Затонувшее Солнце

Затонувшее Солнце

(по мотивам рассказа Кирилла Тетерина «Шут)

Соавтор: Виктор Лисица

Редактор текста: Светлана Коломенцева

1

На тринадцатый день назойливой осады столицы Искапон высочайшим повелением Ванакхассия II, прозванного Созидающим, пройти ворота было позволено только труппе уличного театра далёкого Солнечного городка, что лежал не так давно в долине южных Когтистых гор. Остальным беженцам камергер Серпенс энергичным неслышным шагом нёс утренний, не совсем проснувшийся, ультиматум: Его величество крайне раздражён, и будет лучше им незамедлительно покинуть подножие искапонских стен.

– Подобру-поздорову, – прибавил Серпенс уже в шатре, сворачивая свиток.

Бургомистр медленно почесал с месяц как поседевшие бакены, угрюмо посмотрел на камергера, дипломата, какого-то писаря и потом на немотно озлобившихся гвардейцев. Глаза его бухнулись в пол, а голос слегка затрещал:

– Его величество щедры своей милостью, Ваше превосходительство. Боюсь, нам потребуется некоторое время…

– Его величество дают неделю, – врезал дипломат Осканьед, – чтобы вся эта свора бездельников покинула окрестности Искапона. Или вы думаете, бургомистр, бедствия падают исключительно на головы солнечных жителей? Столица и без вас кишит вечно голодными ртами. Отправляйтесь лучше в Мадригош или Харгон, наместник Западных земель благоволит дать вам приют. По крайней мере, всем способным держать кайло в руке…

– … и язык за зубами? – так резко поднялся с места бургомистр, что в одеждах затрещало, – Я многое слышал о наместнике Запада. Мои люди должны пополнить его склепы старателей в проклятых копях, Ваше превосходительство? А какой приют я найду для женщин и детей, стариков, в конце концов?

– Мне следует напомнить вам, бургомистр, что в подобном тоне…

– Уверен, – вмешался камергер, пружинистым жестом остановив рывок дипломата на полушаге, – господин бургомистр никак не хотел сорваться на нас. Видимо, затопление Солнечного города чрезмерно тяжело ударило каждого жителя, не исключая и его самого, а от такого удара оправиться нелегко. Но горе правителя да утихнет в его мудрости, – Серпенс обратился к бургомистру. – Вам надлежит покорно принять волю Его величества, а не ополчаться гневом на послов королевской воли. Итак, по истечении семи дней жители Солнечного города должны покинуть земли Искапона. Разумеется, этого времени вполне достаточно, и всё же вы должны всё устроить как можно скорее. Уличному театру позволено остаться в городе. Его величество сполна наслышан о представлениях Солнца, так что решили подготовить несколько вакантных мест для артистов. Завтра на площади, на потеху публике.

– Известно ли Его величеству о масштабах наших представлений?

– Они ожидают грандиозной постановки. Судя по славе Солнечного театра, это должно быть нечто невиданное!

– В нашем театре задействовано несколько хоров, …

– Меньшего Его величество и не ожидают.

– … музыканты, актёры…

– Да, чувствуется размах.

– … жонглёры и фокусники, певцы, акробаты…

– Помилуйте, – возмутился Осканьед, – у вас половина города представление даёт? А другая половина смотрит? За кого вы нас принимаете, бургомистр?

– … помимо того, – продолжал, почти задыхаясь, управитель Солнечного города, – мастера по декорациям, зазывалы, гримёры, немало дрессировщиков, повара…

– Повара, – желчно повторил писарь.

– … а, впрочем, можно и без поваров. Художницы, портняжки, мастера по реквизиту, всякие забавные уродцы, – да там народу у-у.

– Ну что ж, – медленно кивнул Серпенс, сложив руки на поясе, – тогда мы ждём от вас по-королевски невообразимых зрелищ. Раз уж с хлебом всё так сложно.

Камергер выразительно посмотрел на дипломата, тот – на недоумку-писаря, писарь – на камергера. Позади слабо рыкнул один из гвардейцев, и дипломат неохотно выдавил из себя:

– Ладно. Только учтите, – он пригрозил пальцем бургомистру, – лорд Серпенс, может, и не видит, как ловко вы забрасываете в город своих нахлебников, а только я вам не простачок, бургомистр! Спектакль покажете послезавтра же. И никакое Солнце не поможет вам, если Его величество останутся недовольны, уверяю. Это всё.

Дипломата как будто выдернуло из шатра, железо небитых лат заскрежетало следом. Писарь глянул на камергера и после короткого кивка в ответ поспешил уйти.

– Полагаю, – Серпенс обвёл взглядом всех собравшихся в шатре и остановился на бургомистре, – такой огромный состав театра требует грамотного и чуткого руководства. В былые времена и сами градоправители Солнца возлагали на себя эту ношу. Отрадно видеть, что вы чтите традиции предков и следуете им, бургомистр.

– Это мой долг, Ваше превосходительство, – послышался сдавленный голос.

– Конечно же. Мне отчего-то думается, под вашей управой театр Солнца покажет то, что, может быть, Искапон и не грезил увидеть даже во сне. Как только соберёте всех, кто необходим вам для этого, отправляйтесь в город. Я понимаю, что вам потребуется уладить все дела по части городского правления, но поспешите. Сделать необходимо многое, а времени совсем нет. В ваших руках, возможно, и окажется милость Его высочества.

– Милость Его высочества, – ещё глуше повторил бургомистр, – Dinna forget.

Только губы Серпенса повторили последние слова, голос не посмел. После ухода камергера Его величества Ванакхассия II Созидающего ещё долго в шатре вяз будто отравленный воздух. Наконец бургомистр тяжело поднялся с резного широкого стула и навылет приказал:

– Собрать Вдовий совет. Периметр оцепить, чтоб ни одна псина к шатру на десять шагов не приблизилась. Все вон, живо!

Он едва успел поймать уплывающий рукав.

– Алессия, – устало сказал он, – радость моя, позови ко мне тупейного. И сама приходи.

2

Созиданием великого короля Ванакхассия II был занят весь город, от Дальнего квартала до самой Соборной площади. В предместьи фобурга заваливали брешь, в глубине узких улочек стучали молотки и стругали рубанки, на Торгах ставили ограждения, а городскую ратушу обескрышили, чтобы поднять её ещё на несколько локтей выше противолежащего – на останках античного зиккурата – собора. И видят безучастные боги, как в тени крепостных стен северо-западной цитадели всё ещё поднимаются столповые башни Королевского замка, углубляются рвы, а со стороны недавно измельчавшей излучины реки Наисси, берущей своё начало в Когтистых горах, нарастают земляные валы.

Всеобщая стройка вышла и за пределы жужжащего Искапона: к обезвоженному берегу Наисси подвозили харгонские камни, балки и цельные блоки для воздвижения моста, поистине впечатлившего бы всех будущих потомков. Вверх по фантомному течению громоздилась высокая полудуга удушающей плотины, что само по себе уже оправдывало славу Ванакхассия II как непревзойдённого строителя в истории ближайших веков.

И между тем, несмотря на повальную занятость искапонцев, праздных обывателей в столице было с избытком. Они все стеклись к Центральной улице воочию посмотреть на дивных людей Солнца. Скоро весь бездельничий каст только и судачил о толпе мелких бесов в красных наспех сшитых пончо, о сонме пыльно-белых ангелков, о веренице повозок с клетками, в которых за накинутым тряпьём притаилось всякое зверьё, о разрисованных полуголых девицах-художницах, об акробатах и заморских факирах, о хорошеньких танцовщицах (чаще и громче), о кудесниках, о странных механизмах, о грядущем зрелище. А у самых проворных к вечеру прибавилось и немного скарба из южного города Солнца, и по закоулкам Искапона спрятались беспризорные тела около тридцати ограбленных беженцев.

Более четырёхсот человек из знаменитого театра вошли в столицу. Властями было принято решение позволить им разбить лагерь на Соборной площади, поскольку вместить столько людей оказалось решительно негде. Только когда стемнело, текучие лучи беженцев Солнца лужей растеклись в самом центре Искапона. Местным жителям воспрещалось пользоваться освещением без особой необходимости (не указом короля, а ценами на воск и смолу), так что в тёмном пятне кое-где тлеющей столицы разгорелся дикий огонь. Вся соборная площадь буйно пламенела, как упавшее с небес жаркое светило. Так и до самой ночи беженцы Солнца будоражили тревоги и надежды суетных – почти всегда, но только днём – искапонцев.

Но настало утро, а с ним – и трезвость каждого деловитого обывателя столицы. Снова застучали молотки, устремились ещё выше башни Королевского замка, углубились шевелящиеся рвы. К лагерю направлялась строгая процессия: советник Его величества, несколько придворных чинов, камергер и замыкающий клин гвардейцев.

3

– Ваше сиятельство, Ваше превосходительство, Ваше… – кланялся управитель театра.

– Довольно, бургомистр, – недовольно оборвал советник, – сядемте. Очень многое предстоит обсудить.

– Да, конечно. Вашей милости будет ли угодно…

– Для начала, объясните, как так вышло, что какой-то театр занял едва ли не всю площадь столицы?

– Лорд Гардингс, – чуть не запел камергер, – позвольте заметить, это не какой-нибудь там бродячий балаган, это же…

– Позвольте не позволить. Итак?

Жадные волчьи глаза уставились на управителя театра.

– Ваше превосходительство, нас уверили, что Его величество желают видеть театр Солнца во всей его славе и…

– Славе? – ощерился советник, – А как давно ваша слава гуляет по королевству? Точнее будет сказать, по Искапону.

Полувзгляд на Серпенса – и сразу же на ответчика.

– С тех давних пор, – растягивал слова управитель, – как в Солнечном городе…

– Не трудитесь. Не далее как вчера вы выразились насчёт наместника Запада весьма смело. Если не ошибаюсь, прозвучали слова «склеп старателей» и «язык за зубами». Не могли бы вы ещё раз повторить ваши суждения, бургомистр?

– Лорд Гардингс…

Советник сделал резкий жест, не сводя глаз со своей жертвы, и Серпенс смолк.

– Ну же, в чём дело? Вам не хватает смелости или чести?

– Честь… – вяло повторил управитель, – много ли чести надо, чтобы сказать всё как есть?

– Так и скажите нам, чего же вы трусите?

– Мы шли от самых Когтистых гор через перевал мимо трёх городов. По пути потеряли треть спасшихся от наводнения, как будто мало погибших мы оставили под водой. Всё, что смогли взять с собой, мы обменяли в Талиде на скудный провиант и фураж – ворота не открыли ни одному. Массад выставил против нас гарнизон, будто мы чужие в своей стране. Владыка Траала послал навстречу нам безродного гонца с велеречивыми соболезнованиями и приказом обойти его земли стороной. Как по-вашему, советник, им хватало чести?

– Идолопоклонство навлекло на вас кару небесную, а не правители Траала или Талиды. Как смеете вы жаловаться на судьбу, которую сами же выбрали?

– Выбрали?

Бургомистр вскочил с места. Тут же поднялся и весь стол.

– Это мы выбрали две недели вымаливать у короля под стенами еду? Мы выбрали находить под утро трупы своих родных на этой богами проклятой площади?

– Будьте же благоразумны, бургомистр, – настойчиво ввязался камергер.

– Пусть продолжает, – стиснув зубы, прорычал советник.

– О, нечестивые! Вы затопили наш город, а потом завели в своё логово, чтоб обокрасть и изжить! Подлые гадкие твари! Клянусь Солнцем, день ваш ещё настанет, и вы поплатитесь за каждую душу, которую загубили в стенах этого гиблого города. Dinna forget, Искапон, dinna forget.

– Взять его.

Заскрежетало внутри шатра. Бургомистр кричал ещё много и гневно.

– Отец, – с дальних скамей бросилась раскрасневшаяся вдова, остриженная так, что походила на юного чашника.

– Стой же, дура, – схватил её Серпенс, – стой. Смотри на меня, ну! Смотри.

Камергер больно держал её, хорошенько тряхнув пару раз. Шум железа, топота, негодования, проклятий и обвинений как-то враз исчезли, и вдова увидела далёкие мутные глаза.

– Радость моя, – поволокло из шатра голос отца, – Алессия… будь сильной…

А она не хотела быть сильной, только не сейчас.

Советник Гардингс гордо выступил в центр шатра, поднял руку вверх, и звуки лишь немного стихли.

– Вашему театру позволено дать представление в Искапоне. Но можете не сомневаться, оно будет последним. А если вы так упорно не хотите следовать в Харгон – что ж. Значит, зазря сдохнете под Искапоном. Возможно, это научит вас повиновению королевской воле.

Вскоре в шатре не осталось ни одного искапонца.

– Слышала, что он сказал? Будь сильной, ну же! Не смей их оставлять, ещё не всё…

Алессия со всей силы оттолкнула камергера.

– Пошёл вон, змей. Твоими стараниями мы в этом кубле.

Камергер неловко оправился, посмотрев по сторонам, и уже публично объявил:

– Завтра Его величество желают видеть представление. Оправдайте наши ожидания.

По обвинению в государственной измене бургомистра казнили этим же днём, на этой же площади, вместе с несколькими королевскими паяцами и артистами, когда солнце оказалось в зените.

4

Бой литавр. Музыканты с помощью широкого листа металла изображают раскаты грома. По декорациям античных стен прыгают тени свирепствующих фурий. В глубине сцены длится нескончаемая схватка. На авансцену выходит ХОР старух СО СВЕТИЛЬНИКАМИ.

ХОР СО СВЕТИЛЬНИКАМИ:

В те дни, когда бесформенным богам

Осталось мало места на Олимпе,

Чтоб кровью озакатить облака,

Чтоб души растревожить в спящем лимбе,

Чтоб пасть – и вновь проснуться в лязге битв,

Они опали, будто листья, к нам на землю –

И не было уже таких молитв,

Чтоб дать покой божественному хмелю,

Чтоб остудить горячку бранных тел,

Чтоб мир вернуть безвинным непричастным, –

В те дни и к без того уже несчастным

Амур слал множество горящих стрел.

ХОР расступается, за ним в окружении горящих копий стоит женоподобный АМУР в алом хитоне.

АМУР:

Я стал наместником сердец,

В сердцах ведь кровь сгущал немало.

Любви нечаянной творец,

Считаю, время мне настало

Явить богам – в который раз! –

Обман и жар, тлен обещанья,

Одних и тех же лживых фраз

Поток, комичное прощанье,

Вновь встречу, круговерть реприз

Разлук, свиданий и томлений…

Да не щадит никто коленей

Перед тобой, судья Парис.

Позади АМУРА выступает пыльно-белый сиротский ХОР АНГЕЛОЧКОВ с потрёпанными крылышками, они закрывают собой задний план битвы.

ХОР АНГЕЛОЧКОВ:

Всё отдано под тяжкий суд любви:

И славный подвиг, и бесчестье труса,

И мир, и брань – и что ни назови

Не избежит предвечного союза.

Всему: подлунному бытью людей,

Надоблачному сонму пантеона,

Подземному хранилищу смертей,

Подводным толщам власти Посейдона, –

Всему положен приговор любви.

И потому взываем мы к Амуру:

Не оставляй в тени ничью натуру,

Буди – ещё! – бурление в крови.

Зверьё перебегает сцену от края до края, ХОР АНГЕЛОЧКОВ испуганно путается. На сцене появляется разгорячённая охотой АРТЕМИДА. Она резко останавливается перед зажжёнными копьями Амура, закрываясь руками от их света. За Артемидой следует ХОР ОХОТНИЦ.

АРТЕМИДА:

Болваны! Кто зажёг огни?

ХОР ОХОТНИЦ:

(на все лады, указывая на ХОР АНГЕЛОЧКОВ)

Они! Они? Они. Они…

АРТЕМИДА:

А кто согнал всех этих кур?

ХОР АНГЕЛОЧКОВ:

Амур. Амур? Амур! Амур…

АРТЕМИДА:

Я целый день ждала, когда

Свой лик светлейший Феб сокроет,

Когда полярная звезда

Над этим миром искрой взмоет,

Чтоб на охоте пострелять

Зверей пугливых и опасных,

Со следа сбиться, и опять

Преследовать не понапрасну

Лесную дичь. На что же мне

Прикормленная стая квочек

На сытном молотом зерне?

Им не стрела, а нож заточен.

Послушай, птичий ворожей,

Мне не охота на охоте

Вас ждать, пока вы допоёте

Псалмы свои для всех ушей.

АМУР:

Какая наглость, чёрт возьми!

В своём уме ль ты, Артемида?

О, первозданная Киприда,

Молю, нахалку вразуми!

АРТЕМИДА:

Амур, как высший пантеон

Смирился с глупостью твоею?

Был очевидцем Актеон,

Что и Киприду я сумею

Перебороть при нашей встрече.

АМУР:

Останови такие речи!

АРТЕМИДА:

Что ваши чувства? Сон и блажь.

АМУР:

Тогда лови подарок наш!

АМУР стреляет из лука в АРТЕМИДУ. Она падает, ХОР АНГЕЛОЧКОВ торжествует, а ХОР ОХОТНИЦ суетятся вокруг поверженной АРТЕМИДЫ.

ХОР АНГЕЛОЧКОВ:

Судьбою так вовек заведено:

Что ни живёт, всё проклято любовью.

Пусть многое богам подвластно, но

Им не вернуть уже потерю вдовью,

Им не унять отверженных печаль,

Им не под силу успокоить сердце,

Влюблённое в непрожитую даль,

Им и самим в разлуке не согреться.

Будь славен, повелитель хищных стрел,

Владетель страсти, господин желаний.

Будь славен тот, кто вызывающей Диане

Явил положенный для всех предел.

О, Артемида, в давящей цепи

Теперь сама любовь свою стерпи.

АМУР и ХОР АНГЕЛОЧКОВ отступают назад, смешиваясь в толпе битвы. ХОР ОХОТНИЦ приводят в чувство АРТЕМИДУ.

АМУР:

(из толпы – Артемиде)

Доверь досужие мечты

Тому, кто не познает ревность,

Кто из обыденной тщеты

Льёт латы смеха ежедневно,

Тому, кто чувства не всерьёз

Воспринимает с едкой шуткой,

Кто с балагурной прибауткой

Глумится над потерей слёз.

АРТЕМИДА:

(приходит в себя)

Вперёд охотницы мои!

Ищите жертву вожделенья

Сквозь всё сразившие бои,

Сквозь память лет и их забвенье,

Сквозь время, сквозь миры, сквозь сон…

Но помните: я слышу голос,

В котором тонут космос, хронос, –

Над всем, что есть, смеётся он.

Чей смех слышнее над толпой,

Тот, верно, и избранник мой.

АРТЕМИДА и ХОР ОХОТНИЦ разбегаются в разные стороны, всю сцену занимает продолжающаяся битва.

5

Когда охотницы, казалось бы, нашли самого смешного человека на земле, Его покойное величество Ванакхассия I, когда его указы вызвали гомерический хохот, на удивление, только у прислужниц Артемиды (народ же – какая непостижимая стихия! – стонал, терпел, и – вдруг взбунтовался), когда охотницы уже трижды не обнаружили заветное веселье толпы, так до сих пор и не выявив избранника своей богини, тогда камергер Серпенс взошёл на подмостки грязного обкуренного закулисья.

В золотистом затхлом мареве суетились рогатые, хвостатые, крылатые фигуры. Среди них Серпенсу почудилось Его величество, несколько придворных чинов и – он сам. И тут в глаза бросились отличия: двойники оказались при внимательном взгляде мужеподобными актрисами, грим и бороды ещё не вполне были завершены. Серпенс восстановил дыхание. Чуть погодя гомон немного стих, закоптелый хитон Амура скрылся в суете, и через минуту Алессия в нелепой бочке клетчатого костюма, с начатками белесого грима стояла перед королевским посланцем, позвякивая бубенчиками шутовского колпака.

– Представление и впрямь впечатляет! – сощурился Серпенс.

– Надеюсь, Его величество довольны.

– Вполне… – Серпенс осмотрелся внимательнее, – но почему в ночь?

– Гораздо эффектнее. Искапон – тёмная столица, мы решили осветить его своим Солнцем.

– Ох, молю вас, не нужно таких определений…

– Я совсем не хотела… а, впрочем. К сожалению, нам пришлось убрать некоторые сцены из-за…

Серпенс жестом остановил её, давая понять, что и сам понял невысказанное.

– Вам следует поторопиться, Ваше превосходительство. Всё самое интересное вот-вот начнётся. Вы не должны этого пропустить.

– Ещё минуту. Ваш отец… в общем, никто из нас не мог предвидеть такой исход.

Вдруг откуда-то за ширмой как будто лопнула струна – резко и истошно закричала кошка. Глаза Серпенса – в два выката, брови – немой вопрос с восклицанием.

– Казначей был у нас днём. Посчитал все хвосты и обложил их податью. Но Искапон не без добрых людей. Подсказали, как сами решают эту проблему. Вот мы и того…

– Вы же, вы… – потерялся Серпенс.

Возле него закружились маленькие чертята-сироты. Все они смеялись, некоторые даже до слёз. Амур подал Алессии колбу с каким-то зельем, она выпила его и скривилась.

– Ну а вы? – Алессия ровно и долго смотрела в серые глаза, голос её как будто выжгло чем-то изнутри. – Вам бы поскорее вернуться, всё зрелище впереди.

Камергер Серпенс покинул закулисье с пришпиленным к подолу парадного сюрко обрубком кошачьего хвоста. Чертята отдали Алессии свой воровской трофей, золотой ключик камергера Его величества. Она окликнула одну из актрис в придворной толчее и с выкриком «добавление к костюму» бросила ей этот ключ.

6

На сцену Солнечного театра взошли придворные (дипломат и советник вышли по-особенному похожими), за ними – Его величество Ванакхассий II. Зрители опасливо зашептались. Всю процессию завершил выскочивший в нелепой клетчатой бочке дутого камзола, в пуленах и в робко позвякивающем колпаке о трёх бубенчатых рожках Шут.

– Ваше величество, – заорал блаженный не своим голосом, – спектаклю пора закончиться, а охотницы всё никак не найдут смехуёшника! Неужто в славном Искапоне нет добротного хо-хо-хо? А ну-ка, Ваше величество, затейте что-нибудь весёлое!

– А ты меня развлеки, – раздулся король-кухарка ещё шире, – я, может, и посмеюсь с тебя, дурака.

– О-о, за этим дело не станет.

Шут принялся обнюхивать каждого придворного, а те, прилично улыбаясь, пятились на месте.

– Казначей! А, казначей? – Шут вырвал из-за спины своей жертвы жирного лоскутного удава, – а за такой хвост сколько нынче дерут в королевскую казну? Не дорого ль обходится?

– Дороговато, – сознался обиженный казначей бабьим голоском.

Король хохотнул (не тот, что был на сцене). Шут, как будто услышав одобрение, резко повернулся к златому крыльцу, освещённому не хуже сцены театра, и подмигнул.

– Епископ! А, епископ? От Вашего преосвященства так несёт рябчиками, что у меня слюнки текут! А не попробовать ли ему капусту? – закричал Шут в тёмную рябь зрителей.

На сцену полетело несколько небольших подгнивших кочанов, один даже угодил в толстого короля, но тот ловко поймал капусту и бросил её в фигуристого епископа. Смеха стало больше.

– Палач! А, палач? Сколько голов полетело, глянь-ка!

– Видал и побольше.

– Это правда. Дипломат!

Один из придворных закрутился, как девица, на месте, будто и не ведая, откуда исходит призыв.

– А, дипломат? Вы уже нашли следующего Ванакхассия на случай нового восстания? Город снова под стеной!

Толпа притихла.

– Прикончить всех! – взревел дипломат. – Подавить бунт!

– Советник, а, советник? Надо бы отправить приглашение бургомистру Солнца, у него сегодня свидание с гильотиной.

– Несчастная любовь! – хлопнул советник-прачка руками по бёдрам.

– Камергер! – выудил Шут из свиты высокого тоненького хитреца, – а, камергер? Неплохо бы глянуть, что там дают в городе Солнца.

– А у нас не слишком темно для них? – крикливым сопрано отозвался тот.

– Темновато, это да. Может, кто-нибудь и потеряется…

– Отыщем! – рявкнул статный мастер королевского Надзора.

В тёмных водах зрительского низа раскатисто перекатился недовольный гул. На золотом крыльце предводитель важной публики поднялся грузно и грозно. Шут спохватился.

– Ваше величество! Оставайтесь с нами. Ах, мои шутки так плохи, а ведь по сценарию я и должен быть самым смешным человеком. Какая жалость!

Шут рассмеялся в нервном одиночестве. От него, как от опасной болезни, отступили и король, и советник, и прочие придворные чины – роли отчаявшихся вдов. А принялись льнуть к нему (опасливо, по одной) уставшие охотницы, кивая друг другу.

– Мы нашли его, нашли, – радовались приспешницы Артемиды.

– А ну-ка руки прочь от моих поясков! – закричал Шут.

– Зовите её, призовите её! – застенали охотницы.

Всё золотое крыльцо успокоилось, снова уселось по местам, и представление продолжилось без особых осложнений.

7

На сцене появляется АРТЕМИДА, ХОР ОХОТНИЦ держит ШУТА как будто под арестом.

АРТЕМИДА:

О, милый мой! Окончен путь

В густом тумане заблуждений.

Я знала, что когда-нибудь

Среди искусных отражений

Тебя, как есть – тебя, найду.

И раз уж так Судьба велела,

Противиться ­­­­– не наше дело.

Противься, милый, лишь стыду!

АРТЕМИДА пристаёт с поцелуями и ласками к ШУТУ, он брыкается и насилу вырывается из плена. ШУТ отстраняется от богини, они бегают друг за другом из края в край сцены.

ШУТ:

Беспутница! Да ты ж толста!

Поди, не закрываешь рта!

АРТЕМИДА:

А это, милый, неспроста:

Занять-то некому уста.

ШУТ:

Да отвяжись ты наконец,

Разбойница чужих сердец!

АРТЕМИДА:

Играй со мной, играй, шельмец!

А ты случайно не скопец?

ШУТ:

Вот дура! Прикуси язык!

Я просто так вот не привык…

АРТЕМИДА:

Да что же я? На свой салтык

Кидаюсь, как хмельной мужик.

ШУТ:

Вот то-то же. И я о том!

АРТЕМИДА:

Не стоило так напролом…

ШУТ:

Пожалуй, правда. Это жуть.

АРТЕМИДА:

А по-другому как-нибудь?

ШУТ:

Да, это можно. Сколько звёзд

Роняет свет на нашу землю…

АРТЕМИДА:

(охотницам)

А этот Шут такой прохвост!

Чего ж я жду? Чего я медлю?

ШУТ:

Смотри, как мир и тих, и прост

Над томно тёмною постелью…

АРТЕМИДА:

(зрителям)

Ах, точно! Зрелищный помост

Его снабжает канителью.

ШУТ:

(смеётся, хватаясь за живот)

Так вот, охотница моя!

Когда падут на землю звёзды,

Когда с одра восстанут кости,

Тогда-то полюблю и я.

АРТЕМИДА:

Как смеешь ты, прах от земли,

Меня отвергнуть? Что ж, внемли,

О, смертный! Смех тебе к лицу

И – верь мне! – к скорому концу.

АРТЕМИДА и ХОР ОХОТНИЦ покидают сцену. Появляется АМУР и пыльно-белый ХОР АНГЕЛОЧКОВ. Они ликующе встречают ШУТА.

ХОР АНГЕЛОЧКОВ:

Как пташка крылья бережёт от пут,

Так и любовь бежит от несвободы,

Нам не связать её, пока не обретут

Обратный ход утраченные годы.

Но как жестока участь робких чувств,

Когда над ними тот смеётся и хохочет,

Кого Амур тебе любить пророчит

До смерти, до беспамятств, до безумств.

АМУР:

Придворный шут?

ШУТ:

Да, это я.

Чего вам надо от меня?

АМУР:

Дитя глумления и смеха –

Любовь Дианы, вот потеха!

ШУТ:

Так это всё из-за тебя?

АМУР:

Я ж не со зла, я же любя…

ШУТ:

Ну вот что, сводник, прекращай!

Других богинями стращай,

А мне она – как в горле кость!

АМУР:

Умерь свой пыл. Напрасно злость

На мне отыгрываешь, шут,

Ещё чуть-чуть – и я решу,

Что есть и для тебя стрела.

ШУТ:

А я причём тут? Во дела!

Не стоит нам с тобой ругаться.

Да пусть побегает за мной,

Чего уж тут? А не надраться ль

Вон в той харчевне нам с тобой?

АМУР:

Чего?

ШУТ:

Да брось! Я угощаю.

Пора отвлечься от забот,

От важных дел невпроворот.

Отказов, друг, я не прощаю!

АМУР:

Ну разве что совсем чуть-чуть…

ШУТ срывается с места и бегает по всей сцене, созывая осиротевший месяц назад ХОР ЧЕРТЯТ.

ШУТ:

Э-ей! Невиданная чудь,

Сбегайтесь в адский хоровод –

Амур – с шутом! – в кабак идёт.

Такого не было ещё,

Что бог любви был обольщён!

АМУР, ХОР ЧЕРТЯТ и ШУТ уходят за сцену, появляется АРТЕМИДА.

8

Когда Артемида стала призывать брата-близнеца на помощь, Серпенс уже взошёл на золотое крыльцо.

– Что думаете, – подплыл (наверняка что-то знавший) дипломат Осканьед, – удастся ли этому Шуту-везунчику так же провести здесь и завтрашний день? Как много нужно сказать, чтобы так мало получить?

– Пока что Фортуна на его стороне, – кивнул Серпенс на короля, во все глаза следившего за сценой.

Там Артемида заклинала кудроголового Феба спрятать свой лик, чтоб под покровом темноты выкрасть у захмелевшего Амура лук и стрелы. Аполлон долго и честно сопротивлялся. Против детей Ниобы когда-то они выступили в большем согласии (настаивала охотница), но то были смертные (побаивался покровитель искусств).

Дипломат мотнул головой, отгоняя гипноз, и злобно усмехнулся.

– Пока что да, на его стороне. Но удача так непостоянна, – сказал он и удалился.

Серпенс долго искал глазами верного гвардейца. Все они, конечно, служили королю, но один получал доход от епископа за сопровождение грозным конвоем Его святейшества, другой – от советника за устранение неугодных вольнодумцев, третий и вовсе не приобретал ничего, а между тем слыл бесчестным наёмником. За спиной бряцнули латы, надвинулась тень и её приземистый голос.

– Ваше превосходительство?

– А, вот вы где, Байрокс! Возьмите двух ваших верных людей и приведите Шута в Каменный острог сразу же после представления. Вы меня хорошо поняли? Сразу же после. Не позвольте ему уйти.

– Будет сделано, Ваше превосходительство! – гвардеец более чем усердно ударил себя в грудь. – Почёт и слава.

– Слава и почёт. Ступайте.

– Его величество…

– Я доложу. Идите же, вы должны успеть.

Увиделось суровое северное лицо советника Гардингса, и камергер добавил:

– Вот ещё что, Байрокс. Что бы ни произошло, арестуйте Шута. Даже если…

– Ваше превосходительство?

– В общем, арестуйте его.

– Камергер Серпенс, – упал где-то рядом двухпудовый голос советника, – надеюсь, вы не успели привязаться к этим бедолагам?

– Ваше превосходительство, – поклонился гвардеец и вновь обратился к камергеру, – я могу идти?

– Ступайте, Байрокс, – перехватил советник ответ Серпенса, – что до вас, камергер, то мне не совсем ясно, отчего это ключник Его величества якшается с идолопоклонниками и язычниками?

– Лорд Гардингс, я, право слово…

– Возможно, тут надо припомнить, откуда вы родом, камергер? Но – что важнее первого – каких вы взглядов.

– Я не понимаю ваших…

– Довольно, Серпенс. Мне нет дела, как вы пристраиваете в Искапоне своих землячек. Но я не позволю вам смущать добрый народ столицы их вольнодумством. Страна пережила восстание с востока, чтобы – что? Переживать его снова – в самом сердце? С лёгкой руки детей Солнца? Этого не будет.

– Лорд Гардингс…

– Уведите своих подруг из города, Серпенс. Иначе… всё это плохо закончится.

Советник поднялся к верхним трибунам золотого крыльца. А Серпенс не видел, как охотницы выкрали заветное оружие, как Шут одарил любовного божка своим колпаком, как Артемида под светом полноликой Селены поразила стрелой поверженного пьянством Амура.

Бегали они друг за другом: быстроногая Диана ускользала от неловких домогательств Купидона, охотницы отбивались от пыльно-белых ангелочков, и всё это катилось во всё большее и комичное неприличие. Смеялся Искапон, смеялись Его величество, смеялся Шут, показывая дуду.

Серпенс и сам заметил, как невольно съезжают уголки его губ. Он оправился и понял, что потерял из вида Шута. Нет, он на что-то подговаривал мелкого чёрта в грязном красноватом пончо, а тот суетливо оглядывал золотое крыльцо, вполуха слушая наставления. Наконец Шут снова влился в общее веселье, а сообщник его скрылся.

Забили торжественно литавры – Шут воздел руки – публика лишь немного стихла.

– Дамы и господа, господа и дамы, господамы, – начал Шут вконец сорванным голосом, – Ваше величество, господа придворные и иже с ними! Великий Искапон! Перед вами выступал театр Солнечного города, затопленный не так давно разливом Наисси! Похлопайте же нам, о, непревзойдённые строители фобурга! – цитадели! – ратуши! – и да не забудут века – великой плотины! Похлопайте нам, беженцам затонувшего Солнца, нахлебникам радушной столицы! Радушной столицы, которая обнимает до удушья, пленяет навсегда и забавится до упаду наших артистов. Сколько полегло их, за два бессонных ночлега? Девятнадцать, не считая тех, кто просто заплутал в гостеприимных твоих улочках, любезный Искапон!

Внизу, на тёмной площади, становилось всё тише и тише, только напротив сцены золотое крыльцо как будто от скуки ёрзало на месте. Челюсть советника уже видимо врастала в череп, но он, дитя сурового морского Севера, и злобно, и хладнокровно слушал последние слова южан. Вот-вот с его оскалившихся зуб должен был слететь короткий приказ, как снизу кто-то вцепился в рукав Серпенса и судорожно начал трясти им.

– Чего тебе?

Вороватого вида чертёнок (с трудом угадывалась девочка) в грязном красноватом пончо тянула его за собой, слишком требовательно и нервно.

– Да погоди ты, ну!

– А ныне мы уже не просим пристанища, о, правоверный Искапон! Третья ночь – предел нашего испытания. Но мы молим вас о подаянии, да не скупится ни золотарь, ни сборщик пиявок, ни Его величество! Ступайте же, дети Солнца, и да подаст вам каждый по мере его возможности. А прежде окропите святой водой ваши рушники: единобожный Искапон даст вам больше, благословись вы его милостивым Господом.

Серпенс ещё раз посмотрел на Гардингса – советник немного успокоился, – облегчённо выдохнул и камергер. Девочка так и трясла его рукав, а в глазах её зарождалась паника.

– Ну пойдём, – согласился он.

Почти весь театр Солнечного города полоскал дрянные полотенца в широком чане с освященной водой и спускался в свистящую, галдящую зрительскую тьму.

– Ступайте же к королю, там вся казна! – верещал из последнего голоса Шут, – если, конечно, казначей ещё тут, ха-ха-ха. Да что вы там медяки считаете, к королю, к королю! Выворачивайте ваши карманы, господа придворные лорды! Помогите же Его величеству! Пропустите же и двойников, двойников – обязательно! Им-то король отсыплет как следует.

Позади Шута вышли хоры охотниц, сироток-ангелков, появились и смирившиеся с судьбой женоподобный Амур и Артемида.

– Ну же, щедрый тёмный Искапон! Мы закатим невиданный свадебный пир, где-нибудь подальше от ваших глухих неприступных стен! Да хоть пропадом всё провались – ты, приятель, не скупись! Звон монеты, денег звон – как приятен всё же он!

Золотое крыльцо окружили жители Солнца, некоторые взобрались даже на трибуны. Весёлый Ванакхассий II полупустыми горстями бросался в них железной мелочью, хохоча, как мамона, звонко и раскатисто. Многие из придворных подражали Его величеству, разве что советник претерпевал из последних сил такое безобразие.

– Но этого мало, Искапон! Мало же? Ма-ло! Давай ещё! Ещё давай! – свирепел со сцены Шут, чуть не падая в шевелящуюся тьму под самыми ногами.

А девочка всё дальше уводила Серпенса через толпу, он совсем перестал видеть королевские трибуны.

– Так не пойдёт, Ваше величество! Эй ты, да-да, забери свой огрызок обратно и дай монету, а не то… у-у-у, что тут будет. Что будет, спрашиваете вы? Бестолковые! О, Аполлон, явись же нам!

На сцену выбежал в желтушном одеянии перепуганный близнец Артемиды. Толпа оживилась, и на своём рукаве Серпенс ощутил пустоту: он потерял чертёнка в копошащейся толпе. Факелы у подножия сцены хоть как-то успокоили его, и он стал пробираться к огням.

– Да не ты, болван! Я говорю туда! – Шут указал на молчаливые звёзды – и все хоры взвели натянутые луки в изрешечённое небо.

– О, сребролукий Аполлон! Внемли жалким мольбам недостойных, обрати свой негаснущий лик от порочного злого народа. Горе тебе, Искапон! Утопись же в своей темноте. Dinna forget, Искапон. Dinna forget.

Лучники чуть опустили готовые орудия. Тут же – удар литавр, огни потухли почти все разом. В хлопнувшей отпущенными тетивами тьме – напротив сцены, по ту сторону площади – десятка два выстрелов в цели. Остальные – мимо. Разом – со стороны королевских трибун – звуки ножа, плоти, хрипа. Где-то истошный вопль, оборванный сразу же. Пали доспехи, глухо так, обречённо.

В толпе как будто прошёл резонанс от трибун к сцене. Серпенс ухватился за чьё-то плечо, но его ударили в спину. Началась давка. Каждый кричал о чём-то своём. Ноги подкосило, но камергер нашёл баланс – и тут же его потерял: в голове зазвенело. Он сделал ещё порыв, но об него уже споткнулся второй, упал третий... Серпенса задавило окончательно.

Спустя время к золотому крыльцу прибыл ещё отряд гвардейцев с тремя жаркими факелами. Тьма вокруг них, застигнутая врасплох, оживала и прятала скривившиеся руки. Поднесли паланкины, усадили двойников на королевские подушки – и унесли последние брызги солнца за стены глухой цитадели Искапона.

вторая половина марта – начало апреля,

2026 год от РХ