Железный лотос

Глава 1

Этой ночью ему опять снились головы. Обритые женские головы, сваленные горой. Он сам никогда не видывал подобного зрелища. То есть, конечно, отрубленные головы врагов были ему привычны, но головы монахинь? А ведь они громоздятся по монастырям, где не осталось никого, кто мог бы похоронить их. Сколько монахинь обезглавлено по его приказу – две тысячи? Три? Двадцать? Ему докладывали, он не помнил. Тогда он сказал – чем искать в пруду одну мелкую рыбешку, не проще ли отравить воду? И стало по слову его. Кто бы посмел ослушаться владыку Поднебесной? Стоило заподозрить, что проклятая мятежница может скрываться в каком-нибудь женском монастыре – и это оказалось достаточным для массовых казней. Если она была там, то мертва, как и прочие. Но почему его мучает этот проклятый сон – груды голов, изжелта-бледная кожа, искаженные в смертной муке черты лиц – молодых и старых… а потом глаза одной из мертвых открываются, в них пляшет черный огонь, прожигающий смотрящего. И она скалится в злорадной ухмылке. И остальные хохочут. Он просыпается, хрипя, от боли в сердце, и даже наяву слышит этот лающий, резкий смех.

Почему, почему он не может избавиться от этого сна? Почему вообще поиски одной ничтожной мятежницы оказались так важны? Бунт подавлен больше трех лет назад, и ничто не угрожает величию династии Мин. Его династии. Он – Сын Неба, властелин Поднебесной, победоносный полководец, и сейчас возвращается из очередного славного похода, покарав грязных варваров. Ибо еще никому не удалось скрыться от его карающей длани.

Ни одному, кроме… сколько бы он не убеждал себя в обратном. Конечно же, сопляк Юньвэнь сгорел заживо, когда дворец пылал во время уличных боев. Сгорел, и даже горстки костей от него не осталось. Именно потому у нынешнего императора не было полной уверенности в его смерти. Молодой император мог бежать, уплыть по сточным каналам, проползти змеей между рушащихся палат. А раз никто не видел мертвого тела, всегда будут ходить толки, будто он жив, жив, законный наследник первого императора династии Мин, а тот, кто нынче на Драконовом престоле – узурпатор.

Двадцать с лишком лет минуло со дня падения Южной столицы. И все эти годы государь разыскивал беглого племянника, ибо, не получив его головы, не чувствовал себя государем.

Тогда он казнил всех, кто уцелел во время пожара во дворце – слуг, служанок, евнухов. Четвертовал всех советников Чжу Юньвэня со всей их родней. Всем скопом их было больше, чем этих никчемных монахинь, и они никогда не являлись ему во снах. Он не был жесток, зрелище пролитой крови не доставляло ему удовольствия. Но правление надо было начинать с зачистки. И потом это был юг, проклятый юг, который он всегда ненавидел. Его вотчиной был север, и Северную столицу он сделал своей резиденцией, отстроив с невиданной доселе пышностью. Но когда четыре года назад, пусть и далеко от Нанкина, вспыхнул мятеж, император был уверен, что бунтовщики провозгласят беглого племянника своим вождем. Это было не так – бунт возглавила баба-еретичка из «Белого лотоса». Императорские полководцы подавили бунт, пусть и ценой больших усилий, но проклятая еретичка и главные ее подельники утекли, как вода сквозь пальцы, растворились как пар, исчезли… как Юньвэнь? Что, если они встретятся и объединятся?

Какая разница! Он – великий владыка, сын основателя династии, и сотни лет Поднебесная не видела такого блистательного царствования! Он навсегда переломил хребет монголам, и они больше не могут угрожать спокойствию империи. Он разгромил на море объединенный флот японских пиратов. Он присоединил к империи новые земли, а корабли его флотилий достигали невиданных прежде стран. Тысячи ученых по его приказу создавали всеобъемлющие труды, по всем сферам знаний. Северная столица, Пекин, стала величайшим из городов мира, поражающим великолепием храмов и дворцов. Не зря его правление протекает под девизом Юнлэ – Вечная радость, и сам он именуется этим прозвищем.

А сердце ноет, и сон прошел, как не бывало. Слишком светло, вот в чем дело, думает он. Свет мешает спать, хотя он приказал погасить светильники.

Император поднимается с ложа, идет по пушистым коврам, устилающим шатер. Слуги и телохранители, ночующие здесь же, в шатре, заслышав движение, разумеется, проснулись, но помалкивают – не было приказа говорить.

Слишком светло, хотя стоит глубокая ночь. И не от лагерных костров – к этим огням император привык, и они скорее успокаивали. Это луна, луна. В степи она всегда кажется больше. А сейчас этот белый глаз катается по темному куполу, мертвое сияние его проникает сквозь завесы шатра.

Император Юнлэ опускает взгляд, смотрит на костры своих славных воинов, чтобы утешить сердцебиение. Там, у костров почти все спят, только где-то вдали слышна старинная непристойная песенка про одного из южных владык, страдавшего от мужского бессилия.

У ихнего величества ужасная печаль.

Приличья не позволят её назвать, а жаль.

Наследника не видно, беда столицу ждет.

И чтоб хворобу излечить, даоса он зовет.

У нас же здесь раздолье гуй, так шутят небеса,

Мы знаем!

Зато сюда не сунется ни одна лиса.

Рыдаем!

Даос правителю сказал: не стоит горевать.

Лекарство от хворобы нетрудно отыскать.

Едва его ты примешь, проснется спящий змей,

И у тебя появится три дюжины детей.

У нас же здесь играют песнь и флейты и басы.

Прекрасно!

Но к югу от Янцзы нет ни одной лисы.

Ужасно.

Что ж это за лекарство? – был радостный вопрос.

А это лисья печень, ответствовал даос.

Ее откушай вволю, забудешь о беде.

Другого же лекарства не сыщешь ты нигде.

И бесы и драконы здесь только для красы.

Досада!

Но к югу от Янцзы нет ни одной лисы.

Засада!

Великую награду правитель обещал.

Даос ушел на поиски и без вести пропал.

С тех пор пытались многие печенку отыскать,

Но как бы ни старались, все пользы не видать…

Обычно государя развлекала эта песня о незадачливом южном ване, он даже подпевал ее на марше. И ведь верно – все говорят, что на юге своя нечисть, в основном гуй, неупокоенные мертвецы, а лис там не видят.

Но сейчас мы на севере.

Лис на пути армии не видать, но они здесь в степи есть – император знает, охотился не раз. Они здесь мельче, чем те, что водятся в лесах, и со светлым мехом, заметить их в степных травах очень трудно, настоящая задача для охотника. А сейчас они, наверное, подбираются к местам ночевки, ищут себе пропитания… внезапно до него доходит – это же лисы, лисы тявкают там вдалеке, вот что показалось ему хохотом мертвых монахинь. Задача легко разрешилась, но почему-то это вызывает досаду. Император знает, что до утра уже не заснет, зовет секретаря.

– Какие известия по делам мятежников из Шаньдуна?

Евнух–секретарь не удивляется, что государь внезапно вспомнил о мятеже четырехлетней давности. Его величество – человек, мыслящий необычайно широко, здесь, в степи он строит планы новых морских экспедиций, и для этого вопроса тоже может быть основания. Секретарь шелестит бумажными свитками, щелкает дощечками для письма. Ему разрешили зажечь светильник, и его колеблющееся пламя прогоняет мертвенные лунные лучи.

– Есть отчеты их высокопревосходительств генералов Лю Шена и Линь Цзиня…

Император благосклонно кивает.

– Вот что писали генералы, объясняя причины падения городов Цзинань, Жичжоу и Дэчжоу провинции Шаньдун: «Гнусная Тан Сайер, попирая все законы, презрев нравственность и свершая бесчисленные преступление, именовала себя «Матушкой Буддой», на деле же овладела искусством колдовства и призыва демонов. Не может быть иного объяснения тому, что ей удавалось обманывать невежественных простаков и причинять ущерб подданным императора. Известен случай, рядом с ней на поле боя появились десять тысяч демонов, хотя на самом деле то были ничтожные бумажные куклы…

– Достаточно. – Конечно, у генералов были свои советники, и те уж насоветовали, как их господам объяснить, почему заслуженные воины терпели поражения от грязных крестьян и рабов. Десять тысяч бумажных кукол, о небеса! – Есть ли доклад от Парчовой охраны?

– Я уже подготовил его для вашего величества…

Созданное императором сыскное ведомство не подвело. Они никакой чуши про демонов-кукол в качестве улик не предъявляли.

– Указанная преступница, – зачитывал евнух, и его визгливый голос странным голосом успокаивал, ибо заглушал хохот из темной степи, или из тьмы сознания, – как показало расследование, родом из Шаньдуна, из семьи состоятельного крестьянина. С детских лет она обнаружила несвойственное для ее пола и сословия пристрастие к чтению буддийских писаний. Однако же не стремилась поступить в монастырь, а вышла замуж за человека по имени Линь Сан. Он же проявил редкостное недомыслие, позволив жене продолжать занятия чтением, и что гораздо хуже - проповедовать, забыв всякий женский стыд. Вокруг самозваной проповедницы стали собираться люди худшего толка – разбойники, нищие, беглые рабы, женщины срамного поведения. Когда их число достигло полутысячи, оная Тан Сайер оставила дом и с толпой своих последователей отправилась бродяжничать по стране, везде сея смуту. В то время многие жители Шаньдуна были призваны на принудительные работы на великих стройках. Те из них, кто не желал постичь великих замыслов Сына Неба, бросали работу и бежали вслед за преступной проповедницей, в своей глупости почитая ее, как воплощение Будды.

Неизвестно точно, когда она вошла в секту Белого лотоса – в родительском доме, или уже после замужества, достоверно лишь, что она достигла в этой секте высокого статуса. Когда беззаконная толпа достигла Цзинжао, туда прибыли чиновники с новыми императорскими указами. Как это нередко бывает, среди невежественного простонародья указы вызвали недовольство, а чиновники принимались враждебно. Использовав это, мятежники, и Тан Сайер среди них, использовали это, объявив чиновников взяточниками и вымогателями, в том, же под предлогом государевой службы они разлучают мужей с женами, а родителей с детьми, и предались убийствам, объявив, что волею небес карают злодеев. Толпы людей потянулись к Лже-Будде. Невозможно отрицать, что «Белый лотос» сделал все, чтоб одурачить их и переманить на сторону мятежников – иначе невозможно объяснить, каким образом преступница в краткое время оказалась во главе многотысячной армии. Все разговоры о том, что Тан Сайер владеет тайнами колдовства, разумеется, также распускались адептами «Белого лотоса»…

Секретарь продолжал читать, но государь уже не слушал его. Секта «Белого лотоса»! В Парчовой охране либо слишком смелы, либо слишком невежественны, если решились напомнить государю о секте. Ибо все, что здесь изложено подозрительно напоминает начало истории государя Гао-ди – с поправкой на то, что тот был мужчиной. Многие соратники государя давно покинули этот мир, неважно, каким образом. Никто теперь не вспоминает, что основатель династии был родом из семьи нищих крестьян, начинал свой путь как мятежник, и захватил престол военной силой. Однако и говорить об этом - не преступление. Ибо Чжу Юаньчжан сверг и изгнал гнусных захватчиков, мерзких монголов, столетиями угнетавших Поднебесную. И лучше видеть на Драконовом троне сына ханьского крестьянина, чем потомка варварских владык.

Однако совсем иное – вспоминать о том, что Чжу Юаньчжан с младых лет состоял в секте «Белого лотоса», и секта эта приложила немало усилия, чтобы помочь бунтовщику взойти на престол, равно как тысячу лет назад секта Пяти доу риса помогла захватить власть злодею Цао Цао. Вот только помянутый злодей сохранил неизменным договор, заключенный с иерархами еретической секты. А Чжу Юаньчжан, став государем Гао-ди, законодательно запретил «Белый лотос» под страхом смерти. Ибо какой же правитель допустит в своем государстве существование учения, в основе которого утверждение: «Все люди равны, все –братья и сестры»?

Тысячи сторонников «Белого лотоса» погибли мучительной смертью, и те, кто говорил, будто раньше государь был одним из них – тоже.

Но Юнлэ знал. Ведь он родился в те годы, когда Чжу Юаньчжан еще сражался за власть, сектанты «Белого лотоса» были его соратниками, и говорить об этом было незазорно.

Так что, может, и ошибался император, предполагая, что мятежники недавних лет хотели сделать своим знаменем беглого племянника. Все это – месть «Белого лотоса», который за минувшие десятилетия вновь сумел расцвесть. Мы, мол, как посадили вас, Чжу, на престол, так и свергнем! Но не на того напали. Пусть по недомыслию местных чиновников бунтовщикам и удалось достичь временных успехов, в итоге императорская армия собрала силы в кулак и разбила преступную шайку… вот только кулак был сжат недостаточно крепко, зачинщики вновь ускользнули… и кто знает, где и когда они явятся опять, напоминая, что государь – ненастоящий?

Он столько сил приложил, чтобы позабыть. Отец никогда не выказывал к нему особо теплых чувств, но он со всеми сыновьями вел себя так. И столь естественно было, когда три его старших сына умерли, назвать наследником Четвертого принца, единственного из принцев, кто успел показать себя как одаренный полководец? Чжу Ди, Яньский князь, к этому времени разбил чжурчэней и монголов, и был надежным стражем северо-западных рубежей империи. Но император завещал трон внуку – не блиставшему ни умом, ни дарованиями, слабому и нерешительному. Все его достоинства сводились к тому, что он был сыном покойного Первого принца и находился рядом с дедом в Южной столице, пока Чжу Ди сражался в степях и отстраивал Пекин.

Но какова же была истинная причина подобного выбора? Вполне вероятно, Гао-ди не хотел видеть наследником сильного соперника. Причина важная – но единственная ли?

Разумеется, Чжу Ди с детства знал, что является приемным сыном госпожи Ма, позже именуемой императрицей Сяо-цзи. Родной матери он не помнил, да и не было нужды помнить, что она – наложница низкого ранга, и даже не из народа хань, всего лишь одна из тех кореянок, которая прежняя династия получала в качестве дани. Когда Гун-фэй наскучила господину, он перестал ее посещать, и неизвестно, когда она умерла. А Чжу Ди был назван сыном главной жены, ибо госпожа Сяо-цзи, будучи женщиной разумной, понимала, что жен ценят за плодовитость.

И, конечно, хотя сыновья императрицы чаще всего – первые в порядке наследования, император вправе назвать наследником любого из своих признанных сыновей. Однако вздорный старик отдал предпочтение ничтожному Юньвэню, а когда Чжу Ди, после смерти Второго и Третьего принцев вздумал было заикнуться о праве наследования, государь зыркнул на него, как только он умел, и прошипел: «И думать не смей!»

Более ничего, но Яньский князь только в этот миг позволил себе вспомнить услышанное краем уха перешептывание прислужниц о том, что Гун-фэй прежде была наложницей одного из противников господина в его борьбе за власть. Хозяин Гун-фэй принял смерть в сражении, а сама она попала в плен, уже будучи беременной.

Чжу Ди был тогда совсем мал, и не вполне понимал смысл этих слов, но уже тогда догадывался, что повторять этого нельзя – ни за что и никому.

Позже он осознал – Чжу Юаньчжан признал его своим законным сыном, потому что мятежнику нужны были сыновья-соратники. И вдобавок на ту пору здравствовали трое старших сыновей Чжу Юаньжчана. Но для государя Гао-ди невозможно было назвать наследником приемыша, какими бы блестящими дарованиями тот не отличался.

Знали ли об этом мятежники? Сомнительно. Если б знали, использовали бы против него. Хотя… вряд ли это имело для них значение. Согласно доктрине «Белого лотоса» все равны – крестьяне и знать, мужчины и женщины, свободные и рабы. И какая разница, кто занимает трон – законный сын императора и императрицы, или отродье предателя и чужеземной рабыни?

Какая разница… он сегодня уже произносил эти слова. Не значит ли это, что в душе он согласен с мятежниками?

Евнух давно уже перестал читать, он с тревогой смотрит на искаженное лицо императора. За пологом шатра светает, и солнечный свет изгоняет проклятую луну с горизонта. Лисы, следившие за лагерем, скрываются в степной траве.

Глава 2

Она тоже видит сны, но в них нет для нее ничего необычного. Это всплывающие со дна памяти картины прошлых лет.

Вот она стоит на утесе, и смотрит, как внизу, в долине, множество людей роет огромный канал, тянущийся из бесконечности. Издали она не видит лиц, видит лишь, как порой изможденные землекопы, исхлестанные бичами, падают на землю. Одни поднимаются, других оттаскивают наверх на край котловины, чтоб не мешали работать. Вечером их закопают. Она вспоминает, как радовались родители изгнанию монголов. Больше народ не будут силой сгонять на прокладку каналов, дабы товары на кораблях доставлялись в Байду со всех концов Поднебесной. Не зря новый император дал своей династии имя, созвучное с именем будды грядущего!

Но прошло немного лет, с тех пор как Мин сменила Юань, а Байду стал называться Пекином – а людей принялись вновь сгонять на строительство и рытье каналов – и гораздо больше, чем прежде.

…Она стоит на залитой солнцем городской площади. За ней мрачные люди в крестьянской одежде. Они попросили уважаемую госпожу Тан, столь начитанную в священных книгах, ходатайствовать за их дочерей. Новый окружной начальник оказался сластолюбив сверх всякой меры, по его приказу хватают и тащат к нему и юных девушек, и замужних женщин, что уж вовсе попирает все мыслимые обычаи. Может быть, матушка Тан убедит господина отпустить несчастных?

Тот, кто вышел навстречу просителям, более всего похож на свинью в чиновничьей шапке. Точно так же толстомяс, точно так же лоснится от жира и пота, точно так же скалит желтые клыки. Но от свиней, по крайней мере, есть польза, думает она. И когда он хохочет в ответ на ее убеждения и просьбы родителей и мужей – она поднимает руку, и один бросок кинжала превращает кабана в борова. И пока боров визжит, обливаясь кровью и корчась от боли, крестьяне набрасываются на окружную охрану и разоружают ее.

Новая картина – она скачет во главе конного отряда на противника. Шуацзянь, парные клинки - в ее руках. Это оружие она получила в отрочестве от своих наставников в монастырской школе. Монастырь находился под рукой братьев и сестер «Белого лотоса», и детей там учили не только чтению и письму. Боевыми техниками она овладевала с той же легкостью, что запоминала иероглифы. Еще тогда стали поговаривать, что она отмечена Ушэн Лаому, Нерожденной праматерью. Но никто не считал это колдовством.

Да, мечи были ее собственные, а вот доспехи и ферганский конь были отобраны в бою у имперского генерала. Почти все оружие и снаряжение у ее людей – трофейное, и сегодня они добудут еще больше мечей, копий и доспехов.

Тучи стрел летят над ее головой, и солдаты, которых уверили, что им придется сражаться с безоружными крестьянами, в страхе бегут.

Этот сон – прекраснейший из всех, и она хотела бы, чтоб он длился вечно, но, увы, это не так. Трусливых пехотинцев сменяет опытная тяжелая кавалерия, закаленная в боях с монголами.

Под императорские знамена в провинцию стягиваются все новые армии. Будь у противника солдат вдвое, да что там, впятеро больше, она бы справилась. Но их больше в двадцать раз.

И когда становится ясно, что надежды нет, она велит оставшимся повстанцам рассредоточиться и скрыться. Она прикроет отход.

Последнее видение – отступление.

Вместе с горсткой самых верных людей она уводит за собой императорские войска. Это ее родная провинция, она и ее товарищи знают местность, возможно, им удастся запутать противника. Но у того тоже есть проводники из местных, они указывают тайные тропы и убежища – кто за плату, кто из страха. И когда отступающие, израненные, изнуренные, валятся без сил на землю, сухую траву раздвигает острая лисья мордочка.

На этом месте она всегда просыпается. Потому что, кем бы ее ни считали – колдуньей или воплощением Будды, она всегда была разумной женщиной. А то, что она видела после, разум отказывался принять. И если днем она придумывает для происходящего объяснения, ночью сознание ставит преграды.

Ночь меж тем миновала, свет пробивается в келью через окно, вырезанное в скальной стене. Все как прежде: фрески, повествующие о чудесах, каменные изваяния будд. Здесь их много, хоть и не так много, как в соседнем монастыре. Однако и там, среди тысяч будд нет ни одного в женском воплощении. Зато есть другое, многое другое.

Она садится, бросает взгляд на спящего рядом мужчину. Тот продолжает безмятежно храпеть. За долгие годы она привыкла к этому храпу, и он не мешает спать. Линь Сан всегда доверял ей, и всегда следовал за ней. Мечник он был никакой, зато стрелял отменно, и это много раз помогало в бою. Можно же за это простить человеку маленькие недостатки?

Набросив монашескую одежду – они все здесь носят такую, а как иначе? – она выходит на террасу. Молиться лучше на свежем воздухе и на свежую голову. Особенно когда перед тобой предстает такой вид.

За три с лишним года можно было бы и привыкнуть, но нет, каждый раз красота этого места потрясает, как впервые. Место, где небеса соединяются преисподней. Гора Тайшань.

Будь на ее месте кто-либо более возвышенного склада, не преминул бы вспомнить бессмертные строки Ду Фу:

Великая горная цепь

К острию – остриё!

От Ци и до Лу

Зеленеет Тайшань на просторе.

Как будто природа

Собрала искусство свое

Чтоб север и юг

Разделить здесь на сумрак и зори.

Шаньдун – сердце Поднебесной. Сколь славных имен связаны с этой провинцией – не перечислить. Кун-цзы и Чжуан -цзы, Сунь-цзы, Мо Ди и Чжугэ Лян – все родом отсюда, совпадение ли?

А Тайшань -- самая священная из пяти святых гор Поднебесной – сердце Шаньдуна.

И храмы и монастыри чтимых божеств здесь с незапамятных времен, и тысячи паломников приходят сюда на поклонение.

Когда Чжу Ди объявил ее в розыск, он верно предположил, что Тан Сайер, Матушка Будда, найдет приют в монастыре. Но его люди искали по монастырям удаленным, скрытым от людских глаз. Никому не пришло в голову, что она находится здесь, в центре паломничества.

И уж конечно, шаря по женским монастырям, они не подумали заглянуть в мужские.

На святой горе нашлось убежище для всех, кто пришел вместе с Тан Сайер, но здесь в Храме Лазурного облака, поместили только ее с мужем. И только ей открыли правду о происходящем. Правду, в которую ей до сих пор трудно поверить.

Мальчик–служка появляется на террасе, кланяется.

– Чтимая наставница ждет госпожу для беседы.

Сайер без слов следует за ним. За годы, проведенные здесь, она, казалось бы, изучила все залы, висячие площадки и переходы монастыря, но она не позволяет себе увериться в этом. Не каждый раз, но довольно часто проход, которым ее вели, оказывался неизвестным, и без проводника она бы заблудилась.

Наставница могла ждать на вершине горы, куда вели вырубленные в скале ступени, или в одном из залов, где глаза слепили пламя, отраженное в начищенной бронзе. Или в одном из множества подземелий. В этот раз – встреча определенно была назначена в подземелье. Они спускались не по лестнице, но по пологому коридору, уводящему вглубь горы. Сайер не видела во мраке, но в руках служки оказался светильник, освещавший дорогу. Тень служки – остромордая и остроухая, скользила по полу и по стене – к этому Сайер уже и вправду привыкла.