Зло под небесами

Глава 1. Краткое введение в Китай

Посвящается Елене Михайлик

Земля прозрачнее стекла,

и видно в ней, кого убили,

и кто убил: на мертвой пыли.

лежит печать добра и зла.

Поверх земли мятутся тени

сошедших в землю поколений;

Им не уйти бы никуда

из наших рук от самосуда,

когда б такого же суда

не ждали мы невесть откуда.

Арсений Тарковский

— Да — ши, нет — пу ши, — твердил Багатель. — Здравствуйте — нин хао1, спасибо — сесе. Раз, два, три, четыре, пять, и так далее, до десяти. — Палец его при этом выписывал в воздухе соответствующие иероглифы. — Десять, сто, тысяча, десять тысяч. Миллион это сто раз десять тысяч. Право, Маркус, Китай — это слишком внезапно и слишком... много! Я совершенно не подготовлен. Я не привык так путешествовать.

Его товарищ только плечами пожал. Разговор их происходил в салоне первого класса пассажирского лайнера «Голконда»2, на глазах у множества попутчиков, потому что вести разговоры в каюте на двоих не получилось бы в силу некоторой особенности Маркуса Меркатора, который был дан в ощущениях только в присутствии нескольких пар глаз. Фактически, в этой каюте Багатель ехал один. Правда, поскольку он о Меркаторе знал всё, ощущение присутствия его не покидало, как и некоторое неудобство, связанное с тем, что за ним постоянно наблюдали: в состоянии небытия Меркатор не прекращал интеллектуального существования, а в особых случаях мог чьё-то чужое существование прекратить. То, что он не избрал это последнее своей профессией, определенно делало ему честь. В общем, как-то Багатель к этому привык, но ему изрядно не хватало бульдога Тревиса. В африканское приключение Меркатор собаку не взял, так что и в Китай она с ним не поехала.

Меркатор оказался достаточно тактичен, чтобы принять во внимание эту неловкость, а потому каждую ночь проводил в баре, в многолюдной компании джентльменов, появляясь за завтраком весёлым и свежим, и радуя спутника очередной порцией новостей и сплетен, выуженных из общества за сигарами и бренди.

— На руинах Большого Зимбабве мы решили, что вам нужна встряска, — напомнил он. — Неожиданное и впечатляющее приключение. Будь мы в ином месте, я предложил бы вам Африку, но мы уже были в Африке... так что Китай, вероятно, именно то, что вам нужно.

Это последнее было произнесено с некоторым сомнением: Меркатор ежедневно посещал радиорубку и был в курсе всех политических новостей, зачитываемых радистом по распоряжению капитана согласно правилам судоходной компании. В Китае явно было не так спокойно, как хотелось бы путешествующим европейцам, но Багатель, вырвавшись из реалий Англо-Бурской войны, ничего не видел, ничего не слышал и ничего новее эпохи Мин обсуждать не желал.

Рейс этот был в достаточной степени неординарным: на время англо-бурской войны «Голконда» была мобилизована в качестве плавучего госпиталя, и только теперь, когда правительство Крюгера подписало официальную капитуляцию, компания вернула её на прежние линии. Как следует из названия, «Голконда» должна была идти в Индию, однако для пассажиров, ступивших на борт в Африке, плавание было продлено до Шанхая. Компания навёрстывала потерянную выгоду.

— Что вы читаете, Теофраст?

— «Троецарствие», — несколько сконфуженно сознался Багатель. — Нашлось в корабельной библиотеке, анонимный перевод на немецкий, первые тридцать пять глав, публикация в «Чайна Ревю» от 1875 года. Я уже отличаю Лю Бэя от Лю Бяо и их обоих — от Люй Бу. Но, сказать по правде, я не уверен, что это мне пригодится.

— Да, пожалуй. Из ста китайцев девяносто девять не имеют представления об эпохе противостояния царств Вэй, У и Шу, да оно им в быту и не нужно. Они и о Конфуции с Мэн Цзы имеют отдаленное представление. Это всё для благородных мужей, а простой человек должен знать свое место. К тому же это уже совсем другая династия, чтобы не сказать — культура. Это маньчжуры, монголы. Завоеватели. Смотрите в сторону Кублай-хана...

— ...и Марко Поло!

— Фамилии Айсиньгьоро, Борджигин... синий мундир, коса на бритой голове. Буддизм в качестве господствующей религии.

— Но буддизм ведь заявляется как сугубо мирная религия: созерцательность и недеяние, принятие хода событий как он есть.

— Угу. Скажите это ихэтуаням, если, не дай бог, их встретите. Не хотелось бы вас пугать, Теофраст, но мне кажется, что для посещения Китая мы выбрали неподходящее время. Что, если мы по прибытии в Шанхай сразу же пересядем на пароход, следующий во Францию? Или куда бы вам еще хотелось?

— Ну уж нет, — возмутился Багатель. — Ход событий посылает мне Китай, а меня — в Китай, и, как истинный буддист, я обязан принять этот ход событий. Когда я ещё туда выберусь, да ещё в вашей компании? Вы ведь не впервые посещаете Китай, Маркус? У вас уже есть опыт эксплуатации тамошнего уклада?

Сам Багатель, пускаясь в одиночку по воле волн, немедленно превращался, фигурально выражаясь, в еду. В добычу всякого, кто был настроен поживиться на его счёт. Критское приключение не оставило в этом никаких сомнений.

— В последний раз я был там в эпоху Опиумных войн, — сказал демон работы Тёрнера. — Не думаю, что там многое принципиально изменилось. Особенно теперь, когда провалился проект Ста дней реформ.

— У них императрица, — намекнул Багатель. — Как и у вас. Как вы думаете, много ли общего у этих правлений?

— На мой взгляд, не очень. Королева Виктория царствует, но не правит. Она, не сочтите за неуважение к короне, эмоционально зависима, для нее чрезвычайно ценны её привязанности и отношения. Ну вы помните эту дурацкую газетную шутку про «миссис Браун3»? «Нефритовая орхидея4» не такова. Всё, что происходит в Поднебесной, должно иметь её санкцию. Власть в Китае это мадам Цыси. Те, кто пытался это изменить... словом, больше не пытаются. Даже император5. Он всё ещё хочет жить, хотя, как я слышал, ему недолго осталось. У него туберкулёз.

Багатель вздохнул и продолжил свои штудии:

— Цзы — железо, цзинь — золото, лун — дракон... О, это что же получается, прозвище Чжао Юня6 — Цзылун — Железный Дракон? А ему идёт.

— Мао — кошка, — ввернул Меркатор. — Да мао — большая кошка, сяо мао — маленькая кошка.

— ...мао — кошка... Тьфу, зачем мне кошка, большая или маленькая?! Теперь поди забудь её!Фу — отец, му — мать, фуму — родители... так, а вот этот принцип словообразованиия мне уже нравится.

Затем они перешли к реформам Шан Яна, к принципу легизма, заложенному в основу могущества царства Цинь и послужившему базисом побед Шихуан-ди. Немногочисленные спутники, делившие с ними салон, не стремились присоединиться к их беседе: большинство следовало в Китай по делам своих фирм, но были наверняка и такие, чье присутствие там диктовалось особой политической ситуацией. Военных на этом пароходе не было, британские войска в Китай отправлялись из Индии и были на месте, по словам капитана, уже давно, «с тех пор, как началось». На севере страны порядок наводили русские, им ближе всех, и они располагали самым многочисленным контингентом.

— Совсем как тогда на Крите, — ностальгически вздохнул Багатель.

— Крит это совсем не то, что Китай, — возразил Меркатор. — Разница, я бы даже сказал, не в масштабе, а в калибре. Крит под пушками Держав притихал. Китай эти пушки проглотит вместе с Державами.

За осадой Посольского квартала в Пекине7 пассажиры следили с возбуждением, а в день, когда русские вошли в столицу, и осада была снята, а врата Запретного города разнесены из пушек, эту новость приветствовали аплодисментами стоя и пили за неё. Императрица Цыси в очередной раз сменила курс и призвала убивать ихэтуаней всюду, где они только будут обнаружены. В точности, как до того призывала убивать иностранцев и китайцев-христиан. В какой-то мере это означало начало стабилизации. Пекин контролировали миротворческие войска Держав, и Запретного города это тоже касалось, хоть и не афишировалось официально. Императрица Цыси и император бежали из резиденции, переодевшись в гражданское платье. Поговаривали также, что император сделал это против воли. Императрица опасается, что её устранят, а императора посадят на трон обратно, как фигуру соглашения.

— Она ведь, строго говоря, вдовствующая императрица, — сказал Багатель. — Ну или императрица-мать, хотя сын ее умер восемнадцатилетним. Откуда у неё столько влияния? Расскажите мне о ней, Маркус. Она ведь уже была исторической фигурой во время вашего прошлого визита в Китай?

Меркатор посмотрел на потолок салона, словно соображал, с чего начать.

— Сами понимаете, Теофраст, что, будучи британцем, я совсем не отрицаю женщину на троне. Периоды возвышения моего государства как раз пришлись на периоды женского правления: хотя бы это даже происходило благодаря тому, что полномочиями наделялись достойные люди. Эпоха моей королевы — это эпоха премьер-министров. Но вы не просили меня рассказывать о королеве Виктории.

— Ланьхуа из рода Ехэнара была избрана в число императорских наложниц. По законам маньчжурской династии ни одна из знатных семей не имеет права заключать брачный договор своей дочери прежде, чем от нее официальным образом откажется император. Тем не менее, молва приписывала ей добрачные отношения со сверстником по имени Жунлу. Не удивляйтесь, услыхав о доверенном сановнике с таким именем: у императрицы долгая память, и она знает цену привязанностям. Если бы при ней не было верных людей, она давно пала бы от интриг врагов. Не станем сравнивать её с королевой Викторией, однако почему бы не сравнить с королевой Елизаветой? Власть должна себя защищать, однако молве свойственно демонизировать правительниц, когда они делают то, что совершенно спокойно сошло бы с рук тому же Генриху VIII.

— Вы сказали — наложница, причем, судя по всему, невысокого ранга?

— Да, но императрица Цыань оказалась бездетной, и когда императору потребовался наследник, Ланьхуа сумела понравиться императрице, и та предложила её супругу в качестве матери для драгоценного ребенка. Тем самым статус Ланьхуа резко повысился, и в императорском гареме она стала второй по влиянию. Хотя опять же злые языки берутся утверждать, что ребенок был рождён не самой Ланьхуа, а женщиной по имени Чуин, впоследствии убитой. По другим же сведениям та самая Чуин спокойно дожила свои дни при императорском дворце в статусе наложницы пятого ранга.

— Император вскорости покинул этот мир, и две дамы заключили дружеский союз, в результате которого обе в статусе «императриц» возглавили регентский совет при малолетнем императоре.

— Вспоминается анекдот про черепаху, перевозящую через море змею. «Сброшу — ужалит. Ужалю — сбросит. А с виду — обычная женская дружба».

— Так и вышло. Императрица Цыань имела какое-то отношение к убийству доверенного евнуха Цыси, а Цыси, как мы помним, ценит своих людей. Ну или Цыси подумала, что та имеет отношение. Отношения двух императриц стали прохладными. Так что в подарок Цыань были отправлены некие рисовые лепешки, отведав которых, Цыань скоропостижно скончалась, и Цыси осталась одна во главе Регентского совета.

— Как-то опереточно всё это выглядит, вы не находите, Маркус?

— Нахожу. Учитывая все эти многоступенчатые проверки на яд, свойственные их традиции.

— Кому-то так нужно демонизировать мадам Цыси?

— Это не исключено. Человечеству свойственно трактовать историю как бульварный роман, вы не находите, Теофраст?

— Один-один, — миролюбиво согласился Багатель. — Но хоть что-то хорошее за нею числится?

— При ней в Китае появились электричество, телеграф и железные дороги. Маньчжурка, она овладела китайским языком и письменностью на таком уровне, что в последние годы правления супруга-императора была его правой рукой, читала докладные и составляла меморандумы. Она запретила бинтовать ноги девочкам и упразднила систему телесных наказаний, которой в Китае было бог весть сколько веков. Те самые пресловутые «китайские казни», Теофраст. Разрешила женщинам работать и получать образование.

— Понадобилась женщина на троне, чтобы это наконец произошло?

— Деньги, собранные на строительство флота, она потратила на строительство Летнего дворца.

— А это хорошо или плохо?

— Ну с одной стороны флот бы все равно потопили японцы, а дворец, кто его знает, может стать жемчужиной грядущих веков и приносить государству доход. В любом случае её сын рос избалованным, вёл разгульный образ жизни и не был никем ограничен, и умер от сифилиса в восемнадцать лет, причем никто особенно по нему не горевал. Императрица лично избрала на трон сына своей сестры, и следующего тоже она изберёт, вот помяните моё слово8! Супруга его, к слову, тоже из «своих».

— Его это устраивает?

— Не совсем. Некоторое время назад Юань Шикай предложил императору план Ста дней реформ, предусматривающий постепенный отказ от традиционного китайского уклада и интеграцию в мировое сообщество. Так случилось, что план подразумевал физическое устранение императрицы Цыси, и император дал на это согласие. В результате провала замыслов заговорщиков император был взят к ногтю — вы бы видели эти ногти императрицы, Теофраст! — подписал отречение и был сослан и лишён общества любимой наложницы, а план реформ похоронен и забыт. Просто торжество гуманизма на фоне всего, что мы знаем о традиционном Китае, где за умышление против особы государя казнили три поколения семьи. Но тем не менее всей полнотой власти в Поднебесной обладает властная старая женщина с дурным характером и без всяких предрассудков вроде этого вашего гуманизма, прогресса или христианских ценностей.

— Как в доброе старое время?

— Ну да. Живой реликт древнего царства. Они все такими были. Варили неугодных в масле.

— Сказки всё это! — отмахнулся Багатель.

— Но вы же любите сказки? Разве не готовы вы идти за ними на край света?

— После африканского края света я предпочитаю, чтобы там, на краю света, меня ждала ванна, а в соседнем доме имелся кабачок с хорошей репутацией и лучшими образцами национальной кухни. Маркус, я не забыл бушменский рис9!

— Ладно, думаю, риса в Китае на наш век хватит.

— Расскажите мне о драконах, Маркус. Я помню, в Трансильвании вы обмолвились, что встречали китайских драконов, и они произвели на вас благоприятное впечатление. Судя по тому, что тогда последовало, я не склонен думать, будто вы меня разыграли.

— Дракоооны, — протянул Меркатор. — Да, встречал и был удостоен беседы. Это удивительные существа из огня и бумаги...

— Как это можно совместить?!

— Сам удивляюсь. Полагаю, драконы этой разновидности рождаются в момент, когда горит исписанная бумага. Не знаю, должна ли она быть исписана именно иероглифами. И должна ли это быть непременно бумага, не сгодится ли папирус, пергамент или бамбуковые пластинки... Вам никогда не мерещилось, что в момент, когда горит рукопись, разверзается некая бездна? Моё воображение до сих пор будоражат картины пожара александрийской библиотеки: я размышляю, какая сущность возникла в тот момент. И не специально ли эту библиотеку сожгли? Но моя собственная природа была раскрыта собеседником с такой лёгкостью, будто я вовсе не делал из неё тайны. Возможно, потому он и согласился уделить мне время. Хотя вот чего у них в достатке, так это времени.

— Это бессмертные существа?

— Надеюсь, — сказал Меркатор несколько сухо. — Потому что стоит мне представить, как какой-нибудь Селус10 в своем поместье демонстрирует голову дракона над камином и хвастает, как и где он ее добыл, мне хочется украсить мой камин его собственной головой.

— У вас есть камин?

— У меня нет камина, и только поэтому Фредерик Селус в безопасности.

— Вернёмся к нашим драконам, — нетерпеливо напомнил Багатель. — Почему они так редко показываются людям? Они ненавидят людей?

— Драконы... ну то есть юго-восточные драконы крайне удивлены и шокированы тем, что столь несовершенным созданиям, как люди, дано столько воли. Они полагают, что таким образом Создатель обесценил мудрость, величие духа и широту души. Как понятия.

— Европейским драконам, как я понял, эти прекрасные слова ни о чем не говорят?

— Да в большинстве случаев — не только драконам. Так что, будучи в известной степени снобами, они тщательно подбирают себе даже сиюминутное общество.

— О!

— Я не льщу себе, Теофраст, просто я не человек. На странные создания их мизантропия не распространяется.

— Ну то есть у меня шансов никаких?

— В вашем отношении, Теофраст, я бы никаких категоричных утверждений не делал. Помню, вы встретили Минотавра в парикмахерской.

— О, это когда вы обещали стать моим спутником в любом приключении, куда бы я ни обратил свой взор?.. — со всею невинностью напомнил Багатель.

— Разумеется, вы же мечтали оказаться на Кипре и подсматривать за Афродитой, выходящей из пены, чем торчать на телеграфе в Гераклее под пулями башибузуков. Мол, все всегда путают Крит и Кипр, и что бы вам стоило...Это была самая здравая мысль, высказанная в том дурдоме. Как я мог её не одобрить?

Ради экзотики и удовлетворения любопытства пассажиров судоходная компания включила в штат корабля повара-китайца. Скучные деловые люди не баловали его вниманием, и всё своё искусство он посвятил Багателю, единственному, кто решительно взялся знакомиться с «традицией». Повар был из Сычуани11, и Меркатор счел нужным предупредить товарища на предмет «не слишком остро» в понимании кухни региона, так что жизнь отважного француза удалось спасти, и со временем шеф и клиент сумели найти нужный баланс, а лексикон Багателя обогатился глаголом «чифань12». Однако с тех самых пор даже простое варёное яйцо Багатель брал двумя пальцами и рассматривал против света, словно ожидал обнаружить замысловатую вязь, покрывающую его скорлупу. Вероятно — голубую. Меркатор шутил, что он сделался конфуцианцем больше самих конфуцианцев, а Багатель вздыхал и грезил танцем Дяочань13.

1Обычно мы слышим это как «ни хао», однако вежливым вариантом при обращении к старшему по возрасту, например, будет «нин хао» — это соответствует обращению на «вы».

2 К сожалению, автору не удалось найти реальный корабль, в означенное время совершающий рейс в Китай с заходом в португальский Мозамбик, это разные пассажирские линии.. «Голконда» — плод воображения.

3Ходили упорные слухи о тайном браке, заключённом королевой Викторией с офицером по фамилии Браун, имевшим на королеву большое влияние и пользовавшимся её личной дружбой.

4Личное имя императрицы Цыси — Ланьхуа, «нефритовая орхидея» или магнолия.

5Действующий император Гуансюй, племянник мадам Цыси, сын её сестры, избранный на трон самой Цыси после смерти её собственного сына, при котором она состояла в составе регентского совета. Пытался устранить мадам Цыси и провести реформы, однако в результате был вынужден подписать отречение от престола. Болел туберкулёзом, однако посмертное вскрытие тела показало отравление мышьяком.

6Чжао Цзылун — благородный воин, рыцарь без страха и упрёка на службе Лю Бэя, правителя царства Шу во времена Троецарствия.

7С июня по август 1900 года в Пекине оказались блокированы представители посольств Великих Держав: британцы, французы, русские, немцы, американцы, итальянцы, испанцы, австрийцы и японцы. Пятьдесят пять дней объединёнными усилиями они держали оборону против китайских националистов. В самом начале обороны погиб немецкий атташе. За пределами посольского квартала и по всему северному Китаю шла резня иностранцев и христиан, поддержанная китайскими властями. Военные контингенты всех стран были введены на территорию Китая, однако продвигались медленно из-за того, что железные дороги были разрушены, а население враждебно. Первыми на помощь осажденным пробились русские. В связи с этим историческим моментом автор не может удержаться, чтобы не порекомендовать читателю роскошный голливудский эпик «55 дней в Пекине» с Чарльтоном Хестоном и Авой Гарднер, и с музыкой Дмитрия Тёмкина. Хотя «баронесса Наташа Иванова» доставляет, конечно, немеряно.

8Слову Меркатора можно верить, предчувствуя свою кончину, Цыси избрала на трон двухлетнего Пу И, последнего императора Китая. И автор опять-таки берется рекомендовать фильм Бертолуччи «Последний император».

9Бушменским рисом прозвали сушёные личинки термитов. Справедливости ради, тогда у Меркатора и Багателя до этого не дошло.

10Фредерик Селус, один из основателей скаутского движения, сделал себе имя, служа разведчиком в Южной Африке. Организовывал коммерческую охоту. Прототип Алана Квотермейна у Хаггарда. Убит в ходе Первой Мировой войны немецким снайпером в 1917 году.

11Сычуаньская кухня считается самой острой в мире.

12Чифань — есть, питаться.

13Дяочань — персонаж романа Ло Гуаньчжуна «Троецарствие», прекрасная девушка, одна из четырех легендарных красавиц древнего Китая. Была использована отчимом в политической интриге как предмет раздора между тираном Дун Чжо и его военачальником Люй Бу.

Глава 2. Таможня и её начальник

Таможенный контроль прибывшие проходили в Саньтоу, и по действиям местных служащих Багатель никогда не сказал бы, что Китай недружелюбен к европейцам и еще несколько недель назад был решительно настроен на политику полной изоляции. Очередь на оформление продвигалась не медленнее, чем в Марселе, таможенники улыбались и кланялись, и профессор совсем уже настроился на то, что всё выйдет гладко, однако, взглянув на его документы и выспросив цель приезда, служащий подозвал своего начальника, а тот, со всей подобающей вежливостью попросил Багателя оказать ему честь и проследовать за ним к господину управляющему.

— Что-то не так? — холодея, спросил Багатель, и за его плечом моментально нарисовался Меркатор, готовый решать проблемы.

Однако таможенник немедленно прикинулся нефранкоговорящим, и только повторял «всё хорошо» и «пожалуйста, господин ждет вас».

Заставлять ждать господина в Китае показалось европейцам крайне неправильным, а потому оба проследовали за начальником службы, представившимся как Юй Линь, к начальнику таможенного управления Саньтоу, Чарльзу Брюитт-Тейлору.

— Не могу поверить! — экспансивно воскликнул Багатель, оказавшись в кабинете. — Мистер Брюитт-Тейлор, для меня великая честь...

— Прошу вас, мистер Багатель, это для меня великая честь. И — просто Тейлор, прошу вас, Брюитт — фамилия моей матери, добавленная мне третьим именем, и я испытываю крайнее неудобство, обременяя им моих коллег и друзей. Не сочтите за грубость, но Юй Линь очень способный молодой человек, и он догадался, что если я не встречусь с вами сейчас, при этой редчайшей возможности, то буду крайне разочарован. Я бы хотел предложить вам любую помощь и поддержку в ваших изысканиях. Всё, что будет в моих силах и в пределах моей компетенции.

Он огляделся вокруг, словно ища, что мог бы предложить дорогим гостям, и гости огляделись вместе с ним. Кабинет был невелик и хранил следы недавнего переезда: коробки с документами громоздились на полу и друг на друге, окно было вымыто на скорую руку и ещё хранило следы разводов, и на нём не было занавесей.

— Меня только на прошлой неделе перевели сюда из Пекина, — извиняясь, сказал Брюитт-Тейлор. — Мы, знаете, сидели в осаде в Посольском квартале, и я чувствовал себя как... персонаж! Осваиваюсь в новой должности. В министерстве решили, что если я годен учить китайцев таможенному делу, то и руководить таможней тоже сгожусь.

— Ваши таланты бесчисленны и безмерны, — ответил Багатель в истинно китайском духе, — однако я более всего восхищен вашим талантом переводчика. Ваш перевод «Троецарствия» на английский... я слышал, вы опубликовали первые сорок две главы. Когда же мы увидим всё?

— Боюсь, эта прекрасная мечта так и останется мечтой, — вздохнул Брюитт-Тейлор. — Перевод-то готов. Был готов.

— Вы хотите сказать — завершён? Полностью?

— Вчерне, — хмуро сказал Брюитт-Тейлор. — Мы с женой были на приёме в Посольском квартале, когда началось. Во время осады, разумеется, никому не было дела до перевода. А когда мы вышли оттуда, оказалось, что наш дом сгорел. Весь квартал сгорел. Я до сих пор не знаю, может, перед пожаром дом ограбили? Может, рукопись просто украли, но она цела? Может, они просто цены ей не знают... кто бы они ни были?

Некоторое время Багатель чувствовал себя так, словно заговорил о верёвке в доме повешенного, и сочувственно молчал, сражённый тяжестью этой потери.

— Всё культурное человечество скорбит вместе с вами над этой утратой, — наконец сказал он. — Но что бы сказали китайские мудрецы, когда бы каждый из них столкнулся с подобной трагедией?

Брюитт-Тейлор сделал пренебрежительный жест.

— Китайские мудрецы наговорили сорок бочек таких жизненных правил, каким сроду ни один благородный муж не способен следовать, если всё перечислить. К тому же — ну какой из меня благородный муж!1 О да, истинный буддист восстановил бы свой труд, но я, признаться, не чувствую в себе такой силы духа. Пожалуйста, не будем говорить обо мне. Я хотел бы поспособствовать вам в вашем путешествии по Китаю, чем могу в рамках моих знаний и полномочий. Может быть, с багажом?

Багатель и Меркатор переглянулись. Их отъезд из Африки вышел спонтанным, и до того они несколько месяцев скитались по бушу и джунглям, стремясь обременить себя как можно меньше.

— У меня тут несколько исчёрканных блокнотов, — признался француз, — которые я не хотел бы потерять. Всё остальное, боюсь, нам следует приобрести, прежде чем пускаться в путь.

— А куда вы хотите?

— В конечном итоге, в Пекин, разумеется, но по дороге мне хотелось бы увидеть древнюю столицу, я имею в виду Сиань. И даже не столько саму столицу, — Багатель сделал смущенную паузу, — я надеялся побывать в местах захоронения Цинь Шихуан-ди, как они описаны у Сыма Цяня.

Меркатор приподнял брови: оказывается, Багатель не ограничился одним «Троецарствием», у него и до «Исторических записок» дело дошло.

— Ну вообще-то никто точно не знает, где именно захоронен Шихуан-ди, — серьезно ответил Брюитт-Тейлор, и Меркатор немедленно заподозрил в нем парный сапог к Багателю, — Сыма Цянь указывает место приблизительно, да он и не был свидетелем похорон. А все свидетели, по его же словам, мертвы. К тому же Сыма Цянь пишет, что захоронение разграблено.

— И этому он тоже не был свидетелем, — всплеснул руками Багатель. — Мой спутник, мистер Меркатор, известный археолог, возможно, ему были бы интересны артефакты эпохи Цинь, а мне... мне надо понюхать воздух! Я питаюсь баснями.

Брюитт-Тейлор вздохнул.

— Я скоро собираюсь в Пекин по делам службы, но не смогу петлять по своему усмотрению. Сиань довольно сильно к западу от железной дороги, да и сама дорога нынче не в лучшем состоянии.

Он помолчал, вспомнив, должно быть, международные отношения, которые были в худшем состоянии, чем железная дорога.

— Дорогу чинят, — наконец, сказал он, — и контролируют. Охраняют. Политическая ситуация для мятежников сильно изменилась: прежде они чувствовали за собой поддержку правительства, и китайская армия им не препятствовала. Теперь всё иначе. Охотники превратились в дичь, но это не значит, что дичь не опасна. Два европейца, путешествующие в одиночку...

— Тут вам не Африка, — с иронией заметил Меркатор.

— Совершенно верно. Я дам вам провожатого. Вы ничего не имеете против Юй Линя?

— Мы готовы всецело положиться на ваши рекомендации, мистер Тейлор.

— Он христианин? — спросил Меркатор.

— Да. Вероисповедание учитывается при поступлении на должность.

— Тогда он рискует даже больше, чем мы.

— Значит, это гарантирует его преданность. Но мне не следовало это говорить: Юй Линь мой ученик, я знаю его много лет, его интересы близки моим, он любит историю и литературу, и я, признаться, часто доверялся его практическим навыкам выживания в местном обществе. Другими словами, я немедленно вызову его, и он устроит вас в правильную гостиницу, отведёт в правильный ресторан и проводит в правильные лавки, где вы сможете приобрести всё необходимое, а он проследит, чтобы вы не заплатили слишком дорого. Он будет сопровождать вас до Пекина, а там, если всё пойдёт как надо, мы с вами встретимся снова.

— Это было бы замечательно! — с энтузиазмом воскликнул Багатель. — Надеюсь, для господина Юй Линя наше путешествие сложится приятно, и он не станет о нём сожалеть.

Они раскланялись с начальником таможни, и только тогда Меркатор посмотрел на товарища искоса:

— Этот Юй Линь как будто послан небом. Признайтесь, Теофраст, вам очень сильно не хватает Тревиса?

Багатель улыбнулся.

* * *

Ждать явления Юй Линя пришлось недолго, и ему удалось поразить воображение даже Меркатора, видавшего всякое на своем веку. В рычании и облаке бензинового дыма к парадному входу Таможенного управления подкатил сверкающий автомобиль. Шофёр вышел, сдвинул на лоб оправленные в кожу очки-консервы, со всей китайской церемонностью поклонился и оказался уже знакомым им Юй Линем.

— Надеюсь, — сказал он, — это ничтожное устройство смягчит для вас неудобства долгого пути.

— Это «даймлер», — вполголоса заметил Меркатор. — Откуда он у вас?

Юй Линь скромно улыбнулся.

— Это Китай, — напомнил он. — А это — таможня. У нас много чего есть. У меня приказ господина Тейлора содействовать вам во всём. И к слову, мистер Меркатор, вот ваше разрешение на ношение оружия. В Китае владение оружием запрещено.

— Это запрещение кому-нибудь мешает? — язвительно осведомился Меркатор.

— Увы, оно только стимулирует фантазию обывателей. Чем только у нас не уби... прошу прощения, это выходит за рамки светского разговора при знакомстве. Может быть, позже, в пути?

— Не премину, — пообещал Меркатор. — А кстати, насчёт пути. Чем и где вы намереваетесь кормить этот... конфискат?

Юй Линь, сохраняя на лице полную невозмутимость, вынул из кармана тощую брошюрку.

— Здесь перечислены все заправки Мэй Фу, известной вам как StandardOil, на территории Китая. Я отметил те, что находятся у нас на пути.

— Издание до или после Боксёрского восстания? — поинтересовался дотошный Меркатор.

— О. Понимаю вас. Вы в курсе проблемы. На случай, если на указанном месте мы обнаруживаем дымящиеся руины, в багажнике «даймлера» есть двадцать... как это у вас... галлонов в канистрах. Наш аварийный запас. А теперь прошу вас, садитесь в машину, я отвезу вас в отель, а после — в универмаг.

— Это лучше Тревиса? — спросил Меркатор, рассматривая разрешение на оружие, подписанное Брюитт-Тейлором как официальным лицом.

— Ну не то, чтобы лучше, — дипломатично ответил Багатель. — Разве может быть кто-нибудь лучше Тревиса? Но едва ли Тревис отвёз бы нас в гостиницу, не говоря уже о том, чтобы посадить его за руль автомобиля.

* * *

Саньтоу оказался первым китайским городом, который увидели путешественники, и, за малым и редким исключением, копией всех последующих. Чудовищное переплетение узких улочек, застроенных домами, собранными как будто из обломков кораблекрушений, и множество, множество народу. Все что-то продавали или жарили прямо у дверей. Юй Линь с невинным садизмом распугивал клаксоном рикш.

— Улицы, должно быть, подписаны? — заикнулся Багатель.

— О да, но господин Тейлор настойчиво рекомендует городским властям продублировать названия латиницей, потому что город имеет таможенный статус и является, так сказать, лицом Поднебесной. Это ворота, через которые иностранцы входят в страну, и нам, как хозяевам, следует проявить дружелюбие и гостеприимство. К тому же, — в голосе Юй Линя послышался сдержанный смешок, — это выгодно. Вы куда охотнее зайдёте в заведение, вывеску которого можете прочитать.

В отеле обнаружилась ванна, где Багатель отмокал около часа, потом Юй Линь отвёз их обоих в ресторан, где Багатель впал в гастрономический экстаз от рыбы в кисло-сладком соусе с грибами и рисом, а после — в германский универмаг Виннберга, откуда друзья вышли полностью экипированными для многомесячного путешествия по бескрайней стране. Юй Линь особенно рекомендовал им запастись теплой одеждой на меху и обязательно взять несколько пар перчаток.

— Сейчас осень, — озабоченно сказал он, — и близится зима. Наш путь лежит на север, через пустоши и горы. У нас сильные холодные ветры. А перчатки... вы же знаете эти перчатки, они постоянно теряются!

И ещё он предупредил их не ходить на местный продуктовый рынок даже в этнографических целях. Меркатор, слегка помрачнев, с ним согласился.

— Если вы хотите сохранить дружелюбие к китайцам, Теофраст, не смотрите, кого они едят. Представьте, если в других странах падение саранчи является бедствием, то китайцы ему даже где-то рады. Единственным спасением для биологического вида в Китае является способность размножаться на порядок быстрее, чем китайцы. В этой стране мне жалко даже скорпионов.

1Чарльз Генри Брюитт-Тейлор из очень простой семьи, к тому же его отец покончил жизнь самоубийством. Получил образование как сирота и воспользовался шансом выбиться в люди, уехав в Китай. Там сперва преподавал астрономию в военно-морском училище, потом преподавал в таможенном училище в Пекине, затем возглавил китайский таможенный отдел в Пекине, а после ихэтуаньского восстания возглавил таможенное управление в Саньтоу. Если судить по обстоятельствам его личной жизни и общественной деятельности, вполне может служить образцом благородного мужа.

Глава 3. Дух Красного Зайца

Южные провинции оставались в сравнительном покое по сравнению с севером и северо-востоком, охваченными восстанием, к тому же из юго-восточных портов уже подошли вооруженные силы союзников. Железные дороги восстанавливались в первую очередь, потому что служили деловым интересам Великих Держав, и, строго говоря, ничто бы не мешало Меркатору и Багателю поехать поездом, однако автомобиль — при условии, что кто-то его ведёт и заботится о маршруте и топливе! — выглядел как более гибкий вариант, позволявший Багателю получить «больше Китая».

Юй Линь оказался настолько удобен и полезен, что Меркатор глаз с него не спускал: во-первых, из горького южно-американского опыта не доверять местным проводникам, а во-вторых, опасался, что таможенник окажется совсем не тем, за кого себя выдаёт. Багатель же ни о чём таком не думал, полностью доверяя Брюитт-Тейлору, и полагал, что Меркатор склонен перекладывать с больной головы на здоровую. Потому что состояться более замысловатой нечистью, чем демон работы Тёрнера, видимый только несколькими парами глаз, надо было ухитриться.

Из пригородов Саньтоу путешественники выбрались в район рисовых полей, где урожай был уже убран, и они стояли пустые, залитые водой, на фоне величественных гор, изрезанных глубокими складками и поросших густым лесом. Тропическая растительность осталась в прибрежных районах. Багателю представал самый удивительный лик Китая — безлюдный Китай.

Так что Юй Линю пришлось отдуваться за всех китайцев. Благо, он знал английский язык лучше, чем Багатель когда-либо смог бы изучить китайский, был словоохотлив, хорошо образован и ничего не желал утаить. Так что весь первый день пути они с профессором мило щебетали о принципах процветания Поднебесной, сформулированных Сыма Цянем: искренности, уважении и культурности, и о том, что все они обязаны пребывать в равновесии, потому что, взятые поодиночке, склонны из блага перерождаться в порок. Например, прямодушие, взятое без уважения и культурности, грозит обернуться невежеством. Уважение без культурности и прямодушия ведет к чрезмерному чинопочитанию, лицемерию и лживой лести, и через то — к возвеличиванию недостойных. Культурность же сама по себе, как самоцель, без искренности и почитания, влечёт самовлюбленность и пренебрежение общественным благом.

— Великий был человек! — благоговейно вздохнул Багатель.

— Жаль, кончил плохо, — цинично отозвался Меркатор, но то был его единственный вклад в беседу.

В долинах по каменистым руслам бежали мелкие реки., над ними нависали массивные рёбра скал.

— Совсем как у нас в Шотландии, — сказал Меркатор.

Багатель живо обернулся к нему.

— Скучаете по дому, Маркус? В самом деле, сколько ж можно вот так...

— Да не то, чтобы скучаю. Мне подумалось, почему бы нам с вами не попутешествовать по Британии? Или у нас мало замков с привидениями?

— Британские призраки все документированы, — с сомнением протянул Багатель. — А последнего дракона завалили еще при короле Артуре. То, чем я занимаюсь, у вас в Англии делают увлечённые дамы средних лет, разве что с перерывом на чай. Но я очень серьёзно обдумаю эту идею и как только найду тему исследования — буду целиком ваш.

К концу недели путешественники начали осознавать, насколько велик Китай. «Даймлер» выбрался на чуть всхолмленную, сплошь бурую пустошь. Ветер был ледяным и резал, как нож. По небу летели, клубясь, чёрные облака, в просветах виднелось белое небо, и весь мир выглядел так, будто был снят на чёрно-белую плёнку.. Брезентовый верх у машины, конечно, подняли, но от холода он не спасал, да и сам, как ни туго был натянут, трепетал под ударами ветра, и ветер выл на сотню демоновых голосов, так что Багатель даже решил было, что нашёл, что искал, и что нашёл он это себе на беду. Стёкла запотели от дыхания, Багатель протирал и протирал рукавом то оконце, что досталось ему, и вглядывался туда, где облака на небе смешивались с пылью, поднятой смертными на земле, и ему трудно было отличить одно от другого. К тому же у профессора внезапно участилось сердцебиение, кровь стучала в висках, и ему всё казалось, будто вровень с ними скачет могучий конь, и он не отрывал глаз от желтого конуса из фар, надеясь, что конь и впрямь мелькнет в их свете. Кто бы он ни был, ни один конь не способен держаться вровень с автомобилем, под капотом которого десятки коней... Ни один? Один, пожалуй, смог бы, и он про него читал.

— Всё как обычно, — успокоил его Юй Линь. — Здесь в эту пору всегда так. Ветер с гор. Это, знаете, на пути в Индию есть горная страна...

— Знаем, — сказал Меркатор. — Она называется Тибет. Бывали.

— Шамбалу искали? — осведомился Юй Линь.

— Да не то, чтобы Шамбалу... Скорее того, кто её искал.

— Нашли?

— Этих-то? Да, всех пятерых.

По тону, которым это последнее было сказано, сделалось понятно, что живых среди найденных не было.

— Юй Линь, — решился, наконец, профессор, — вы ведь читали «Троецарствие» целиком? Я имею в виду, вам ведь нет никакой нужды в переводе...

Шофер кивнул, не отрывая глаз от дороги, оставлявшей желать много лучшего.

— Мы как раз где-то в этих местах, — сказал он. — Сычуань осталась западнее, и к югу, Цзиньчжоу, из-за которого было столько проблем, тоже. Скоро достигнем Янцзы. Там, в книге, всё плохо. История длиной в пятьдесят лет, где все умерли, и никто не остался без греха.

— А Дяочань? Что сталось с нею?

— После гибели Люй Бу о ней ни слова, будто сама по себе она ничего не значила. Некоторые полагают, что она дожила свой век в Башне Ласточек, куда Цао Цао собирал свою коллекцию жён и наложниц побеждённых им государей. Кто-то уверен, что она не пережила Люй Бу. В конце концов, это история о великой любви...

— Странное дело, — сказал Меркатор. — В европейском фольклоре великая любовь связала бы благородные сердца, она была бы, так сказать, мерилом их достоинства. Но Люй Бу... великий воин, человек, не способный противиться ни одному искушению, предавший всех. кто доверил ему оружие, и преданный своими, умерший, моля о пощаде у ног диктатора... Он тут определённо не главный герой.

— В нашей традиции любовь не самое великое испытание для сердец. Подлинно великие драмы и трагедии произрастают из разнообразных движений души, и тогда ещё, когда душа подчинена разуму.

— Не сделал ли Ло Гуаньчжун свою героиню бессмертной, когда оставил открытым её финал?

— О, он, безусловно, её обессмертил!

— Кстати, — медленно сказал Багатель, — если уж у нас зашла речь о бессмертных существах в контексте «Троецарствия», и о Люй Бу, который тут тоже фигура не последняя... Я имею в виду первое искушение Люй Бу.

— Ту лошадь?

— Красного Зайца, — подтвердил Багатель. Искра азарта разгоралась в нём и согревала, и он снова чувствовал себя живым, впервые с тех пор, как в Большом Зимбабве другая книга едва не убила его дух. — Оставим Люй Бу, этот, как правильно замечено, стойкостью натуры и верностью сердца выигрывает разве что у Лю Се1 Но даже Гуань Юй2, пребывая в плену у Цао Цао, отвергал все искушения — и деньги, и почести, и прекрасных танцовщиц! — но Красного Зайца принял, и хотя ушёл на нем из плена, но дар этот обратил его сердце, и он не убил Цао Цао, когда мог и должен был это сделать, и едва не поплатился за это головой.

— А почему вы толкуете о бессмертии в контексте Красного Зайца?

— Потому что этот конь бессмертен. Он появляется в самом начале, можно сказать, еще до того, как началась история: Дун Чжо предложил Люй Бу Красного Зайца за то, чтобы тот предал и убил своего господина и названного отца. Это первое предательство Люй Бу и первое явление Красного Зайца. Затем Цао Цао дарит его Гуань Юю, желая заполучить к себе на службу мужа столь великой доблести. Дар, от которого невозможно отказаться. Скорость передвижения Гуань Юя на этом коне, насколько я понимаю, фантастична, хоть я и не разбираюсь в этих китайских мерах длины.

— Совершенно фантастична! — подтвердил Юй Линь. — Красный Заяц вполне мог бы держаться наравне с нами... или, положим, с курьерским поездом.

— И далее на протяжении жизни, полной боевых действий, Красный Заяц — неизменный спутник Гуань Юя, даже его атрибут, я бы сказал, и предмет вожделения всех врагов. «Я убью Гуань Юя и завладею Красным Зайцем!» — процитировал по памяти Меркатор. — Это в конце пути, когда у Гуань Юя определенно есть что отобрать и кроме старого одра.

Оба спутника уставились на него с изумлением, неизвестно, кто с бОльшим.

— Маркус, — дрогнувшим голосом спросил Багатель, — так вы читали «Троецарствие» до конца? В оригинале?! И вы молчали, когда я мучился неизвестностью, что там дальше! Ну вот как вам после этого доверять? Сяо мао! — выругался Багатель за неимением более подходящего выражения и удручённо упёр в кулаки подбородок, не заботясь о том, какое впечатление произвели на Юй Линя его познания в китайском.

Меркатор рассмеялся:

— Как бы я мог встать на пути вашего воображения, Теофраст?

Юй Линя, когда он переварил «маленькую кошку», заинтересовало другое:

— Вы читаете по-китайски?

— Немного...

— ... на уровне литературного памятника XIV века! Да вы опасный человек, мистер Меркатор!

— Ну не опаснее того же Брюитт-Тейлора, я полагаю. Не понимаю, почему это вас так скандализирует. Читайте вы Шекспира по-английски, он же наверняка не переведён, я и словом не возражу. Должен же я был чем-то заниматься, — он посмотрел на Багателя, — в одиночестве. Так вот, касательно того, что там дальше: нигде не упоминается смерть Красного Зайца. Лошади столько не живут.

Багатель благодарно улыбнулся, подул на руки и поплотнее закутался в плед.

1Лю Се — марионеточный император Хань. Действуя от его имени, первый министр Цао Цао проводил свою политику, вёл завоевательные войны и имел неограниченную власть.

2Гуань Юй, один из трёх побратимов, Второй Брат, великий воин, официально признанный в Китае богом войны.

Глава 4. Мать-река

Тени великих армий, отблески горящих флотов, чёрные знамена Цао Цао... «Троецарствие» не отпускало Багателя. Призраки, отражения которых он видел в глазах Меркатора, и мало ли что видели эти глаза и тогда, и теперь, но не обсуждать же это в присутствии шофёра? Нет, всё-таки в некотором отношении бульдог Тревис был удобнее.

— Как мы переправимся через Янцзы? — спросил он. — Как можно перекинуть мост через реку в четыре километра шириной?

— Через Янцзы нет мостов, — ответил на это Юй Линь. — Нас перевезёт паром. До сих пор вы странствовали по Югу Китая, а завтра окажетесь на его Севере. Это совсем другой мир. Вы, — он усмехнулся, — вступите на земли Великой Вэй.

Он остановил машину на пригорке, не доезжая прибрежного городка, чтобы европейцы могли увидеть Реку поверх крыш и за накипью бесчисленных лодчонок, суетящихся в такой тесноте, что можно было без труда идти с одной на другую, просто перешагивая через борт. С них торговали, на них готовили еду, на воде, кажется, жили. Люди в этих местных городишках существовали точно в такой же близости и точно в такой же тесноте, в количествах, позволявших утверждать, что китайцев и считать-то не надо: и при этом друг друга зная, и помня, кто кому кем приходится и чем зарабатывает на жизнь.

Уже сгустились сумерки, над водой слоями стелился туман, противоположный берег не был виден, и Багатель наугад кивнул на цепочку огоньков вдали:

— Нам туда?

— Рискну предположить, что это лодки, — отозвался Меркатор, и голос его показался Багателю несколько странным, будто от волнения у него перехватило горло. — По-моему, тот берег отсюда не виден.

— Это самая большая река, которую я не видел, — грустно пошутил Багатель. — Но вы ведь были на Амазонке, и на Ниле тоже!

— Да, но Янцзы всякий раз поражает меня до глубины души. Это самая большая река континента, и самая большая в мире, протекающая по территории одной страны. По Янцзы можно судить обо всей Поднебесной, как если бы она была аллегорией. Она берёт начало в горах Тибета, собирая воды с самых обширных склонов; на этих берегах сеяли рис и сдавали письменный экзамен на звание чиновника уже тогда, когда наши с вами предки раскрашивали лица синей глиной и рисовали на стенах пещер фигурки зверей. Люди стремились на эти берега подобно водам, вливающимся в эту реку, и поколение за поколением сформировали социум, который мы, не слишком утруждая себя познанием, называем — Китай.

— Да вы поэт, — сказал Юй Линь. — Ладно, вы между собой продолжайте, а я пойду договорюсь о ночлеге и о переправе.

— Извините, — ответил на это Меркатор. — Я был бестактен. Я говорил о Китае в присутствии китайца, как будто имел право выносить суждение. Я не должен был этого делать. Прошу вас, сочтите, что я продемонстрировал свою глупость, и отнеситесь к этому со снисхождением.

— Я сочту, что вы просто размышляли вслух, — предложил Юй Линь и отправился решать вопрос с гостиницей, чем оставил Багателя в одиночестве наслаждаться ночным ознобом и запахом гигантской реки.

* * *

В гостинице провели несколько дней, специально выбрав ту, у которой нашелся достаточно большой двор, чтобы вместить «даймлер». Иначе городские мальчишки из тех, что целыми толпами теснились вокруг прекрасного чудовища, стараясь незаметно прикоснуться к сверкающему боку, обрели бы под покровом тьмы отчаянную и вдохновенную храбрость и непременно открутили бы что-нибудь блестящее, чтобы хранить как реликвию, а после попытаться продать. Юй Линь ревностно блюл целостность доверенного ему ценного имущества. Это вдохновляло. Однако мальчишки всё равно прознали, что здесь на дворе стоит авто, и толпились у ворот, надеясь увидеть диковину хоть мельком.

Только на четвёртый день Юй Линь сообщил, что договорился о переправе. Время зимнее, световой день короткий, завтра до зари надо будет выехать. Или до рассвета, или после заката: таковы правила для тех, кто пересекает реку, потому что в дневное время река принадлежит тем, кто плавает вдоль побережья. Меркатор полагал, что паромщик набивает себе цену, но Юй Линь, не оспаривая, впрочем, самого предположения, напомнил, что Янцзы непредсказуема и опасна, и местами — правда, не здесь! — достигает в глубину сорока метров. Тут скалы и утёсы, и водовороты, и вы помните, что сам Цао Цао, когда казнил по подложному обвинению своих флотоводцев, погубил у Красной Скалы свой флот1.

Участь Цао Цао очень подействовала на профессора Багателя, и когда «даймлер» въехал на просторный плот с ограждениями из жердей — плот при этом сразу перестал быть просторным! — он предпочёл не оставаться в машине, а вышел и встал в передней части парома. Паромщики — видимо, все члены одной семьи — взялись за шесты, и плот потихоньку стал выбираться на глубокую воду.

— Вероятно, в остальное время на нём перевозят скот, — заметил Меркатор.

— А выдержит? — робко спросил Багатель. — И как они знают, куда править?

Река клубилась вокруг парома, почти невидимая из-за плотного зимнего тумана, и чёрная в его разрывах. Думалось почему-то не о Янцзы, а о Стиксе. Плыли в никуда. Старик, главный среди перевозчиков, что-то сказал и засмеялся беззубым ртом. Юй Линь перевёл:

— Летом такой паром, чуть к востоку, перевозил иностранных солдат с пушкой, тоже через Янцзы. Затонул. Все погибли. Говорит, брат его тем паромом правил. Тоже утонул. Старик гордится братом.

Багатель вскинул глаза на непроницаемое лицо товарища:

— Ваши английские индийцы?

— Может быть, ваши французские въетнамцы. Я только надеюсь, что он не захочет войти в легенды своей провинции тем, кто утопил «даймлер». Мы здесь в его руках.

— Я обещал тройную плату на том берегу, — простодушно сказал Юй Линь. — Простите, я решил, что Янцзы — не место для торга. В других случаях я обещаю, что вы не заплатите лишнего.

— А если он посреди реки потребует увеличить плату впятеро?

— Тогда он не китаец, и я скажу ему это в лицо. Негоже позорить честь деловых отношений.

— Да, Сыма Цянь бы этого не одобрил.

Багатель поднял голову. Близко в тумане проплывали огромные лесистые утёсы, уходящие, должно быть, отвесно вверх, но казалось, будто они нависают над головой и там смыкаются, как бока спящих на берегу чудовищ. А ещё в тумане казалось, будто эти утёсы дышат.

— Девять драконов влекут мою колесницу, — тихонько начал Багатель одно из стихотворений Цао Цао, не только крупнейшего политического деятеля эпохи Хань, но и лучшего поэта, пока это звание не отнял у отца его четвертый сын Цао Чжи.

Опасный камень, объятый потоком тёмной воды, прошёл по левому борту.

— Дух врага, живущий в камне2... — кинул поэтическую строку Юй Линь.

— Труп врага, плывущий мимо! — завершил декламацию Меркатор, и в этом его аккорде было что-то невыносимо для Багателя страшное, сводящее к неизбежному финалу всё, что ему предшествовало — и величие, и устремления, и противостояния, в разрешении которых и разматывает свою нить история человечества, так что продолжить никто не захотел.

В молчании прошло неизмеримое количество времени, и паром ткнулся в песок, «даймлер» тихонько заурчал и сполз наземь, как будто тоже чувствовал себя на воде в чуждой стихии. Они переплыли Янцзы.

— Ещё Хуанхэ переплывать будем, — жизнерадостно сообщил Юй Линь.

1 Автор полагает, что если читатель добрался до этого места, он уже знаком с фильмом Джона Ву «Битва у Красной Скалы».

2 Стихотворение из фильма «Бойся, враг девятого сына», снятого по мотивам казахского фольклора. В китайском фольклоре также упоминаются демоны, помещённые в камень победившими их могучими волшебниками. В тексте данного произведения — сознательный анахронизм.

Глава 5. Стать драконом

Путники останавливались на ночлег в деревенских гостиницах, где огромная сверкающая машина каждый раз вызывала благоговейный ужас и восторг, человек, способный к месту употребить «ни хао» и «сесе» (Багатель) вызывал комплименты своему китайскому языку, а уж если лаовай1 оказывался способен отличить маму от лошади2 (Меркатор), с ним разговаривали на равных. В отведённых комнатах Багателя ждала деревянная бочка с горячей водой, а однажды ему даже предложили саранчу в меду. Для него это оказалось слишком экзотично, и он удовольствовался рисовыми пельменями и блинчиками, а вот Юй Линь и Меркатор ничего, съели и облизали пальцы.

— Засуха у нас в этом году, особенно на севере, — сказал Юй Линь. — Люди голодают, даже мрут. Вот и взбунтовались.

— Голод в Китае, — отозвался Меркатор. — О голоде в Китае начинают говорить, когда жертв уже невозможно не считать. Что, целые деревни?

Юй Линь кивнул.

— Люди теряют работу, — пояснил он. — Рикш обездолила железная дорога, водоносов — водопровод. Электричество, телеграф... всё это отбирает работу у множества людей, которые только этим и жили. Очень уж быстро, в пределах одного поколения. Потому и бунтуют. Считают, что всё это электричество и железную дорогу привезли в Китай иностранцы, стало быть, от иностранцев всё зло.

— Вы просвещенный человек, Юй Линь, — сказал Багатель. — Как вы думаете, Китай смог бы существовать и развиваться в изоляции? В конце концов, прежде считалось, что Китай — это всё, что есть под небесами.

— Ни одна страна в мире не способна процветать в изоляции, — ответил Юй Линь. — Хотя насчет Китая я не очень уверен, уж очень он огромен. Население в целом послушно, китайский работник кропотлив, искусен, и инженеры у нас изобретательные. Однако... технологии... и морские пути... и ещё, Китай чаще бывал завоёван, чем завоёвывал. Всё это заставляет меня с пессимизмом смотреть на идею самоизоляции. Императрица, да пошлют ей небеса жизнь бесконечную в радости, желает, чтобы при жизни её ничего не менялось, и многие желают того же.

— Чтоб ты жил в эпоху перемен, — напомнил Меркатор.

— Да, примерно. Но мы в ней и живём. На самом деле исчерпывающий ответ на этот вопрос дали недавние события в Пекине. Пятьдесят пять дней весь бушующий Китай ничего не мог сделать с горсткой иностранцев. Сколько там было ваших? Девятьсот дипломатов и членов их семей, и военных контингентов всех держав общим числом до трех тысяч. Позор.

— Вы, стало быть, сочувствуете восставшим?

— Я китаец, — просто сказал Юй Линь. — Моя страна ничего на этом инциденте не выиграла. Если что и было от иностранцев плохо, оно стало только хуже. Я не глупец и не против прогресса, я ещё достаточно молод, чтобы выиграть на этом, а не проиграть. Однако мне бы хотелось, чтобы Китай получал от этих ваших концессий больше выгоды. И ещё я думаю, что территории Китая должны контролироваться Китаем. И матрос из Ливерпуля не имеет преимущества над матросом из Шанхая только потому, что он сошёл с британского судна. Но я, тем не менее, всегда буду сильно против, если кто бы там ни было придёт убивать человека только потому, что тот родился под чужим небом или выбрал себе другого бога. Поэтому — нет, я не сочувствую ихэтуаням3.

— Да вы гуманист, — сказал на это Меркатор, обнаруживая злопамятство.

— Вы хотите сказать, в гуманисте нет никакого проку, если он не умеет стрелять и скакать на лошади4? — спросил Юй Линь, обнаруживая знакомство с европейской философией.

— А вы умеете стрелять и ездить верхом?

— Узнаете, если эти искусства нам понадобятся. Хотя я искренне надеюсь, что подобных ситуаций удастся избежать. А то и я спрошу у господ путешественников, что они хотят найти для себя в Китае?

Багатель вздохнул. Китай с лёгкостью приспосабливался под любые запросы. Большинство искало и находило для себя Китай фарфоровых ваз и лакированных шкатулок, шёлковых рукавов и стеганых ханьфу, вежливых речей и утончённых жестов, чая и опиума, искусства быть безжалостным и красиво принимать смерть. Всего этого добра было навалом. Как можно сказать, что ты понял Китай, если ты не понял даже одного этого китайца? И при том эта страна бесконечна и поражает воображение. Чем она поразит его?

* * *

Они пробили колесо на пыльной дороге среди пустынных равнин Северного Вэй, хоть оно уже давно так не называлось. Пока Юй Линь менял колесо, отказавшись от помощи Меркатора, Багатель вылез попинать сухие комья земли, поглядеть на прошлогодний ковыль под ветром, который был сегодня достаточно силён. Здесь вообще было слишком ветрено и слишком холодно, временами шёл снег.

Юй Линь скорчился на земле, разложив перед собой инструменты, Меркатор отошел, предложив звать его, если «надо будет поднять» и, кажется, исчез, потому что Юй Линь совершенно точно не смотрел в его сторону. Однако вскоре проявился, но Багателя это обеспокоило слишком поздно.

К ним приближалась группа людей, человек в шесть, имевших вид утомлённый и даже несколько затравленный. Все мужчины. Одежда запылена, а обувь свидетельствует о долгом пути, проделанном пешком. Вся группа, несомненно, направлялась к попавшему в западню «даймлеру», и вряд ли их интерес можно было истолковать как благожелательный.

— Я могу зажмуриться, — предложил Багатель. — Или отвернуться, если вам поможет, только скажите.

— Не поможет, их слишком много, и все смотрят на нас. Мы тут как на столе.

— А если вы спрячетесь, допустим, за машиной, так что вас никто не будет видеть, это даст вам преимущество?

— Это даст преимущество кому угодно, демон он или нет, но мне хотелось бы сохранить машину. Что, разумеется, не значит, что я не воспользуюсь прикрытием, если не будет другого выхода. А вот вам лучше...

Багатель не стал ждать, пока Меркатор закончит фразу, и шустро нырнул на заднее сиденье. Однако немедленно высунулся, чтобы не пропустить происходящее. Во всём, что было связано с Меркатором, самым трудным для его спутников было не смотреть.

Пришельцы рассредоточились, окружая машину так, чтобы никто за нею не укрылся: видимо, были уже учёными, один из них что-то крикнул. Едва ли это было предложение помощи, подумал Багатель. Меркатор коротко ответил, потянулся и нарочито напоказ взял из салона винчестер.

— Погодите, — вмешался Юй Линь, выползая из-под крыла «даймлера». — Дайте мне с ними поговорить. Это всё же китайские граждане.

Меркатор пожал плечами и опустил ружье дулом вниз. Дистанция, с которой он мог безнаказанно положить всех, была потеряна. К тому же никогда не следовало сбрасывать со счетов предположение, что Юй Линь с ними заодно.

Вот эта последняя догадка очень быстро была опровергнута. Юй Линь оказался среди чужих, ему задали пару вопросов и поставили на колени в кругу. Ружей у них не было, но были ножи. Меркатор крикнул «эй» и вскинул винчестер, однако на спуск нажать не успел.

Юй Линь взлетел.

Пришельцы рассыпались в стороны, и все действующие лица начали двигаться настолько быстро и перемещаться настолько непредсказуемо, что Меркатор, попытавшись следить за ними через прицел, в конце концов плюнул и перешёл в партер.

— Это балет! — сказал он Багателю. — Вы любите балет?

Багатель любил скорее балерин, чем само искусство, так что в этом смысле куча-мала замурзанных китайцев едва ли могла доставить ему эстетическое наслаждение. Меркатор, однако, следил за дракой с неподдельным интересом.

— Вот то, чего мы не знали о Юй Лине, — сказал он. — Ставлю, пожалуй, на гуманиста. Вы ответите?

— Пари не приму, однако вашему выигрышу порадуюсь. Едва ли победа буддистов принесёт нам что-то хорошее. Если, конечно, вы их всех не поубиваете, Маркус. Китайцев, конечно, ощутимо меньше не станет, но едва ли это будет правильно.

— Право, я опасаюсь, что Юй Линь обидится, если я навяжу ему мою помощь.

К этому моменту Юй Линь уже провожал бывших нападавших чрезвычайно вежливым поклоном: ихэтуани — а это, несомненно, были они! — удалялись в полном составе, однако некоторые — ползком.

— Двое были, пожалуй, недурны, — сказал Юй Линь, поправляя очки, — в руках хорошего мастера могли бы достичь приличного уровня. Может быть, сегодняшний урок направит их мысли в нужном направлении. Хотя едва ли... — он вздохнул. — Проще не допустить зло в сердце, чем изгнать его оттуда. Зло пускает глубокие корни. А моё кунг-фу было лучше. Хотите поставить против меня ваш английский бокс5?

— Ни в коем случае, — запротестовал Багатель, опасаясь, что Меркатор возьмёт да и согласится. — Но вот что это такое было? И почему они, кажется, имели представление о вашем... эээ... стиле?

— Ихэтуани, — Юй Линь поморщился. — По-вашему — боксёры. Но это слишком узкое толкование. Видите ли, у нас распространены клановые школы, в которых мастера преподают системы совершенствования духа и тела, и в настоящей ситуации эти школы были использованы для внедрения некоторых вредных идей. Потому что в нашей традиции послушание и повиновение наставнику — беспрекословно. Велит идти на смерть — пойдут, велит убить — убьют. Мастеров боевых искусств в нашем мятеже больше, чем адвокатов в вашей Великой Французской революции. К тому же там раздавали опиум...

— А вы? У кого учились вы?

— В Гонконге есть один мастер Вин-Чун, по имени Чэнь Хуашунь6.

— И ваша школа, стало быть, избежала вредоносных влияний?

— Ну, во-первых, времена моего ученичества давно в прошлом. Во-вторых, вредоносные влияния распространились на Севере, Юг охвачен существенно меньше. Ну и господин Брюитт-Тейлор... его влияние на моё становление трудно переоценить. Его личность — моя истина.

— Почему он вас с нами направил? У вас ведь есть какая-то особая цель?

— Вы не обязаны отвечать, — вмешался Багатель, — если не хотите или не должны. Просто, раньше мы почему-то не спрашивали. А ведь по-хорошему — стоило бы.

— Ну в моём задании нет никакой особенной тайны. Господин Брюитт-Тейлор послал меня разузнать насчет его рукописи: может быть, она не утрачена безвозвратно. Может быть, её возможно вернуть.

Его лицо внезапно стало очень грустным.

— К сожалению, однажды мне придётся его разочаровать. Рукопись погибла. Я видел, как горел дом, один из тысячи домов. Прислуга спаслась, но это были простые люди, они не стали бы рисковать жизнью ради хозяйских бумаг. А я пришел слишком поздно и видел, как обращаются в чёрный дым его труды, надежды и радости, величие текста и величие человека. И в эти минуты, что я стоял там, в меня вошла сила правоты, и я стал другим.

— И каково ваше новое имя?

— Чэн Лун7 меня зовут. Чэн Лун. Но вы ведь почувствовали сразу, мистер Меркатор?

— О да. Дракона я почувствовал сразу, — Меркатор склонил голову, демонстрируя почтительный сарказм. — Но там было столько всего намешано!

1 Лаовай — иностранец европейской расы.

2Одно и то же слово «ма», произносимое с разными интонациями.

3Желающий легко найдет в сети десять заповедей ихэтуаня, в числе которых, в частности, убивать иностранцев и китайцев-христиан и всегда предлагать китайцу-христианину вместо смерти переход в буддийскую веру. Эти две прекрасно соседствуют с «быть буддистом» и «не совершать недостойных поступков».

4 Данную фразу Генрих Манн вложил в уста поэта, соратника Генриха Наваррского, в романе «Молодые годы Генриха IV». Сознательный анахронизм.

5 Помнится, однажды один английский джентльмен очень удачно противостоял мастерам кунг-фу, но то был Бонд. Джеймс Бонд.

6Реальное лицо, первый учитель Ип Мана.

7 Чэн Лун — буквально «стать драконом», псевдоним Джеки Чана для китайского кинорынка. Едва ли кто-то поспорит с тем, что Джеки Чан — совершенно фантастическое существо.