Земные врата

Глава 1

– Кайся, Григорий – сколько душ погубил, сколько золота украл. Скольких чиновников подкупил, чтоб твои воровские дела покрывали.

Прежде, чем высказать такие обвинения, граф Строганов ознакомился с положением дел на Кыштымских заводах и выслушал жалобщиков – тех, что сумели дойти до него. Если хоть половина доносов верна, то стоящего перед ним немолодого мужчину следовало взять под стражу. Далее – суд, шпицрутены, вечная каторга.

А мужчина, хоть и подлого происхождения, был человек видный. Высок ростом, плотно и крепко сложен. Осанка волевая, взгляд умный. Одетый по моде сибирских купцов, без претензий на изысканность, он выглядел достойно и богато. Портрет заводского управителя довершали аккуратно подстриженная окладистая борода и вьющиеся седоватые волосы.

– Ваше сиятельство, – степенно поклонился Григорий Зотов, – все поклёпы на меня – ложные, по зависти и по невежеству. Варнаки и голь кабацкая завсегда рады оговорить человека честного, трудящегося и исправного. Тридцать лет господам служу в поте лица. Первому хозяину, корнету Яковлеву, в год давал три миллиона доходу…

Одно было страшно Григорию – репутация Строганова. Как подобает ушлому дельцу, Зотов скорой почтой справился у приятелей в столице: «Что он за птица?» Ответ пришёл неутешительный: «Молись, Гриша, граф неподкупен словно камень».

Титул, чин флигель-адъютанта, звание подполковника – и те отступят перед щедрой мздой. Но фамилия «Строганов» весомей, чем «Демидов». Строгановы ещё Грозным царём обласканы, а что Демидовы? При Петре из крестьян выбились.

То есть деньгами Строгановых не прельстишь. Они с походов Ермака в деньгах купаются. Да и характер много значит, а судя по стальному взору, характера его сиятельству не занимать.

– Подумай, прежде чем отпираться, – холодно ответил граф. – Принесёшь повинную – глядишь, будет тебе снисхождение. А станешь упорствовать, не миновать алтайских рудников и кандалов…

Будучи много моложе Зотова, Александр имел выправку куда твёрже, чем осанка управителя из Кыштыма. Если Гришка сызмальства крутился в делах заводских и приисковых, то юность Строганова прошла в сражениях у Дрездена и Лейпцига. Артиллеристы ядрам не кланяются, оттого и выправка у них – железная.

– Не в чем мне каяться, ваше сиятельство. Если суров бывал, так то радея о заводах да о прибыли. Иной раз в зубы дашь кому за леность, велишь пьяницу бросить в холодную, смутьяна на пожарной выпороть, или выслать бунтовщика в Сибирь – но как с ними иначе быть? Хитники, каторжное семя…

– Если ты чист, бояться тебе нечего, – заговорил Строганов с видом обманчивого добродушия. – Значит, задуманное мной ты примёшь с лёгким сердцем и спокойной совестью…

– Готов во всём содействовать.

– Вот и прекрасно. Тогда распорядись до дна спустить заводской пруд. Незамедлительно. А мои люди проследят за этим.

– Пруд?.. – У Зотова ёкнуло в груди. – Но… Как можно-с – ведь от водяного колеса станки работают, воздушные меха… Завод встанет! Это ж какой убыток!..

– Перед владельцами и горным департаментом в ответе буду я – если остановка завода напрасная. Но если в пруду сыщется нечто особенное… Вот мой совет – ступай в церковь да поставь небесному заступнику рублёвую свечу. Только имей в виду – с сего часа тебя будут сопровождать два нижних чина. И покидать Кыштым тебе воспрещено.

Вслед выходящему Зотову граф смотрел с жестоким интересом. Что с ним стало? Словно в спине что-то надломилось. И шаг изменился – управитель стал едва заметно шаркать ногами.

«Пожалуй, и я выйду к пруду, постоять на плотине. Шлюз широк, вода быстро сойдёт. А зрелище… На поле боя под Кульмом и не такое было».

Вопросительно смотревшему поручику Строганов негромко молвил:

– Глаз не спускать. Провожать даже в отхожее место. И пусть поёт, пока нужду справляет. Чуть смолкнет – ломать дверь.

Посланный в Пермскую губернию с ревизией, граф уже уяснил для себя, что в здешних особняках даже кухонный шкаф мог повернуться на невидимой оси, открывая путь к бегству через потайной ход, нередко подземный. Особенно это касалось домов, принадлежавших богатым раскольникам, которые – золотопромышленники, заводчики, купечество, – составляли на Урале род элиты.

К этой общине принадлежали и Зотов, и его сват Расторгуев, ныне покойный, что перестроил для себя старый демидовский дом в Кыштыме.

* * *

Невдалеке на западе синели пологие горы. Александр Строганов пытался представить, как там, на склонах, цветёт спирея, чтобы воспоминание о её запахе перебило тяжкий дух, идущий от пруда.

В обширной илистой впадине мужики в броднях до паха медленно ходили по вязкому дну, вытягивая ноги из густой грязно-зелёной жижи. Они шаг за шагом прощупывали месиво перед собой шестами и баграми. Что находили, волокли на берег, там выкладывали в ряд – костяки и почерневшие рогожные кули с ужасным содержимым. Лекарю из больничной казармы приказано было сосчитать находки, учесть раны на телах и отделить годных для опознания.

Поскольку колесо остановилось, и работа замерла, заводской люд высыпал к пруду. Только цепь солдат сдерживала их, но стонам, плачу и выкрикам цепь не помеха.

– Зверь!.. Ирод, кровопийца!.. – доносилось до графа с той стороны. – Ваше высокоблагородие, заступитесь! Явите милость – велите выдать нам Зотова!..

Строганову стало очевидно, что идея взять с собой роту пермского горного батальона была донельзя удачной. Местную стражу заводчане ненавидят и могут смести одним напором, а чужаков со штыками робеют.

Само явление столичного штаб-офицера внушало народу благие упования. Его одинокая фигура в треуголке, стоящая на гребне плотины, издали казалась ангелом справедливости, сошедшим в ад Кыштымских заводов.

Приблизился на подгибавшихся ногах поблекший лекарь. Запинаясь, доложил результаты первого осмотра.

– К завтрашнему утру представить мне в письменном виде, – распорядился граф, не глядя на лекаря. – Все раны запротоколировать подробно. Подтвердишь под присягой.

И всё-таки уделил ему взгляд свысока:

– Бывал ли ты зван в пыточную, смотреть истязуемых?

У того губы задрожали, вот-вот падёт на колени:

– Ваше-ство, не погубите…

– Лжец и подлец сами себя губят, милейший.

Солнце снизилось к горам, ложе спущенного пруда заполнила тень. На плотине закрывали шлюз. Пора было вернуться в особняк и расспросить кое о чём сидящего взаперти Зотова. Увы, при этом не миновать было выложенных на берегу находок. По крайности, придётся мимо них пройти, чтобы не дать крюк и не показать простонародью своей брезгливости.

Там пермяк-поручик с унтерами умно построил солдат, прогоняя заводчан как бы колонной сквозь строй, а ротный писарь был готов отметить, если кого-то узнают. Бабьего воя здесь было сверх меры. Графу земно кланялись:

– Знать, дошли к царю-батюшке наши мольбы. Дождались мы дня, а то и при солнце жили, как на цепи в горе! Слёзы кончились, кровью плакали…

«Неудивительно, что на заводах бунт за бунтом вспыхивал, – размышлял Строганов, пока солдаты оттесняли от него желающих припасть к ногам. – Горное начальство куплено заводчиками, житьё работников буквально каторжное… И смертоубийство вдобавок!»

Как из воды вынырнув из череды людей, вьюном проскользнув под солдатским ружьём, встал перед ним парнишка. Золотистый волосом, смугловатый, синеглазый, статный и ладный, выглядел он будто барский казачок, хотя и одетый подпаском – рубаха, порты, ноги босы. Точно не заводской – те грязны, изнурены, неряшливы, а этот чист и сыт.

К удивленью графа, паренёк не поклонился. Глядел прямо и спокойно, словно изучал его, держа голову чуть набок.

– Чего хочешь? – строго, даже сердито спросил граф. – Если с жалобой – знай место и время.

«Ишь, невежа. Выскочил пред начальством – соблюдай приличия! Или мало их Зотов порол, раз манерам не выучил?»

– Узнать, какой ты есть, человек издалёка, – ответил тот певучим, мелодичным голосом.

– Эй, паря!.. – прянул к пареньку солдат, метясь схватить за плечо, но тот быстро присел. Через миг смуглого юнца не стало, лишь мелькнула его светлая рубаха.

– Виноват, упустил, вась-сиясь, – растерялся служивый. – Прикажете поймать?

Тут как тут возник поручик – зоркий пермяк всё примечал, всегда рядом оказывался:

– Что случилось?

– Босяк какой-то выбежал, – ответил Строганов недовольно. – Без уважения к мундиру, к званию, говорит предерзко… Распустился народ на заводах. Тут мерами кротости не обойтись, иной раз и розги нужны. И ведь не замордован, сукин сын, как молоком умыт… Вот вам приметы, поручик – лет пятнадцати, ростом мне по эполет. Волос у него золотой, сам загорелый, глаза синие, одет как пастушонок. Найти, внушить основы чинопочитания, чтоб знал, как подходить и челом бить. Он где-то здесь, за чужой спиной прячется.

– И голос напевный?.. – пробормотал пермяк, отчего-то вытянувшись лицом и быстро озираясь. Испуганный взгляд его метался, высматривая среди заводских.

– Да. Этакий ангелок из пейзан. Ему б на клиросе петь, а он государевым слугам дерзит. Потом приведёте ко мне, я проверю – поумнел ли. Он вам известен?

– Мало́й, – выдохнул поручик, скорой рукой перекрестившись. – О нём… говорили. Я… постараюсь, ваше сиятельство.

– Так идите же. Старайтесь!

Досадную сценку Строганов выкинул из головы прежде, чем вошёл в особняк.

* * *

Однако Зотов, если и был смущён тем, что обнаружилось в пруду, виду не подал:

– Без доказа нет вины, ваше сиятельство. Судите меня судом немилостивым, а всё равно правда себя покажет. Были и беглые, и те, что до зелёных гостей допивались. Пруд не огорожен – кому охота, лезь хоть в прорубь.

– А кули рогожные чем объяснишь?

– Самоубивцы на всё горазды! Их душами владеет окаянный, им закон не писан.

– Ловок ты на отговорки. Мёртвые молчат, да?.. Зато заговорят живые. И скорее, чем ты думаешь.

Намекал граф, имея в запасе, чем ещё озадачить Зотова. Но упрямство управителя показывало – у того тоже есть козыри, спрятанные до поры.

Кыштымское золото на весах Фемиды – сила! Мало его – в ход пойдут соболя, серебро, ассигнации. Богатства промышленников совратили многих, а в министерство финансов шли ложные отчёты берг-гауптмана и заводского исправника – де, заводы благоустроены, рабочие живут в достатке… Наверняка и в столице кто-то помогал обману!

После мрачной картины, развернувшейся на берегу пруда, ужинать Строганову расхотелось. Велел принести курительных свечей, но трудно было избавиться от проникшего в ноздри запаха. Чтобы отвлечься, засел за бумаги, однако на ум приходили лишь угнетающие мысли.

Ревизия горных заводов, порученная графу, скрывала истинную цель его поездки. После событий на Сенатской площади в запрошлый год государь всюду подозревал оппозицию и стремился предотвратить любые волнения. Рудничный и заводской Урал давал много поводов для подозрений – здесь гнездилище всяческих сект, и что ни год работный люд бунтует.

«Так и будет длиться, пока есть местное самоуправство, – думалось Строганову. – Значит, мой долг – пресечь. Рекомендовать спасительные меры».

Рука бегло писала, перо то и дело ныряло в чернильницу, на лист ложились строки черновика. Рождался проект доклада с обвинениями.

«Нет следов отеческого христианского попечения о людях, которых здесь можно смело сравнить с неграми африканских берегов… Два крестьянина за одно намерение подать просьбу блаженныя памяти Государю Императору Александру I застрелены по приказанию Зотова при заводском исправнике, о чем, якобы, известно всем крестьянам».

«О взятках ревизорам и застольях с непотребствами, о жестокости и притеснениях, о казнях без суда – обо всём! Затем – мои предложения о мерах к искоренению зла».

Но осторожный разум подсказал в конце приписать:

«Всё сие произвести без излишней огласки, так чтобы оная не могла подать повода злонамеренным людям возбуждать вновь беспокойство между крестьянами расторгуевских заводов».

«Да! Канцелярская тайна и спокойствие державы – превыше всего».

Довольный собой, граф с улыбкой откинулся на спинку стула – и тут ему почудился певучий голос, как тень звука пролетевший за окном:

– Какой ты есть, человек издалёка?

* * *

Глава 2

– Батина Катерина, с вещами на выход! – гаркнул тюремщик, отперев дверь.

– Это куда ж тебя, Катьша? – дёргали товарки по несчастью за кофту.

Она, увязывая в узел свои пожитки, только плечами пожала:

– Откуда мне знать?

А сама недоумевала.

Вроде, судили уже, в Сибирь на вечное житьё отправили, аминь. Осталось дойти до Тобольска, а там – куда определят. Но есть устав о том, сколько арестантов в партии положено. Зимой гонят сотню, летом – шесть десятков душ. Густо накопилось ссыльных с каторжными, вот и затор случился, как вода в запруде. Выпускают ручейком, помалу.

– Простите, если чем перед вами согрешила, – поклонилась она камере на прощанье.

– Бог простит, Катьша, и ты нас прости. На-ка вот хлебца на дорожку.

Канцелярист, оформлявший её документ, пошучивал:

– Видать, выздоровел кат Евсей, что выпороть тебя не смог. Обратно на Урал зовёт!

– Что, ваша милость, назад меня?.. – удивилась Катя.

– Предписание пришло – доставить ссыльную Екатерину Батину в Кыштым, для допроса по делам раскола. Кержачила, поди? Хлыстовка иль квакуша?

– Грех вам такое говорить. Я православная.

– Следственной комиссии видней. Слышно, в Перми раскольников расследуют направо и налево. Государев указ вышел – скитов не строить, скитниками и пустынниками всуе не зваться. Похоже, скоро на этапах тесно будет… Горных солдат и стражу заводскую – всех на вас нарядят.

Но Катя повторила:

– Я к расколу не причастна.

– Готовься. Сам граф Строганов твой вызов подписал – ух, строг! прямо по фамилии! Окажешься пред ним – пади ниц и кайся, только тем спасёшься.

– Бог поможет, невиновна я.

– Неужто? А кто бунтом атаманил, против властей разжигал?

– То не власти, а кыштымский зверь и вся его сволочь, – бросила она в сердцах, вспомнив минувшую зиму и восстание на прииске. Так накипело, наболело – даже бабы с девками за ломы и кайлы схватились. Чем с голоду мереть и стыд терпеть, лучше отвести душеньку, а там хоть куда.

– Унтеру в пути расскажешь, – отмахнулся канцелярист. – Он аккурат всё графу передаст. Мол, бунтовщица Батина не унялась, пора девку в железа и в гору.

– В гору так в гору, – раздумчиво молвила ссыльная. – Есть и под землёй добро…

* * *

Пересыльная тюменская тюрьма – ступень на том пути, что именуется Сибирский тракт или Государева дорога. На восток бредут, звеня оковами, арестантские партии, в каторгу и на вечное поселение, а навстречу им везут китайский чай, меха, железо, золото и самоцветы. Будто меняет Русь людской полон на дорогой товар и роскошь…

Но Катя ехала в обратку, словно наперекор царским правилам. Не прощённая и не простившая, в глубине души хмурая от ожидания новых мытарств, а сердцем оттаявшая при виде цветущей, зелёной весны.

Казалось, для неё одной оделись мягкой хвоёй лиственницы. Ей улыбаются и машут ветвями белоствольные берёзки, её манят синие зеркала озёр: «Загляни, полюбуйся, сколь ты хороша!»

Даже Пасху провела в темнице, так досадно! Главный надзиратель ходил по камерам – лязгнет замок, дверь отворится, а он эдак басом в темноту: «Христос воскресе!» Тем же голосом, что и «С вещами на выход!»

Ехала в кибитке, за казённые прогонные. Скажи она раньше такое подружкам, засмеяли б: «Ой, Катьша, ты потешница!»

Благо, унтер-конвоир из горнозаводского войска попался честный и незлой. Мужчина в годах, с подконвойной кур не строил, надзором и придирками не донимал, а пригрозил лишь раз, в начале пути:

– Смотри, девонька – вздумаешь удрать, так у меня в запасе кандалы, а в каждом этапном остроге – кузнец. Что поймаю тебя, не изволь сомневаться – я охотник и по зверю, и по беглым. За покушение на бегство поступлю с тобою по уставу, поэтому нам лучше быть в ладу. Кормовых тебе положено полтинник в день. Что не проешь, то всё твоё, отдам на руки. Пригодится, чай.

Трудно поверить в доброту служивых. Прошлый год они на Ревдинском заводе работных из пушек и ружей стреляли, десятка три насмерть. А тут унтер благоволит, как свой.

– Спаси вас Бог, дяденька.

– Ну, ладно, – проворчал он, набивая трубку. – Твоё дело мне известно – писарь разболтал. Я сам из старателей, смолоду дудки бил, пробы мыл… Тяжко было на Соймоновском-то прииске?

– В тюрьме куда легче, чем там, – призналась Катя, опечалившись. – Пятьдесят пуд песка за день – умри, а промой. Ползолотника – сдохни, но сдатчику выдай. Недобрала – изведут, едва душу не вынут. А жили в землянках, ели один хлеб… И так полгода, кто и год. Да я б выдюжила, но обыски…

Ей бросилась краска в лицо, и она смолкла.

– Так знай – граф Строганов ваших мучителей за жабры взял. Зотов-зверь под караулом, а пособников его сиятельство тягает на допросы, крепко спрашивает. Один, иуда грешный, аж в пруд кинулся, чтоб под допросом не стоять… Но с приисковыми беда – Зотов их по деревням обратно разослал, по заимкам, в леса к углежогам. Всех сыскать – до Рождества провозишься, а ты на государевом учёте.

В груди у Кати как птица запела. Есть правда на свете!

Потому в Кыштым она ехала с радостью, даже под конвоем. Да и подлинно ли дядька-унтер – надзиратель? Скорей попутчик. На первой же почтовой станции дал в бане вымыться, одёжу постирать. А дорогой трубкой пыхал, дымил табачищем, или песни пел –

Мы по собственной охоте

Были в каторжной работе,

Во урман-тайге

Там пески мы промывали,

Людям золото искали,

Себе не нашли

Что ни день – родной край ближе!

Наконец, показался Екатеринбург.

«Моего имени место, – не без гордости думала Катя. – Та царица была как я – Катерина».

В прошлый приезд ей мало довелось увидеть здесь – тюремный замок, суд да постоялый двор. А люди сказывали – тут от Расторгуева, от старого хозяина, остался белокаменный дворец на горке. И, мол, как под особняком в Кыштыме, под тем дворцом – норы бездонные. Де, у кержаков по их завету принято – от мира зарываться.

Скорей бы знакомые горы вдали появились – Егоза с двумя вершинами и Сугомак с тремя пригорками. Взойти на Сугомак, взглянуть поверх березняка и рябинника в голубые глаза озёр – ширь неохватная!.. И звать криком, надеясь, что тебя услышат: «Где ты? Выйди ко мне, я вернулась!»

«Если позволят из завода выйти, – омрачились её мысли при воспоминании о следственной комиссии, в которую её везут. – А то под замок, и стража у двери».

* * *

В Екатеринбурге, переехав через Исеть, они оказались у старого, чёрного, осевшего деревянного острога. За ним, у Московского въезда, перед заставой – как положено, почтовая станция. Пьяницы в отрепьях – кабацкие затычки, – грелись под стеной попоечного дома, рассуждая о том, уступит ли монополия винному откупу, и как это скажется на цене хлебного вина. Унтер повёл глазами в сторону кабака, Катя поймала его взгляд и предложила:

– Дяденька, пока нам сменят лошадей, возьмите в угощенье шкалик и яиц печёных на закуску, а мне пряник.

– Умеешь угодить, – с улыбкой прищурился тот. – Что ж, будь по-твоему! Я от угощения не прочь…

Станционный смотритель хмуро принял подорожную, кивнул – «Ждите», – и ушёл с ямщиком на конюшенный двор. На Катю, оставшуюся возле кибитки, косились, но не подходили, памятуя о её суровом спутнике с ружьём и тесаком.

Время тянулось, от солнца прела земля. Пропойцы то гоготали, то ругались, то вдруг кто-нибудь вскакивал и начинал шатко приплясывать. Из острога в кабак, воровато озираясь, прошёл стражник, затем вернулся в тюрьму с оттопыренной пазухой, где что-то звякало. Следом и другой мужчина вышел из тюрьмы – кряжистый, сивый, лохматый, в казённом вроде платье. При виде его голодранцы стихли, толкая друг дружку локтями и перешёптываясь – а он тяжело сел на завалинку, дал кому-то денег и кивком послал за водкой.

Через заставу въехал тарантас – как-то очень быстро въехал, без обычных разбирательств, а будочник даже откозырял вслед. У станции из тарантаса выбрался молодой барин – ладно сложенный, чисто выбритый, в бархатном картузе, длинном сюртуке и полосатых панталонах. Жилет его жёлто отблёскивал шёлком. Этаких щёголей Катя на заводах не видывала и невольно загляделась. Но стоило ему сделать шаг-другой, как впечатление сменилось – баринок хромал на негнущейся левой ноге, хотя на трость почти не опирался.

Он будто почувствовал взгляд девушки – остановился, стал её разглядывать, опершись руками в перчатках на набалдашник трости. В смущении она отвела глаза, но искоса продолжала следить за приезжим. К нему приблизился смотритель:

– Моё почтение… куда следовать изволите, милостивый государь?

– В Кыштым, по высочайшему повелению, – подал молодой барин бумагу и снова посмотрел на Катю. – Но можешь не спешить со сменой лошадей – я здесь отобедаю. Щей с солониной, масленой каши с битком, вина – помнится, тут есть ренсковый погреб.

– Всё обеспечим, как прикажете. – Смотритель втайне обрадовался, что важный гость не шумит: «Живей! Я не привык ждать! Запрячь мне фельдъегерских! или не видишь, кто перед тобой?» Однако, он счёл необходимым прибавить негромко, как бы доверительно: – Особа, на которую изволите смотреть – ссыльная, подконвойная.

– Что… как это?

– …и тоже едет в Кыштым.

– Занятно.

Между тем из кабака показался унтер – оживлённый, с блеском в глазах и с тем лёгким весёлым румянцем, что бывает у людей в подпитии. Заметив сивого нелюдима на завалинке, он тотчас свернул к нему:

– О, Евсей, давно не виделись. Всё кнутобойствуешь?

– Помаленьку, брат, – хмуро ответил сивый.

– А куда это ты уставился? никак, на мою подначальную?

– На неё, брат. И не я один – вон, барин тоже поглядывает, будто зарится.

– Напрасно это. Катьша – под приговором, а значит – персона казённая и охраняемая. Если барин нарушит устав, я и его могу прикладом обласкать. Ты лучше скажи, как вышло, чтобы кат Евсей, ведомый Сибири всей, эту деваху да пропустил.

Палачу польстила прибаутка, широко от Урала известная. И правда, много им было бито-порото идущих на восток – но то, что конвоир напомнил об оплошке, было неприятно.

– Дело прошлое, – буркнул Евсей, – что о нём толковать?.. Было, сплыло; вот и всё.

– А ты всё-таки скажи, – присел рядом унтер. – Шкалик ставлю. Сейчас и принесут. Эй, ты, поди-ка сюда!..

– Болел я. В немощи был.

– Ты-то? который пятаки пальцами гнёт?..

– Вы там, в губернской Перми, от наших дел далеки, а мы тут в Городе к камню ближе, нам видней… Порой лучше хворым сказаться, чем в дело ввязаться, а то потом не отмажешься. Если уж девка с корнями, то по мне пусть весь этап останется непоротым и неклеймёным, а только не я её коснусь, кто-то другой. Так оно жить дольше и спокойней.

– И!.. – присвистнул унтер. – Подлинно с корнями?.. По трактам этакого не гуторили.

– Кто ж вам, шатунам дорожным, тайну-то откроет… Её же здесь, в этих стенах, допрашивали. И не всё внесли в бумаги, что было говорено. А я к следствию близенько стою, на их языки – мои уши.

– Корни, значит. А на вид не скажешь. Так, справная девушка, уважительная.

– Справных-то много. Но смекни-ко – пойдёт ли за каждой-всякой люд с ломами. Вышла такая махонька, айкнула – «Айда!» – и всем терпило сорвало. Чуешь, чем пахнет?

– Угу. Кровь… Ру́да крепкая.

– Она самая. Её хоть во что налей – не переменится. Так что зря к ней приезжий клинья подбивает. Облом ему будет. Да и кавалер тот анафемский… хе!

– Знаком?

– Не в берлоге живём, о приезжих наслышаны, – цедил кат, щурясь из-под кудлатых бровей. Господин в картузе тем временем подошёл и обратился к девушке у кибитки, а та отвернулась. – Моложавый, неженатик, чисто брит, одет богато, хром на левую ногу – значит, Нечай, государев дознаватель по делам раскола, графу Строганову ближний человек. С осени в Перми крамолу ищет, у нас бывал. Во всё вникает, что твоя кислота. Старшин старой веры склоняет к себе… а сам на левое копыто припадает, как интихрист. Все так и говорят.

* * *

Между тем приезжий подступил вплотную к Кате.

– Как зовут тебя, красавица?

Лицом свежий, с ясными карими глазами, говорил он ласково, без тени высокомерия. Но на его приветливость Катя замкнулась и сухо промолвила:

– Мы с вами, барин, не знакомы. Я Кыштымского завода, господ Расторгуевых.

– Вот случайность, я как раз туда еду. Значит, мы попутчики?

– Вы разве ссыльный? – краем глаза посмотрела Катя на него.

– С какой стати?.. я разве похож на ссыльного?

– Кто же вас знает, какие вы. Господа всякие бывают. Слышно было, что дворяне в Сам-Петербурхе на царя восстали – их кого в каторгу, кого на рель. Вот этой дорогой везли, где вы стоите. Вы не из них, часом?

Катя поразилась, как переменился собеседник при её словах. Оглядевшись в испуге – не подслушивает ли кто? – он пошевелил губами и ответил торопливо, с бледной неискренней улыбкой:

– Нет, что ты, милая, нет, как можно… Это вздор, об этом даже говорить не след…

– А я с ними, случись встретиться, побеседовала бы, – промолвила Катя. – – Говорили, они людям волю дать хотели, чтобы стало словно в стране Беловодье...

Казалось, барин сдержал вздох; теперь голос его звучал глуше и тише:

– Для господской ты слишком смело рассуждаешь. Смотри, не к добру это. И впредь не поминай Беловодья. Это раскольничьи выдумки...

– Надо мной всё, что можно, уже свершилось, – озлилась Катя. – Мне ли бояться?..

Тут вмешался унтер, скорым шагом встрявший между ними:

– Извольте отойти от ссыльной, ваша честь. Не положено балакать с каторжной, на то устав. Вы кто сам будете?

В первый миг смешавшись, господин тотчас овладел собой и заговорил надменно:

– Степан Дмитриевич Нечаев, дворянин. Грамоте знаешь? Ознакомься.

– Бумаги что!.. – теснил его унтер, едва глянув на документ с печатью. – Устав выше.

В другой раз Катерина поговорила бы с этим Нечаевым – без всяких шуточек. Но случай расспросить о тех дворянах явно не сложился. Чтобы отстраниться от рассерженных мужчин, она отвела взгляд на реку. В той стороне, ниже по склону, у дороги стоял заезжий двор, где вяло толпились-похаживали приказчики, возчики, крестьяне, приехавшие на рынок с возами продуктов, прочий люд. Среди топчущихся у коновязи один будто поднял на уровень глаз посох, блеснувший в солнечных лучах железом...

Посох?

– Пади́! – крикнула Катя, толкнув унтера в грудь и быстро пригнувшись.

От Исети грянул выстрел, там метнулся сизый дым. Пуля расщепила ближнюю из дуг, на которые натянут полотняный верх кибитки. Щепки осыпали Нечаева, побелевшего в мгновенье ока; на щеке его выступила кровь. Пропойцы у кабака и гости у заезжего двора застыли, а затем разом заорали, заметались… В их сумятице только стрелявший делал, что следует – метнулся к коню, отвязал и взметнулся в седло.

– Эй! эй! уйдёт! Держи!

– С дороги! Зашибу!.. – донёсся издали крик стрелка, высившегося над головами. Конь его приседал, боясь прянуть на суетившихся пред ним людей.

Уходить было куда – рядом, выше по реке стоял густой сосняк до Верхне-Исетского завода, там ищи-свищи.

– Ах ты, стервец. – Унтер сорвал с плеча штуцер, взвёл курок и прицелился. – Все, в стороны!

С грохотом его окутало быстрой пороховой дымкой. Силуэт в седле нелепо вскинул руки – и мешком повалился с коня.

– Ат… отличный выстрел, – выдавил Нечаев, утерев холодный лоб и размазав кровь по лицу.

– Скверный, ваша честь, никудышный. – В сердцах унтер пристукнул о землю тыльником приклада. – Я в коня метил. Этого… живым брать надо было! Поди теперь, допроси покойника…

– Он… точно мёртв?

– Сходите, сами убедитесь. Эх, теперь мы тут застрянем, Катьша, с разбирательством!.. Э, Катьша?.. ты что?

– Холодно стало. Смерть пробежала.

– Барин, вы свидетель – он стрелял первым! И как бы не в вас метил.

Панибратство между конвоиром и подконвойной не укрылось от Нечаева. Но в тот момент его мысли были заняты другим – тем, как тонка грань, отделяющая от небытия его, образованного человека с надеждами, мыслями, мечтами.

Одно нажатие спускового крючка, один удар кремня по огниву, и ты из мужчины, полного житейских планов, превращаешься в хладное тело, над которым судачат пропойцы Екатеринбурга и уличные прохожие.

Ужасно!

* * *

Глава 3

Завод дымил, работал, колесо на плотине крутилось – без передышки, поскольку есть хозяин, а Кыштым и подневольный люд суть его собственность. Выше сего – Горное правление в Екатеринбурге, затем губернская Пермь. Над нею стоит стольный Санкт-Петербург, а там – министр финансов Канкрин, радетель о государственной казне, чьим именем распоряжался здесь граф Строганов.

Должно быть, из министерского окна Урал и вся Сибирь виделись как разверстые недра, откуда самотёком льётся злато-серебро. Сами собой выскакивают железные изделия – сабли, пушки, ядра, ружейные стволы, а также кровельные листы с клеймом соболя, которыми крыт даже британский парламент. Из-за Уральских гор к министру, как свадебный поезд, катил золотой обоз, названный столичными остряками «клюнкер» – «золотуха».

Чтобы поток сокровищ не прервался, в Сибири должны царить спокойствие и благочиние. Ради этого в Кыштыме заседали граф, пермский поручик и молодой шихтмейстер из Каслинской заводской конторы. Последнего Строганов взял, проведав стороной, что он-де не замаран в зотовских делах. Редкий случай в том вертепе воровства и мздоимства, который являет собой Урал-батюшка!.. Хоть самый младший горный офицеришка, а в команду сгодится, и за великую честь почтёт, что выпало при графе состоять.

В особняке отвели для комиссии комнаты, и основалось в них как бы присутственное место. Множились бумаги, следственное дело разрасталось. У ротного писаря руку свело строчить, потому в помощь ему дали местных копиистов и подканцеляриста, пригрозив за разглашение плетьми.

«Всё равно они будут Зотова уведомлять, – угрюмо думал граф. – Складывается впечатление, что тут каждая мокрица на прикорме у заводчиков, и только ждёт продать душу ближнего своего за тридцать сребреников… Да как бы и в стенах потайных ходов не было, чтобы оттуда подслушивать!»

Велел простучать стены – не нашлось ходов. Но чувство, что каждое слово комиссии доходит до Зотова, осталось.

– Нижайше прошу – посодействуйте, ваше сиятельство, мне после дела на Алтай перевестись, – просил шихтмейстер. – Иначе здесь житья не будет. Сами изволите видеть – злодеяньям счёта нет, все кровью и золотом повязаны…

– Пришло дело осуждённой девки с прииска. – Поручик сломал печати на пакете. – Желаете ознакомиться?

– Читайте сами, позже доложите вкратце.

– Персона важная! Из-за неё три ведомства тягались, – посмеивался офицер, переворачивая листы. – Лекарское, епархиальное и судное. Решали – умом повредилась, в раскол впала или просто бунтовала от невежества.

Граф с интересом поднял глаза от бумаг:

– Но сослали-то её общим порядком, значит – в вере тверда, в своём уме была… Что такого она наговорила, раз её заподозрили?

– А вот подшиты с её слов записанные показания: «Есть под горами иное…»

На этом месте поручик запнулся и умолк, а лицо его вытянулось, живо напомнив Строганову момент встречи с дерзким златокудрым подпаском.

– Дальше, дальше, – ободрил граф.

– «…иное царство, где людей работой не неволят и батогами не бьют».

– М-да, занятные фантазии. Медики от них холодным душем лечат. К слову, сколько на прииске работных бунтовало?

– С тысячу, – подал голос шихтмейстер, внимательно слушавший их беседу. – Были и мужики, но больше бабы, девки, ребятишки… Душ не губили, только вашгерды разбили и стражу в ломы прогнали. Против лома да кайла, ваше сиятельство, и пистолет не сила, а плеть – вовсе ничто. Вот стражники и драпанули – кому охота голову под лом подставлять?..

– Я о другом, любезный. Бунтовала толпа, а судили и выслали одну девку – почему именно её?

– Разные ходили разговоры…

– Какие?

– Вроде бы… – Шихтмейстер мялся. – На девичьем бунте Батина была зачинщицей…

– Так ведь не единственной. Называли ещё золотарок Малышкину и Котлованову.

– Эти – горластые бабы, именно они хотели стражу кончить. А Батина вместо убийства звала идти от реки Сак-Елги к пещере в горе Сугомак. Дескать, кто кровью замаран, того гора не впустит…

– Да тут у вас целые легенды складывают, – усмехнулся граф. – Прямо-таки флейтист из Гамельна, который детей в гору увёл.

– Как будет угодно вашему сиятельству, – смиренно ответил шихтмейстер. – Только бабьи крики «Бей стражу!» и пропажа тысячи работных – вещи разные. На крики-то управу найти просто. А вот случись Батиной с толпой дойти до Сугомака… Зотов бы от злости лопнул, как пузырь. Какой отчёт в Горное управление писать: «Волею Божией тысяча душ с Кыштымских заводов сгинула без следа».

– Вы небылицы мне рассказываете. – Граф милостиво улыбнулся. – Раскольники часто укрывались в подземельях, даже порою хоронили себя там, как древле чудь. Но чтобы называть это иным царством… смешно!

Шихтмейстер слегка поклонился, как бы соглашаясь с графом, но продолжал гнуть своё:

– Однако буйство приисковых жёнок не ровня умыслу той девки. Одно дело взбаламутить прииск, а совсем другое – замыслить побег сотен крепостных. По крайнему моему разумению, за этот умысел её и осудили столь сурово, и с Урала выслали. Куда, кстати? – обратился он к поручику.

Тот справился с судебным приговором:

– В Сургут.

– Вот! Самые гиблые сибирские болота. Ни тебе гор, ни пещер. Даже если она знала ход, там ей уйти некуда, а без паспорта – только в бега, в урманы, к волкам и варнакам. Умён был судья – не иначе, из наших, уральских…

– Удивительно сплели вы мифологию с юстицией. – Граф невольно забавлялся тем, как дико и вместе с тем логично сочетались быль с небылью в речах шихтмейстера. – Вот привезут сюда девку, я и расспрошу её, что там она задумала. Тут все загадки и решатся самым простым образом. А вы, милейший, что приуныли? – скосился он на поручика.

Тот встрепенулся, из задумчивого и подавленного вновь становясь бодрым:

– Ничего-с, ваше сиятельство.

– Что там с подпаском, нашёлся ли? Тот, кого вы назвали «малой». Поумнел ли под розгами?..

– Малой? – ахнул шихтмейстер.

– И вы знаете сего проказника?

Тут граф обратил внимание, что поручик и конторский офицерик уставились друг на друга, словно их связывало нечто, неизвестное ему.

– Ещё какое-то предание?.. Если уж речь зашла, так выкладывайте. А то перемигиваетесь как авгуры, но вслух ни слова.

– Поверья черни, ваше сиятельство, – извиняющимся тоном, даже с улыбочкой, заговорил поручик. – Из тех сказок, что про водяного, лешего или бабайку, только местные, сугубо уральские. Бывает, и образованному человеку что-нибудь почудится – в суматохе, от усталости, в горячке или во хмелю… Каюсь, суеверным образом подумал про малого, а теперь и подпоручика невольно заморочил, – кивнул он на шихтмейстера, – и вас – без умысла, честью клянусь! – в заблуждение ввёл. Виноват, что не сыскал подпаска. Ушёл он, как сквозь землю провалился…

– Найдётся, если искать с должным рвением, согласно званию. Так во что верят здешние крестьяне?..

Поручик просительно взглянул на подпоручика – мол, выручай! ну, не по чину старшему такие басни излагать! – и тот заговорил:

– Позвольте мне, ваше сиятельство. Говорят, до русских, башкир и татар на Урале жил народец – кожей темноват, волосом светел, а ростом ниже нас, за что и прозывались они «малыми». Когда выросла здесь первая берёза, эти людишки поняли, что грядёт Белый Царь, и чтобы остаться вольными, ушли под камень.

– Это чудь, – тотчас отозвался Строганов, довольный тем, что быстро угадал происхождение легенды.

– Осмелюсь возразить вашему сиятельству – чуды, они земляные, а малые держатся камня. Там, в каменной толще – их дороги и селения. Якобы, иногда они выходят наружу. Тогда их можно видеть. Узнать их легко – им равно чужды высокомерие и чинопочитание, а говорят они певучим голосом.

– И, словно немецкие анабаптисты, эти троглодиты отрицают войны и насилие, учат любви и непротивлению, так?.. – оплошав с поспешным ответом, Строганов решил позабавиться. Очевидно, шихтмейстер ощутил насмешку в тоне графа и, смутившись, замкнулся:

– Не могу знать.

– Благодарю, вы развлекли меня. Вернёмся к делам. Что показало сличение конторских книг с церковными? – обратился он к поручику.

Тот проклял в душе правило, по которому офицеры горных батальонов должны участвовать в следствии. Вместо того чтобы распоряжаться ротой, он сдал её прапорщику с сержантом, а сам протирал панталоны в «присутствии», перекапывая бумаги или допрашивая пёстрый люд – заводских жёнок, сторожей, псаломщиков, приисковых смотрителей. В цифрах концы с концами не сходились. Золота в казённых ящиках нашлось больше, чем было добыто, словно над ним свершилось чудо умножения хлебов и рыб. С завода по лесному и приисковому делу отослано пять дюжин душ, и кроме двух увечных, все как один «волею Божией помре по пути к месту работ». Поди-ка, догадайся, кто из них сбежал, а кого после в пруду нашли.

– Пятьдесят с лишним могил по обочинам!.. Все заочно отпеты! И это за неполные полгода, не считая умерших в больничной казарме. Вот что, любезный – отрядите подпрапорщика с командой солдат, пусть пройдут по дорогам и сосчитают все холмики. И если число не совпадёт с записями…

«Странно, – подумалось графу. – Если Зотов столь легко разделывался с непокорными, что ему помешало схожим образом расправиться и со строптивой девкой? Мог же послать под конвоем в дальнюю деревню и… Но предпочёл отправить в Екатеринбург, под суд, чтобы она несла там околесицу».

– Лишнее золото?

– Так точно, ваше сиятельство. С предыдущей отправки обоза в уезд – тридцать фунтов, сорок пять золотников и семьдесят две доли. Почти пуд лишку, однако, учтённый.

«Зотов держит тайный прииск? Правдивы ли доносы о том, что он чеканит в подземельях свои червонцы?.. Придётся ломать стены в подвалах особняка! Также и сторожевые башни следует проверить».

* * *

Покинув «присутствие», поручик дружески хлопнул шихтмейстера по плечу:

– Ну, брат, выручил. С меня косуха и закуска, а захочешь – полуштоф поставлю. Знаешь, по службе я рапортовать научен, но графу сказки рассказывать, про медную ящерку или пособничка – уволь. Язык запнётся, будешь дурак дураком выглядеть.

– Что, вправду малой показался?.. – тихо молвил каслинский.

– Спаси и сохрани!.. Не мне – его сиятельству, ещё один солдатик видел. А… они у вас являлись? – спросил поручик почти шёпотом.

Каслинец слабо кивнул и показал перстом в пол, себе под ноги:

– Здесь они. И, если народ не врёт, дела с Зотовым вели.

– Со зверем-то?..

– Они – не мы, а их закон – не наш. Только я от таких дел откажусь, даже пуд золота мне посули.

В удивлении поручик мотнул головой и языком прищёлкнул:

– Вот как!.. То-то девка на следствии чушь городила про гору, пещеру…

– То-то её и сослали подальше в болото, где чуды мохнатые. Могу об заклад побиться – Зотов судье четверть фунтика сунул, чтоб не в забайкальские горы.

– А граф её назад сюда призвал!

– Значит, судьба ей такая.

* * *

Глава 4

– Представьте, граф – пуля ударила едва в аршине от меня! Пришлось дугу на кибитке менять, так её разорвало. След на щеке – от щепки, что в меня попала. Другую я позже вынул из картуза, она пробила ткань. А если бы стрелок вернее взял прицел?..

– Вы бы, любезный, ахнуть не успели, как свиделись бы с апостолом Петром. Далее – как Бог рассудит, – цинично ответствовал Строганов.

В действующей армии он видел, что бывает, когда в голову человека попадает ружейная или шрапнельная пуля. Отвратительное зрелище. Кажется, минуту назад ты с ним шутил и балагурил, бравируя презрением к смерти, но – ах! – приятель вскрикивает и в венце кровяных брызг валится наземь.

Остаётся вечером напомнить денщику – «Я вчера за Гордеевым карточный долг записал – вычеркни, братец, он более мне ничего не должен».

После того выстрела в Екатеринбурге прошёл не один день, но чувство близкой смерти всё никак не отпускало Нечаева – даже прибыв в Кыштым, где его безопасность обеспечивала горная рота, он чуял роковой прицел и вёл себя нервно. Когда они со Строгановым уединились в кабинете для приватной беседы, Нечаев и минуты усидеть не смог – вскочил со стула и, прихрамывая, заходил от стены к стене, от окна к двери, будто беспокойный маятник.

«Это и зовётся – маята», – подумал граф, покуривая трубку и наблюдая.

– Беда в том, дражайший Степан Дмитриевич, что человек, путешествующий по казённой надобности, обречён следовать строго определённым маршрутом, отмечаясь и получая лошадей на каждой следующей почтовой станции. Злоумышленнику достаточно знать конечный пункт, чтобы велеть душегубу ждать жертву на каком-то промежуточном этапе. И нанять двух-трёх пьяниц, чтобы постоянно следили за приезжающими. Вы подозреваете кого-нибудь?

– Нн… нет, – остановившись у окна и поглядев на заводской пруд, Нечаев покачал головой. – Те почтенные раскольники, что сопровождали меня в пермских краях, были отменно предупредительны и доброжелательны. Ни в ком из них я не заметил явного…

– Зотов тоже из них. Его пособникам нет счёта здесь. Пакет, что мне привезли от губернатора Тюфяева, содержит выписки о взятках. Поверенный Зотова фиксировал их в бухгалтерской книге. За пятнадцать лет роздано шестьдесят с лишним тысяч рублей – и губернским, и горному правлению, и ряду лиц в Петербурге. Это не считая золотых подарков… При таких щедрых тратах удивительно не то, что наёмник по вам промахнулся, а то, что мы с вами до сих пор живы.

Сделав затяжку, Строганов дружески спросил:

– Нечаев, хотите водки?

– Велите принести, – упавшим голосом ответил тот.

Рад ли был граф такому компаньону? Скорее рад. Пылкий, с живым деятельным умом, широко образованный и любознательный, Нечаев был желанным собеседником. Вместе с тем сей отпрыск богатых рязанских дворян успел послужить по статской части и получил главные чиновные навыки – уметь и спросить с подчинённых, и отвечать самому по делам своим.

Правда, Строганова заранее предупредили – Нечаев причастен к мятежному Союзу благоденствия и знаком с участниками декабрьского смятения 1825 года, хоть и не очень близок им. Если бы не покровительство знатных московских бар, князей Голицыных, быть бы ему на допросе у Бенкендорфа, а затем жить в ссылке, в родовом имении.

Но таким шёпотам граф много значения не придавал. Военный, он ценил результативность, а не всякие там наговоры. Как говорится, будь хоть пёс, лишь бы яйца нёс. А прок от Нечаева был, и немалый.

Наконец – кто не был в масонах и не грезил о всеобщем счастии, тот не бывал ни жив, ни молод. Но, принося масонские клятвы, важно помнить, что служишь Отечеству, а не безвестной Вдове, которая неведомо где живёт, какого бога исповедует, и у которой две дюжины грудей, как у Артемиды Эфесской. Спасибо, если не рога и не раздвоенный язык.

– Что ваш отчёт о раскольниках? зреет ли? – спросил Строганов, когда первая рюмка ушла по назначению. – Я-то о казнокрадах отчитаюсь, но до раскола не касался – не моё это, не чувствую к этому склонности и потому целиком полагаюсь на вас.

– Вам искренне или лукаво, Александр Григорьевич? – продышавшись после чарки, дерзко спросил порозовевший Нечаев.

– Как на духу.

– После Ермака, когда мы Урал взяли, тут конь не валялся. Два с половиною века забвения и нерадения. Всё хуже, чем плохо. Радея о ясаке и золоте, о прибылях казны, мы напрочь забыли о вере и народном образовании – зато они помнили и действовали. Они более грамотны и книжны, начитаны и начётливы, поэтому народ доверяет им, склоняется к ним, уходит в секты и толки, а наших пьяных и безграмотных попов презирает. Достаточно ли?.. будьте уверены, то же самое я изложу в докладе, пусть и более гладким слогом. Не для того меня послали на Урал, чтобы я лгал государю.

– Я верю вам, Степан Дмитриевич, – мрачно ответил Строганов. – У самого меня сходные впечатления… Положиться буквально не на кого, всех опасаешься. Едва двух-трёх человек могу назвать в здешнем своём окружении, кому я могу довериться… не считая вас, разумеется. А что горный унтер, с кем вы в Городе встретились? надёжен ли?

– Уставу верен. Со ста саженей всадника намертво с коня ссадил одной пулей, но сокрушался – де, в коня метил.

– Люблю удальцов, кто не в строю, а в одиночку действовать горазд. Англичане из карабина Фергюсона и дальше прицельно бивали, но то на полигоне, не в бою… Петька! – крикнул он, и в дверях возник денщик. – В роту передай приказ – чтоб унтер приезжий ел с офицерского стола. И утром его ко мне с рапортом. Куда эту девку ссыльную определили?.. – спросил он у Нечаева.

Тот пожал плечами, наливая графу и себе по новой:

– В тюремный карцер, полагаю.

– У кибитки было трое – она, унтер и вы. Точно уверены, что именно вас хотели убить?

Рука у Нечаева чуть дрогнула, водка пролилась на скатерть.

– Я бы не сказал…

– Петька, вели ротному поручику – чтобы девку ту перевели в господский дом, в отдельную камору. Сменный караул – из надёжных солдат, под началом приезжего унтера.

– Так-то у нас, Степан Дмитриевич, – добавил он на вопросительный взгляд Нечаева. – Выпьем, а после я вам расскажу, сколько у меня уже свидетелей против Зотова на тот свет отправилось. И ещё работных с полсотни пропало, отосланных из Кыштыма. Сейчас их воинская команда вдоль дорог ищет. А вы говорите – Ермак… Тут, согласно показаниям, – похлопал он ладонью по стопе бумаг, – и убиенные есть, и безумными объявленные… всякие! Пока вы здесь, честь имею пригласить вас к расследованию. Мне верные люди как воздух нужны.

* * *

Благородные люди в России восходят с дворянства и даже до княжества. Есть череда званий для служивых – если не подсекут немилость или рана, можно высоко подняться. То же для церковных, для чиновных – знай служи-выслуживайся!

А для подневольных лестница поплоше, и всё вниз да вниз. Вздохнул – розги. Глаза поднял – плеть. Возразил – острог и кнут. Замахнулся – каторга и цепь.

Хотя бывает иначе, по-всякому.

Случается, и раб в силу войдёт, хваткий да оборотистый, если пойдёт по головам, и благо, если по живым. Например, как Зотов.

Даже дворян спускают с верха, как на санях с горы. После бунтовского дела в Сам-Петербурхе их даже смертью казнили, других чести лишили и в гору сослали. Стали те же каторжане, только умеют по-французски, фехтовать и в музыку играть, а надобно – кайло держать.

Среди восходящих-нисходящих по житейским лестницам Катя словно бы на предпоследней ступеньке запнулась, а потом пошла вспять. К добру это или к худу?..

Её приезд удивил многих. Подойти к ней робели – грозный унтер шевелил усами, сердито поглядывал и цыкал, если кто приближался, – но издали и окликали дружески, и руками ей махали.

В работных казармах вечером судачили – что, мол, такой возврат означает? Звучало всякое:

– Зотов под караулом, его сообщники под следствием – не иначе, Катьше милость выйдет. Граф отпишет государю всё как было, и тот её простит.

– Да-а, велика милость – вернуть на прииск песок мыть… Вот если б заводы в казну перешли, тогда лучше. Казённый – считай, вольный, над тобой одна царская власть…

– Разве Катьша в Городе не объявила, что она с корнями?.. Её, слышь, и Евсей не тронул, а уж кату видней, кто есть кто. Кат – чёрту брат…

– Тьфу, окстись! кого накликаешь, охальник! слова-то выбирай!..

– …потому видит, кто простой, а кто с занозой. Ему с первой кровью даётся, с той порки, когда Христа не помянул и лба не покрестил. Если он с того дня двенадцать невинных кнутом по наготе обесчестит, нет ему спасения, ибо ведал, что творил. И наоборот, каждый избавленный от муки – негасимая лампада и заступная молитва.

– Вон оно как!..

– Таких праведных катов днём с фонарём не сыскать.

– Наши-то пожарники, что на пожарной лютовали, все давно в огонь записаны.

– Они нынче богомолами заделались – скоро мозоль на лбу набьют.

Между тем Катю искали куда посадить. Она не была предусмотрена уставом частного завода – ни койку дать, ни щей налить, – и тенью ходила со своим узелком за унтером, искавшим ей места.

– Карцер!.. хм! Это у вас не карцер, а чулан. Посади меня сюда, я через час сбегу. Или гостей созову. Окошко низкое, заглядывай кто хошь.

– Зато решётка частая, милостыню не просунешь, – возразил заводской надзиратель.

Унтер молча снял с плеча штуцер и вложил ствол в ячейку решётки – тот свободно вошёл, можно в стороны поворачивать.

– Ищи другую камеру. Я ссыльную получил под роспись и живую-невредимую обратно должен сдать.

– Дяденька, – осторожно и тихо спросила Катя, когда надзиратель удалился, – а вы правда думаете, что меня…

– Ничего я не думаю, – огрызнулся конвоир. – Нас у кибитки трое было, я не в счёт. Нечай-интихрист кой-кому не нравится, а вот кому ты насолила, о том тебе лучше знать.

Оба помолчали, после чего унтер прибавил:

– Опять же, меня спасала, не барина.

– Я не думала. Это само случилось.

– Ум вперёд мысли бежал. Военным за такую прыть и ордена дают, и в офицеры производят, а конторским за смекалку – наградные с продвижением. Оно как у коней – порода!.. Катьша, а где бы ты здесь сама поселилась, чтобы никто… хм!.. не достал?

– В больничной казарме, – сумрачно ответила она, – есть каморка для рехнувшихся и буйных. Она без окон, там один топчан. В двери глазок, ружьё не влезет, над дверью оконце для света. Чужой в казарму не войдёт; у двери сторож, внутри прислуга и подлекарь.

– Подходяще, всяко лучше карцера. Осмотреть надо. Ты там лечилась, раз всё знаешь?

– Тятенька был в той каморке, прежде чем в милосердный монастырь его услали.

То, как девушка произнесла эти слова, заставило унтера насторожиться.

– Что же… блажь на него нашла? Отчитывать не пробовали?.. Ведь не от вина же помешался, это преходяще, а в монастырь – кто уж совсем безнадёжный…

Катя прямо и твёрдо посмотрела унтеру в глаза, и он осёкся, даже напряг спину, словно стоя навытяжку перед начальством.

– Он, когда царь Александр тут проезжал, челобитную хотел подать, чтоб нашу давнюю обиду высказать. Его зельем опоили и безумным объявили, а потом увезли без возврата. Зато царь с Зотовым встречался и остался им доволен. Ни челобитных, ни слёзных жалоб, на земли мир, в человецех благоволение. Это Кыштым, дяденька, тут зверь хозяин.

* * *

Шагая с нею рядом в сторону лекарского заведения, стоявшего последним в ряду казарм, унтер молча размышлял и пыхал трубкой, а потом заговорил вполголоса:

– Если отцова бумага цела – молчи о ней. Даже со мной. Где отца отравили, в лечебнице?

– На стороне. В пиве дали отраву, отвар из поганок.

– Пей и ешь с опаской. Чуть что – меня зови. Лекарь надёжен?

– Боязлив.

– Ну, я с ним поговорю по-свойски.

Лекарь выглядел жалко, среди дня от него пахло водкой. Унтер с военным нахрапом тотчас на него насел и принялся стращать, хрипя прокуренным горлом:

– На всё есть уголовная статья! А если явное злодейство совершается, то горной страже команда – стрелять на убой, на чины не взирать. За то нам благодарность, рубль в награду за усердие. Смотри, клистир, если не уследишь – здесь тебе и аминь.

К лекарю Катя сочувствия нисколько не питала – он и подписывал отцу бумагу, что безумен. Но сейчас этот аптечный порошок выглядел странно, будто выгорел изнутри и спал наяву. Поникший, вялый, безучастно слушал он угрозы унтера, слабо качал склонённой головой: «Да-с… так точно-с… не извольте беспокоиться…» Поманил Катю за собой: «Идём…»

– Каморка дальше, – сказала она, когда он открыл дверь и пригласил войти. – Тут ваше жильё.

– Входи и погляди. Всё поймёшь.

И верно, она поняла сразу, как сделала шаг через порог. С одного погляда ясно, отчего лекарь уныл, растерян, пуст и пьян. Он был из местных, знал Кыштым и Каменный пояс, ему не надо объяснять, какой знак что предвещает.

Острая жалость к этому старательному и услужливому, но робкому и слабому человеку бурно поднялась и затопила душу Кате. Вместе с ней к щекам прилил жар, в груди забилось, а глаза наполнились слезами радости.

«Он здесь! он рядом!»

– Катерина… – Стонущий голос лекаря вернул её обратно. – Что мне делать? куда бежать?.. я нашёл это утром в изголовье. Оно ниоткуда взяться не могло…

Чувства, сделавшие её невесомой, отхлынули – и вернулась рассудительность, спокойная и чистая.

– Василий Кузьмич, сходите к Сошественской и помолитесь. Проститесь с теми, кого любите. С врагами помиритесь. Завтра вас не будет на этом свете.

– Но за что… за что? – Позади неё лекарь сел и закрыл лицо ладонями. – Да, да, знаю – я покрывал… я лгал и ложные бумаги выдавал… виноват, кругом виновен!.. но вот так, молча, вдруг… такая казнь! Я не выдержу, я ждать не вынесу… уж лучше самому!.. хоть сулемы напиться!

– Какая казнь? – повернулась Катя. – Это награда. Я вас невзлюбила, простите, а теперь вижу – вы добра сделали больше, чем зла. Иначе бы вас тут оставили – спиваться, подличать, тонуть в грязи сперва по грудь, потом по горло, и всё глубже. А теперь проводите в каморку для буйных. Я с дороги не присела и не ела.

* * *

Глава 5

Утро граф Строганов встретил в прекрасном настроении. Давеча они с Нечаевым отлично провели вечер. Хандра у компаньона прошла, как не бывало; он даже с задором прочёл свою «Вакхическую песнь».

Удивительное дело – по хромоте не взятый в армию, Нечаев сердцем стремился туда, в воображаемый мир бранных подвигов, звона клинков и бокалов с шампанским, запаха порохового дыма и дамской парфюмерии. Строганов мог бы порассказать ему, насколько одно с другим не сочетается – оно может лишь чередоваться, – но не хотел разочаровывать пииту.

Сам некогда баловавшийся поэзией, граф благоразумно не публиковал своих опусов. С годами он составил мнение, что стихи может сочинять любой, даже безграмотный селянин, поскольку стихосложение сродни умению петь или ездить верхом – дано всем, но мастерства достигнут немногие.

Но Нечаев вдохновенно сочинял посредственные вирши, славил дружбу, философию, пьянство и утехи с весёлыми девками. Делал он это с таким жаром, с такой искренностью, что при последних строках «Итак, друзья, да здравствует союз / Оружия, вина, девиц и муз!» Строганов обнял и расцеловал его.

При расставании граф пригласил Нечаева участвовать назавтра в допросе ссыльной Батиной:

– Ожидаю от неё услышать нечто любопытное – оно и вам будет интересно. Кстати, хороша ли девица?

– Мила, скромна… по-своему умна.

– Неужели? в чём же сие выражается?

– Говорит куда меньше, чем знает и думает. Это заметно.

Для аппетита и чтоб разогнать по жилам кровь, граф с утра поехал верхом и к завтраку был полон бодрых майских ощущений. Пьянящий воздух, аромат цветов усадебного сада, горный пейзаж за озером – легко было представить, что совершаешь конный променад где-то в окрестностях Бадена, у склонов Шварцвальда.

Нечаев не поехал – спал, ленился. Что взять со статского, с поэта?..

– Что там за гора? – придержав коня, спросил граф у пермского поручика, составившего ему компанию.

– Сугомак. Тот самый.

– Чудесный вид, достойный кисти живописца. Надо будет при случае съездить к помянутой пещере. Устроим picnic по-английски! С вином и мясом, жареным на вертеле, что называется шашлык.

Глядя на синие горы, поручик как-то принуждённо, кисло улыбнулся.

* * *

После завтрака Строганов принял и расспросил унтера, доставившего Батину. Заправский воин-одиночка, хитрец-удалец, что и против троих, и против пятерых не оробеет. Таких сноровистых служак, «знающих свой манёвр», граф любил и поощрял, памятуя, что фрунт состоит из отдельных солдат, как ожерелье из самоцветов, где каждый камешек важен.

– Благодарю за службу, братец.

– Раз стараться, ваше сиятельство!

– Петька, зови следующего.

Из лазарета (почему она туда попала?) Батину ещё вчера перевели в господский дом, где за её опеку отвечал каслинец-шихтмейстер. А кому ещё доверить?

– В карауле пермские, как и при Зотове.

– Глядеть в оба. За недосмотр спрошу по всей строгости.

Наконец, и Нечаев позавтракал. Явился, утирая губы.

– Всё, флеш-рояль в руке, можно начинать игру. Батину привели?

Вместо неё вошёл поручик с вытянутым лицом и потерянным видом. Казалось, он вот-вот пойдёт по углам искать пропавшее настроение. Под мышкой офицер держал полено, чем совершенно сбил Строганова с толка.

– Ваше сиятельство, у нас лекарь исчез.

– Как?!..

– Начисто, без следа. Окно закрыто, дверь изнутри заперта, ломать пришлось. Всё на местах, а его нет. Вместо него на кровати вот это лежало.

Поручик положил полено на стол перед графом. Только теперь Строганов разглядел предмет как следует – кусок квадратного бруса длиной в аршин, толщиной в полпяди, с одного конца грубо обтёсанный в виде головы-болванки без глаз и ушей – лишь подбородок, нос и брови намечены. На той стороне, куда был обращён нос болвана, вдоль грани бруса шли знаки, словно оттиски птичьих лап, выжженные или вырезанные и раскрашенные.

– Что это?

– Болвашка, – пожал плечами поручик. – Поделка из дерева.

– Нич-чего не понимаю. Уберите прочь. Пусть ищут лекаря, куда он делся. В пруду пошарьте, в ближних лесах. Весной у меланхоликов странная мода – давиться в петле. В конце концов, все показания с лекаря сняты и им подписаны. Поставьте в известность распорядителя заводами… Давайте, наконец, займёмся тем, ради чего мы собрались.

Светлое утро будто померкло. У Строганова возникло ощущение, что всё это – проделки Зотова. Что он, сидя под арестом, словно паук в тёмном углу, тянет за нити широко раскинутых тенёт, вот и случается то одно, то другое – документы пропадают, люди исчезают, а вдохновитель козней остаётся невидим. Куда ни шагни, за что ни возьмись – повсюду зверь и его паутина…

Тем временем Нечаев заинтересовался болвашкой – поворачивал её так и эдак, приговаривая:

– Диковинное изделие. С одной стороны, схоже с эллинской гермой, с другой – подобно японской именной печати…

– Кого?.. – Граф стряхнул с себя зотовские чары.

– Герма – фетиш-охранитель или надгробный обелиск, связанный с Гермесом, проводником душ. А печати… я их видел в коллекции антиков, в Москве, у князя Дмитрия Владимировича. Такие столбики с головами жаб, рыб, разных демонов и чудищ. Ими японцы заверяют договоры, вместо подписей. Это суеверие тамошнего язычества синто – де, сила демона передаётся изваянию и служит потусторонним гарантом сделки. Но что бы это могло значить здесь, на Каменном поясе?.. Поручик, вам встречалось что-либо подобное?

Вид, с которым пермяк якобы искренне мотал головой, решительно отрицая всякие знакомства с болвашками, воскресил в Строганове самые тяжкие, мрачные подозрения. Все окружающие – губернское и горное начальство, полиция, церковники и раскольники, вольные, подневольные, пропащие лекари, мертвецы со дна пруда, воры, расхитители, мздоимцы, лжесвидетели, – предстали графу как единый хоровод, кружащийся с песнями, гримасами и общей мыслью – «Когда же вы уедете в свой Сам-Петербурх и оставите нас в покое?»

Может, прав Нечаев, и спешная ревизия уральских дел опоздала на два с половиной века? Пока Москва, а затем Петербург заботились только о прибылях, здесь явочным порядком, без влияния столиц, сложился свой особый мир.

По наружности он притворялсяимперским, носил утверждённые свыше мундиры, вёл делопроизводство на великорусском языке, молился по предписанному канону и пользовался деньгами с монетного двора – чтобы не ссориться с могучей империей и не навлекать её гнев в виде воинских команд и карающих указов.

Но на деле, в действительности, огромной губернией правил зверь Зотов, параллельно рублям ходили золото и меха, языком в быту служила смесь из славянских, тюркских и уральских слов.

А вера?.. хорошо, если старая, до-никоновская! она, по крайности, Христова. А вот это что, это – герма проводника душ? японская печать с неведомыми иероглифами? какого бога это идол?.. Ведь он вырублен только что, недавно, пахнет сухим смолистым деревом. Какие тут мистерии творятся по углам, пока мы чинно ходим к обедне в Духо-Сошественскую церковь?

– …я бы попросил эту вещицу для себя, – донеслись до сознания графа слова Нечаева. – Надо же с чего-то начинать коллекцию диковин.

– Да Бога ради. Может, вы сумеете прочесть надпись на полене, как Шампольон.

– Нужна билингва. Один текст на двух языках.

«Вдруг ему повезёт. Поэт он так себе, но может оказаться дельным археологом – это умение подлинно дар Божий, не всякому дано. Откроет ещё одну тайну Урала, мы станем ближе к пониманию своих же подданных, чтобы найти с ними общий язык и добиться единообразия в империи…»

– Уберите полено. Приступимте к делу!

Нечаев спрятал болвашку под стол; ротный солдатик ввёл в кабинет Батину.

Оба компаньона – мужчины во цвете лет, – увидели её одинаково, как среднего роста молодую девушку, приятно сложенную, с правильным овалом и мягкими чертами лица, со строгим, чуть настороженным взглядом больших серых глаз. Бедное платье и крестьянская обувка не портили впечатления, скорее (так виделось Нечаеву) вызывали желание одеть её побогаче.

– Здравствуйте, господа хорошие, – сдержанно поклонилась она.

– Здравствуй, голубушка, – холодно ответил военный за столом, не столь холёный, сколь породистый. – Назовись, как положено – фамилия, имя, звание и состояние.

Секретарь макнул перо и привычно взялся строчить – «Будучи спрошена о том, как звать и кто такая есть…»

* * *

В душе Нечаев с собой не лукавил и не воображал, что участвует в следствии наравне со Строгановым. Их роли на Урале строго разделяла инструкция начальника Главштаба барона Дибича – один инспектирует заводы, другой занимается расколом и подчиняется первому. Приглашение на допрос он принял из желания полюбоваться девушкой.

Сохраняя приличное чиновнику и дворянину замкнутое выражение лица, мысленно он представлял её в разных одеждах, но более всего стремился угадать вид её волос, скрытых плотно завязанным платком. Прямые они? волнистые? вьющиеся? какая из причёсок будет гармонировать с её лицом, шеей и плечами?.. Воображение так далеко уносило истого пииту и певца житейских радостей!.. Но чем дольше всматривался он в Батину, тем больше места занимал в нём рассудочный исследователь.

Она не соответствовала ни образу крепостной с завода, ни смутьянки, ни девки подлого сословия, свирепым вихрем бунта поднятой на роль вожатой, и ныне неспособной осознать того, как встала во главе толпы.

Раз поклонившись им, она держалась прямо, смотрела уверенно, говорила коротко и внятно, сразу ухватывая суть вопроса и зная, как ответить. Похоже, даже Строганов увлёкся диалогом с ней и был доволен началом допроса.

– Признаёте ли, что девушка умна? – тихо спросил он графа по-французски.

– О, да, мсье, вы были правы относительно неё. Я вижу в ней редкое здравомыслие.Ты грамотна? – спросил Строганов уже по-русски.

– Да, ваше сиятельство.

– Где училась?

– У дьячка; ещё тятенька в грамоте наставлял.

– Вот вам пример правильного воспитания, – продолжил Нечаев на языке Вольтера.– Грамотный учит неграмотного, в этом суть ланкастерской системы. И заметьте – то, что англичане выдумали едва тридцать лет назад, раскольники с успехом применяют уже веками. Взаимообучение без педагогов. Если бы мы внедрили это, преимущества раскола перестали бы существовать… Невежество – главный бич народа. Убрать его – расцветут и законность, и порядок.

Про себя граф согласился. Но вслух поддержать приятеля бунтовщиков было опасно. Секретарь не владеет французским… а вдруг что-то уловит? донесёт? Не комильфо для потомка Строгановых попасть под подозрение у государя.

– Обсудим это позже. Итак, что ты можешь рассказать о деяниях Зотова? – вновь обратился граф к Батиной. – Знаешь ли об убийствах, совершённых по его наущению?

Здесь графа с компаньоном ожидал чувствительный и неожиданный удар.

– Господа хорошие, я не скажу об этом ни словечка, пока вы не выслушаете моё прошение и не дадите мне ответ. И, судя по ответу, я ещё подумаю – рассказывать ли.

– Что… да как ты смеешь мне, посланцу государеву, такое говорить? – возмутился Строганов. – Да знаешь ли ты, что я могу с тобой сделать?

– Ничего, ваше сиятельство. Я уже на вечное поселение осуждена.

На устах графа замерло «Пороть», но произнести это мешали два обстоятельства. Владея тысячами душ, он был и жёсток, и властен, но, женатый на красавице графине Кочубей и имевший уже малышку дочь, таких приказов о бабах в своих владениях не отдавал. И второе – здесь он имел дело с лично свободной, какими являются все ссыльнопоселенцы. Приговор избавил Батину от крепости.

Поэтому он сказал так:

– Отправить по назначению пешком и в кандалах.

– Так я всё равно ничего не скажу.

– Давайте выслушаем, – предложил Нечаев. – Она упряма.

– Степан Дмитриевич замолвил за тебя слово, благодари его и – говори своё прошение.

– Премного благодарна, ваша честь, – как-то по-новому взглянув на Нечаева, девушка наклонила голову. – Дело же моё такое – я прошу вернуть достоинство моей фамилии, незаконно у нас отнятое. Прадед мой, из дворян Воронежской губернии, был при Бироне осуждён по ложному навету и сослан, а позже при очередной ревизии нас обманом записали в крепостные. Помогите восстановить справедливость, а я помогу вам осудить Зотова.

– Тяжба лет на десять, без гарантии успеха, – краем рта заметил граф для озадачившегося Нечаева, – плюс тысячи полторы судебных издержек. Дело-то почти столетней давности, все документы сгнили, а свидетели померли.

– Можно вынуть из сумм, конфискованных у Зотова с людьми, – легкомысленно предложил Нечаев, сам себе не веря.

– Следует доказать, что деньги добыты незаконно. И сперва их надо сдать в казну, графу Канкрину. Вернуть оттуда хоть копейку – задача не из лёгких.

– Но начать процесс всё же придётся.

– Вот и займитесь, раз вызвались быть благодетелем.

Взвесив в уме взятые обязательства, Нечаев объявил Кате:

– Я пошлю запрос в Герольдмейстерскую контору, чтобы выяснить о твоём роде. По ответу станет ясно, что можно предпринять.

– Ну, а теперь, когда ты услышала то, что хотела, – заговорил Строганов, – расскажи – верно ли говорят, будто Зотов приказал умертвить шестьдесят заводских рабочих, чтобы скрыть свои воровские дела.

– Неверно. Он их продал в подземное царство в обмен на золото. Что?.. Вы не верите мне? Тогда велите могилы разрыть – там никого нет, только болвашки, такие бруски с вырубленными головами.

Тут Нечаев понял, что обещание Строганова «услышать нечто любопытное» исполнено с лихвой, хоть отбавляй.

* * *

Глава 6

Стало как-то особенно тихо, безмолвно в допросной зале, будто ангел пролетел. В падавших из окон солнечных лучах плавали ярко светящиеся пылинки. Пахло медовым воском после натирки полов и смолистыми курительными свечками. Если затаить дыхание и тонко вслушаться, издали глухо, слабо доносилось уханье кузнечного молота, неровный скрежет железа – эта заводская какофония смолкала лишь ночью, чтобы уступить место сладкоголосым соловьям.

– Жаль, что лекарь так не вовремя пропал, – нарушил молчание Строганов, ни к кому не обращаясь, рассеянно глядя в пространство над головой Батиной. – Мне очень его не хватает.

– О чём она говорит?.. – обернулся к нему Нечаев. – Её же допрашивали прежде в Екатеринбурге – что, она и там…

– И там. В следственном деле есть запись. Правда, тогда речь не шла о подобной… коммерции.

– Мне велели замолчать, не стали слушать, – вставила Батина. – Но я всё равно…

– И после этого к тебе позвали врача? – Строганов уставился на неё тяжёлым взглядом.

– Да. Он спросил, где я живу, какой сегодня день и праздник, не вижу ли я козявок, ящерок, не говорят ли мне невидимые голоса.

– Эти показания тоже прикажете записывать, вась-сиясь? – тихо и осторожно спросил благоразумный секретарь.

– Нет. Оставь листы и выйди вон. Молчи обо всём, что слышал, иначе за Байкал служить отправишься. Или в Камчатку.

– Какое царство?.. что значит «продал»?.. – Нечаев вертел головой, стараясь одновременно уловить выражения лиц и графа, и ссыльной, словно надеялся прочесть по лицам больше, чем звучало вслух.

«Лишний пуд золота, ещё не развёрстанный, не спрятанный в бумагах… – мелькало в уме у графа. – Идолы из бруса взамен людей… Что происходит? Кто не в себе – она или я?.. И эти знаки. Словно железная курица шла по дереву раскалёнными лапами… или не курица. У кого ещё лапы с когтями, как птичьи?.. Нет, нет – у негокопыта… Скорее, ноги ящерицы».

– Этого не может быть, – почти уверенно заявил он. Признать её правоту – значило бы утратить собственную веру в целостность мира.

– Оно всегда тут было, – ответила Батина. – Просто нас не было, но мы пришли.

– Секунду. – Нечаев как фокусник достал из-под стола и стоймя утвердил на нём болвашку. – Вот. Ты имела в виду такие вещи?

– Да. – Катя спокойно, даже с улыбкой перекрестилась. – Это лекарь. Его замена.

– Где он? – взялся уже Строганов, будто напрочь забыв своё «не может быть».

– Его увели.

– Кто увёл?

– Они.

– Говори яснее!

– Нижние. Малы́е.

– Но дверь была закрыта изнутри!

– Им не нужны двери. У них – врата.

– Почему его? зачем?

– Откуда мне знать? понравился.

– Надо проверить её слова, – обратился Нечаев к графу на французском. – Насчёт могил. Если всё так, как она утверждает… Знаете, я даже рад, что мне поручены раскол и секты. С ними легко и приятно иметь дело. Это живые люди, которых можно понять. Иногда заблудшие, иногда закоренелые, порою изуверы, юроды, блаженные, кликуши – но все настоящие, из плоти и крови. Они не превращаются в болвашки и не проваливаются под землю в самый неподходящий момент. И самое важное – о них куда проще составлять доклад на высочайшее имя.

– Вот вы смеётесь, Степан Дмитриевич…

– Какое там!.. Мне плакать впору, Александр Григорьевич. У нас под ногами иное царство отверзлось, а мы секретаря в шею, чтобы он лишнего в протокол не внёс…

– Существует лишь то, что документировано. – Строганов после минутной слабости вновь обрёл стать и выправку, достойную его. – Далее, есть доклады особо секретные, для самых доверенных лиц. И наконец, важно как написать о том или ином. Вначале я должен воочию убедиться, а уж затем – рапортовать по инстанции.

Прямота военной мысли, рождённой в мундире и сапогах, строила мятущиеся мысли во фрунт. Должно быть, иногда это единственное средство, чтобы остаться в своём уме.

Правда, Строганов не мог представить, как он предъявит Зотову обвинение в продаже ревизских душ потусторонним силам. Тот в лицо рассмеётся – и подаст жалобу: «Оградите от нелепых исков».

Жуковский описывал нечто подобное в поэме «Двенадцать спящих дев». Но то баллада, фантазия. Сделка с Асмодеем и так далее.

Почудилось на миг, как Зотов предъявляет законную купчую на продажу стольких-то крестьян, подписанную со стороны покупателя багровым оттиском ящериной лапы.

Фу, бррр, чушь какая!..

– …а посему допрос откладывается до дня, когда вернётся команда, посланная на осмотр могил. Конвоир! сюда!.. отвести её в камеру.

– Ваша честь, – потянулась Катя к Нечаеву, – я вам правду сказала, как есть, и вы меня не обманите!..

– Александр Григорьевич, пусть ей дадут бумагу и принадлежности для письма. Верны её речи или ложны, но пока не доказано обратное, следует считать её вменяемой, а её слова о Батиных, лишённых звания – правдивыми, и я должен знать всё, что о них известно. А вот насчёт подземных жителей… может статься, это очередная секта с особыми обрядами.

– Кстати, да, мсье! Здравая идея! – Строганов чуть не возликовал.

– Лично я склонен верить в то, что эта Катенька не сермяжного рода. В ней чувствуется происхождение, несмотря на десятки лет унижения. Как говорят персы, «Шёлк сотрётся, но портянкой не станет».

– Я вам не Катенька, – зло нахмурилась девушка. – Свою прислугу так зовите!.. И, прошу покорно, не говорите при мне на басурманском языке. Нехорошо это, нечестно. Бродячие торговцы так на фенеговорят, чтобы людей обманывать…

Граф с Нечаевым переглянулись, и Строганов согласился:

– Да, пожалуй. Хотя корни происхождения её нуждаются в весомых доказательствах.

– Хорошо, пусть Катерина, – смирился Нечаев. – А кстати, как зовётся то царство, коль уж ты о нём так смело рассуждаешь?

– Его нельзя называть.

– Отчего?

Катя покосилась на конвойного, и граф жестом отослал его назад за дверь.

Дождавшись, когда солдат выйдет, девушка негромко спросила:

– Вы разве хотите, чтоб врата открылисьпрямо здесь?

Строганов вышел из-за стола и подошёл к Кате, чтобы рассмотреть её вблизи. Подняв глаза на высокого офицера, девушка напряглась, но не попятилась, а смело встретила его испытующий взгляд.

– И наверняка имя надо произнести трижды… ты же выкликала в детстве? не отрицай, все это делают… Кого зовут здесь, на Урале?

– Голубую змейку… – ответил за Катю Нечаев, вплотную подойдя к ним. – Поскакушку… У уральских занятные сказки, Шарлю Перро на зависть. Но про нижнее царство я здесь слышу впервые. Если боишься сказать это слово – вон перо секретаря, напиши, а прочту я. Это увлекательно.

– Потом не пожалеете?.. – Нечаев был так близко, что Катя кожей чувствовала веяние его тёплого дыхания. Даже мурашки пошли. Ниже Строганова, он был почти вровень ей по росту.

– По натуре я естествоиспытатель. Вот и желаю испытать… это естество.

– Ну, глядите, – проворно, гибко обойдя его, как в танце, она быстро подошла к столу, оторвала от листа полоску бумаги, что-то на ней написала, а затем, присыпав песком и стряхнув, подала Нечаеву. – Один раз, и довольно.

Строганов не разглядел написанного, хотя неровные буквы были крупными, и не расслышал, что там прошептал компаньон. Нечто вроде «Агаратах».

Золотой солнечный свет в окнах стал пепельно-серым, тусклым, словно небо вмиг заволокло тучами. С гулом ударил порыв ветра – стёкла звякнули, – и следом послышался громовой раскат, приглушённый и грозный, как отзвук горного обвала. Строганов готов был поклясться, что гром раздался снизу. Где-то снаружи, на улице, зазвучали невнятные испуганные крики, а мимо двери по коридору словно пробежало что-то на многих ногах, грузное, звякающее. Граф выскочил, огляделся – ничего, лишь конвойный на подкосившихся ногах припал к стенке.

– Соберись! подтянись! Ты что?

– Виноват, ваш-сиясь… немочь вдруг напала… будто оглоушило.

Когда Строганов вернулся, Нечаев уже медленно рвал бумажную полоску на мелкие кусочки, вполголоса приговаривая:

– Нет-нет… Никоим образом…

Серьёзная Катя подставила горсть; он ссыпал туда клочки, а она сжала их в кулаке.

– Поэтому нельзя, – промолвила она. – Я сожгу, если позволите.

– Сделай милость.

* * *

В своём уединении услышал колебание земли и Григорий Зотов, для утешенья в горестях вдумчиво читавший Писание. Прервав чтение, он с тревожным вниманием вслушался в гаснущий гул, наблюдая, как изменяется свет в зарешеченном оконце – от сияния к грозовому сумраку, почти вечернему, а затем вновь к дневной яркости.

Прямо по читанному:

«…и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь»

Всё предвещено!

Редко, редко на его памяти звучал призыв к отверзанью врат, ибо немногие дерзали так взывать. Это не шутка, не потеха, а прикосновенье к грозным силам каменных недр. Даже меньших из них звать опасно, а уж главенствующих…

Но среди города! возле завода и усадьбы!.. вместо того, чтобы уйти в горные дебри и там, средь дикого безлюдья, под стон выворачивающих наизнанку утробных звуков навлекать на себя господ глубин – и шатко, зыбко стоять у края открывшейся бездны, не ведая, благосклонно тебя выслушают или за дерзость сбросят в гибельный провал…

Он стоял, и ему вняли.

От этого седеют прежде времени – так велик страх, – но можно выгодную сделку заключить и пожинать урожай чистого золота.

Кто теперь в Кыштыме решил воззвать к глубинам?

«Словно меня уже в живых нет… Рано вы Зотова хороните; я ещё напомню о себе…»

Стражники и приносившие ему еду менялись, и он отыскивал среди них падких на бакшиш или склонных изменить присяге.

В пермский горный батальон свели людей со всех концов Сибирской инспекции, из губерний Томской и Тобольской, даже из Забайкалья. Пёстрый сибирский люд, часто из местных солдатских детей, в уральских делах был несведущ, зато часто принадлежал к «древлей вере».

Кто в их глазах Григорий Зотов? Муж седовласый, степенный и благообразный, не бритоус, не табашник, хмельному зелью чужд. Старший собрат, властью интихристабез вины ввергнутый в узилище, обречённый на поношение и муки. Как ему не пособить немного?

Главное – усмотреть в сменяющихся стражах подходящих людей, правильно показать себя, внушить о себе нужное понятие, испытать осторожно, а затем приступить к каждому на особицу.

К одному с братской укоризной подойти, а потом ввернуть:

– Письмецо бы передать кой-кому в тайности, а после ответ принести. Сумеешь? Никто не заподозрит, оно без подписи. Чисто по домашности, не подсудно дело-то.

У кого в глазах золотой блеск, для того иные слова предназначены:

– Вижу, паря, ты с понятием, в крупке смыслишь, рыжьё знаешь…

И всё по-старательски, по-хищнически, как говорят горбачи – незаконные скупщики золота, платины и самоцветов. Если солдат правильно подмигнёт, то значит, на мзду падок и за пару золотников хоть нож, хоть пистолет добудет. Два золотника у горбачей – тринадцать рублей ассигнациями!

Ну а с теми, кто взял, дальше разговор другой:

– Теперь, голубь, ты мой с потрохами. Будешь служить, чтобы жить, а обманешь – не встанешь. Верных людей у меня много, встретят – кистенём приветят.

Так, одни ради блага, другие от страха, и служили Зотову, а он, сидя под замком, слышал их ушами, видел их глазами и смекал в уме, как выгоднее повернуть дела к своей пользе.

– Ваше степенство, – ставя миски со снедью на стол, шептал солдатик, – нынче граф с Нечаем Батину допрашивали – ту, которую суд в Городе по поселение определил.

– Ну-ну, дальше, – поощрял Григорий.

– ...и она показала на вас, что-де вы заводских людей некошным продали.

– Дура пустое плетёт. Умерли они, от лихоманки и чахотки, а кого солнцем в пути ударило.

– Граф осерчал, даже писаря выгнал. А после… э-э…

– Что – после?!.. – Зотов терпеть не мог мешкоты в разговоре.

– После это, будто громыхнуло под землёй. Земляк мой в конвое был при ссыльной-то, ждал у дверей, а когда трясение случилось, мимо него пробежало.

– Что?

– Я тоже спросил, а он на спрос глаза закатил и – хлоп на пол. Отнесли его в барак к подлекарю, на лоб примочку – глядишь, оклемается. Хотя, без лекаря какая помощь...

– Постой, а лекарь-то куда девался?

Больше всего Зотов опасался, что лекаря – свидетеля многих тёмных дел, – отправят на допрос в губернский суд, а до Перми дотянуться труднее, чем до Города.

– Пропал. Одно полено от него осталось.

Задумался Григорий. Всё складывалось хуже, чем он опасался. Особенно не нравилось Зотову то, что пробежаломимо конвоира. Когда взываешь, оно с первого призыва вокруг бегать начинает, и такое – спаси Господи! Тут как с кладами – если пересилишь страсти, которыми клад ограждён, то возьмёшь золотую поклажу, а если сробеешь, наутёк пустишься – оно кинется вдогонку, прыгнет и на части разорвёт.

– Вот оно что, значит… А кто из ваших в карауле при той ссыльной состоит, еду ей носит?

* * *

Глава 7

Только и было тогда разговоров в Кыштыме, что о громовом затмении средь бела дня. Кто твёрже в слове Божием, намекали о тьме египетской, о сряще и бесе полуденном из псалма «Живые помощи», но все сходились к одному – гул, мрак и трясение явлены за кровавые грехи господ немилостивых, чьё окаянное гнездо есть Белый Дом над заводским прудом.

Страшен он, особняк дикого камня, а особенно его дозорные башни – там, в их подвалах, за любую провинность терзали людей, сбрасывали в бездну подземелья или в рогожных кулях выносили, чтоб кинуть в пруд с камнем в ногах.

Основал Белый Дом за год до смерти лютый Никита Никитич Демидов, младший и жесточайший сын знаменитого отца-промышленника – и, сказывали, душу свою замуровал в фундамент в заклятом ларце, чтоб не досталась рогатому. Оттого прокляты и дом, и всё, что в нём.

Особняк и заводы демидовские купил Расторгуев, человек строгий и жестокий. Так круто повёл он дела, что в Кыштыме вспыхнул бунт работных. Подавив его, для умирения ввели было казённое правление заводами, но Зотов упросил царя вернуть Кыштым в частные руки. Едва минул год – на Соймоновском прииске бабы и девки восстали. Поневоле признаешь, что место недоброе и злополучное.

Судите сами – что ни начнут здесь добывать или выделывать, железо ли, медь или золото, вместо общего благоденствия и счастья почему-то образуются пьянство, голод и чахотка, а между ними попеременно бунт с дубьём и вилами, а затем стрельба плутонгами и порка шпицрутенами «дабы искоренить дух своевольства».

Впору всю губернию обойти крестным ходом с хоругвями. Или освятить с четырёх сторон света, как жильё после самоубийства. Или опахать кругом, как от холеры, чумы или скотского мора.

Есть же какое-то средство, чтобы наладить жизнь по-божески, по Евангелию, как в стране Беловодье!..

Непременно есть секрет, как жизнь устроить праведно – написан золотыми буквицами в белой книге, но та книга замкнута в Алатырь-камне. Станешь искать её в наших краях, а найдёшь ларец с душой Демидова – сидит она там, будто чёрный мизгирь, лапками плетёт из паутины саван и тонким голосом спрашивает: «Скоро ли Судный день? Боюсь его, боюсь!»

От ощущения, что с тем подземным громом день приблизился, люди заметно гуще подались одни к Сошественской, другие к кабаку. Устрашились и те, которые древлей веры, потому что скитники-начётчики от каменной грозы не оборона, и стали готовиться к таинству покаяния.

Человек пять с заводов утекли в лес, за ними отрядили заводскую стражу, но не было уверенности, что и стражники не скроются в надежде пересидеть конец света где-нибудь под еловыми ветвями.

Таковы были последствия того, что Нечаев смело прочёл имя нижнего царства. СамСтепан Дмитриевич после своего эксперимента стал молчалив, держал лицо долу и выглядел подавленным. Полдня скрывался в своей комнате – де, нездоровится.

Тоже смущённый случившимся, Строганов долго не решался спросить его, но за обедом не выдержал:

– Боюсь показаться назойливым, друг мой, однако всё же позвольте задать вам вопрос, в нашем положении весьма естественный…

– Спрашивайте, – тихим голосом ответствовал Нечаев с таким видом, будто хотел сказать: «Соборуйте меня и дайте в руки мне свечу». Казалось, уха из сига под его тоскливым взором стыдится того, какая она жирная и наваристая.

– То слово… я недослышал его…

– И слава Богу. Со своей стороны я постараюсь забыть его, и уж тем более воздержусь повторять.

– Неужели оно… то есть вы верите, что именно оно…

– Вы хотите повторить мой опыт? пожалуйста. Катерина в вашем распоряжении, велите ей написать это вновь. Только предупредите меня заблаговременно, чтобы я успел уехать подальше. Есть тройка будет свежей, часа в три я домчу до Сысерти, а после делайте что вам угодно.

– Надеюсь, сноговорением вы не страдаете, – ворчливо предположил Строганов, возвращаясь к еде. Он-то надеялся, что Нечаев гораздо щедрее поделится новыми, яркими впечатлениями. – Будет обидно, если вы в сонном забытьи произнесёте его трижды. Чего только люди во сне не бормочут!..

– Уверен, ничего не случится, – подняв глаза от ухи на собеседника, заметил Нечаев уже громче и спокойнее. – Это следует говорить осознанно, в ясном уме и твёрдой памяти, только тогда оно будет услышано. Если же дать запись дитяти, слабоумному, расслабленному старцу, велеть вслух прочесть – и лист на дереве не колыхнётся.

– Вы грамотно рассуждаете о магии. Не ожидал столь специфических познаний.

– Чистая логика, Александр Григорьевич, ничего более. Но у меня есть встречный вопрос – что нам со всем этим делать? У вас есть какие-нибудь соображения?

Отложив ложку, Строганов побарабанил пальцами по столешнице.

– Есть. Тоже из разряда логики. На войне был случай, когда батарея дала залп точно в тот момент, когда командир полка воскликнул «Чёрт побери!» Другая батарея выпалила, когда он повторил свои слова. У нас это долго было поводом для шуток. Не усматриваете связи с нынешним событием?..

– И что вы предлагаете?

– Катерина, как вы изволите её именовать, высказала две гипотезы, поддающихся проверке. Первая – о названии царства. Вторая – о болвашках, заменяющих людей. Давайте дождёмся команды с подпрапорщиком, и уже тогда сделаем выводы.

– Вы сомневаетесь в том, чему оба мы были свидетелями?..

– Нет. – Строганов достал из-за обшлага сложенную вчетверо бумагу. – Но я призвал опытного местного маркшейдера и расспросил кое о чём. Берите, читайте. С екатерининских времён до сего дня на Урале отмечено было четыре крупных землетрясения – в Верхотурье, Нижнем Тагиле, Перми и Нижней Туре. При этом наблюдались и атмосферические помрачения, и гром, и молнии – вероятно, от неких флюидов из горных пород. Памятуя об истории с залпами батарей, я до поры воздержусь трактовать виденное.

– А командир полка после того чертыхался?

– С неделю помалкивал. Вот и я, знаете ли, воспользуюсь его примером. А то мало ли что. И каково оно… произносилось?

Нечаев взял паузу на раздумье, утирая губы салфеткой.

– Затрудняюсь с чем-либо сравнить. Мне говорили – калмыцкие ламы, молясь Будде, нарочно повторяют некие слова и тем сами себя зачаровывают, погружаясь в полусон, полный летучих, зыбких грёз… Когда то слово отзвучало на моих губах, всё вокруг заколебалось, словно жидкое… нет, как студень или желе. Туман или дымка окружали меня, я начал терять равновесие… Звуки стали медлительными и гулкими, какими-то громадными, и я ощутил рядом постороннее присутствие… пугающее. Словно кто-то проснулся, разбуженный мною, разгневанный – и ищет, высматривает меня, вот-вот увидит…

Строганову доводилось слышать в исполнении домашнего чтеца готический роман с призраками, но никогда он не предполагал, что это будут ему диктовать как свидетельские показания.

– …стоило мне перевести дыхание, как наваждение исчезло.

– Послеобеденный сон и прогулка верхом – вот что вернёт вам расположение духа. Составите мне компанию? Давно хочу доехать до горы Сугомак и изучить подъём на неё. Должно быть, оттуда открывается дивный вид на Кыштым!

– Охотно, граф, – наконец-то улыбнулся Нечаев, и у Строганова посветлело на душе. Гораздо лучше иметь в попутчиках бодрого компаньона, чем байронического героя с его унынием и разочарованием.

* * *

Кыштымская безоблачная ночь была свежа, прозрачна и черна. Яркие звёзды, словно умытые, сияли, как бы споря – кто светлее? – но все они меркли перед полной красой круглой бело-голубой Луны, отражавшейся в недвижном зеркале пруда. Затихли цеха, в полную силу пели соловьи, а от усадебного сада, что за Белым Домом, опьяняюще пахло жасмином и сиренью. Лунные тени лежали на иссиня-серой земле.

– Э-э… Э-э… Э-эх! – У работных казарм покрикивали, похохатывали, потом послышалась злая, озорная песня:

Распроклятый наш завод

Перепортил весь народ.

Управитель наш, подлец,

Всех замучил нас вконец…

Зотов слышал это и мысленно сулил певцам: «Погодите, дайте оправдаться от суда – я вам припомню «подлеца». Быстро же вы от моей власти отучились… придётся заново вбить, какова она. А вместо самых горластых болвашки останутся, чтобы над ними выть».

Взаперти он ощущал себя как волк в зверинце, которого дразнят сквозь решётку, оплёвывают и осмеивают.

Неутолимую злобу он смирял терпением и тем, что планы его и расчёты – пусть и медленно, – воплощаются в жизнь. Слова вложены в чужие уста, деньги и оружие – в чужие руки, остаётся ждать, когда задуманное исполнится, чтобы потом предъявить суду ладони: «Видите, господа хорошие? Мои руки чисты, я невиновен. Убийства? пропажи?.. Увы, за всеми не уследишь – хозяйство велико, слуги нерадивые, рабы лукавые, в своём дому измена!»

Под той же крышей, в тех же стенах через окошко вслушивалась в ночь Катя.

Ей ночь пела, дышала цветочным дурманом, напоминала о чудесном, незабвенном.

Стоило бы годом раньше закружиться, потеряться в восхитительном сладком водовороте – всё было бы иначе, без замка на двери, без караульного за порогом, без тюрьмы и ссылки. Всего-то сказать – «Да, я согласна» – и настала бы другая жизнь.

Но одно, другое, третье – и всё важное, всё надо исполнить, а иначе как же? – и время минуло, судьба унесла далеко от Кыштыма, и лишь теперь возвратила назад с молчаливым намёком: «Ну, Катьша, что же – и теперь ты одна-одинёшенька?»

Забравшись на койку – только так можно было дотянуться до высокого оконца, – она негромко, нерешительно пропела в ночь:

Соловейко-трудничек,

Ты слетай на рудничек,

Сядь на ветку, на забор,

Скажи милому поклон.

Тишина в ответ.

Вздохнула Катя. А вот тогда, раньше, оноткликался…

«Надо сильнее, звонче, чтоб услышал».

Она возвысила голос:

На Соймоновке, на моечке,

На жёлтом на песке,

Проводила свою молодость

Я в горе и тоске.

Заслышав её и узнав – как не узнать?! – Зотов вскочил, с яростью ударил кулаками в стену:

– Замолкни, стерва! гулеванка подкаменная!..

Глухо, тупо заметались его выкрики в замкнутой каморе, криво ударились в проём оконца и онемели, умерли на скосах камня.

А снаружи, вроде из глубины господского сада, где мраморный фонтан, беседки, вазы, цветущие кусты и клумбы, послышалось пение в ответ, сперва далёкое, но с каждым словом ближе, ближе, словно поющий молодой парень не шёл, а летел над цветами:

Ох, ты, милушка баска,

Не ходи на прииска,

Там тяжёлая работушка,

Немытые песка.

Там немытые песка,

Одолит тебя тоска,

Одолит тебя тоска,

С тоски не будешь ты баска.

– Ааааа!.. – зарычал, согнулся Зотов, сдавив себе уши ладонями, так впивался в голову ему беспечный, чистый голос парня. – Пропади!..

Обе песни – девушкина зовущая и ответная парня, – плеснули навстречу друг дружке и смолкли, будто певшие их замерли в объятьях. Дверь на запоре и страж на пороге?.. ему двери не нужны.

Ни ругани, ни пожелания пропасть те двое не слышали, так были очарованы он ею, она им.

Замер и Зотов, пытаясь уловить – о чём они шепчут. И как шуршит тень, украдкой пробираясь по его велению к казарме горной роты, входит в комнатку для офицера, ищет ощупью того, кого ей указали и говорит, говорит, говорит в самое ухо…

– Тсс… не зажигай свет. Я с добром. Лучше меня не видеть, так оно вернее.

– Ты… кто?

– Твой хороший друг. Знаю, что тебе нужно, паря – деньги… Трудно же одному по службе пробиваться, верно? Дом завести, жениться – а где взять денег? Вот… дай руку… держи лобанчик золотой. И второй. И третий! Золото – не бумажки. Будет тебе и ещё, сослужи только малую службу… а за неё, верь слову, полтыщи рубликов серебром получишь.

– Пятьсот серебром?.. смеёшься, что ли? Три тыщи ассигнациями! мелкими, чтобы без записи.

– Да ты хват, братко, смекаешь в деньгах. Будет тебе три тыщи…

– А что за служба?

– Пустяк дело. Дай руку… бери, вот завёртка в бумажке… гляди, не просыпь! Завтра, как ссыльной еду подавать, устрой, чтобы ей в кашу положить.

– Э!.. а ну как помрёт?

– Тебе-то какая забота?.. Что за важность – сирота без отца-матери… Была – и нету. Всё одно ей дорога в Сибирь, в самые гиблые болота. Чем там мучиться, так лучше ррраз – и к ангелам. Благое дело! а тебе жизнь долгая, богатая…

– Договорились.

– Вот разумник!

Вслед за этим звякнули упавшие монеты, щёлкнул курок пистолета, а под горло шептуну упёрлось холодное дуло.

– Идём к графу, всё ему расскажешь.

– Постой… ты чего?

– Я сирота, без отца-матери, и ты мне это предлагал, сволочь?.. Только дёрнись – твои мозги в потолок вылетят. Ребята, вставайте! ко мне!

Запалили огня, зашумели. Каслинский шихтмейстер, как окоченевший, одной рукой держал за шиворот какого-то перепуганного хлюста, а другой – пистоль.

– Братцы, помогите его к графу отвести.

* * *

Глава 8

Крикнув пермских на подмогу, шихтмейстер, считай, сказал за собой «Слово и дело государево» – назад дороги не было, поскольку свидетелей сбежалась уйма, утаить ничего невозможно.

Всё сложилось, как у баснописца в «Волке на псарне» – «Ахти, ребята, вор!», «Огня! – кричат,– огня!» Схваченный вмиг был опознан, он уже намелькался у казармы, где расположили солдат – конторский рассылка, плюгавый мужичонко, явно вертевшийся тут с умыслом. Трусил хлюст, конечно, но как басенный волк, «глазами, кажется, хотел бы всех он съесть».

– Отпустите, братцы, – скулил он, то и дело зло кося на шихтмейстера. – Всем по целковому дам…

– Нет, шалишь! Попался, наушник, нюхалка зотовская!.. Вяжи его, ребята!

– Пожалеешь, паря… – прошипел он между зубов, чтоб слышал один шихтмейстер. – Не жить тебе…

– Ещё грозить будешь?! – Не сдержавшись, подпоручик перевернул в руке пистоль и саданул рассылку рукоятью.

Однако, говорил рассылка правду. В Каслях знали, что у Зотова два слова. «Наш» – и ты в любимцах, разодет, деньги водятся, всё сходит в рук. «Не наш» – и ты приговорён, изувечен либо исчез, и вместо тебя к порогу бросили болвашку – знак того, что и хоронить нечего.

Остаётся одно – просить у графа милости и защиты. Иначе как тут выжить, если каждый второй – зотовский прихвостень, а каждого первого можно купить, чтобы тебя убить?

Но Петька, графский денщик и опекун, сердитый спросонья, к господину их не допустил:

– Что, пожар? чего орёте?..

– Вот! он к убийству подкупом склонял!

– Кого убили? где тело?.. нет тела – нет дела. Завтра после развода караулов рапортуйте, как положено. А то чёрт вас раздирает в полночь с огнём бегать, в дверь ломиться… пожалуйте отсюда, ваш-бродь. Его сиятельству не до аудиенциев, они почивают.

Сам армейский, Петька к горнозаводским почтенья на питал. Что за войско?.. сторожа, вроде будочников. А я-то барину прямо под ядрами кофей с булочками подавал. Даже раз шрапнелью сахарницу разбило, китайскую.

Поняв, что с заспанным Петькой каши не сваришь, шихтмейстер взялся решать сам.

– Домового ключника сюда. Спит – за шиворот поднять! Нужна камора с запором, до утра злодея запереть. У двери – караульный пост, смена через два часа. Исполнять! Порадейте, братцы, не выдайте – он Зотова человек, поможет уличить злодея.

Сам до утра не спал, сам караулы проверял и в камору заглядывал – жив ли пленник. Только им и оправдаешься, только он и доказательство, что был злой умысел – погубить девушку Батину.

Но утром диспозиция сменилась так, что до шихтмейстера дело дошло не сразу, далеко не сразу.

С поиска придорожных могил вернулась команда подпрапорщика – грязная, сытая, весёлая. Оказавшись вдалеке от офицерских глаз, под началом свойского старшего унтера, солдатики занялись охотой и щедро пополняли свой стол дичью, а на приисках их ждали подпольные торговцы корчемным вином, охотно менявшие уток на водку.

Впрочем, обжорство, пьянство и прочие развлечения не отвлекали воинскую команду от службы, и подпрапорщик старательно переписал все могилы вдоль дорог, досконально выясняя, кто там и когда зарыт. С командой была телега для припасов, палатки и шанцевого инструмента; туда же сложили всю добычу, чтобы в Кыштыме вывалить её пред светлые графские очи.

Не сказать, чтобы от этого зрелища в глазах Строганова мир опрокинулся. Но существенно покосился и так, в перекошенном виде, застрял.

И у Нечаева тоже.

С телеги наземь сбросили дюжины две болвашек, разных, но похожих, иногда побуревших от бывания в торфянистой земле.

– ...Так что, ваше сиятельство, имею доложить – могилы те фальшивые, только для вида. Ни гробов, ни мертвецов в них, лишь эти деревяшки. Чтоб зря времени не тратить, я велел раскапывать одну из трёх могил наугад, всегда разные, и ни разу не было ошибки. На глубине не боле двух аршинов под крестом – полено, слегка обтёсанное в виде идола. Из чего осмелюсь я предположить, что люди, якобы там похороненные…

– Благодарю за службу, – покивал Строганов. – Всё исполнено, как следует. Записку – оформить рапортом, представить мне.

– Куда прикажете девать поленья?

Подняв взгляд от лежащих грудой перед ним болвашек, граф увидел в отдалении стоявших толпой заводских. Они больше не кричали, не требовали мести, не взывали о справедливости – только глядели в глубокой печали на деревянные бруски, кто крестясь, кто утирая глаза.

Сколь разительно отличалось это от сцены, когда доставали останки со дна спущенного пруда!..

Боли и горя больше не было видно в их лицах – только тихая скорбь, молчаливое страдание, печаль вечной разлуки.

Строганов не узнал своего голоса, когда сказал:

– Отдайте людям. Они знают, кому что взять.

– Так точно, ваше сиятельство. Будет исполнено.

Рапорт шихтмейстера он выслушал внимательно, но без удивления, задав лишь пару уточняющих вопросов.

– Что этот рассыльный?

– Ждёт вашего решения. Я осмелился своею волей взять его под стражу…

– Разумно. Хвалю за смекалку. Зелье в завёртке при вас?.. Идёмте к арестанту.

– Александр Григорьевич, – хромая следом, торопливо заговорил Нечаев на французском, – не думаете же вы…

– Именно это я и думаю. Сейчас, Степан Дмитриевич, мы поставим опыт, проверку на верность Григорию Зотову. Или его человек примет смерть за господина, или… или он раб лукавый!

– Значит, ты не предлагал подпоручику ничего противозаконного? – возвышаясь над арестованным рассылкой, граф не спеша высыпал порошок из завёртки в кашу. – Тогда ты без колебаний съешь это и будешь здоров. Начинай. Кушай.

– Э-э… – рассылка с ужасом заглянул в миску. – Я, вась-сиясь, не голоден…

– Ешь, тебе говорят. Или велишь затолкать в тебя силой? Сейчас один солдат разинет тебе челюсть, а другой сделает то, чего ты не хочешь. Но почему ты не хочешь?.. а?

– Помилосердствуйте… – Арестант сполз на пол к графским ногам. – Велите бога за вас молить… Только увезите отсюда. Лучше вечная каторга…

– Значит, расскажешь, кто и зачем тебя послал?

– Под присягой… с крестным целованием! всё расскажу! только не погубите!.. если псу кашу дать – околеет…

– Не сомневайся, проверим. А за раскаяние тебе скидка будет. Подпоручик, займитесь – вы состоите в следственной комиссии, вам и карты в руки. Всё до последнего слова записать. И… – осенённый догадкой, что момент решающий, Строганов обвёл присутствующих острым взглядом, – кто здесь ещё доносчик Зотова? Выходи, не бойся. Честью клянусь – не накажу, не отомщу. Только признайся, вина будет прощена и предана забвению. Считаю до трёх. Раз… два…

– Я, ваше сиятельство, – выступил вперёд солдат. – Виноват, поддался на посул. Деньги взял…

– Молодец. Раскаянье Богу угодно, но – в караул больше не пойдёшь. При мне будешь состоять.

– Слушаюсь! – воссиял солдатик, не смевший надеяться на такое благоволение.

Оказать доверие, приблизить, поощрить – считай, перекупить. А там, набравшись духу, новообращённый и других мздоимцев списком сдаст.

Горячий, взвинченный пертурбациями нынешнего утра и служебным вдохновением, покинул Строганов камеру арестанта, но неотвязный Нечаев проворно ковылял за ним, как Мефистофель за Фаустом:

– Граф… погодите… вы видели, все эти бруски…

– Да, видел, как и вы. Нет могил, одни кенотафы. Батина права. Ради Бога, не донимайте меня, не то я сейчас с ума сойду.

– Но это означает, что под Российской империей есть иное царство!.. Долг велит разузнать о нём подробнее. Зотов, каков бы он ни был, установил с тем царством торговые сношения. Если же поставить дело на законную основу…

– Как?.. – Строганов сперва замедлил шаг, потом остановился и обернулся лицом к Нечаеву. – Мы даже не знаем, что имнужно. Будь у них надобность в зерне, дереве, воске или чём ином из плодов земных, они давно бы вышли к нам и предложили торговать. И мы бы читали о них уже в «Повести временных лет». А нам известны только сказки про бабайку. Да собственно, чего вы добиваетесь?.. чтобы я благословил вас на переговоры с малы́ми?.. Степан Дмитриевич! да вы не дале как вчера готовились в Сысерть бежать, если я вздумаю трижды прочесть заклинание!..

– Мы могли бы вместе попытаться…

– Благодарю покорно, но это не самая заманчивая перспектива. У меня жена и дети, я не готов оставить им вместо себя полено.

– Я о другой возможности. Выслушайте меня… Вчера, после верховой прогулки, я пошёл в церковь, затем по заводу. Ещё в Перми я отметил – работный люд опасается тех, кто носит мундир, а к статским более доверителен. Опять же, барин, молящийся с простолюдинами в храме, становится им ближе, даже раскольникам… да-да! нас, образованных, чисто одетых и говорящих по-басурмански, народ считает фармазонами, еретиками. Я заводил разговор то с одним, то с другим – кто казался мне доступнее, – расспрашивал о том о сём и выяснил немало интересного, а также важного для нас. Например, о тьме средь бела дня.

– Конец света, да?

– Не только это. Приезд Батиной. Буквально мне было сказано: «Пришла беда, отворяй ворота́».

– С какой стати? Заводских не ущемляют, стало больше порядка…

– Вам не рассказывали о так называемом «девичьем бунте», где Батина была в числе зачинщиц? о том, как она звала работных с прииска идти в пещеру?..

Строганову живо вспомнилось, как он с усмешкой превосходства слушал нескладный рассказ шитхмейстера.

«Дескать, кто кровью замаран, того гора не впустит…»

– ...и что теперь она вернулась, чтобы завершить начатое. Те, кто прежде воспротивился её призыву, теперь боятся.

– Что за ерунда… Она сама отказалась читать надпись.

– Ей и не надобно читать. Она – ключ. Или, если я правильно понял намёки работных, у неё как бы неотменяемый пропуск.

– Ну, это уже чересчур. Её схватили, везли в Екатеринбург, судили, сослали – и она всё это терпела, не воспользовавшись своим правом.

– Тому может быть целый ряд причин, но сейчас всё это не важно. Как бы то ни было, она здесь, мы здесь, а врата – рядом. Когда она отправится в Сибирь, а мы – в Россию, такой возможности уже не будет. Вероятно, никогда. Рискнём, Александр Григорьевич?..

– Рядом. Где именно?

– Так пещера же. Тут и гадать не о чем. Место святое – в пещере Христос родился, в пещере воскрес. А у раскольников прямо говорится: «Бегайте и убегайте в мои святые горы и вертепы, в расседины земные». Куда уж яснее!.. я удивлюсь, если Батина при бунте так прямо не говорила, убеждая приисковых…

«Наши дворянские революционеры много потеряли в его лице, – невольно подумал Строганов. – Умеет внушать. Тем лучше, что он на стороне правопорядка. Хотя…»

– Ваши предложения? только имейте в виду – это не может быть официальной процедурой или церемонией. Мы не уполномочены вести переговоры с иным царством. Знакомство, обмен любезностями, ничего более.

– Кое-какие соображения имеются, – столь же серьёзно ответил Нечаев. – Пещера – на восточном склоне Сугомака, вход освещается солнцем всю первую половину дня. Не вступать в тень под сводами, стоять там, куда падают лучи солнца. Далее, иметь при себе острую сталь… я воткну швейную иглу за лацкан. И золотая вещь… да, обручальное кольцо подходит, но нелишне будет ещё потереть его под солнцем. Наконец, нательный крест – лучше всего крестильный или надетый матерью с благословением. Его надо поцеловать перед делом.

– О последнем – не учите военного беречься «от стрелы летящия во дни». Но должен заметить, вы неплохо подготовлены против некошной силы. В Благородном пансионе однокашники учили?

– Мамки и няньки в отцовском поместье. Я домашний ученик; сразу сдал экзамены за Московский университет.

– Отличные педагоги у вас были!.. солнце уже высоко, времени у нас немного, но верхом к обеденному часу будем у пещеры. Осталось самое важное – уговорить… нашу проводницу с пропуском. Без неё мы просто люди, едущие на picnic.

– Да, уместно будет захватить мясо для шашлыка и вино. Но мясо придётся сжечь на огне, а вино – вылить на угли. «Всесожжение в приятное благоухание», как полагается.

– Думаете, повлияет?.. я не уверен, что там– христиане или даже иудеи.

– Не знаю насчёт иудеев. Был левит Корей, что сошёл живым в преисподнюю с друзьями и имуществом, но это дело древнее и тёмное… Жертвы же обычно действовали, кому бы не предназначались, Гекате, Зевсу или Иегове…

Строганов с некоторой досадой понял, что Нечаев, похоже, имел у масонов более высокий градус посвящения.

– Позвольте мне отправиться на переговоры с Катериной, граф.

– Вы к ней неравнодушны, или я ошибаюсь? Без обид, друг мой. Увлекаться, волочиться – для холостяка дело обычное. Всяк млад бывал и во грехах живал…

– Она смущается вас – эполеты, мундир… Я менее чужд для неё. Кроме того, я хотел спросить её наедине…

– О чём, если не секрет?

– Нисколько. Вы сами упомянули об этом минутой раньше. Почему она не покинула наш мир. Её ничто здесь не удерживало. Но она осталась и пошла в Сибирь.

* * *

Глава 9

Иной раз барам и вообразить трудно, что о них думает и говорит простонародье.

Иначе одетые, с вычурными манерами, непонятно говорящие, защищённые особыми законами и самовластные настолько, что могут торговать крещёными людьми, словно скотом, господа выглядят некими чужеземцами, вроде калмыков, которые откуда-то пришли и захватили всё сущее – поля, леса, реки, горы, народ… Какому богу племя господ верует? какие обряды в своих особняках справляет?

Говорят, раньше господа были русскими, звались бояре, и хотя свирепствовали, но по-свойски. Потом они стали портиться – приняли никонову ересь; после немцы совратили чужебесием царя Петра – он, очарованный, уехал на закат, где его подменили интихристом, тут всё и совершилось.

Лишь иногда, в годину бедствий, в господах просыпается что-то родное, и они начинают восклицать на языке народа: «Спасайте меня, рюсские пейзане! Умрём все за Отечество! Идёт Наполеон с дванадесять язык!»

После столь давнего разделения господ с людьми Строганов вырос равнодушным к мнению черни о себе. Но здесь, после выгрузки и раздачи роковых болвашек, в его сознании словно оконце приоткрылось – он начал остро примечать мелочи, прежде ему безразличные, а ныне особо важные.

Вдобавок, Нечаев помог, разъяснив, какой смысл может открыться в провизии для picnic’а.

«Да никак я буду руководить языческим таинством! Мог ли я представить, что однажды...

Новое открывалось на каждом шагу. При сборах на picnicи перед отъездом ему ободряюще подмигивали, улыбались и нет-нет да проговаривались, намёками обозначая одобрение и понимание:

– Дай-то Бог, вась-сиясь!

– Покончить разом, вот и правильно.

– Это вас ангел надоумил.

Из Сошественского храма торжественно пришли поп с дьяконом – благословлять на шашлыки, от чего Строганову стало уже не по себе, особенно когда батюшка завёл краткую проповедь на свежем воздухе – об Аврааме и Исааке, и о том, что «Бог усмотрит Себе агнца для всесожжения».

Или агницу?.. кроткую, послушную девицу?

Катерина, расположившись в телеге рядом с погребцом вина и корзиной провизии, внимала рассуждениям об агнце с поразительным спокойствием, будто не о ней шла речь, и при виде её лучистых глаз графа невольно охватывала оторопь.

«Нет. Никогда. Это исключено».

Поодаль крикнули:

– Чего это вы там кучкой собрались?

И в ответ эдак искренне, в полный рот:

– Проводы! граф едет врата закрывать!

Горластому вмиг дали крепкий подзатыльник, а Строганов ощутил себя всецело отвечающим народным чаяниям. Намекни он – тотчас сложился б крестный ход, и весь Кыштым сопровождал бы его к горе Сугомак с пением псалмов.

Они только и ждали, кто бы с решимостью за это взялся, разрубив гордиев узел морока и безысходности, стянувшийся тут на горле каждого. И сам Зотов, словно ведомый злым роком, своей жестокостью и алчностью накликал на себя комиссию, комиссия вызвала Батину и приказала вскрыть могилы, и, цепляясь одно за другое, оно грянуло разом, как горный обвал, увлекая за собою всех и вся – злосчастного лекаря, меткого унтера, городского стрелка, подлеца-рассылку, падкого на мзду солдатика и, наконец, самого графа с Нечаевым.

– Вы беседовали с ней? – дорогой спросил Строганов, приблизившись стремя к стремени.

– Да. У нас был откровенный разговор.

– Что же её удержало?

– Вначале – желание избавить приисковых девок от насилий зотовских прислужников. Там с женским полом обращались хуже, чем скверно, а в… том царстве якобы такого нет. Затем – завет тятеньки, восстановить честь фамилии.

– М-да… не похожа на безродных.

– Я нашёл её спокойной и счастливой, несмотря на то, что осуждена и под замком. Язык не повернётся назвать её беззащитной одиночкой. И сейчас… взгляните.

Достаточно было посмотреть через плечо. Сидя в телеге, Катерина оживлённо толковала с унтером и шихтмейстером – эти двое, страж и попечитель, так по регламенту с ней и отправились. Строганов не пожалел бы полуимпериала, чтобы сейчас послушать, о чём у них речь. Но случись ему придержать коня и поехать рядом, они смолкнут, выжидая, пока барин удалится.

Чужой. Всё-таки чужой. Даже держа эту Катерину в объятиях, ближе к ней не станешь. Душевная близость складывается иначе, и у этих троих она налицо.

«Поразительно, как я далёк от них. Нечаев и тот им более сродни с его швейными иглами, крестами, золотыми амулетами».

Переехав плотину, всадники с телегой двинулись берегом направо, к Голой сопке, чтобы обогнуть озеро с севера и там подняться на гору. Яркий день цвёл пышной свежей зеленью, ветерок нёс смолистые терпкие запахи леса, с утра прогретого солнцем, но у земли ещё холодного, сырого, прелого с зимы. Лёгкие шелесты клейкой ещё, светящейся в лучах листвы, птичьи голоса – звуки пробудившейся природы способны были взволновать любое, даже самое очерствевшее сердце. Такое, например, как сердце горнозаводского унтера, охотника и на двуногих, и на четвероногих.

– Эх, Катьша, и не жаль тебе оставлять такую красоту!..

– Жаль, дяденька. Но в Сибирь идти так тошно… Опять же, ждут меня.

– Хм!.. говори уж – «ждёт». Слышали, в барском саду кто-то пел, а глянули – никого.

– Стыдно так-то подглядывать, – зарделась Катя.

– Много глаз и ушей вокруг Белого Дома; не скроешься. – вмешался шихтмейстер. – А что… чтотам? ты видела?

– Малых только видела. Они простые… бесхитростные, без обмана. Чтобы не лгать – смолчат. Одеты небогато.

– Рыжья у них много, поди? – По старательскому прошлому унтер всё о своём норовил, о золоте. – Дарят или меняются?

– Они его тоже напрямки не именуют. Всё недомолвками да околичностями – «змееслед», «желтоцвет», «весомая краса», «вечная кровь»… ещё по-всякому. Оно – не деньги. И святыня, и утеха для души.

– Чудно́!..

– Как же ты там без церкви проживёшь? – Совсем иное беспокоило шихтмейстера. – Или они на пороге велят отрекаться, менять веру?

– Вот глупости. Нисколечко! Вера у них своя, но других они не запрещают. Там, говорили мне, и церковь есть, и молельня старого обряда, и татарская мечеть…

– И татар берут?

– Они вер не различают, всё считают за одно. Даже еврей у них есть – вроде, торговать пришёл, за золотом, да так и остался. Теперь он златокузнец, по их обряду на местной девице женился.

– Вот же вострая нация – сам влез! – восхитился унтер. – Этим и пропуска не надо.

За разговорами процессия поднялась по склону Сугомака и спешилась на поляне ниже пещеры – дальше телеге хода не было. Возница стал коноводом, а унтер с подпоручиком – носильщиками, взяв погребец и корзину.

Но приносить жертву всесожжением и возлиянием не довелось.

Зев пещеры – скошенный влево, отверстый будто пасть окаменевшего, замурованного в горе червя-чудовища, окаймлённый кривыми рядами мраморных зубов, – встретил их холодной чернотой, посреди которой на грани света и тени стоял знакомый Строганову златовласый парнишка-малой.

Он спокойно ждал, когда к нему подойдут.

И, подойдя, они без сговора остановились на освещённой земле.

– Здравствуйте, я рад вам, – приветливо заговорил малой певучим голосом. – Спасибо, что привезли сюда Катеньку.

– Здравствуй, – хмуро ответил Строганов. Его смущало, что малой держит в руках двесвежеструганные болвашки. – Катерина Батина осуждена за бунт на вечную ссылку из этих мест.

– Ваш суд и её вина здесь не существуют, – так же светло и добродушно отозвался житель подземного царства. – Горы – это мы, вы стоите на нашем камне.

Земля под ногами слабо дрогнула.

– Катенька, иди ко мне.

Никто даже не помыслил задержать её, но и она не спешила уйти. Оглянувшись и глубоко вдохнув, чтобы запомнить и унести с собой майскую красоту земли, она подошла к границе тени, повернулись, перекрестилась и поясно всем поклонилась:

– Прощайте, люди добрые. Ухожу я в неведомую страну и ни на кого зла не держу. И вы меня добром вспоминайте.

– Прощай, Катьша, – буркнул унтер. – Ты там, это, держи наш закон, на чужой не поддавайся.

– Раз так… – заговорил и Строганов. – Вы, двое, отдайте ей погребец и корзину. В подарок. Ничем другим одарить не могу.

– Благодарю, – с приязнью посмотрел на него малой. – Сегодня щедрый день, я могу взять с собой одного из вас, кто сам захочет. Кроме тебя, – заметил он для унтера. – Ты убивал.

Тот отступил на шаг:

– А я особо-то и не навязываюсь к вам на жительство. Мне и тут не дует.

– Ты? – спросил малой графа.

– Я пас. У меня семья; есть, о ком заботиться.

– Или ты? – протянул он руку к Нечаеву.

– Весьма признателен, но… воздержусь.

– Вы же хотели туда заглянуть? – чуть язвительно напомнил Строганов.

– Но и вернуться!.. а можно ли так? – обратился Нечаев к малому.

– Не мне решать и обещать. Я только проходящий сквозь врата. Есть другие, полномочные разрешать и запрещать.

– Доводилось слышать, что у вас нет властей. – Строганова прямо подзуживало подпускать шпильки. Ему было обидно, что его авторитет здесь ничего не значит.

– Властей нет. Есть старшие и привратники.

– Я пойду! – выпалил шихтмейстер, и не успел никто даже охнуть, как он перешагнул в тень.

– Подпоручик, назад! вернуться в строй! – рявкнул Строганов. – Вы присягали!.. это измена!

– Толку ли с той присяги, если от Зотова не защищает. Прощайте, ваше сиятельство… ваша честь… прощай, брат!

– Куда ж ты? – едва не рванулся вслед унтер. – Я б тебе место подсказал, где Зотов не достанет!..

– Нет уж, довольно. Там есть церковь, есть невесты, а служить – не привыкать. Чем на Урале, лучше под Уралом!

– Счёт завершён, – молвил малой, выбросив на свет обе болвашки. – Не ходите за нами.

Из недр Сугомака послышался как бы удар колокола. Тьма пещеры, дотоле недвижимая, будто вздохнула, двинулась вперёд и поглотила троих, стоявших во входе. Когда тьма рассеялась, и солнечный отсвет вновь проник в жерло пещеры, там никого не было. Трое исчезли без звука, словно тьма смыла их с лица земли.

– Я предвижу рапорт, – помолчав, заговорил Строганов. – О пропаже ссыльнопоселенной и шихтмейстера. Сказочные выдумки о нападении голодного медведя или стаи волков – каждый с телёнка, – я отвергаю сразу. Следует докладывать чистую правду, под которой не стыдно подписываться. Катерина Батина бросилась в пещеру, подпоручик за ней, и оба сгинули бесследно в глубине горы. Я прав? все подпишутся?.. Счастлив видеть столь отрадное единодушие.

– Ещё они утащили вино, хлеб, мясо и приправы.

– Ой, Степан Дмитриевич, о чём вы?.. Всё это съели мы с вами, убитые отчаяньем, устроив тризну на поляне, а унтер наливал и подавал. Так ведь?

– Так точно, ваше сиятельство!

Но Нечаев, обманутый в своих ожиданиях относительно визита в подгорное царство, всё не унимался, и на обратном пути продолжал донимать графа:

– Одного я в толк не возьму, Александр Григорьевич – как мы эту историю во всех подробностях будем в Санкт-Петербурге докладывать? как?.. какими словами?.. что предъявим в доказательство? болвашки?..

– Вы же сведущи в богословии, – не столько спросил, сколько утвердительно заметил Строганов.

– Начитан. А что?

– Тогда вспомните, что Лазарь из Вифании поведал людям о преисподней. Или о райских кущах. Он там пробыл достаточно, чтобы запомнить, как тот свет выглядит, пока Христос его, «четверодневна и уже растлевша, обновил еси». Воскресший человек!.. свидетель тайн загробных! и что он рассказал нам, чем утешил?

– Ничего.

– Вот!.. а ведь он прожил ещё тридцать лет, был епископом. Да если б он хоть малую толику своих загробных наблюдений в проповедях излагал, к нему бы толпами сбегались, целыми легионами крестились. Но нет – ни слова. Просто епископ, один из многих. И очень хороший нам пример…

– Вы предлагаете молчать?

– Как Лазарь Четверодневный, вышедший из пещеры, обвитый погребальными пеленами от головы до пят. Из пещеры, понимаете?.. мне не по себе от той, от которой мы идём…

Уже едучи верхом, у Голой сопки, граф нарушил охватившее всех молчание:

– Есть один человек, которому можно поведать. От надёжных людей мне известно, что он собирает подобные истории, как другой – античные статуи, фарфор или древние манускрипты. Он младше вас, но по уму вам ровня, а уж в том, чтобы хранить секрет, ему вполне можно довериться. По крови Рюрикович, что само уже обязывает в высшей степени.

– Князь Одоевский, – определил Нечаев, припомнив родословные знатных фамилий.

– Доводилось встречаться?

– Слышал о нём. Всякие лестные отзывы. Хотя бывали и насмешливые. Де, унаследовал одни долги, по гроб не расплатиться…

– Нерадивое опекунство, увы. Но пусть насмешники сперва с ним родовитостью померятся, а после образованностью – чья возьмёт?..

* * *

Эпилог

Осталось рассказать о дальнейших судьбах героев.

С отъездом следственной комиссии дело о расторгуевских заводах замедлилось – чаще стали пропадать изобличающие документы и свидетели, процветало крючкотворство с апелляциями, проволочками и отсрочками.

Однако Строганов успел создать порядочную доказательную базу, чтобы дело не развалилось. Как ни велики были влияние и средства Зотова, вырваться и оправдаться ему не удалось – вдобавок, усилились гонения на старообрядцев, когда досталось и правым, и виноватым.

Наконец, разгневанный судебной волокитой, в дело вмешался император, и в 1837 году Зотов был сослан на вечное поселение в Кексгольм – подальше от Урала, под надзор полиции.

Здесь следы «кыштымского зверя» теряются – не исключено, что он попытался воззвать к местным недрам и произнёс запретное имя средь «финских хладных скал», дабы заручиться их поддержкой, но, ветхий летами, не рассчитал сил и канул во врата.

Доклад Нечаева о расколе и сектах на Урале понравился государю Николаю Павловичу за честность, подробность и точность, хотя в докладе Степан Дмитриевич остался верен себе и при всей верноподданности настойчиво гнул свою линию о важности народного просвещения, как светского, так и духовного.

Не его вина, что предложения о школах, обучении девочек и мягкости обращения с народом не были тогда воплощены. Православное миссионерское общество в Пермской епархии, создание которого он рекомендовал, начало действовать уже после его смерти, сорок с лишним лет спустя.

Важно другое – за старательно проделанную работу с Нечаева были сняты все подозрения в неблагонадёжности, и он был причислен к Собственной Его Величества канцелярии, а год спустя по протекции князя Голицына перешёл служить в Синод. Тогда же женился он на Софье Мальцовой, с которой имел четверых детей, но им выпало мало лет общего счастья – в 1836 году супруга его скончалась от чахотки. Верный её памяти, Нечаев остался вдовцом до конца дней.

В 1833-1836г.г. он, в прошлом близкий декабристам, был обер-прокурором Священного Синода и покинул этот пост лишь из-за интриг синодских чиновников – впрочем, с повышением; был произведён в тайные советники и назначен сенатором.

Всю свою жизнь после Кыштыма он увлечённо занимался изучением истории и археологии – в частности, вёл раскопки Куликова поля, полагая его расположенным в своих владениях, создал коллекцию найденного там антиквариата и опубликовал ряд работ по поводу археологических находок в Рязанской губернии.

Служа в Санкт-Петербурге, он последовал совету Строганова и свиделся с князем Одоевским, бывшим тогда столоначальником в департаменте духовных дел. То, что Нечаев рассказал молодому князю о случившемся в Кыштыме, осталось скрыто в дневниках Одоевского. Но князь уже тогда пользовался славой «русского Фауста», знатока мистических учений – и, несомненно, использовал полученные знания в своих исследованиях.

Исполнил Нечаев и обещание, данное Катерине – списался с Герольдмейстерской конторой и озадачил её восстановлением доброго имени Батиных. Как водится в таких делах, двигалось оно ни шатко ни валко, с обычной скоростью конторской процедуры на Руси – вдобавок, требовалось справиться с ревизскими сказками времён государыни Елизаветы Петровны, – и так длилось до поры, когда Степан Дмитриевич стал обер-прокурором, т.е. лицом министерского значения. Тут он поднажал на рычаги влияния, и дело решилось почти мигом, к 1838-му.

Увы, вернуть Батиным дворянское достоинство не получилось – прадед Катерины, раздетый палачом, побывавший в «катских руках», считался утратившим честь, и вменённая ему сто лет назад вина не была опровергнута. Однако запись Батиных в крепостные оказалась ложной, и суд постановил без всякого выкупа вернуть волю всем потомкам этих ложно закрепощённых с тем, чтобы они избрали себе род занятий – стать казёнными крестьянами, мещанами или, при наличии средств, записаться в купечество. Неспешно, но уверенно сей приговор достиг Урала и был приведён в исполнение, хотя владельцы Батиных ему противились.

Может, кому-то показалось странным распоряжение громко огласить приговор у входа в Сугомакскую пещеру, но в Кыштыме этому никто не удивился.

Александр Григорьевич Строганов пережил и Нечаева, и свою жену, и всех своих детей. Он прожил девяносто пять лет, оставаясь до последних дней в ясном уме.

Изменился ли он после Кыштыма? Не слишком. Он остался тем, кем был – родовитым дворянином, твёрдым служакой и крупным душевладельцем. Служил долго, до преклонных лет. Одно время был министром внутренних дел империи. Не всякая комиссия из двух столь разных человек дала империи двух министров!..

Николаевских военных принято считать и изображать солдафонами, «созвездием манёвров и мазурки», поклонниками порки и шагистики. Как раз таким Строганов не был. Не боялся ходатайствовать перед престолом за тех, кого полагал несправедливо обиженными, и отстаивал свою позицию. Уже в зрелых годах живо интересовался разнообразными науками, от анатомии до финансов и теории управления. Став Новороссийским и Бессарабским генерал-губернатором, возглавил Одесское общество истории и древностей и с неожиданным для пожилого человека пылом занялся, как и Нечаев, изысканиями по археологии.

Определённо, оба они что-то искали. Может быть, даже что-то нашли. Но своих находок потомкам не передали.

Чтобы получить иное наследие, надо быть достойным его. А достойны ли были их современники? а мы?..

Свою библиотеку граф завещал Новороссийскому университету. Что же касается исследований и поисков… незадолго до смерти Строганов заказал семь дубовых ящиков, уложил в них свой личный архив, после чего распорядился утопить весь этот груз в море. Какие тайны в ящиках ушли на дно?.. этого нам не дано знать.

И слышен медленный удар колокола в тьме, и стихают волны житейского моря, и земные врата затворяются – до грядущего светлого дня, когда замкнётся круг времён, когда настанет срок тайнам открыться.

Мир всем!

* * *