Жатва

Глава 1

Список старинных слов:

Баальник – колдун

Вежды – веки

Вехть – тряпка, мочало

Десница – правая рука

Дьяк - В древней Руси: должностное лицо, ведущее дела какого-н. учреждения (приказа).

Замет – поперечная перекладина для запирания дверей

Кадуцей – жезл, увенчанный двумя переплетёнными между собой змеями

Кукуи – иностранцы

Ложница – спальня

Мизинные люди – беднота

Объярь – шелковая ткань с золотыми или серебряными волнистыми узорами в виде струек

Опашень – широкий, долгополый кафтан с широкими короткими рукавами

Опрахтелый – гниющий

Подклеть или подклет – чулан или кладовая, в нижней части строения

Подьячий - В Московской Руси: помощник дьяка, канцелярист.

Поруб – тюрьма

Приказы - органы центрального государственного управления в Русском государстве, заведовавшие особым родом государственных дел или отдельными областями государства

Прикащики – приказчики

Скарлатный – из французского алого сукна

Фряжский – французский

Целовальник - В Древней Руси: должностное лицо по сбору податей и по некоторым судебно-полицейским делам

Чедыги – высокие башмаки

Чуга – узкий кафтан с короткими рукавами

Шандал – подсвечник

Шуйца – левая рука

Ярыжка - Низший полицейский служитель

От автора. Важно! Все события в рассказе являются плодом воображения автора. Не стоит рассматривать его как исторический документ.

____________________________________________________________________________

Пятый год служит Устин Гордеич старшим подьячим при государеве дьяке Дементии Миниче Башмакове, что возглавляет приказ Тайных дел государя Алексея Михайловича, и много разного успел повидать за это время, но нынешнее превзошло все, что зрел прежде. Черной тучей вернулся Устин Гордеич вечером в свой дом. Настасья Федоровна, весь день ожидавшая любимого мужа, радостно выпорхнула из горницы в сени, да так и села на лавку, ахнув:

- Случилось что, Устинушка, сокол ясный? – спросила она, сложив белые руки на округлившееся чрево. О прошлом лете женился Устин Гордеич и уже скоро ждал первенца. Жалел молодую жену, берег ее. Посему лишь рукой махнул, присел рядом, да, обняв, погладил покрытую узорчатой кикой голову.

Не мог он ей рассказать, что в тайном подклете проклятого колдуна Фильки довелось ему зреть преданных страшной смерти малых деток, да женок, да старух со стариками. Черные, раздутые, покрытые опрахтелыми язвами.

Словом – страсть господня.

***

А началось все так.

Ныне днем в Тайный приказ прибежал целовальник Земского приказа. С помятой рожей и выбитыми зубами, гугнивым голосом поведал, что прислал его судья, с делом сугубо незамедлительным.Утирая со лба пот – «аж взопрел, пока добег», целовальник рассказал историю, что приключилась с ним утром.

Во время обхода Китай–города, подошел к нему некий Давыдка-мохряк, и стал слезно жаловаться на пропажу женки, кою он с дитем третьего дня усадил на паперть Донского монастыря, сам же отлучился до харчевой избы. Вернулся - женки на месте нет, а сидевшие вокруг нищие как один говорили, дескать ушла она с каким-то немцем-кукуем и, что кукуя того уж видят здесь не впервой.Что и до этого он сюда приходил, да мизинных людишек с собой уводил, и, что людишки те более не возвращались.

Кинулся Давыдка женку искать, туда-сюда, расспросил кой-кого. Три дня бегал, пока вызнал, что немец тот на Китае-городе живет да там же и купечеством занимается.

Сунулся Давыдка было сам к купцу иноземному, да куды там – прикащики даже на порог лавки не пустили. Вот и подошел он к целовальнику за помощью.

Целовальник приказал Давыдке показать ту лавку, да снаружи его ожидать.Сам же внутрь зашел.

Оказалось, то лавка фрязского купца Филиппа д’Маниака, что недавно прибыл на Москву. Начал целовальник пытать оного фрязина о пропавших людишках, да тут налетели на него два дюжих молодца и давай крутить. Хорошо, сумел саблю выхватить да одного посечь, второй отступился и позвал подмогу. Пока суть да дело, целовальник из лавки шмыгнул, да к судье, мол так и так, такое у нас беззаконие творится. Судья головой покачал – мы немцами не занимаемся, то дело Иноземского, або Тайного приказов.Ступай-ка ты в Тайный, он ближе.

В Тайном его сразу к государеву дьяку привели, к Дементию Миничу.Тот – муж на расправу скорый – выслушал, да помощника кликнул. Пришел Устин Гордеич, принял наказ – взять стрельцов пятьдесят душ, да пойти к лавке фрязского купца, и буде то, о чем говорил целовальник правда, купца вязать и в поруб доставить.

Отправляясь во главе такой силы, Устин Гордеич полагал, что легко справится с поручением, но кто же знал, как оно обернется?

Едва подступились стрельцы к купеческой лавке, как из окон грянул пищальный залп, да повалил с десяток передовых воинов. Те, что шли сзади схоронились по углам, да тем и спаслись.Шли-то с бердышами, как положено, а оно вон как… Пока дождались подмоги, да под прикрытием дружеского огня выломав двери, ворвались внутрь, обнаружили, что лавка пуста. Вошедший Устин Гордеич, лишь руками развел – ни души, одни только товары в беспорядке с полок свалены да потоптаны. Стали искать иной выход из лавки, да не сыскали. Благо один из стрельцов зорче других был, высмотрел неприметную дверцу в темном углу. Ломанули ту дверцу и через нее попали в подклет из которого вел узкий ход к еще одной двери. Стали ломать эту и, вдруг, снова залп. Прямо сквозь доски прошли пули свинцовые, повалили насмерть еще троих стрельцов.Тут Устин Гордеич решил поостеречься и приказал доставить крепкое бревно, коим и вышибли дверь. Постреляв малость для острастки, вошли в другой подклет, куда обширнее первого.

Спаси и сохрани, Царица небесная! Смрадище ударило в нос и едва не свалило с ног, стоило им войти в тот темный подклет. А когда внесли свет, то и узрели весь ужас сатанинский.

По всему земляному полу стояли сбитые из досок клетки, обернутые шелками. Развернул Устин Гордеич одну клетку, глядь – девка молодая, на руках дите держит, совсем малое. Оба мертвые, да черные, надутые как пузыри, повсюду язвы гнойные.Давыдка, который досель топтался сзади, узрел их и заревел в голос – то и была пропавшая его женка.

А Устин Гордеич другие клетки развернул – там тоже самое: мужи, женки, детки малые, лежали тут без разбору, по нескольку покойников в одной клети.Тут же меж клеток, валялись убитые стрельцами прикащики фряжского купца, с пистолями да пищалями иноземной работы.Но самого купца Фильки средь них не было.

Пройдя далее внутрь, отыскали другую комнату, чуть меньше первой.В ней на дубовых столах во множестве стояли склянки с жидкостями, да туески с порошками, да миски, да плошки, да ступки.

А в дальнем углу темном, прижавши к тулову простреленную шуйцу сидел, глядя волчьими зраками, плешивый старичок в иноземной чуге да сафьяновых сапогах. То и был фрязин Филипп д’Маниак.

От всего увиденного помутились очи Устин Гордеича, выхватил он саблю острую и хотел посечь гада, но бывший сзади ярыжка Семен, ухватив его за руку, молвил:

- Не можно это, господин старший подьячий. Как перед Дементием Миничем отчет держать будем коль мертвым доставим эту гадину?

Охолонили Устин Гордеича его слова. Убрал саблю в ножны да велел вязать купца крепким вервием. Но едва лишь стрельцы подступились, как тут же рухнули замертво. А диавол сидит в закуте своем да щерится.

Призадумался Устин Гордеич, что за наваждение? Как подступиться к колдуну-баальнику, не потеряв новых людей? Снова выручил ярыжка Семен:

- Помнишь, господин старший подьячий, как везли в глухом коробе бабку Прокопею, что смерть изрыгала из недр своих? Короб тот до сих пор цел и стоит на конюшне. Ты только вели, я мигом…

Устин Гордеич кивнул, и ярыга тотчас помчался вон из подклета. А старший подьячий, велев направить на колдуна заряженные пищали, тоже вышел наружу, ибо невмоготу стало в том подвале смрадном, среди черных мертвецов стоять.

Спустя час ярыжка вернулся. С ним возок на летних полозьях да стрельцов еще с два десятка. На возке серый короб, глухой, свинцовый. Одна лишь малая дыра в нем, для продуха.

Сметливый ярыжка прихватил и рогожи кусок. Вновь спустились в страшный подклет. Филька сидел в том же углу, но уже был бледнее прежнего, да и крови из шуйцы натекло под ним изрядно.

Два стрельца издали набросили на него рогожу да скрутили ее вервием.Потащили извивающийся куль к выходу.Колдун изнутри не кричал, лишь лягаться поначалу пробовал, но куда ему тщедушному против силы стрельцовой? Сунули его в короб головою вниз и тяжелой крышкой накрыли. Сверху замет наложили да пудовый замок навесили. Повезли гада в Кремль, в поруб при Стрелецком приказе.

***

Когда полгода назад ко мне в Дрездене заявился усатый шляхтич, я понял, что уйти на покой не удастся, что и в мои семь десятков лет, я снова кому-то понадобился. Вернее – понадобилось мое умение убивать людей.

- Имею честь представиться – хорунжий Романовский, ординарец Великого гетмана Литовского Януша Радзивилла. С тайным поручением от его светлости.

Шляхтич протянул мне скрепленный печатью свиток. На печати был изображен хорошо известный мне герб великого рода - орел, державший в когтях щит с тремя охотничьими рогами. Когда-то я помог старому Родзивиллу, отцу гетмана Януша в войне против Московии. Интересно, что на этот раз случилось у литовцев?

Сломав печать, я развернул письмо и быстро пробежал глазами по мелко написанным строкам и усмехнулся. Все как обычно. Ничего нового. Одним людям надо срочно убить других людей.

- Что прикажете передать Великому гетману? – спросил шляхтич, принимая от меня свиток, и тут же поднося его к пламени свечи.

- Мне нужно время подумать, - ответил я, глядя как огонь с готовностью схватил предложенную ему пищу.

Хорунжий согласился и сказал, что будет ждать ответа. Хотя, ответ у меня уже был готов, однако прежде я должен был кое с кем посоветоваться.

-------------------------

Как благодарен я судьбе, что она дала мне возможность обрести друга, которого боятся все люди без исключения. Правда, некоторые утверждают, что не боятся, но я им не верю – смерть боятся все. И если кто-то в ожидании ее скорого прихода внешне остается спокоен, то уж внутри у него точно все трепещет и дрожит.

Для меня же Смерть – друг. Не подруга, а друг, старый, суровый и загадочный. Я давно понял, что смерть - существо не женского рода, а мужского. Вот ее противоположность Жизнь - женского рода. А смерть со своими карающими дланями, со своей неизмеримой силой, со своей всеобъемлющей властью может быть только мужчиной. И подчинены Ему все: и нищие, и цари, и сильные, и слабые, и герои, и трусы. Поэтому, когда я говорю о смерти, я говорю – Он.

Впервые я повстречался с Ним в совсем юном возрасте. Мне не было и десяти лет, когда я понял: если хочешь сохранить себе жизнь, подружись со смертью. И в тот же день, я убил тех, кто, пользуясь моей телесной слабостью, издевался надо мной.

Их было трое – здоровенные парни, воспитывавшиеся в том же приюте монастыря Святого Августина, что и я. У всех нас не было родителей, но у меня, кроме того, не было еще и такого здоровья как у них, с рождения мое тело было хилым и слабым. А постоянное недоедание и тяжелая работа, на которую монахи частенько посылали малолетних воспитанников, истощали и без того ограниченные мои силы.

Те трое привыкли безнаказанно издеваться над более слабыми воспитанниками, в числе которых был и я. Жаловаться на них было бессмысленно. Да и некому - монахам было выгодно избавление от лишних ртов. Поэтому мы молча сносили все издевательства, которым нас подвергали наши мучители.

Однажды один из моих товарищей по несчастью разбил себе голову о камни двора, куда он слетел с высокой лестницы, споткнувшись о подставленную ногу одного из громил. Когда я узнал об этом, то понял – необходимо что-то делать. Иначе следующим лежать на холодных камнях с размозжённым черепом, в луже крови и собственных мозгов буду уже я сам.

Я помню, как стоял над телом мертвого товарища и глядя на его голову, превратившуюся в месиво, с замешанными в него осколками костей и слипшимися волосами, придумал, чем я смогу помочь себе и своим друзьям.

В тот же вечер я украл в погребе пустую стеклянную бутыль, спрятался в кустах за стеной монастырского склада, и, взяв в руку большой, плоский камень, разбил эту бутыль на множество мелких осколков. После чего, каждый из осколков я старательно растер в порошок.Достав из кармана кусок овсяного хлеба, припасенного мною с обеда, я расковырял мякиш и принялся вмешивать в него получившийся порошок. Пальцы мои, усеянные крупинками стекла, зудели, но я не обращал на это внимания. Заткнув мякишем дыру, я, с бьющимся от волнения сердцем, вышел во двор. В руке у меня был зажат кусок хлеба, и я подносил его ко рту, делая вид, что откусываю. Все трое моих обидчиков сидели под навесом в дальнем конце двора и играли в кости. Заметив меня, они радостно закричали и, вскочив, кинулись в мою сторону. Я развернулся, сделав вид, что убегаю, но нарочно споткнулся и растянулся под веселый хохот преследователей. Парни окружили меня. Один из них увидел кусок хлеба в моей руке и, обрадовавшись добыче, выхватил его. Как я и предполагал, двое других накинулись на него (мы всегда жили впроголодь) и тому пришлось поделиться. Жуя мой хлеб, они несильно попинали меня, и снова пошли под свой навес, отплевываясь и костеря пекаря, пекущего хлеб из всякой дряни. Я же перевернулся на спину, удовлетворенно глядя им вслед.

Назавтра всех троих вынесли на тот же двор, где накануне лежал убитый ими мальчик. Всю ночь они блевали кровью, ходили под себя кровавым поносом, стонали от боли в животе и умоляли, чтобы им помогли. Затихли лишь под утро.

Настоятель монастыря, отец Фабиан, прочел речь о неблагодарных обжорах, которые воруя еду, занимаются тайным чревоугодием, за что непременно бывают наказаны всевидящим Господом. Остальные мальчики хмуро смотрели на измученные страданиями лица мертвецов, некоторые, особенно впечатлительные плакали. И лишь я один знал, ЧТО произошло в действительности. Что не Бог покарал этих троих, а я, своими собственными руками. И, что впредь никто и никогда больше не сможет безнаказанно меня обидеть.

И вот тогда, Он впервые пришел ко мне.

-----------------------------

После того как шляхтич Романовский ушел, я спустился в подвал.Там, в небольшой келье я закрыл за собой дверь и оказался в полнейшем мраке.

- Ты здесь? - шепотом вопросил я, вглядываясь во тьму. За прожитые мной годы я встречался с Ним довольно часто, но всякий раз на свидании меня охватывает благоговейный трепет.

- Да -, раздался тихий голос.

В тот же миг, темнота рассеялась, и я увидел хорошо знакомые мне очертания. Последний раз мы встречались пять или шесть лет назад, перед тем как я отправился в Альбион, чтобы помочь «железнобоким» в их победе над «кавалерами». Хорошее было время, я угостил Его изысканным блюдом в виде одного из Стюартов – старейшей королевской династии Европы. А на деньги благодарного мне Кромвеля, я построил этот превосходный дом в столице Саксонии.

- Давно ты меня не звал… я полагаю, тебе снова нужна помощь? - высокая фигура, с головы до ног скрытая под черной мантией слегка качнулась, и я вспомнил как закричал, впервые увидев Его во мраке монастырской кельи, куда меня посадили в наказание за то, что я отказался помогать донести моих обидчиков до их могил.

Он и сейчас на добрые два фута выше меня, тогда же Он показался мне и вовсе гигантом, шагнувшим из черной бездны огромным сгустком тьмы.

Почтительно, поклонившись, я поведал Ему о том, что прочел в свитке гетмана Радзивилла. Слушая, Он беззвучно приблизился ко мне и, подняв широкую длань, провел по моим волосам.

- А ты постарел… В последний раз, когда мы встречались, у тебя еще не было этой плеши.

- Что поделаешь. Время неумолимо, - ответил я, ощущая от Его прикосновения пробежавший по спине холодок: болезненно обжигающий и в то же время приятный.

- Как сказать… не для всех его ход одинаков.

Мне стало неуютно. Я снова ощутил пропасть, разделяющую меня и Его.

- Так, что мне делать? - спросил я, поежившись.

Он быстро отдернул руку и вихрем пронесся вокруг меня, обдав ледяным ветром.

- Ты лучший из моих учеников, - произнес Он. – Самый безжалостный и самый беспринципный. Я научу тебя как наилучшим образом выполнить просьбу гетмана. Если ты все сделаешь правильно, то услуга, которую ты окажешь мне будет оценена, когда придет твое время встретиться со мной… по иному поводу.

Он засмеялся, а я задрожал. Все-таки и я тоже боялся Его.

- Успокойся, - сказал Он. – В моих планах пока нет забирать тебя. И поэтому, слушай…

***

Не спится Устин Гордеичу. Вроде и перина мягка, и подушка взбита, а не идет сон. Настасья Федоровна рядом лежит, вежды сомкнуты, шелковые волосы по подушке разметаны, длинные ресницы – что пушинки одуванчика - любушка ненаглядная.В изножье кот Васька устроился, тяжелый, почуял, что хозяин шевельнулся, на всю ложницу[АК1] замуркал. Хорошо, уютно. Но не спится и все тут. Не идут из головы виденные днем мертвяки.

Осторожно, откинул Устин Гордеич стеганное одеяло, спустил ноги с высокой кровати, встал, потянул члены затекшие. Тихонько, стараясь не шумнуть, вышел в переход-коридор. Скрипнул соседней дверцей, вошел в горницу. Тут у стены стояла кадка с ключевой водой. Снял Устин Гордеич ковш со стены, зачерпнул из кадки и почал пить. Вода по усам-бороде течет, сорочку замочила. Выпил до дна, не напился. Снова закинул ковш в кадку, но услышал вдруг как ударился тот обо что-то твердое. Заглянул - да в темноте не разобрать. Взял в переходе свечу. Снова в кадку глянул. В воде вроде кукла детячья плавает. Опустил Устин Гордеич руку, куклу ухватил, потащил вон, а за куклой из кадки вервие длинное тянется, мокрое, скользкое.Да и сама кукла ладонь леденит, слизь с нее на пол капает. Поднес ее Устин Гордеич к лицу – Господи Иисусе! Младенец мертвый, новорожденный. Утопила его в кадке какая-то паскуда. Как щенка безродного утопила!

Страшно закричал Устин Гордеич, утопца отбросил, да прочь из горницы ринулся. В спальне тихонько к кровати подошел, да с опаскою смотрит на Настасью Федоровну – не проснулась ли. А та и правда очи открыла, посмотрела на мужа и молвила:

- Ты прости уж меня, Устин Гордеич. Родила я тайком сына нашего, да ко Господу сразу отправила, чтоб не жил, не мучился. Не кручинься, мой сокол ясный, ведь и нам с тобой недолго печалиться, скоро встретимся мы с нашей кровиночкой.

- Ах ты, курва! – Устин Гордеич сдернул одеяло и в ужасе уставился на растекшееся под женой темное пятно.

- Бей меня, бей, Устинушка! – улыбалась Настасья Федоровна. – А не убьешь так и ладно. Я и так совсем уже мертвая…

И прекрасный лик ее почернел вдруг да пошел пузырями кровавыми.Пузыри те, начали лопаться, из них гноище желтое потекло, да по спаленке пошел дух залежалой мертвечины.

- Иди ко мне, свет мой, Устинушка… Завсегда я тебя любила, и с тобою делила ложе, так не откажи и теперь, раздели ты со мной и могилу… - говорила Настасья Федоровна, а по алым устам ее бархатным уж ползли черви жирные, белые.

- Ну иди же ко мне, муж мой венчанный…

Попятился Устин Гордеич, да за лавку ногой зацепился, навзничь с криком опрокинулся и не на пол упал дубовый, но в дыру черную, хладную провалился и летел пока свет не пропал из очей, а на лик все земля сыра сыпалась…

………………..

- Что с тобою, Устин? Аль привиделось?

Старший подьячий с открытым ртом сидел на перине, руки дрожат, все чело потом покрытое. Рядом, испуганно хлопая воронеными ресницами сидела жена, все такая же белая да пригожая.Длани пухлые чрево круглое прикрывают, будто от зла защищают.

- Привиделось, Настюшка. Да тако, что лучше бы и не видеть… - молвил Устин Гордеич и откинулся на подушку. Жена тоже легла, прижавшись к нему жарким телом. Тихо-тихо завела она песнь колыбельную, перебирая тонкими пальцами мужнины кудри.

Не заметил Устин Гордеич как снова уснул и уже спал без снов до самого пробуждения.

***

В свитке, который передал мне гетманский посланец, тонким, витиеватым почерком было писано следующее:

«Здрав будь, господин лекарь. Обращаюсь к тебе, памятуя об услуге, которую ты оказал родителю моему Великому Гетману Кшиштофу во время прошлой войны моего народа с Московией. Находясь на смертном одре, Великий Гетман поведал мне о тебе, и завещал обратиться снова, буде придет день, когда нам снова понадобится твоя помощь. Сегодня такой день пришел.

Не знаю, осведомлен ты или нет, но ныне московский царь, самолично предводительствуя огромное войско, вторгся в литовские земли, вопреки договоренностям, которые подписали наши с ним отцы.

Мои распри с польскими панами не позволяют собрать силу, способную дать отпор восточной угрозе, и потеря большей части наших земель представляется мне весьма вероятной. Посему я вынужден просить тебя снова прибегнуть к великому твоему умению и заставить московского царя обратить свое войско назад в Московию.

Если ты, господин лекарь, согласишься помочь нам, то будь уверен, что я не поскуплюсь на ответную благодарность и выдам тебе все, что ты запросишь, и, что будет в моей власти

Я.Р.»

………………..

Сразу после разговора с Ним, я отдал распоряжения своему управляющему, зашел в городскую ратушу, заплатил пошлину за охрану моего дома на три года вперед, после приобрел на рынке, доброго ганноверского жеребца и, вечером того же дня, покинул город.

В нормандский Руан я прибыл спустя трое суток. Не зная сколь долго здесь пробуду, я решил снять комнату, но такую, чтобы не привлекать излишнего внимания.

Выбрав постоялый двор победнее, записался французским мещанином Филиппом д’Маниаком. Жеребца сдал на конюшню, а сам, не теряя времени принялся за работу.

Атриум Сен-Маклу находился всего в трех кварталах от постоялого двора, поэтому первым делом, я нанес визит на это небольшое, почти заброшенное кладбище. Я уже знал, где именно нужно искать, но, встретив у ворот старика-сторожа, не поленился познакомиться с ним, и, пообщавшись, выудил из него все, что он знал о старых захоронениях. А знал он много.

Его отец и отец его отца также в свое время охраняли это кладбище, поэтому, к тому месту, где следует копать, старик меня подвел сам и, указывая на ровную площадку, поросшую густым бурьяном, сказал:

- Вот здесь большинство их и зарыто. Неглубоко, потому как торопились, хотя велено было копать глубже, но дело в том, что и копать-то уже было некому - смерть в те дни людей косила, что косарь траву. Потому просто бросали, да землей сверху присыпали фута на два.

Поблагодарив старика, я отправился на рыночную площадь, немного потолкался по торговым рядам, присматриваясь к местным. После этого, зашел в таверну с примечательным названием «Черная вдовушка». Из таверны я вышел спустя пару часов, в сопровождении троих молодцев, нанять которых мне посоветовала хозяйка заведения.

Представившись им лекарем, я объяснил в чем будет состоять их работа, а предупреждая ненужные расспросы, дал каждому по пол ливра серебром и обещал еще по три после того как дело будет сделано. Обрадовавшиеся быстрому заработку, молодцы выказали согласие делать все, о чем я попрошу. Большего мне и не было нужно.

Поздней ночью, я и мои вооруженные заступами и лопатами помощники подошли к воротам Сен-Маклу. Приказав ожидать меня снаружи, я прошел к дому сторожа и постучал в дверь.Конечно, я мог бы и не убивать старика, но оставлять свидетелей своей работы в живых не входило в мои привычки.

Расправившись со сторожем, я вышел к воротам и кликнул своих помощников.Те быстро проскочили в раскрытую створку на кладбищенский двор.

Указав им место, где копать, я присел на каменное надгробие и под тихий стук острого заступа сам не заметил, как задремал.

Очнулся я внезапно. Мне вдруг стало нечем дышать. Я захрипел и, открыв глаза, увидел, что двое из моих помощников стоят рядом и испуганно на меня смотрят, в то время как руки третьего сжимают мне шею.

Я с самого начала планировал от них избавиться, но сделать это хотел пристойно. Чтобы они доделали свою тяжелую работу, на которую мне в силу возраста просто не хватит сил, а уже после я бы щедро с ними «расплатился».Но все пошло не по плану.Очевидно, увидев меня спящим, мерзавцы решили тут же свернуть мне шею и забрать мой кошель. Ну что ж, сами напросились…

На правой руке я всегда ношу перстень с выступающим тонким шипом.Полость внутри перстня заполнена одним из самых страшных ядов - ядом древесной лягушки, что водится в болотах Нового Света. На самом перстне есть шип, соединенный с полостью посредством тончайшего канала, по которому яд поступает в сделанный этим шипом прокол.

Схватив душащего меня мерзавца за руку, я слегка царапнул его. Тот ойкнул и спустя секунду отпустил мою шею и завалился на спину, схватившись руками за грудь и извиваясь в конвульсиях. Похрипев с полминуты на глазах изумленных товарищей, он затих.

Я не стал ждать, пока двое других опомнятся и набросятся на меня. Сунув руку за голенище сапога, я выхватил нож и метнул его, целясь в лоб того, в чьих руках был тяжелый заступ. Тот охнул, отпустил инструмент, и, схватившись за голову, упал навзничь.

С третьим я поступил еще проще: пока он круглыми от ужаса глазами смотрел на второго подельника, лежащего в траве с торчащей изо лба рукоятью кинжала, я вскочил на ноги и схватил валяющийся на земле заступ. Широко размахнувшись, я снес половину его черепа. Без звука, руанец повалился на своего товарища.

Ну вот и все. Я осмотрелся и вздохнул. Конечно, мой страшный друг несомненно сейчас доволен – каждый убитый моими руками человек насыщает Его ненасытную утробу. Но основная работа, ради которой я нанял эту троицу не доделана. Я заглянул в яму, которую они копали и увидел, что там лишь земля без каких-либо признаков того, что мне нужно. Заступ все еще был зажат в моей руке, поэтому я спрыгнул вниз и, поморщившись от боли в пояснице, принялся за работу.

К счастью, сторож не солгал, когда говорил, что их зарывали не глубоко. Уже после шестого взмаха я услышал звук удара обо что-то деревянное. Обрадовавшись, я размахнулся сильнее, целясь туда откуда донесся звук и в следующее мгновение, едва не упал вперед, увлекаемый тяжестью провалившегося в пустоту заступа. Старое, полусгнившее дерево, из которого был сделан гроб, не выдержало удара и рассыпалось в прах. Из образовавшегося отверстия выскочило небольшое облачко пыли. Я быстро отвернулся и поспешно достав из кармана платок, обернул им свое лицо. Я знал каким смертельно опасным может быть эта пыль. После, я снова обернулся и, стараясь не делать сильных вдохов, наклонился над провалившимся гробом.

***

Рано поутру, когда серые сумерки еще застилали спящую Москву, в ворота тына забарабанили. На дворе залаяли псы. Посланный отрок, отпер воротину и впустил одетого в скарлатный кафтан стрелецкого пятидесятника. Тот, скоро взбежав по высоким ступенькам, вошел в сени.

- Здравствуй, господин подьячий! – молвил он.

- Почто пожаловал так рано? – хмуро спросил недоспавший Устин Гордеич.

- По делу я, господин подьячий! – ответствовал стрелец. – Патриархов дьяк Иван велел вчерашнего колдуна из нашего приказа изъять.

- Куда изъять?! – поднял бровь Устин Гордеич.

- Сказал, сам де сыск учинит, ибо дело то непростое. Дело царского разбора требует. А коль царь на войну ушел да вместо себя Патриарха Никона оставил, то Патриарх и будет с колдуном Филькой разбираться.

– Дементий Минич про то ведает?

- Не знаю, господин подьячий! Дьяк Иван нынче за полночь явился, так я сразу к тебе.

- Ладно, ступай! – махнул рукой Устин Гордеич. – Сам доложу.

Пятидесятник ушел.

Старший подьячий наскоро умылся, съел пряженого мяса, запил квасом, оделся и, не простившись с женой, вышел из дому.

Резвый ахалтекинец в полчаса домчал его до Кремля. Время было ранним. Великий город еще спал, лишь на крестцах улиц уже копошились калики и юроды, роясь в кучах отбросов, расставляли свои лотки торговцы, да на церковных папертях собирались нищие, дабы к заутрене занять лучшее для подаяния место.

На взгорье у покровского собора Устин Гордеич, натянул поводья и остановил коня. Обернувшись, посмотрел назад на Москву-реку, что тянулась серой лентой за черными крышами Зарядья. Позади нее, насколь хватало глаз, раскинулись слободы да посады, окруженные земляным валом.А еще далее, широкой, алой полосой поднималось над городом летнее Солнце, готовое обогреть своими лучами всех без разбору: богатых и нищих, младых и старых, добрых и злых.

У моста, ведшего к бывшим Фроловским, ныне Спасским вратам соскочил Устин Гордеич наземь. Никому, окромя государя, не дозволено въезжать в Кремль верхами.

Под круглой аркой подьячий стянул с головы шапку и перекрестился на темный лик Спасителя, молча взирающего на него своим проникновенным взглядом.

К высокой избе Стрелецкого приказа подошел, ведя коня в поводу. Привязав поводья к коновязи, обернулся на колокольню Ивана Великого и снова осенил себя крестным знамением. Взбежал по ступеням, толкнул тяжелую дверь, вошел.

………………..

Дьяк «в государевом имени» Дементий Минич Башмаков в объяровом опашне сидел за высоким столом и длинным, гусиным пером быстро писал в толстой книге.

Дьякова келья была безоконной, но светлой. Несколько толстых свечей стояли по трем углам, погруженные в заплывшие воском шандалы. В четвертом углу теплилась лампадка, освещая Нерукотворного Спаса.

Почуяв шаги, дьяк поднял голову и взглянул на вошедшего. Был он уже не молод, почти сорок годов. Коротко остриженные волосы серебрились сединой, борода и усы, напротив – были чернее смолы. Этой зимой схоронил он умершую от горячки жену, очень по ней тосковал, да чтобы забыть свое горе, домой почти не ходил, все больше в приказе сиживал.

- Устин? Ну здравствуй, отчего так рано явился? – спросил Дементий Минич.

- Здравствуй, дьяче, - поклонился Устин Гордеич и перекрестился на Спаса. - Ведомо ль тебе, что патриархов дьяк забрал из нашего поруба колдуна Филиппа?

Государев дьяк коротко кивнул:

- Ведомо. Я сам приказал его отдать.

Устин Гордеич удивился:

- Но пошто? Людишки наши полегли, а заслуга патриаршему приказу достанет?

- Ты, Устин, вчера домой ушел, а ко мне из Иноземского приказа ярыжка прибежал с грамотой. Требовал того фрязина отпустить. Шибко они боятся с фрязским королем поругаться. Государь ноне под Смоленском стоит, гонца до него слать долго. А Святейший Патриарх - тут на Москве, да вместо царя им же самим блюсти державу ставлен. И хотя нелюб мне Никон, но решил я меж двух зол наименьшее выбрать.

- Умно, дьяче. Верно, Патриарх Фильку не выдаст…

- Не выдаст, - уверенно сказал государев дьяк. – Иван, забирая фрязина поведал, что Святейший велел немедля судилище устроить. Радеет, чтобы Иноземский приказ государю нажаловаться не успел бы. А государь ноне на одной войне, и во избежание другой может помаслить фрязскому королю, да колдуна отпустить. Так, что ныне будет над тем фрязином суд.

- Добро, - произнес Устин Гордеич. – Дозволишь, дьяче, и мне на судилище быть?

- На что тебе?

- Желаю посмотреть, как сучий сын страдать будет.

Дементий Минич усмехнулся.

- Ладно. Начертаю для дьяка Ивана, чтоб допустил тебя до суда.Только смотри зорче, да чуй острее, после мне перескажешь, уразумел?

- Уразумел. Спасибо, дьяче, - Устин Гордеич снова поклонился.

***

Ну вот и все, в Руане мне больше нечего было делать. То, зачем я приехал, лежало в притороченной к седлу дорожной сумке. Теперь можно двигаться дальше.

А дальше, я намеривался направиться в столицу Московии, чтобы приступить к основному этапу своей работы. Но до этого, мне пришлось заехать в Вильно, где меня ожидал шляхтич Романовский, с небольшим обозом в несколько груженых разнообразным товаром телег и десятком, переодетых слугами, воинов. В Московию я намеривался въехать под видом французского купца, чтобы, не вызывая подозрений у тамошнего начальства, устроиться как можно ближе к самому сердцу страны восточных варваров – к Кремлю, где стоит царский дворец.

На всю дорогу ушел месяц, и вот, в начале июня мой обоз въехал в грязный, несуразно организованный город, населенный преимущественно оборванцами и вооруженными примитивным оружием солдатами-streltsami.

Впервые проезжая по тесным, изредка мощеным досками улочкам столицы русского царства, я удивлялся тому, как все здесь не похоже на привычную мне Европу.

Москва, с ее разбросанными во все стороны петляющими как им вздумается улицами, скорее походила на большой азиатский город, отличаясь от них лишь тем, что здесь все было деревянным и серым. Исключения составляли церкви, которые русские строили либо из белого камня, либо из красного кирпича и которых здесь было невообразимо много.

«Это хорошо», подумал я. Если московиты так религиозны, значит у них не развита научная мысль, как когда-то было и у нас в Европе, когда костры инквизиции не давали развиваться светским наукам, и прежде всего медицине, полагая ее колдовством».

И действительно – пока ехал по Москве, не встретил ни одной лекарской лавки, что вселяло в меня надежду на успех моего дела.

Записавшись в Торговой палате французским купцом Филлипом Де Маниаком, я узнал у местного чиновника где можно снять помещение поближе к Кремлю, объяснив свое желание тем, что мой товар дорогой, по карману лишь очень обеспеченным покупателям. Мне предложили несколько вариантов из которых я выбрал тот, который больше всего подходил для моих целей – в Kitay Gorod’е, на перекрестке, рядом с торговыми рядами.Прямо из окон снятой мной лавки была видна зубчатая стена кремлевской крепости.

Вот теперь все было готово для того, что приступить к последнему этапу моей работы.

***

В пытошной комнате Судного приказа, которая находилась в глубоком подвале патриарших палат, было темно, душно, пахло затухшей кровью, кислой блевотиной и опрахтелым человечьим навозом – всем тем из чего слеплен, созданный по образу и подобию Божию человек.

Поймав себя на этой мысли, Устин Гордеич тут же недовольно покачал головой, укорив себя за богохульство. Нет, не только из мяса и крови сделан человек, но и из духа святого, что живет в каждом из нас. А дух этот и есть – подобие Божие.

Отерев взмокший от испарины лоб рукавом кафтана, он взглянул на сидящего за столом тощего человека в черной скуфье на безволосой голове, и такой же черной, поношенной рясе. Это и был главный доверенный патриарху дьяк Иван Корнильевич Шушерин.

Кроме них двоих в комнате был толмач, да готовил дыбу кат Тараска в расстегнутой бордовой рубахе и засученными до локтей рукавами. Шлепая босыми ногами по гниющим лужам, он суетился подле подвешенного к матице колеса.

- Живее, Тараска, живее, - скрипучим голосом подгонял его дьяк Иван. – Скоро уж баальника доставят, а ты воно все возишься.

- Я, отец дьяче, не вожусь. Я ремень ужо сменил, сейчас маслом капну и готово. Баальника как милаго потяну, все исскажет…

Палач поднес к колесу бутыль и тонкой струйкой принялся лить темную жидкость на колесо.

За дверью раздались шаги.

- Ведут, - молвил дьяк. – Готово, Тараска?

- Усе, - кат заткнул бутыль и отставил ее в угол.

Тяжелую дверь толкнули и на пороге показались двое дюжих стрельцов, держащих в руках завернутый в рогожу куль. Протащив куль по полу к свисающей с потолка веревке, они взметнули его вверх, а подскочивший Тараска быстрым движением набросил на торчавшие из-под рогожи заломленные руки, петлю.

- Бросай! – крикнул палач. Стрельцы отпустили куль и тот под своей тяжестью рухнул вниз, однако до пола не достал, рванулся и задергался, издавая смешанный со сдавленным мычанием хруст вырываемых суставов.

- Бойко! – одобрил дьяк, почесав пером за ухом. – Сыми рогожу.

Палач дернул за край тряпки, и та сползла, показав подвешенного за руки тщедушного человека с заткнутым куском тряпки ртом. Дьяк указал кончиком пера на кляп.

- Вынь, - приказал он. Тараска исполнил.

Виселец сразу же принялся хвать ртом спертый воздух пытошной, пытаясь осмотреться выпученными от боли глазами.

- Ну, что, Филипп дэ Маниак, фрязский купец, сознаешь себя в колдовстве да чернокнижии? – Дьяк Иван Шушерин не моргая, уставился на пленника.

Толмач, споро подбирая слова, перевел.

Подвешенный к потолку человек не ответил. Он уже не стонал, лишь громко скрипел зубами.

Дьяк чуток обождал, после махнул рукой, продолжай, мол. Палач привязал к ногам пленника другую веревку, шедшую к вделанному в стену кресту. Крутнул его раз, другой, тело висельца вытянулось, снова послышался хруст и одновременно с ним крик боли.

- Повторю вопрос, - проскрипел дьяк. – Признаешь себя в колдовстве, сучий сын, Филип Де Маниак?

Толмач снова перевел на фрязский.

На сей раз пленник закивал головой. Дьяк приказал ослабить веревки. Фрязина опустили на пол, после чего стрельцы подняли расслабленное тело и усадили его на стоявшую у стены лавку.

- Будешь говорить? – спросил дьяк.

- Да, - не дождавшись перевода, просипел пленник. – Не надо толматч, я так все понимать.

- Вот как? – удивился дьяк. – Споро ты по-нашему разуметь выучился.Добро сие. Знать быстрее договоримся. Ведь договоримся?

- Да, - снова кивнул фрязин. – Но сначала я требую французский посол.

Шушерин хмыкнул и поскреб ногтями высокий лоб.

- Посла требуешь? Что ж, я не против. Посла так посла… - он нехотя поднялся со стула и подошел к сидящему фрязину.

- А ведь мы с тобой одних лет, - проговорил он, всматриваясь в лицо Де Маниака. – Тебе сколько? Пять десятков годков поди есть?

- Шестьдесят семь, - пробормотал фрязин.

- Ишь ты, шестьдесят семь. Нет, брат, ты много старше меня будешь. Пожил, небось видел многое, знаешь поболе мово… - Дьяк вздохнул. – Да только одного ты не ведаешь, Филипп к стулу прилип, - Шушерин улыбнулся, обнажив два ряда мелких, желтых зубов. – Ежели попал в мой приказ, то будь уверен, здесь я и посол, и судья, и палач, и царь, и бог…

В следующий миг, дьяк неожиданно выбросил вперед руку с вытянутым перстом и с силой ткнул им в глаз фрязина. Тот охнул и откинулся назад, ударившись затылком о кирпичную стену.По его правой щеке потек темный ручеек. А в глазнице теперь темнело мокрое, блестящее.

Шушерин брезгливо отер перст о подол рясы:

- Паскудство одно, - молвил он, возвращаясь на свое место за столом. – Тяжко с вами, кукуями за дело говорить. Никак в толк не возьмете, что здесь – Русь, а не неметчина, прости Господи.Здесь наша сторона и законы наши, и мы сами ведаем как по ним судить да рядить. Так, что, Филипка, не будет тебе посла, а буду я да вот этот молодец, - дьяк кивнул головой в сторону мрачно лыбящегося палача Тараску.

- Уяснил?

Де Маниак молчал. Уцелевший его глаз был мутен и быстро вращался внутри глазницы.

- Ну-ка, Тарас, приведи гостя в чувство, - сказал Шушерин и, повернулся к старшему подьячему. – Вишь, Устин Гордеич, каково тако трудно нам в наших заботах. Каждое слово с превеликим усердием вырываем, а Святейший торопит, отчета ждет… Так и передай Дементий Миничу.

- Дементий Минич ведает ваши труды, - ответил Устин Гордеич и кашлянул - видно в горле перехватило от удушливого воздуха. – А что Патриарх самолично не пришел?

- Нам холопам о том знать не положено. Придет, на то его святейшая воля, не придет, на то она же… Ну, что там, Тараска, готово ли? – Шушерин обернулся к палачу.

Тот возился у раскрытой печи, гремя вставленными в горнило железными прутами. Выбрав один, он вытащил его из полымя и пошлепал к обезмолвимшему от боли фрязину.Прут был раскаленный, ярко-красный, но Тараска нес его голой рукой, нимало не кривясь от жара.

- От чертяга, - одобрительно сказал Шушерин. – Все нипочем.Даже не знаю како его самого пытать буду коль придется.

- А ты меня сразу пореши, - осклабился палач. – Пошто меня пытать. Рази я што ведаю?

- Подерзи мне еще! – грозно сдвинул брови дьяк. – Давай фрязина буди…

Тараска поднес раскаленный прут к лицу Де Маниака и ткнул им в месиво, образовавшееся в правой глазнице. Там зашипело и пытошная тут же наполнилась вонью горелого мяса. Устин Гордеичу сразу нечем стало дышать и он зашелся в кашле.

Пленник дёргался на лавке и кричал от боли.

- Нутко, нутко, не дури… ништо загноится, - сказал палач, вертя прутом внутри глазницы.

В это время за закрытой дверью послышались редкие, глухие удары. Дьяк Шушерин, учуяв их, переменился в лице и засуетился.

- Што там, Тараска? Может фрязин говорить?

Тот пожал плечами:

- Не ведаю наверно.

Дьяк покачал головой:

- Худо. Патриарх идет. Накаркал ты, паря, - укоризненно бросил согнувшемуся в кашле подьячему.

***

Когда Он впервые пришел ко мне в той монастырской келье, куда меня заточили за отказ нести до могилы моих мучителей, я стоял у забранного решеткой окна и плакал. Мне было стыдно и больно.

Больно от того, что меня жестоко высекли по спине, и она мучительно горела. А стыдно из-за того, что я на какое-то время вообразивший себя вершителем чужих судеб, и в гордыне своей уже уровнявший себя с самим Господом, был низринут и унижен этой поркой.

- Не плачь, - сказал Он тогда. – Боль иллюзорна. Она здесь, - Он указал на мою голову. – Если ты уверуешь, что ее нет, то ее не станет. Равно как и стыда. Все, что вы люди имеете, идет из вашей головы. Выброси из нее все, что мешает и станет легче.

Я выбросил. И мне действительно стало легче. С той поры, я всегда знал, что надо сделать, чтобы меня не терзали ни боль телесная, ни боль душевная.

Даже тогда, когда Он открыл мне, что придется свершить во исполнение просьбы Великого гетмана Литовского Януша Радзивилла.

Остановить войско русского царя можно было лишь одним способом – умертвить его семью. Но Он, в своей великой мудрости пошел дальше. Он подсказал мне наслать смерть не только на семью царя, но и на все русское царство. Ту смерть, которую в Европе зовут Черной Смертью, и которую почти совсем не знают в Московии.

В Руане я раскопал гроб человека, некогда умершего от моровой язвы. Я взял его кости, смочил их кровью убитых мной руанцев, и этим раствором наполнил малую склянку, который надежно спрятал в седельной сумке.

С этим раствором я прибыл в Москву.

От Него я знал, что мало распространить болезнь. Необходимо приспособить ее к местным жителям и паче того – к местным холодам. Ведь благодаря им московитам была неведома Черная Смерть, беспрепятственно гулявшая по всей Ойкумене, но обходившая стороной сию проклятую землю. Эту то проблему мне и предстояло решить первым делом.

………………..

В снятой мною лавке был подвал, состоявший из двух комнат, соединенных промеж себя недлинным проходом. Обнаружив его, я удивился - для какой цели могло понадобиться прежнему владельцу эта вырытая в земле нора? Возможно для контрабанды, мне же этот подвал пригодится для обустройства в нем лаборатории, где я сделаю посев.

С человеческим материалом проблем тоже не возникло – в Москве полно голодранцев, готовых за малый посул идти с незнакомцем куда угодно.

Уже через неделю в моей лаборатории находилось достаточное количество подопытного материала.

Я постарался собрать представителей всех возрастных групп: детей, начиная от трех лет до десяти, мужчин и женщин от тридцати до пятидесяти и пару древних стариков, которые меня в общем-то мало интересовали, но, для чистоты эксперимента я добавил и их.

Кроме того, у меня была своя мадонна – совсем молодая девушка с младенцем – ее я заманил, пообещав цветастый платок для нее самой, да пряник для ее малыша. Какие же они тут все наивные, доведенные до отчаяния нечеловеческими условиями, в которых вынуждены прозябать всю свою жизнь. В каком-то смысле я даже всем им делал благо: перед тем как сделать первый посев, я досыта всех кормил-поил, спали они, пусть в клетках, но в тепле, на мягких бумажных тюфяках. Я думаю, что о такой жизни, раньше они только могли мечтать. Но неблагодарные твари, постоянно скулили, прося выпустить их обратно.А молодые мужчины, даже пытали на моих клетках свою силу. Пришлось их утихомиривать, подмешивая в пойло, которое московиты зовут kvas, маковый отвар.

Примерно через две недели все было готово к экспериментам.Вначале, я посадил семена смерти в самых старых московитов и первые признаки болезни проявились тут же.

Старуха испустила дух прежде старика, почернев и вздувшись уже через шесть часов после посева.Старик продержался на два часа дольше.

После стариков я приступил к детям. Все они, начиная от младенца, которого я напоил зараженным молоком, до десятилетки, показали тот же результат, что и старики. Увлеченный научной работой, смотрел я как дети начинали кашлять, после у них поднималась температура, переходящая в жар, на их телах высыпали мелкие прыщи, перерождавшиеся затем в гноящиеся раны, кожа их чернела, а тела раздувались. После чего они умирали.

Для того, чтобы мои подопытные не перезаражали друг друга раньше времени, мне пришлось их изолировать, укутав каждую из клеток толстым слоем шелка.

Далее, я начал по одному заражать молодых мужчин и женщин, постепенно опуская температуру в помещении. Подвал был вырыт на глубине примерно шести -десяти футов и, хотя в нем и так было достаточно холодно, я стал вносить в него купленный у местных, заготовленный еще с зимы лед, продолжая наблюдать, как реагирует на это посев.

Все шло хорошо. Я думаю, что еще две-три недели и я смог бы вырастить устойчивые к московским холодам семена. Но черт бы побрал этих московитов! Кто-то доложил властям о том, что я ворую людей.

Первый офицер пришел ко мне неожиданно. Когда он начал задавать свои вопросы, я растерялся. Работая без перерыва две недели подряд, я устал и потерял бдительность. Надо было сразу самому обезвредить мерзавца, но вместо этого, я кликнул молодцев, тех самых воинов хорунжия Романовского, которые прибыли со мной в Москву под видом приказчиков. Те кинулись на офицера, чтобы скрутить, но подлец оказался ловчее – успел достать саблю и ранить одного из моих воинов, после чего, воспользовавшись замешательством, выскользнул из лавки.

Тут я снова дал маху. Вместо того, чтобы бросить все и бежать, я понадеялся на медлительность московитов, которые обычно всегда все решают неспешно. Однако, на сей раз я ошибся.

Уже через пару часов в дверь моей лавки застучали. Я выглянул в окно и увидел, что улица полна красными камзолами streltsov. Выбора у меня не было. Сдаваться на милость московитов я не желал. Созвав всех своих воинов, я приказал им открыть огонь прямо через окна и двери. Отразив первый натиск, мы отступили, укрывшись в лаборатории. Несколько часов мы оборонялись, но я понимал, что это конец и моя работа в Москве закончена. Процесс, конечно, уже начался, и он необратим – все те, кто сейчас со мной в лаборатории, я сам (поскольку был без изолирующей органы дыхания повязки) а также те, кто войдет сюда – обречены. Взращенные мною семена уже жили своей жизнью, размножаясь везде, где были для этого благодатные условия. В принципе, работу можно считать выполненной, и не важно, что эта работа стала последней для меня, ведь даже если бы не Черная Смерть, уже поселившаяся внутри моего тела, то ждать пощады от московских streltsov было глупо.

Особенно от этого бородача в красном камзоле, который, ворвавшись в лабораторию, увидел подопытных и, взревев, кинулся на меня.Он и сейчас сидит, и смотрит волком, наблюдая за моей пыткой. Думаю, что он многое бы отдал, чтобы оказаться на месте палача, который жжет остатки моего глаза раскаленным железом…

… ах, он кашляет. Ну, что же, поздравляю. Добро пожаловать в царство смерти, дружок…

И ты, мой мучитель, выколовший мне глаз. Кровь моя, оставшаяся на пальце твоем и одежде твоей полна семенами Его и скоро ты, сам того не подозревая, понесешь их по этому гадкому, грязному городу… И хорошо, что все началось именно здесь, в Кремле, как я, нет… как Он того хотел…

***

Услышав раздавшиеся снаружи гулкие удары патриаршего посоха о камни пола, дьяк Иван Шушерин быстро шмыгнул к двери, и поясно согнувшись, потянул железное кольцо, отворяя ее. Дверь заскрипела.

На пороге, едва освещенная тусклым светом сальных свечей, стояла высокая фигура в черной мантии и монашеском клобуке, опиравшаяся на длинный посох о двух змеиных головах. Темные глаза, прищурившись, осмотрели пытошную и тихий, властный голос молвил:

- Все вон… я сам с ним поговорю.

***

Боль ушла сразу, едва я увидел Его, стоящим на пороге этого пыточного застенка.

Все в той же черной мантии, но почему-то с гермесовым змееглавым кадуцеем в руке, Он дождался, когда остальные уйдут и медленно прошел в комнату, в которой меня пытали.

- Удивлен? – произнес Он.

- Откуда ты здесь? – едва смог я выдавить распухшим от побоев ртом.

- А ты еще не понял? – Он подошел ближе и, опершись на свой посох, присел рядом со мной на лавку. – Я везде! Я сейчас одновременно и здесь, и в тысячах иных мест по всему вашему миру. А ты думал, что ты один с кем я близок? Наверное, ты решил, что избран мной для какой-то великой цели? Признайся, ведь так?

Он был прав. Всю свою жизнь я гордился тем, что Он приходит ко мне и я всегда думал, что только ко мне и ни к кому другому.

- Вот, видишь. Очень многое, во что ты привык верить, в любой момент может измениться. А ведь я никогда и не говорил, что прихожу к одному лишь тебе. Ты сам это выдумал… - Он усмехнулся. – Я вижу ты расстроился?Ничего, это ненадолго. Ведь я пришел сюда не для того, чтобы тебя спасти. Я пришел забрать тебя. Во-первых, ты уже слишком стар и почти бесполезен, а во-вторых, ты – всего лишь человек, и как всякий другой можешь не выдержать пыток и раньше времени раскрыть цель своего здесь пребывания. Мне же важно, чтобы прошло как можно больше времени, пока эти глупцы осознают, что на самом деле происходит и как с этим бороться… Тем более, что работу свою ты закончил, и очень скоро я начну здесь свою жатву…

***

Устин Гордеич тяжело ступая, поднимался на крыльцо своего дома.В голове его было горячо, словно сотни московских колоколов били набат, раздирая ее изнутри на тьму мелких осколков.

………………..

Когда по зову патриарха они вернулись в пытошную, то застали Святейшего у лавки, на которой раскинулось мертвое тело колдуна Филиппа д’Маниака. Концом валяющейся на полу рогожи, Никон отирал с острия своего посоха кровь. На груди мертвого колдуна, в том месте где человеку положено иметь сердце, набухало темное пятно.

- Все приходится делать самому, - укоризненно молвил Святейший, бросил рогожу и медленно ступая, вышел вон.

………………..

Подойдя к двери, которая вела в сени, Устин Гордеич снова закашлялся. В груди саднило, исподние сорочка и порты были мокры от пота. Отирая рот, отметил вздувшиеся на тыльной стороне ладони мелкие прыщики. Толкнул дверь.

………………..

Худо ему стало еще в приказе, куда он зашел, дабы дать отчет государеву дьяку Дементию Миничу.

Тот молча выслушав, покачал головой:

- Ох, Никон. Когда-нибудь боком выйдет ему его своеволие. Без суда решает кому жить, а кому умирать… Ну, да Бог даст, Государь одолеет ляха, да в Москву возвратится. То-то порядок будет… А ты, Устин, ступай домой.Выглядишь – краше в домовину кладут.И как тебя угораздило в жару простыть?

…………………

Войдя в горницу, старший подьячий, без сил опустился на скамью.Словно сквозь туман смотрел он на приближающуюся к нему Настасью Федоровну. Та шла, как будто плыла, как плывет по хрустальной водице белая лебедушка.Нежные руки все так же оберегали нерожденное дите в ее чреве, очи были черны и прекрасны как персидские лалы…Наклонившись к мужу, она нежно поцеловала его в уста.

Устин Гордеич улыбнулся и медленно сомкнул вежды.

***

В год 7162 (1654) Московское царство поразила эпидемия бубонной чумы.Эпидемия началась в середине лета, и сошла на нет к зиме. Первые очаги эпидемии вспыхнули в Москве, в самом ее центре. Не знавшие до этого чумы москвичи, принялись совершать молебны, крестные ходы, целования чудодейственных икон, думая, что это защитит их от смертельной болезни. Когда догадались ввести санитарные нормы было поздно – эпидемия распространилась по всей территории Центральной России, унеся в могилу от 700 до 800 тысяч человеческих жизней. Царской семье удалось спастись.

[АК1]Спальня