьи, а вслед за ними и мы. Он был на несколько лет старше и вдвое выше меня: светлокожий веснушчатый блондин с ярко-зелёными глазами. Я ходил за ним повсюду, делал то же, что и он, хотел быть как он. Это и привело к тому, что тревожит меня до сих пор.

В один из дней, когда на улице стояло знойное лето, а я не знал, чем занять себя, появился мой друг, который, как всегда, находил решение в таких ситуациях. На этот раз он предложил спуститься в подвал нашего здания и показать мне кое-что, что должно было, по его рассказам, быть приятным и крутым. Мой невинный и наивный детский разум тогда еще ничего не понимал о шалостях, которыми так или иначе занимались дети в этом возрасте. Спустившись по лестницам подъезда вниз, завернув за угол, он завел меня в темный и сырой угол подвала, где он стянул с себя штаны и стал показывать на своем теле интенсивные движения рукой, при этом велел мне также начать делать. Естественно, мое незрелое еще тело никак не реагировало на такие действия, и сам я не понимал, чем я занимаюсь, но вся эта таинственность меня веселила и казалась чем-то секретным для меня. Это продолжалось некоторое время и иногда переходило в другие русла, где он мог потребовать, чтобы я проделывал эти движения с его телом, а он с моим. Сейчас с трудом я могу вспомнить все эти подробности, так как они до сих пор наносят мне вред и боль, и я даже представить не могу, сколько могли длиться эти шалости, которые оставили след в моей памяти в столь маленьком возрасте.

Дальше воспоминания обрываются, и я помню себя уже на чужбине. Отец работал официантом и часто уезжал на заработки в другие города и страны. Одним из таких городов стала Москва: отец обустроился там, а потом прилетели и мы с мамой.

Дорога из аэропорта обернулась для меня сущим адом. Меня укачивало в машинах, особенно в тех, где висели эти чёртовы ёлочки-ароматизаторы. Всю дорогу я просил водителя остановиться то тут, то там, и одной из таких остановок оказался двор, где мне предстояло прожить следующие несколько лет.

Отец встретил нас и помог поднять вещи. Дома меня ждал набор всего, что любит любой ребёнок: сладости, чипсы и прочая ерунда. Я набросился на них — после дороги желудок был пуст. А вот маму ждал подарок похуже. Отец жил один и выпивал: квартира была завалена пустыми бутылками и банками из-под пива и коктейлей. Мама отмыла и обустроила квартиру, но отец пить не перестал, и это стало главной причиной ссор.

Из-за работы и образа жизни он часто возвращался поздно ночью, когда я уже спал, и нередко — пьяным. Мама начинала скандалить, пьяный отец повышал голос и кричал на неё. От такого шума проснулся бы и мёртвый. Я просыпался, видел всё это и начинал реветь — и часто именно это ставило точку в ссоре. Мне бывало страшно показать, что я не сплю, и я накрывал голову подушкой, чтобы они не услышали всхлипов. Но удавалось это не всегда, и тогда я становился маминым аргументом в том, что отец — мудак. Моя кровать стояла рядом с родительской; увидев, что я плачу, мама забывала про отца, обнимала меня и брала к себе под одеяло. Часто она грозилась разводом, и это пугало меня ещё сильнее, хотя на деле было лишь способом надавить на отца — и он иногда на это вёлся.

Откуда я знал русский, я и сам не понимал. Мама рассказывала, что я с раннего детства понемногу учился говорить по мультфильмам, — это и помогло мне пойти в первый класс в Москве. Школа была через улицу от дома, и с этим нам очень повезло.

Отец не стал заморачиваться с визой для мамы, так что фактически мы с ней были нелегалами. Любая проверка документов — и мы бы серьёзно влипли. Но у этой проблемы было решение: тех, кто был с ребёнком, не задерживали. Поэтому куда бы мама ни шла, я шёл с ней. Она научила меня: если на прогулке я замечу полицейского, нужно сразу бежать к ней, хватать за руку и кричать по-армянски «собака». Так мы и прожили там все три года.

Кость динозавра

Но вернёмся к школе. Видеокамера в то время была роскошью, особенно для нас, но у мамы был плёночный фотоаппарат, и она снимала все важные события. На фотографиях с первого школьного дня видно, как я напуган. Когда мама передала меня учительнице, я в страхе прижался к ней, стараясь не потерять единственного человека, который в ту минуту был моим спасителем. Так я и простоял почти всю линейку, пока нас не повели в класс.

Школа была хорошей: завтрак, обед и полдник (забавно, что мой детский разум первым делом отметил именно еду), огромная игровая площадка, хорошо оборудованный медкабинет. В Москве жили люди самых разных национальностей, и в классах это было заметно. Учился я хорошо, хотя оценки в начальной школе вряд ли можно считать достижением.

Первую детскую влюбленность я познал именно в этой школе. Девочка с длинными карими волосами, с розовыми нежными губами, теплой улыбкой, которая согревала меня в столь трудные для меня года. Любовью это, конечно, трудно назвать, когда маленький мальчик пытается всячески навязаться девушке, которая нравилась всем мальчикам, а она в меру своей доброты дружила со всеми. Те минуты, которые она проводила со мной, были чем-то волшебным, играя на переменах, обсуждая мультфильмы, которые на тот момент были популярны среди детей, притворяться тем или иным персонажем, по счастливому совпадению выбор которого делал нас с Викой парой.

Но другим мальчикам это не понравилось. Однажды, когда нас вели из столовой обратно в класс, меня за руку взял мальчик-кубинец, с которым мы дружили, и мы встали в конец строя. В узком коридоре, соединявшем столовую со школой, он толкнул меня за угол, прижал к стене и, придушивая, проговорил: «Если ты ещё раз к ней подойдёшь, я тебя изобью». Для меня, маленького и хилого, он был страшен: упитанный, сильный для своего возраста мулат. Дружбой он, как оказалось, не очень дорожил. После этого случая мы перестали общаться.

Школьные годы понемногу превращались в ад. Через год в классе появился мальчик-азербайджанец — толстый, рослый, с грубыми чертами лица. Всё бы ничего, но, узнав мою национальность, он сделал меня врагом номер один, а избиение меня — делом чести.

Отец в моём воспитании не участвовал, меня растила мама — добрая и справедливая женщина. С детства она учила меня, что насилие ничего не решает, что всё надо решать словами, ведь словом можно ранить сильнее. Женщина чистой души, которая дала мне мою личность, и только благодаря ей я такой, какой есть. Но, наверное, про такие ситуации ей стоило объяснить мне немного иначе.

На переменах этот бугай принимался за меня: бил, валил на пол, хватал за ногу и катал по полу. Он, конечно, не знал, что всё можно решить словами, и на мои попытки хоть что-то сказать в свою защиту — разобраться в «национальном вопросе», о котором я даже не слышал, — просто снова толкал меня. Учительница наблюдала за всем этим, стоя в дверях класса, и на мои просьбы о помощи отвечала, что я должен сам решать свои проблемы. Сейчас я задаюсь вопросом: как она могла такое позволять?

Дома я ничего не мог рассказать маме. На вопросы, почему одежда грязная и не бьют ли меня, я упорно мотал головой и придумывал, откуда взялись пятна. Позже этот бугай сломает нос шестикласснику — а мы тогда были во втором классе. Слухи о нём, как вы понимаете, ходили нехорошие.

Друзей в школе я так и не завёл, и оставалось одно — искать их во дворе. Двор был большой: футбольное поле, которое зимой превращалось в хоккейную коробку, игровые площадки, огромные сосны и дубы. Поначалу я играл один. Тогда меня это не тревожило. Это сейчас, стоит мне остаться одному, надо мной сразу сгущаются тучи и приходят навязчивые мысли о собственной никчёмности. Но это другой этап моей жизни.

Тогда я мечтал стать археологом. Я смотрел по телевизору, какие открытия делают в Египте и других древних местах, и представлял, как вырасту, стану великим археологом и меня покажут по телевизору. Наверное, тогда и зародилась эта жажда признания, которая преследует меня до сих пор.

Играя во дворе, я верил, что именно здесь зарыто древнее чудо, которое суждено найти мне. Сколько раз я обжигался, выкапывая какие-то «белые камни», — и вот однажды, копая свою обычную яму, наткнулся на что-то твёрдое. Это была куриная кость, которую явно закопала одна из дворовых собак. Но для меня это была не кость курицы, а кость динозавра!

Меня переполняла радость: я совершил великую находку, моя мечта сбылась. Я бежал домой вприпрыжку и уже видел себя на месте тех археологов из телевизора, представлял, сколько денег мне дадут за находку и сколько еды я на них куплю. Умом, как вы уже поняли, я в том возрасте не блистал.

Мама погладила меня по голове и сказала: «Милый, это всего лишь куриная кость, её закопала собака».

Все мечты, все картинки, которые я успел нарисовать в голове, разрушились от одного нежного прикосновения. Наверное, тогда я впервые испытал настоящее разочарование, и оно надломило во мне мечтателя. Мечтать я не перестал, но ямы копать больше не ходил.

Никогда не будь таким

Во дворе я познакомился с Димой — невысоким смуглым мальчишкой с короткими каштановыми волосами. Он часто звал меня к себе поиграть на компьютере, а компьютер тогда был для меня чем-то из другого мира. Мама не разрешала ходить к нему, поэтому я бегал тайком и смотрел, как он играет в «Марио» и другие игры, в надежде, что и мне дадут хоть чуть-чуть поиграть.

Один такой поход закончился плохо. Мама у меня тревожная: когда я гулял во дворе, она время от времени выкрикивала моё имя с балкона, чтобы убедиться, что со мной всё в порядке. В тот раз ответа она не дождалась. А я сидел перед экраном с широко открытыми глазами, совершенно забыв о времени. Просидел я так несколько часов, а вернувшись домой, застал маму в слезах — она звонила в милицию и заявляла о пропаже ребёнка. Мама никогда меня не порола, она была против насилия, но после тех криков и слёз я бы предпочёл ремень. Больше к Диме я не ходил.

С раннего детства я любил лазить по деревьям и считал себя в этом мастером. Однажды один из мальчиков взял меня на слабо: мол, не сможешь усесться на ветке, не держась руками. Для меня, самого ловкого во дворе, это был вызов. Чем кончится этот «трюк», можно было предсказать заранее. Я рухнул с приличной высоты прямо на толстый корень. Друзья с ужасом смотрели на мой лоб: на нём вздулась шишка размером с мячик для пинг-понга. Боли я почти не чувствовал — всё произошло слишком быстро.

Дима взял меня за руку и повёл домой. По дороге я пытался разглядеть свой лоб в стекле машины, и в мутном отражении мне казалось, что всё не так уж плохо. В лифте с каждым этажом меня всё сильнее охватывал страх — не за себя, а что мне влетит от мамы. У двери я так и не решился постучать, и Дима постучал сам.

Когда мама открыла, я, прикрывая лоб рукой, первым делом попросил её пообещать, что она не будет ругаться, и начал что-то объяснять. Не дослушав, она убрала мою руку со лба — и её лицо изменилось. Увидев посиневшую шишку, мама впала в панику, захлопнула дверь перед Димой и принялась криком промывать мою дурную голову, а холодной водой — лоб. После десятков холодных компрессов и звонков в скорую она понемногу успокоилась, но этот случай оставил след и на ней, и на моём лбу.

Постепенно во мне рос страх темноты и одиночества. Стоило остаться в комнате одному, как начинало казаться, что кто-то прячется за дверью или под кроватью. Детский разум играл со мной злые шутки: я видел образы в окнах, чувствовал прикосновения к ноге, высунутой из-под одеяла, к руке, засунутой в щель дивана, — и доходил до истерики. Когда этот страх достиг предела, я уже никуда не мог пойти без мамы и привязался к ней ещё сильнее.

Однажды поздним зимним вечером мама была очень зла на отца. Она без конца ему звонила, а он не брал трубку, а если и брал, говорил, что на работе, и сбрасывал. Я играл на полу с игрушками и не понимал, почему она злится и плачет — для отца такое было обычным делом. Потом мама велела мне одеваться. Куда мы едем, я не знал, но обрадовался вечерней прогулке.

Всё стало ясно уже в такси. Мама звонила тёте и зло ругала отца, и между словами я расслышал её догадки: он опять где-то пьяный и изменяет ей. Радость сменилась тоской — я понимал, к чему всё идёт. В ресторане, где тогда работал отец, нам сказали, что его сегодня не было: у него выходной. Мама ещё какое-то время пыталась до него дозвониться, а потом сдалась. Схватив меня за руку, она шла к выходу и сквозь слёзы сказала фразу, которая стала фундаментом моей личности:

«Никогда не будь таким, как твой отец».

От автора: эта книга ещё пишется. Мне трудно возвращаться в прошлое, и ваши отзывы помогают продолжать. Если история откликнулась — напишите в комментариях.

Клятва перед иконой

С тех пор главным для меня стало не нарушить мамины слова. Во мне росли гнев к отцу и жалость к матери. Глядя на то, как он с ней обращается, как с ней говорит и как выражает свою любовь — если это вообще можно назвать любовью, — я пообещал себе, что никогда не стану таким, как он.

Объяснений, когда отец объявился, мы так и не получили. Трезвым я его почти не помню. А дальше стало хуже. Он стал приходить уже не пьяным, а в полном беспамятстве — и падал на маму. Удержать его она не могла, он валился на пол, но даже это не приводило его в чувство. Тогда мама заподозрила неладное. Осмотрев его предплечья, она увидела синяки на венах. От её слёз и криков я разрыдался, хотя ещё не понимал, что значат эти синяки.

Хмурый, белый — героин. Мало кто после стольких лет внутривенного употребления остаётся в живых, не то что слезает с него. Как выяснилось, отец давно сидел на разных наркотиках: пока мы с мамой еле сводили концы с концами, он ширялся бог знает где и с кем. Ссоры стали ещё яростнее. Эта правда будто сломала маму, она потеряла последнюю веру в отца. Каждый вечер — слёзы, драки и крики. По утрам, осознав, что творил ночью, отец сам приходил в ужас, извинялся и клялся, что больше не будет. Бывших наркоманов не бывает — этому меня научила жизнь.

Однажды выяснилось, что соседи через дверь держат притон и что отец там частый гость. В подъезде стоял адский запах, повсюду валялись шприцы. Наркотических припадков я за свою жизнь насмотрелся. Мама то и дело откачивала отца от передозировки, а я в ужасе смотрел, как изо рта у него идёт пена, а потом и всё, что было в желудке. Каждый раз мама говорила, что спасает его в последний раз, что он должен взять себя в руки. Так продолжалось, пока он не поклялся перед иконой Девы Марии.

Наверное, именно с этого момента я и проникся уважением к религии и к верующим людям. Тогда я ещё не понимал, что это такое, и слепо следовал маминым словам: «Наверху есть Бог. Верь в него и молись, когда тебе трудно». Но ни на одну мольбу маленького ребёнка так и не пришло ни ответа, ни помощи от Бога.

Тяжёлые наркотики отец бросил — по крайней мере, такие, как раньше. Зато у него появилась новая любовь — водка. Заменить одну зависимость другой — обычное дело для таких, как он. И даже сейчас, спустя столько лет, ничего не изменилось.

Однажды отцу самому пришлось откачивать товарища по игле. Наш сосед лежал на лестничной площадке без сознания. Отец вышел на шум и увидел его и соседку-старушку, которая этот шум подняла. На вопрос, вызвала ли она скорую, та, не переставая ругать наркомана, буркнула, что вызвала. Мама носила воду, отец хлестал соседа по щекам, пытаясь привести в чувство, но тот не откликался. Прошло десять минут, скорой всё не было, и родители заподозрили, что бабка вовсе не собиралась его спасать. Они оказались правы. Родители сами вызвали скорую, и минут через пять врачи уже были на площадке. Они долго искали на его теле живое место, не исколотое иглой, и нашли только на ноге. Ещё несколько минут — и он умер бы у нас на глазах. А бабка всё выходила и материла нас за то, что мы его спасли: она явно желала смерти неугодному соседу. Потом сосед не раз приходил благодарить нас за спасённую жизнь, но судьбу его, к сожалению, мы изменить не смогли.