За тридевять земель

Пролог. Общество освоения неизведанных земель и путей

Гарольд Эштон Хвостингс отчаянно скучал. Он старался не показывать этого, опасаясь волновать свою супругу. Прекрасная Элизабет, его супруга, была в деликатном положении, и это исключало для капитана любые безрассудные авантюры. Когда-то Элизабет говорила, что в следующее большое плавание отправится вместе с ним, и Эштон только улыбался в ответ, понимая, что это чересчур сумасбродная идея даже для него. К счастью, жизнь текла своим чередом, и вскоре Элизабет стало не до мыслей о кругосветных путешествиях. Мир сжался до поместья Хвостингсов, разговоров с женой её деверя о воспитании детей и трудностях материнства, а Эштон, когда не был с супругой, всё чаще предавался верховой езде и охоте в графских угодьях.

Герберт Энтони Хвостингс, его старший брат, видел затаённую печаль в глазах Эштона и не знал, чем ему помочь. Устроить небольшую экспедицию, предложить ему отправиться в плавание - о, это было бы именно то, что нужно Хвостингсу-младшему! Но для того, чтобы разлучить его с супругой в такое время, повод требовался гораздо более веский, нежели тоска по морским просторам. Однако судьба всегда была благосклонна к капитану, и повод не мог не появиться раньше или позже.

* * *

Однажды, промозглым февральским вечером, когда унылая сырость вползала в дома и едва-едва отступала только возле жарких каминов, когда зима никак не желала уступать весне свои ещё законные права, граф Хвостингс вернулся домой с заседания Палаты Лордов в настроении возбуждённом, почти лихорадочном.

- Эштон, ты мне нужен для разговора! - провозгласил он, как только вошёл в гостиную, где капитан с супругой коротали время за чтением. Элизабет, читавшая вслух, удивлённо отложила книгу.

- Прошу простить меня, леди, за неучтивость, - поклонился ей граф, - но дело действительно не терпит отлагательств.

Эштон поднялся из глубокого кресла; возбуждение брата передалось и ему. Поцеловав руку супруге, он поспешил за ним наверх, в кабинет. Граф распорядился принести им подогретого вина с пряностями, и, дождавшись, когда слуги принесут им кувшин и два изысканных высоких бокала из толстого стекла, жестом отпустил их и запер двери на ключ.

- Эштон, я нашёл для тебя настоящее дело! - Без предисловий начал граф. - Дело, которое нужно тебе, мне и Его Величеству.

Капитан посмотрел на брата скептически.

- Поверить не могу, что слышу это от тебя, - усмехнулся он. - Ты приложил столько усилий, чтобы я бросил якорь и осел на берегу… Неужели ты думаешь, что я оставлю Элизабет прямо сейчас?

- О, брат, поверь моему опыту: когда родится твой наследник, ей станет совершенно не до тебя. Эш, неужели ты думаешь, что я не вижу, как ты тоскуешь? Я знаю, что для тебя нет жизни без моря, а потому сегодня я сразу же подумал о тебе.

- Сразу же после чего? - прищурился Эштон. Старший брат умело разбередил его душу, подобрав нужные слова. Эштон понимал, что с ним играют, как ворона забавляется с добычей. Однако он не мог не признать, что в словах брата присутствует и искренняя забота, и неподдельный личный интерес. Они всё-таки оба были Хвостингсами, и пусть каждый избрал собственный путь, непонятный другому, но было меж ними и общее: к примеру, твёрдая привычка добиваться своей цели во что бы то ни стало.

- Сегодня в Парламенте Его Величество держал речь, - начал тем временем Герберт Энтони Хвостингс. - Его удручает, что ласки и куницы поделили меж собой все моря. Мы, конечно, можем продолжать отправлять корабли украдкой, в надежде не пересечься на океанских просторах, или же всякий раз держать бой, но наконец-то появилась идея получше.

Он расправил на столе карту и провёл пальцем поверх очерченных земель.

- Ты открыл проход с юга, Эштон. Теперь есть уважаемые крысы, которые полагают, что и с севера есть подобный проход. Мимо наших берегов куньи шкуры соваться не станут, а это значит, что северные моря должны безраздельно принадлежать нам.

Эштон заулыбался, глаза его заблестели. Он уже предчувствовал солёный привкус ветра на вибрисах и плеск волны за бортом любимой шхуны. Он порывисто накрыл руку брата своей:

- Кто предложил эту гениальную мысль?

- Почтенный Себастьян Кобакка, потомственный путешественник. Ему нужны молодые и полные сил капитаны, которые исполнят его задумку. Кто же может подойти на эту роль лучше, чем ты?

- Я в деле, брат, - кивнул Эштон. - Надеюсь только, что твоя супруга поможет мне как-нибудь успокоить Элизабет…

* * *

На следующий день Эштон отправился вместе с братом на заседание клуба, которому впоследствии было суждено стать судьбоносным не только для торговли и внешней политики Объединённого Королевства, но и лично для него.

Эштон впервые был на подобном мероприятии. Он ожидал увидеть исключительно элиту общества, как это бывало на привычных ему приёмах, однако здесь были и учёные мужи, жаждущие новых открытий, и богатейшие купцы Лоднора, готовые вложить в предприятие свои капиталы, и кое-кто из старой мышиной знати. Эштон сразу почувствовал себя неуютно. Можно было назвать это предчувствием, но предчувствие основывалось на жизненном опыте: от мышей он в жизни видел одни только неприятности и невзгоды.

Обсуждение предстоящего мероприятия, неслыханного по своей грандиозности, было бурным, как зимнее море. Каждый хотел иметь свою выгоду, но при этом меньше других рисковать своей долей. К тому же, крысы не хотели вести дела подобного рода с мышами, а мыши, недовольно попискивая, ворчали об узурпаторах и притеснении законных прав. В конце концов, уже ближе к вечеру, на заседание клуба явился и сам Его Величество. Он выслушал обе стороны, подёргал носом и объявил:

- Наша воля будет такова: создайте же две компании и снарядите две различных эскадры. Кто окажется более искусен в мореплавании и дипломатии, и к кому будет более милостив наш Господь, тому Мы даруем вечный патент на торговлю с теми новыми землями, что будут открыты им.

Собравшиеся дружно зааплодировали и громогласно восславили короля, но мыши и крысы продолжали метать друг на друга недобрые взгляды. И тем не менее, было создано первое общество, которое получило громкое имя “Общество купцов-изыскателей для открытия стран, земель, островов, государств и владений неведомых и доселе морским путем не посещённых”, и другое, “Торговая компания купцов-путешественников для открытия земель, стран, островов и неизвестных мест”. Первое возглавил барон Мышентли и его верный подручный мыш по имени Джеффри Ушкингсон, а второе - крыс Герберт Энтони Хвостингс и его младший брат. На этом и порешили.

* * *

Февраль пролетел незаметно, а за ним и март, и апрель. Оба Хвостингса с головой ушли в подготовку нового плавания. В начале весны Элизабет благополучно разрешилась от бремени, и Эштон смог убедиться, что его старший брат был прав. Несмотря на присутствие нянек и кормилиц, Элизабет была полностью поглощена заботой о новорожденных сыновьях.

К началу навигации Компания снарядила три корабля. Купцы доставали крепкий, хорошо выдержанный строевой лес; кораблестроители же, работая изо дня в день с величайшим искусством, приготовили корабли к отправке. “Археоптерикс” была тоже обновлена: её днище, по последнему слову корабельных мастеров, было обшито тонким свинцовым листом, что утяжелило её, но прибавило надёжности. Было закуплено множество съестных припасов, потому что никто не мог предсказать, как долго продлится путешествие; порешили на том, что припасов должно быть не менее чем на полтора года плавания, учитывая возможную необходимость зимовки в высоких широтах.

Эштону предлагали занять место командира эскадры, но он по подсказке брата со всем почтением отказался. Главой экспедиции был избран сэр Хьюго Ратлинг-Уиллоу, дальний родич короля, имевший более высокий чин в Адмиралтействе. Эштон не возражал вслух, но вечером сказал брату:

- Мне это не нравится, Тони. Сэр Хьюго может быть сколь угодно хорош в придворных интригах, но у него нет моего опыта и знания. Сэр Хьюго не ходил на корабле дальше Белкии через пролив, какой из него мореход?

- Остынь, Эш, - мягко улыбнулся Герберт Энтони. - Он понимает всё это не хуже тебя. Однако вспомни, что при вас будут письма ко всем государям, которых вы встретите. Ваше дело - не только открыть морской путь, но и обеспечить нам возможность беспрепятственно им пользоваться. И вот тут уже его опыт будет бесценен. А что до моря - поверь, он будет прислушиваться к твоим советам, уж я его знаю.

Сэр Хьюго и вправду относился к капитану Хвостингсу с большим уважением. Он стал частым гостем у них, и сам приглашал братьев к себе, и жадно расспрашивал капитана о его плаваниях, останавливая местами беседу и уточняя детали. В конце концов Эштон решил, что сэр Хьюго не безнадёжен и в море, и, случись какая беда, сможет справиться с ней. Тем более, что третий корабль возглавил Корнелий Дрейф, который пусть и не слыл первооткрывателем, но был опытным торговым капитаном, бывавшим и в стране ежей, и в стране бобров, и в северных краях лесных кошек.

Тем временем второе общество готовилось к плаванию не менее основательно. Они вложили в подготовку не меньшие капиталы, но распределили их несколько иначе. Их корабли были лучше вооружены, и больше золота и серебра было припасено как для того, чтобы закупать припасы по ходу плавания, так и для щедрых подарков возможным новым союзникам.

В одном экспедиции сходились: как для торговли, так и в качестве даров неизвестным им государям была среди прочего уложена в трюмах лучшая шерсть, тончайшее сукно, кожа необычайной выделки - то, чем прежде всего была так богата благословенная Альбия.

Наконец настал день отплытия. Поскольку корабли готовились на лучшей, королевской верфи на реке Тэмаусе, сперва им предстоял медленный и торжественный путь на гребных буксирах вниз по реке. Он больше походил на праздничный парад, чем на отплытие деловой экспедиции. Набережные были забиты разномастным народом, кто половчее - лез на деревья, на ограды особняков и крыши домов, и даже знатные грызуны махали путешественникам из окон и с балконов. Проходя мимо королевского замка, сэр Хьюго велел дать салют; пушки грянули дружным залпом, и множество голосов слились в едином оглушительном "Ура!"

Эштон старался сохранять невозмутимое выражение лица, но ему подобные проводы совершенно не нравились. Он понял бы торжественную встречу вернувшихся из долгого и опасного плавания благополучно, с благими вестями и дорогими товарами. Но сейчас ликование казалось ему преждевременным, и могло, по его мнению, сулить экспедиции несчастья. Он стоял на капитанском мостике и мысленно возносил молитву Всевышнему о том, чтобы все его спутники смогли вернуться домой.

* * *

Вторая экспедиция отправилась в те же приблизительно дни, но с гораздо меньшим шумом и пафосом. Конечно, жители Дубра знали, что событие происходит знаковое, и тоже радостно проводили путешественников, и крепостные пушки дали прощальный салют, и корабли ответили им. Но всё же Дубр - не Лоднор, портовый город - не столица, и высоких гостей на отплытии не было. Всё это отдавало какой-то не то спешкой, не то секретностью, словно Ушкингсон пытался не особенно афишировать свои истинные цели. Он также снарядил эскадру из трёх кораблей, но, в отличие от Хвостингсов, возглавил её лично. Маршрут его тоже несколько отличался: будучи по характеру существом хитрым и скрытным, родовитый мыш решил идти вдоль континента и, возможно, в глубь его по полноводным рекам. От этого и провизии при нём было меньше, а серебра и золота - больше. Он также имел верительные грамоты от короля, и был убеждён, что именно ему предстоит стать первым альбийским посланником на неизведанных восточных землях. И, казалось, его план имел все шансы на успех: через несколько дней, когда Хвостингс и сэр Хьюго едва только достигли неспокойных просторов Северного моря, Ушкингсон уже наслаждался приёмом при бобрином дворе в Нижних Землях. Тот факт, что именно бобры помогли в своё время свергнуть мышиную династию в Альбии и посадить на трон крыса, Ушкингсона не смущал совершенно. Он был сама любезность и заверял бобров в своей искренней верности к своему королю, однако умалчивал об истинной цели своего путешествия. Тем временем его доверенные мыши уже вовсю сновали по портовым кабакам, щедро подпаивая разных матросов и боцманов и выясняя у них подробности о странах, течениях и портовых городах на северо-востоке. В итоге Ушкингсон получил достаточно информации, чтобы скорректировать свой план, который складывался в его голове всё яснее, и казался ему всё более гениальным.

* * *

«…Милая моя Элизабет, радость моя, сердце моё! Сегодня мой корабль покидает берега благословенной Альбии, и это письмо я ещё успеваю отправить тебе из порта Рэтклифф. Однако я непременно буду писать тебе отовсюду, где только найду способ отправить письмо, а если такого способа не удастся мне изыскать, то буду складывать письма к тебе одно к одному, чтобы отправить их все и разом на пути обратно. Поэтому, если ты долго не будешь получать вестей от меня, не волнуйся: это будет лишь означать, что я в морях или землях столь отдалённых, что в них никто не слышал об Альбии и не имеет с нею почтовых сношений, а, стало быть, миссия моя удалась. Что до меня, я верю, что Господь меня не оставит, и уповаю на Его милость. Когда же ты получишь от меня ворох писем, много и сразу, то пусть сердце твоё ликует, ведь это будет означать, что до встречи нашей останутся считанные дни.

Обними за меня наших чудесных сыновей и береги их. Храни вас Господь от всех бед.

Навеки твой,

Гарольд Эштон Х».

Глава первая. В море

Первые недели плавания проходили спокойно, и омрачило их только одно обстоятельство.

— Капитан! — обратился к Хвостингсу боцман Ниббл в один из погожих июньских дней. Солнце припекало, как будто корабли шли на юг, а не на север, и только свежий, терпкий ветер, туго наполнявший паруса эскадры, напоминал, что впереди ждут серьёзные холода.

— Что такое, Ниббл? — Спросил его капитан. Он знал, что верный друг и помощник, которого он помнил ещё юнгой, не стал бы беспокоить его по каким-нибудь пустякам.

— Есть проблема у нас, капитан… Тут выяснилось, хоть провианта закупили, казалось бы, вдоволь, часть припасов плохо подходит для длительного хранения. Копчёное мясо начало гнить, в трюме уже в нос шибает! Как бы не пошла от него какая зараза…

— Ты верно сделал, что сразу пришёл ко мне, — кивнул капитан. — Ещё не хватало, чтобы кто-нибудь из экипажа вдруг потравился. Все порченые припасы — выбросить за борт! Жизнь и здоровье важнее золота и серебра.

Ниббл крутанулся на месте и помчался вниз передавать распоряжение капитана. А тот, отдав своему помощнику Эрику приказ готовить к спуску бот, повёл «Археоптерикс» на сближение с флагманской «Благой затеей».

Взлетели сигнальные флаги, требовавшие общий сбор командования эскадрой. Вскоре Хвостингс взошёл на борт «Благой затеи». Сэр Хьюго был безмерно удивлён.

— Капитан Хвостингс, что у вас приключилось?

— Боюсь, что не у меня, а у всех нас, достопочтенный сэр, — ответил тот, нервно постукивая когтями по рукояти шпаги. — Давайте дождёмся господина Дрейфа, и я всё объясню.

Упомянутый господин в конце концов прибыл на флагман, хотя и задержался: его «Благая надежда» была самой тяжёлой из трёх кораблей, и наименее маневренной. Зато по вместимости трюмов она превосходила оба других корабля, вместе взятых, а потому большая часть товаров для торговли хранилась именно там.

Как только все три капитана были в сборе в каюте сэра Хьюго, Эштон Хвостингс, отказавшись от предложенного вина, заговорил:

— Достопочтенные господа, мне очень хотелось бы знать, кто и каким образом выбирал поставщика продуктов. Сэр Хьюго посмотрел на него с удивлением.

— Припасы на моём корабле отчасти безнадёжно испорчены, — продолжил Эштон. — И я уверен, что на ваших кораблях то же самое, только ни кок, ни боцман, ни старший помощник не осмелились вам доложить. Устрой вы проверку сейчас — вы найдёте копчёные окорока вместо солонины, и эти окорока не перенесли двух месяцев пути! Я точно знаю, что на заседании совета Компании было постановлено закупить солонину в бочках, которая намного дороже копчёного мяса, потому что дорога соль. И я сам видел документы, по которым закуплена была именно солонина! Так откуда в трюмах оказалось копчёное мясо, теперь безнадёжно протухшее?

Сэр Хьюго пристально посмотрел на Корнелия Дрейфа, но тот лишь удивлённо развёл руками.

— Я сам подписывал заказ на солонину, — сказал он. — Я ж понимал, что мы не в Белкию идём, что нужно, чтобы мясо хранилось как можно дольше… И поставщик был мой, это верно, однако это проверенный поставщик, пусть из мышей, но я много лет с ним работал, и он не стал бы губить свою репутацию! Я уверен, что нам отправили именно солонину, а где её подменили — нужно будет расследовать, когда мы вернёмся домой…

Сэр Хьюго раздосадовано махнул рукой.

— Сейчас это нам не настолько важно… Перво-наперво всем следует учинить строжайшую ревизию припасов и выкинуть за борт всё непригодное без малейшей жалости, — сказал Эштон. — Наше предприятие невозможно без крепкой и сильной команды. Здоровье каждого члена экипажа, от нас с вами и до последнего юнги, это залог нашего успеха. У нас есть денежные резервы, поэтому я считаю, что нам лучше скорректировать курс и зайти в один из северных портов в Нордвее.

— Я согласен с вами, капитан, — кивнул сэр Хьюго. — Кто бы ни был виновником этой пренеприятнейшей ситуации, сейчас нам следует думать не о нём, а о себе.

Он подошёл к столу, на котором была развёрнута карта.

— Нам следует идти в Нордвею, и, пожалуй, порт Горный вполне подойдёт.

— Порт Горный?! — воскликнул Корнелий Дрейф. — Но это же город вечной непогоды! Говорят, его жители видят солнце не больше трёх дней в году! А севернее него бушуют такие шторма, что нечего и мечтать пройти там!

— В этих слухах излишне много преувеличений, — отмахнулся сэр Хьюго. — Будь оно так, разве стал бы порт Горный самым северным торговым городом мира? О курсе из Горного на север мы поговорим уже там. Я думаю, что выбора у нас нет, если мы не хотим терять время, заходя во внутриматериковую часть моря. Там, кстати, бури тоже бывают, говорят.

— Мне ли не знать! — фыркнул Корнелий Дрейф. — Воля ваша, сэр, вы мой адмирал, и я вам подчиняюсь. Только попомните мои слова: порт Горный принесёт нам беду!

* * *

Однако их опасения были напрасны: не случилось бунтов на кораблях, когда выкидывали тухлое мясо; напротив, матросы были рады, что долгое плавание, пусть ненадолго, прервётся вынужденным заходом в порт. Погода же благоприятствовала путешественникам, и пусть налетал временами дождь, и ветер пробирал насквозь, ничего страшного в этом бывалые мореходы не видели, а настоящих штормов всё ещё не было, и ничто их покамест не предвещало.

В порт Горный они пришли в начале июля. Нордвея была населена народом лесных котов, гордым и воинственным в прошлом, но перешедшим к мирному скотоводству и торговле, принявшим Божий закон и став уважаемыми, пусть и не слишком могущественными, братьями по вере своим южным соседям. И очень кстати Нордвея лежала на одном из путей, ведущих как раз в те края, куда так стремились обе экспедиции. Но сэр Хьюго, лично контролировавший теперь закупку провианта, стремился не раскрывать конечной цели своего пути.

Тем временем Ниббл гулял по городу и смотрел по сторонам. Несмотря на пасмурную погоду и то и дело срывавшийся дождь, город казался ярким и жизнерадостным. Дома его жители красили в яркие цвета, словно соревнуясь меж собой и бросая вызов суровым скалистым пейзажам, окружавшим Горную гавань. Одежда их, чёрная в основе, была расшита замысловатыми узорами, такими же яркими, как и дома. Привыкшие к частым дождям, лесные коты Горного порта додумались делать крыши над улицами, отводя воду в специальные стоки. Так можно было обойти пол-города, от самого порта и до Торговой площади, не промокнув даже в сильную непогоду. Эти крытые улицы также были вымощены деревом, приподнятым на каменных сваях над уровнем земли, чтобы вода беспрепятственно стекала, не разрушая настила. Ниббл думал о том, как это здорово придумано и в то же время — как это сказочно дорого, ведь вокруг самого порта с лесом было весьма плачевно. Леса, конечно же, росли в Нордвее, но гораздо южнее, а это значило, что сюда дерево доставляли по рекам или по морю.

Торговая площадь тоже была крытая, но не деревянной крышей, а огромным шатром. Так товары внутри предохранялись от сырости и от ветра. Ниббл прозорливо предполагал, что в дни, когда нет ярмарок, тент с площади убирают.

Он походил по рядам, подивился ценам — всё, кроме рыбы, здесь стоило сумасшедших денег, зато рыбой можно было объесться хоть на всю жизнь. Кроме рыбы, продавали мясо каких-то морских диковинных животных. Ниббл взял чуток на пробу, но едва смог заставить себя проглотить это: тёмно-красный студенистый кусочек был невозможно жирным.

Он собрался уже уходить, когда его дёрнул кто-то за полу куртки.

— Дядя крыср, вам на корабрль юнга не нужен?

Ниббл обернулся и посмотрел на него. Перед ним стоял котёнок-подросток, оборванный и тощий, но при этом говоривший на альбийском на удивление неплохо.

— Из дома решил сбежать к приключениям? — улыбнулся Ниббл.

Котёнок шмыгнул носом.

— Нет у меня дома, господин крыср. Сгорел он. Я один вот остался…

— Ладно, пойдём. Замолвлю за тебя словечко перед капитаном. Тебя как звать-то?

— Стигандр, — издал он мурлыкающий звук. — Вам трудно так сказать будет, зовите Стейн.

К тому моменту, как Ниббл представил Стейна капитану, котёнок всё ему о себе успел рассказать. Он был из семьи купцов-мореплавателей, и в свои годы уже побывал в нескольких торговых городах. Он умел говорить и немного читать на разных языках, учился понимать карты. Однако пару недель тому назад, во время грозы, загорелся целый квартал. Деревянные крыши и настилы сыграли свою злую роль, и удивительно было, что не полыхнул весь город.

Конечно же, Эштон Хвостингс не мог оставить талантливого ребёнка в беде. Стейн был немедленно зачислен юнгой на «Археоптерикс», поставлен на довольствие, одет и накормлен.

* * *

Посовещавшись и разведав по возможности у местных мореходах о проливах на севере, три капитана уговорились, что в случае бури они будут стремиться в ближайший нордвейский порт, а миновав Нордвею — искать ближайшую удобную бухту и пережидать там. Тогда же было решено, что если шторм разлучит их, ровно тем же образом они будут пытаться воссоединиться. Сэр Хьюго также нанял знатока северных путей и толмача, который утверждал, что знает о землях на северо-востоке и всячески готов за разумную сумму послужить экспедиции.

Корабли снова вышли в море. Они продвигались всё дальше на север, и течение и ветра благоприятствовали им. Однако неделю спустя небеса потемнели в одночасье и в считанные минуты буря обрушилась на них. Свет сменился мраком; моряки потеряли корабли друг друга из вида, не понимая, где они находятся. Корабли оказались отрезаны друг от друга и были в полной власти стихии. «Археоптерикс» как самый лёгкий корабль из трёх оказался унесён далеко вперёд, но сильно отклонился от намеченного сэром Хьюго курса. Несмотря на то, что буря бушевала не меньше недели, раз за разом обрушивясь на них и бросая шхуну с волны на волну, словно щепку, команда изо всех сил сражалась с непогодой, как это приходилось им делать не раз, и «Древняя птица» вышла победителем из этой схватки, как и много раз прежде. Буря утихла так же внезапно, как и началась; на небе сияло белёсое солнце, и небо казалось низким и очень светлым. Вокруг простиралась спокойная водная гладь. Ни малейшего знака, где могли быть два других корабля, Эштон не видел, как ни старался различить.

— Какие будут приказания, капитан? — спросил Эрик.

— Идём к островам. Если это всё ещё земли Нордвеи, то будем ждать наших товарищей там.

Эштон Хвостингс старался не подавать вида, но его бывалые товарищи знали, как тяжело у капитана на душе оттого, что он оказался оторван от других кораблей. Заботило его и состояние экипажа, которое до некоторой степени было неудовлетворительно, а между тем этому экипажу суждено было переживать вместе с ним все хорошее и все дурное. Хуже всех было котёнку Стейну, который впервые пережил бурю подобной силы. Однако он держался молодцом, прекрасно зная, как подобает вести себя юнге на корабле, и ни единой жалобы не сорвалось с его языка, и, превозмогая слабость, он постарался вернуться к своим обязанностям, едва только смог подняться.

Тем временем, пока мысли его были заняты многочисленными горестями и заботами, после многих дней плавания, они увидели вдалеке землю, куда кормчий и направил корабль. И действительно, берега вскоре приблизились, и моряки, несколько удивившись тому, что видят перед собой каменную пустошь, простирающуюся во все стороны, сошли на землю. Оказалось, это место было пустынно и одиноко и не обладало никакими полезными в хозяйстве благами, за исключением нескольких деревьев, низких и искривлённых. На самом берегу же, кроме камней, не было ничего, поскольку там никогда не появлялись люди. Остров был первым в череде подобных ему, и Эштон понимал, что им следует либо брать восточнее, чтобы вернуться ближе к материку, или продолжать путь строго на север, всё больше отдаляясь от возможности встретить остальных членов экспедиции.

Помимо прочего, привычную навигацию затрудняло ещё одно обстоятельство. Для точной навигации необходимы были звёзды, но ночь всё не наступала и не наступала. Солнце спускалось то ниже к горизонту, то поднималось выше, но полностью так и не заходило. День длился сутки за сутками, и капитан Хвостингс мог полагаться только на компас и собственное чутьё.

— Идём на юго-восток, — сказал он. — Иначе, боюсь, мы обогнём наш сырный шар и вместо восточных стран окажемся где-то в Амриге… Что, конечно, тоже неплохо, но не в этот раз, друзья.

Эрик улыбнулся. Как только Эштон принял решение, к нему вернулось обычное расположение духа, и вся команда расценила это как добрый знак.

* * *

«…Милая моя Элизабет! Сердце моё тоскует оттого, что не могу быть с тобой сегодня и ежедневно, и утешаюсь лишь мыслями о том, как возликую при встрече. Господь посылает нам испытания, но милостью Его мы с честью выходим из них невредимыми. Представь себе, мы в тех морях, над которыми никогда не заходит солнце! Но в этом царстве вечного дня холоднее, чем в иной зимний день в родном Лодноре, так обманчива бывает природа. Рядом с нами, казалось, никогда и не было разумных существ- но всё равно мы не одиноки, только не помним об этом. Ты даёшь мне сил — и я не забываю об этом ни на миг. Помни, сердце моё чувствует то же, чем занят и твой ум, ибо мы связаны великой радостью. Светила, огни на небе, всё, от чего на твоих глазах выступили слёзы радости, всякий день и все времена — всё это сделано из одного и того же солнечного камня. Это несказанно, словно он горит на вечном алтаре милосердия, каждое утро — день за днём, из коего сделаны каждый из нас. Мы и есть этот алтарь, наша жертва и наше ложе. Иногда я чувствую, будто твоя ладонь лежит на моём сердце, сжатом невидимой рукой, а ты — моя ладонь, которой я держу твоё. Всё время мысли о тебе — всегда и всё время. Мне даже иногда кажется, я всегда в твоих руках, и обоих нас хранит Господь. Помни же обо мне!

Твой Гарольд Эштон Х».

Интермедия I. Конкуренты не дремлют

Тем временем эскадра барона Мышентли аккуратно шла знакомыми путями, методично заходя в один порт за другим. Не только пополнение припасов было их целью: опытные верные мыши вынюхивали и вызнавали, откуда доставлен тот или иной редкий товар, и собирали сведения о возможном пути. В итоге стало ясно, что южнее земли лесных кошек есть морской путь в глубь континента, по которому и приходят все те товары, о которых мечтала экспедиция: и воск, и мёд, и шёлк, и лён, и специи, и пшеницу, и рожь, и овёс — всё, что угодно, везли оттуда. Барон Мышентли потирал руки. Он уже потрудился, позаботившись о том, чтобы экспедиция крысьей Компании сгинула по пути, а теперь его мало заботила их судьба. Пусть огибают материк с севера, пускай себе лезут во льды, если им хватило ума вовремя проверить трюмы и пополнить припасы. Лично он идёт в Балтис. Там он, пожалуй, даже не станет заходить в ежиные порты, а сразу возьмёт южнее острова Борн и будет искать заветный Северный проход вглубь материка.

К середине июля он был почти близок к цели. Его «Аида» подошла к узкому проливу строго севернее границ одного из ежиных королевств. Барон Мышентли ликовал: что это могло быть, как не заветный Северный проход? Он решительно направил туда эскадру, отмечая про себя, что берега здесь неплохо заселены. Через несколько дней, когда он понял, что пролив на самом деле — это устье крупной реки, и идут они вверх по течению, он увидел крупный город и велел бросить якорь там.

Джеффри Ушкингсон отправился с небольшим сопровождением на берег, чтобы выяснить, чей это город и кто здесь живёт.

Сыскать говорящего по-альбийски оказалось довольно сложно. На ломаном игельшпрахе Ушкингсон худо-бедно понял, что здешние жители, зайцы, зовут себя беляки, а город в разные годы принадлежит то им, то воинственным соседям-ежам, и называется у беляков Щетинец. Купцам беляки были весьма рады, и приняли их любезно, показав лучшую гостиницу в Щетинце и заломив со своей точки зрения небывалую цену, которую, впрочем, барон Мышентли нашёл весьма скромной. С другой стороны, цена вполне соответствовала уровню комфорта. С точки зрения Мышентли, беляки были совершенными варварами, далёкими от достижений цивилизации запада. И одевались они непривычно и странно, но, впрочем, были одной с ними веры, что давало надежду на конструктивный диалог. В Щетинце Мышентли провёл три дня, один из которых прошёл на приёме у городского головы, который организовал в честь путешественников целый праздник, с музыкой, плясками, акробатами на ходулях, трубами и барабанами. Барон Мышентли был польщён, но объяснил, что ему требуется попасть в столицу и предстать там перед местным королём.

— Так это вам, милщдарь, щледует обратно в море вернутьщя да в щледующий жалив жаходичь, — объяснил толмач, кое-как разумеющий по-альбийски и выговаривающий половину звуков с отвратительной шепелявостью. — Там течёт река Вищла, а по ней вы поднимитещь аккурат до щтольного града Варщи. А мы про ващь гонча пощлём, и ващь к тому времени будет больщой приём ожидач…

От речи беляков у барона Мышентли чудовищно болела голова, но он улыбался и кивал, мысленно подсчитывая будущие риски и прибытки. «Если эти дикари продают свои товары так задёшево, то какие же барыши делают ежи и бобры, привозя их на Запад? Нужно, нужно самим заключить договор с шепелявыми и получать всё в обход посредников. Получится добраться на настоящий Восток, или нет, это дело лишь Господь ведает. А здесь ведь тоже восток, и огромный простор для по-настоящему предприимчивого торговца. Привезут им наши всего немного сукна, зато уж тут найдётся из чего выбрать… Хорошо? Раз на раз не приходится. Но вот с места в карьер лезть и впрямь не следует. Главное — постепенно и неспешно. Здесь действует принцип, что на медленном огне в медной кастрюле особенно вкусны все прочие блюда. Для начала надо сделать одну-две партии разного товара, надёжно запереть доступ и поразмыслить. Не торопиться с выводами и не торопить события… Возможно, дальше, за этими землями, всё же найдётся вожделенный путь на Восток. Вдруг и его уже протоптали до нас?»

До моря добрались быстрее, чем шли до Щетинца. Река сама несла корабли прочь, и ветер был попутным. Через две недели корабли достигли устья Вишлы, и по ней уже на вёслах экспедиция медленно пошла вверх, к столице заячьих земель. О прибывшем посольстве королю уже доложили, и монарх, король (или, как здесь говорили, «кроль») Януш, радушно приветствовал посланников короля Альбии. Верительные грамоты и подарки были вручены, при дворе даже нашёлся суслик-толмач родом из северных земель Объединённого Королевства, так что барон Мышентли был избавлен от необходимости продираться сквозь мерзкое шипение в благородной альбийской речи.

Король Януш был в глубокой печали. Беляки были в разладе со своими родичами, зайцами-русаками, и те, и другие при этом вместе точили свои длинные зубы на часть земель некой могучей державы к востоку, именуемой Рысией. Совсем недавно они почти смогли победить её хитростью, но всё же не одолели до конца и позорно бежали. Истощённые недавней войной, они едва отбивались от нападок ежей на южной границе, а через море на них хищно посматривали лесные кошки, почти установившие тут свой протекторат, чтобы не сказать — обложившие данью. Венценосный заяц мечтал о былом величии своей страны, и потому искал сильного союзника. Сейчас при нём состояло несколько наёмников-сусликов, которые скучали в благословенной Альбии, давно забывшей о сухопутных войнах, и посольству мышей, которые сами предлагали дружбу от имени своего короля, Януш обрадовался несказанно.

Конечно же, он был готов дать длиннохвостым альбийцам любые торговые привилегии! Конечно, он был готов стать другом своему брату по вере, альбийскому королю, особенно, если тот пришлёт войска сусликов, которые, судя по некоторым слухам, так и мечтают заняться своим любимым делом — защищать какие-нибудь границы. Он немедленно велел снарядить посольство к Белым Островам, и барон Мышентли, скрепя сердце, был вынужден отрядить нескольких своих верных шпионов: одних — чтобы остались при дворе короля Януша, других — в сопровождение заячьим послам.

Переговоры, приёмы и пиры длились не меньше месяца. Барон Мышентли начал волноваться, что скоро окончится мореходный сезон, а он застрял в этой заячьей столице, словно в ловчей петле. Его на самом деле сильно заинтересовала могущественная Рысия на востоке, о которой прежде он и не слышал. По словам Януша выходило, что рыси — род лесных кошек, пришедших несколько столетий назад с северных островов, — вытеснили на юг истинных хозяев тех земель, зайцев-русаков, которые и свои земли звали похоже: Русия. А после почти что выигранной зайцами войны и рысью династию сместили с трона, выбрав сильного, но не слишком умного государя по имени Михайло Потапыч Рычало, медведя. И теперь Мышентли понимал, что нужно было действовать как можно быстрее, одним махом подобрав под себя и обескровленных зайцев, и неведомую Рысию-Медведию.

Глава вторая. Город Ангелов

Когда команда «Археоптерикса» наконец увидела вожделенные берега, погода уже казалась по-настоящему зимней. Хотя на календаре ещё значился сентябрь, небо всё чаще кидало в лица путешественникам пригоршни мокрого снега, омерзительно липкого, хотя и таявшего быстро. Припасы, закупленные в Горном, начали подходить к концу, и капитан, скрепя сердце, был вынужден приказать урезать пайку.

Однако береговая линия всё же показалась на горизонте, и по мере приближения к ней стало ясно, что это не ещё один голый безжизненный остров, а большая и вполне обитаемая земля. Вскоре в подзорную трубу стало возможным даже различить дымки, поднимавшиеся от жилья или хотя бы костров. Подойдя ближе, обрадованные мореходы заметили лодку и на ней — незнакомый народец, промышлявший неведомую клыкастую рыбу. Завидев корабль, казавшийся гигантским по сравнению с их утлым судёнышком, они побросали свои снасти и изо всех сил принялись грести к берегу. Капитан повелел последовать за ними, и, обогнув мыс, «Древняя птица» вошла в широкий залив. Догнать лодку не составило труда, но дальше вглубь залива могло быть опасно идти без лоцмана, поэтому Хвостингс велел спустить шлюпку и, взяв с собой нескольких верных крыс, а также котёнка Стейна в качестве возможного толмача, отправился вслед за лодкой к самому берегу.

Они причалили почти одновременно; рыбаки, повыскакивав из лодки, заголосили, падая ниц перед капитаном и пытаясь целовать его сапоги.

— Ну что вы, что вы, право, не стоит этого делать! — возражал Хвостингс с самой любезной улыбкой, на которую был только способен. Они не понимали его, но жестами он пытался показать, что любезности их чрезмерны. Он наклонился и поднял за плечи одного из рыбаков, и улыбнулся ему, и пожал его руку двумя своими, и жестами показал всем остальным подняться. Он показал, что в руках не держит оружия, и сложил руки на сердце в знак того, что клянётся Господом в том, что не держит зла. Переглянувшись, поморские выдры (как, позже выяснится, их называют) сложили руки на сердце в ответ, только чуть иначе, чем он, оставляя сверху не левую, а правую руку.

— Ты знаешь язык, на котором они говорят? — спросил капитан Стейна.

— Простите, сэр, я впервые его слышу. Но я легко научусь, обещаю, лишь бы нашёлся кто-то, кто немного объяснил!

Он вышел вперёд, указал рукой на себя и сказал:

— Стигандр. Стейн. — Потом помахал рукой и сказал: — Приветствую! Привет!

Выдры переглянулись, один из них снял шапку, поклонился и произнёс:

— Pozdorovubudete, gospoda!

Стейн поклонился в ответ и промурлыкал:

— Посдоровубурбурбур!

Выдры переглянулись, кто-то едва сдержал смех, улыбались они уже все. Стейн обвёл рукой капитана и его спутников и сказал:

— Крысры! Альбия! — Подумав, указал на корабль: — Альбия! — И, ещё раз, указав в сторону моря: — Альбия!

Выдры закивали, поняв его идею. Они повели руками во все стороны, наперебой выкрикивая:

— Рысия! Рысия!

А первый, тот, что здоровался, добавил, показав на себя:

— Выдырь. Поречень! Именем — Захар Тимофеич.

Видя замешательство на лице котёнка, он добавил, указав на него:

— Стигандер именем Стеня?

Тут Стейн сообразил, в чём дело, и рассмеялся:

— Нет, нет! Скогкатт именем Стейн! — и, указав на капитана: — Крыср именем Гарольдр Хвостингс.

— Гарольд Хвостингс, — негромко поправил его произношение капитан. Всё-таки нордвейский акцент у Стейна прорывался иногда в не самые уместные моменты.

— Поздорову буде, славне крысор Гарольд Хвостикс, — медленно проговорил выдр. — Bude nashim gostem, otvedai chem bogaty… — и, видя ужас на лице котёнка, оборвал себя и просто жестом указал на рыбацкую деревеньку и недвусмысленно поманил за собой.

* * *

Нельзя сказать, чтобы Гарольд Эштон Хвостингс видел в своей жизни много деревень. Однако он привык, что в благословенной Альбии даже самые простенькие дома имели высокий потолок, каменный очаг с дымоходом, а зачастую два и более этажа. Здесь же дома, или izba, были сложены из цельных стволов деревьев, некоторые — наполовину утопленные в земле, и вместо дымохода над очагом было простое отверстие в крыше. От этого ему было поначалу даже трудно дышать, но он быстро принюхался к дыму, запаху вялившейся под стропилами рыбы, а уж запахи жилого помещения были привычны любому мореходу. Зато в длину места было даже в избытке, из чего было понятно, что зимними вечерами рыбаки часто собирались вместе в одном из домов. Стейн тут же рассказал, что и предки его народа жили в домах подобного типа, и Хвостингс печально подумал, сколько же столетий цивилизации отделяет его от этих добродушных обитателей побережья.

Ещё капитан приметил, что в одном из углов висела икона Спасителя, причём написанная по канонам Больших Кошек. Входя в izba, выдры первым делом кланялись иконе, сложив руки на сердце, и Хвостингс со спутниками сделали так же, чем окончательно расположили к себе хозяев. В Альбии не чтили икон, эта традиция осталась на востоке при расколе империи Больших Кошек, на западе же принято было ставить в церквях изваяния. Но при многочисленных расхождениях в трактовке Божьего закона, Господь был всё тот же и над этими землями, и капитан не мог этому не порадоваться.

Их угостили горячим напитком из местных ягод, который называли «узвар», непривычно тёмным ржаным хлебом, похлёбкой из рыбы под названием «уха» и рыбным пирогом. Было видно, что их пытались накормить досыта и от души, и показать свой достаток, возможно, больший, чем был он на самом деле. Мебель в доме была простой и скудной: стол, да лавки, да большие сундуки у дальней стены, застеленные несколькими слоями вышитой ткани. Стульев здесь то ли не знали, то ли считали роскошью, то ли не видели в них нужды — понять было трудно. В конце обеда Хвостингс достал кошель и попытался достать оттуда несколько монет, чем, кажется, глубоко обидел хозяев: выдры возмущённо зафыркали, загомонили, и слово «Нье, нье, нье!» не требовало перевода. Хвостингс пожал плечами и убрал деньги обратно. Нье, так нье.

Котёнок был в восторге, но потрудиться пришлось ему изо всех сил. Продираться сквозь незнакомый язык было тяжело, и к концу обеда голова у него гудела, словно пчелиный улей. Он даже не сразу понял, когда капитан обратился к нему.

— Стейн! Стейн! Эй, Стиганд-р!

— А? Да, простите, сэр, слушаю, сэр! — встрепенулся он.

— Узнай, где нам могут продать припасы для корабля.

Стейн кивнул и выдохнул, собираясь с силами.

— Сакар Тимофрей-итч! — обратился он к старшему выдру. Тот с улыбкой повернулся к нему:

— Чего ещё хочешь, Стеня?

— Крыср. На корабрль… На looodya (при этом он показал руками очертания «Археоптерикс») хочешь… Ещё крыср на лоодъя хо-чешь от-ку-шат.

— А, понимаю, вас там много и все к нам сюда хотят?

— Нье… Нье сьюда. На лоодъя. — и он указал на кошель на поясе у капитана.

Выдр нахмурился.

— To ya ne vprave sdelati. — мрачно сказал он. Слова были незнакомые, но тяжёлая интонация и посуровевшее лицо не требовали объяснений. Хвостингс поднялся из-за стола, ещё раз поклонился рыбакам:

— Что ж, тогда прощайте. За угощение благодарю, но нам следует вновь отправляться в путь, — и, повернувшись к котёнку, добавил: — Стейн, ты можешь придумать, как спросить у них про ближайший город?

Стейн просто махнул рукой в направлении вверх по течению реки и начал перечислять слово «город» на известных ему языках:

— Таун? Виль? Мьестас? Бю?

— Miesto? Miesto, gde kupiti tovary?

— Мьесто, мьесто, — закивал Стейн.

Выдр махнул в ту же сторону и сказал, загибая пальцы:

— Ангелград, святое место, но маленькое. Потом Колмогор. Потом… Да там спросите, ты, Стеня, мальчишка смышлёный, сообразишь, — он улыбнулся и потрепал котёнка по голове.

— Ну, что ты понял? — спросил Хвостингс, когда они, откланявшись, вышли из гостеприимного дома и направились из деревни к своей шлюпке.

— Не меньше двух городов, сэр, — уверенно ответил тот. — Один из них, возможно, при монастыре, или что-то в этом роде, как-то связан с ангелами и чем-то святым. Кстати, многие слова я понял по их схожести с говором зайцев-русаков. Может, эта Рысия на самом деле Русия и тоже под их управлением?

— Всё может быть, юнга, всё может быть, — кивнул ему Хвостингс. — Я мало что знаю о зайцах, кроме того, что они живут где-то северо-восточнее ежиных королевств. Так что твоя версия кажется мне разумной. А что же второй город?

— Не могу придумать, как переводится, а называется Колмогор. А что за ним, мне не понятно, но показалось, что этот выдр и сам не знает.

— Ну что же, тогда пойдём вверх по реке и посмотрим, что это за города… Эй, да ты ж на ходу засыпаешь, юнга!

Стейн встрепенулся и, сжав кулачки, дошёл до лодки и честно взялся за весло, но капитан покачал головой.

— Отдыхай, юнга. Ты сегодня работал больше всех нас. Я до прибытия в этот Ангельский город, или как его там, освобождаю тебя ото всех вахт.

— Спасибо, капитан! Правда, не стоит…

— Это уже мне решать, стоит или нет, — строго сказал Хвостингс, но глаза его улыбались. — Как отоспишься, придёшь ко мне в каюту, поможешь судовой журнал заполнять. И начнём с тобой составлять первый местный словарь…

* * *

К Ангелграду шли медленно, против течения и против ветра, который, дул с юго-востока и, как им рассказали потом местные рыбаки, звался obednik. Однако недостатка в припасах почти и не было: неведомым образом о чудо-лодке прознали все окрестные рыбаки, и каждый день, едва виднелась на берегу новая деревенька, им приветственно и призывно махали, уже приготовив и воду, и uzvar, и хлеб, и рыбу. И никто из них категорически не брал денег; от товаров в обмен они тоже отказывались, повторяя своё «нье-нье-нье». Крысы подозревали, что торговать им было запрещено, и оставалось лишь понять природу этого запрета: было ли это суеверие, или сословный запрет, или королевский указ. Хуже всего, если первое: так никакой торговли не выйдет, и значит, придётся как можно быстрее миновать эти земли и попасть в более цивилизованные края. Если же второе или третье, или то и другое вместе, то в городе наверняка найдутся те, кто имеет право вести торговлю.

О приближении к городу первым делом возвестил колокольный звон. Это был не набатный колокол, призывающий остановить угрозу. Чистая музыка колокольчиков и колоколов средних, больших и малых наполняла воздух, лилась по округе, созывая верующих к обедне. Экипаж «Археоптерикс» улыбался и прижимал руки к сердцу, ибо музыка эта была действительно преисполнена святости.

Вскоре показалась и колокольня, деревянная, как и все постройки, виденные путешественниками в этом краю до сих. Колокольня была при большом и величественном храме, тоже деревянном, их окружали сплошные стены жилых помещений, которые были ничем иным, как монастырём. Монастырь стоял на правом берегу — слева по ходу «Археоптерикс», на высоком мысу. Чуть ниже его окружала стена деревянного частокола, которая охватывала, помимо церковных построек, ещё и небольшое поселение. При этом часть домов, как это бывает во многих городах, стояла и вне стен, словно город выплеснулся наружу, навстречу реке. Берег был усыпан рыбацкими лодками, и дома, что стояли вне стен, были такими же неказистыми, что и во всех предыдущих деревнях. Но главное, что увидели с ликованием мореплаватели, был причал: он выдавался на добрую треть русла, и был широк и весьма прочен на вид. Капитан Хвостингс без малейших сомнений отдал приказ швартоваться. Пока экипаж разворачивал шхуну, аккуратно подводя её к деревянному настилу, ворота города открылись и к причалу направилась делегация с несомненной целью встретить долгожданных гостей.

* * *

«…Милая моя Элизабет, как жаль, что ты сейчас не со мной и не видишь этих удивительных земель и морей. Здесь день не кончается, солнце лишь касается края моря и вновь поднимается, словно какой-нибудь юный ангел играет с ним, будто с мячиком, перекатывая его вдоль морской глади то выше, то ниже. Но возле берега этот чудесный эффект пропадает, и солнце всё же скрывается за горизонтом, хотя и это не приносит настоящей темноты, как мы её знаем: лишь сумерки ночь от ночи становятся гуще, и я ожидаю, что к зиме ночь вернёт свои права. На берегах здесь гнездится несметное количество морских птиц, и не только знакомые нам чайки и бакланы, да перелётные гуси, а ещё множество, имени которым я не могу придумать. Воды этого холодного моря полнятся рыбой, и все жители побережья ловят и едят рыбу, и умеют готовить из неё множество сытных блюд. Среди рыб водятся и необыкновенные, у которых вместо чешуи толстая шкура, а из пасти торчат два огромных острых клыка. Этот клык очень ценится у местных народов, из него вырезают удивительные украшения, и я надеюсь привезти такое и для тебя.

Пока что мы по-прежнему невероятно далеки от своей цели, и у меня всё так же нет вестей от моих товарищей по экспедиции. Я неустанно молюсь о том, чтобы Господь сохранил их и даже даровал им успех больший, чем мне, ибо я до сих пор не встретил признаков торгового пути на Восток. Скажу даже больше, встреченные мной поречные выдры вовсе не желают торговать. Зато отмечу, что не знаю народа более щедрого и радушного. Их деревни бедны на вид, чтобы не сказать — нищенские, но при этом все жители, едва завидев нас, приглашали нас к трапезе или просто дарили свои припасы. Не представляю, если честно, ни мышь, ни крысу, ни суслика, что так бы отнёсся к незнакомому мореплавателю и посчитал бы предложенные в оплату деньги оскорблением. В этом они чем-то более схожи с туземцами южных островов, которые радовались в своё время прибытию „Археоптерикс”, как явлению божества.

Впрочем, все эти удивительные события лишь ненадолго отвлекают мой разум о мыслях о тебе, мой светлый ангел. Прошу тебя, молись обо мне, и Господь непременно дарует нам долгожданную встречу.

Вечно твой,

Гарольд Эштон Х».

Интермедия II. Сговор

Барон Мышентли, хоть и ругался про себя, что теряет зря время, пируя в Варше, но это было не совсем правдой, точнее, не полной правдой. Пока он олицетворял собой всё Объединённое Королевство, его верные подручные не скупились на звонкую монету, покупая любые сведения о королевстве рысей и медведей. Сведения были скудными, путаными и противоречивыми, и в основном сводились к тому, что это варварская страна, по недомыслию до сих пор не распавшаяся на отдельные лоскутки. Жили там самые различные народы, даже говорившие на совершенно разных языках, но отчего-то меж собой принявшие для общения рысий язык, исковеркав его и наполнив каждый своими словами, в вере своей следующие никем более не признаваемому в добропорядочных королевствах восточному обряду, а король их себя так вообще почитает Императором и преемником царства Больших Кошек. Из полезного нашёлся словарь для перевода между рысьим и заячьим, и суслику-толмачу, Джорджу Монту, он был немедленно вручён для изучения и освоения. Также было приобретено несколько карт, одна другой препоганей: все они неплохо отображали граничные с заячьими земли и западных соседей Рысии, но далее Морозквы, столичного города, ясности не было: карты противоречили друг другу, сходясь на том, что земли там непроходимы и населены дикими варварскими племенами. Рассматривая вечером эти карты и сравнивая их меж собой, барон Мышентли качал головой, покусывая губу. Никак не сходилось, что в этих варварских дебрях лежит заветный путь к дорогим товарам, а меж тем товары оттуда шли, и при дворе короля Януша в них явно не было недостатка.

В конце концов барон Мышентли прямым текстом сказал королю, что, к его превеликому сожалению, он не может далее оставаться в Варше и злоупотреблять высочайшим гостеприимством. Король нахмурился и попросил задержаться ещё на один день, чтобы вместе посетить воскресную церковную службу. Многие ахнули от столь высокой чести, предоставленной какому-то неведомому торговцу, но Мышентли всячески заверил короля, что непременно будет на воскресной службе.

А вечером в дверь постучали. Даже не постучали — забарабанили. Барон Мышентли ощетинился и зарядил на всякий случай пистолет, после чего только и пискнул:

— Войдите!

Дверь приоткрылась, и вошли два зайца. Один из них запер за собой дверь и остался возле неё, второй же подошёл к столу, за которым сидел барон, почти вплотную, наклонился и заговорил:

— Гошподин Мышентли, мы жнаем, что вы направляетещь в Рыцщию. Что ж, наш кроль благощловляет ваше начинание, но ещть одно ущловие, беж которого ваш поход невожможен. Мы должны получать от ващ регулярные донещения обо вщём, что будет проищходить при дворе кроля Михайло. Щейчаш очень трудно нам, бедным белякам, найти подходы к Морожкве, уж больно тщательно там ижбавляючща от наших ушей… А вы ловкий малый, и жалованье вам наш кроль будет выплачивать ишправно. Пушть пищьма отправляет ваш щущлик, он подожрения не выжовет. Щущликов много вежде, и у нащ, и у рыцщей…

Мышентли медленно выдохнул сквозь зубы и так же медленно кивнул. Он уже ненавидел и этих зайцев с их отвратительным произношением, и ненавистных им рысей и рысьих подданных, сколько бы их там ни было, и всю эту затею с «Обществом купцов» заодно. Но если шепелявый кроль хочет платить ему деньги, так что ж, хорошо: пусть платит. Ему несложно будет сообщать, о чём говорят и думают в городе, от одного названия которого становится холодно и неуютно (Джордж Монт как раз перевёл ему накануне, что это слово означает «Морозная река»).

— Я согласен, — сказал он наконец. — И совершенно ни к чему было обставлять ваш визит подобным образом. Вы спокойно могли бы поговорить со мной об этом на любом из приёмов, что так любезно устраивает ваш государь.

— Не штоит недооценивать наших врагов, — покачал головой заяц. — Они повщюду. Будьте начеку, любежный гощподин Мышентли.

— Благодарю за предупреждение, — мрачно ответил тот. — Я понимаю, что моё предприятие вряд ли будет лёгкой прогулкой. Однако если меня задержат здесь более чем на один день, боюсь, оно станет и вовсе невозможным.

— Мы дадим вам щвоего щкипера, — ответил заяц. — Он жнает, как пройти морем до рыцщьих земель. Перед входом в ожеро Нево он сойдёт на берег и вернётщя обратно с первым попутным кораблём. Далее белякам путь жакажан, но мы понимаем, что это временное дело…

— Как же я буду отправлять письма? — спросил Мышентли, подёргивая себя за вибриссу.

— О, вам на корабль дощтавят ижрядное количещтво почтовых птиц. Не бещпокойтещь, корм для них мы тако же предощтавим…

Мышентли кивнул и недвусмысленно двинулся навстречу незваным гостям, намекая, что предмет переговоров исчерпан. Они всё просчитали, всё решили за него, всё подготовили и отказа не приняли бы в любом случае. Ну что ж, он поиграет и на этой стороне тоже. Какое-то время поиграет, да. Пока не станет ближе к своей настоящей цели. Наивные длинноухие, они полагают, что раскусили его. Ха! Он не сумел скрыть свой интерес к Рысии, но за ним отлично замаскировалась его главная цель. Так что, пожалуй, ещё вопрос, кто кого переиграл!

На этой мысли барон окончательно успокоился, аккуратно избавил пистолет от заряда, почистил его и счёл возможным отправиться спать. Вставать предстояло рано и день обещал быть долгим…

Глава третья. Путь в столицу

Капитана Хвостингса и его экипаж встретили с большим почётом. Их проводили в город, за крепостные стены, в самый большой дом, о двух этажах, где проживал и вёл свои дела градоначальник. Градоначальника звали Иваном Борисовичем, и он был из рысей; на вид немолод — шерсть на морде была местами совсем седой, и в его повадках, его движениях чувствовался опытный воин. Он с одного взгляда оценил капитана Хвостингса и сделал какие-то выводы для себя, но это никак не сказалось на той любезности, с которой принимали капитана и его ближний круг. Для остальной же команды столы накрыли прямо на площади, к немалому их удивлению, и кроме ставших уже привычными местных блюд, велели подать вина и пива.

Капитан Хвостингс взял с собой на приём своих старых верных друзей: Рыжего Эрика, который теперь звался старшим помощником, господином Эриком Флетчером, Лысого Льюиса, то есть, конечно же, Льюиса Ли Уотербриджа, боцмана Джима Ниббла; ну а кроме них, разумеется, умничку Стейна. Когда Иван Борисович, представленный своим секретарём, сказал приветственную речь, капитан ответил по-альбийски, а Стейн, как мог, перевёл:

— Мой господин капитан Гарольд Эштон Хвостингс благодарю Иван Борис-ович, доброго здравия, благослови Господь!

Иван Борисович заулыбался. Он был готов к тому, что с иноземцем невозможно будет объясниться, но получилось гораздо лучше. Должно быть, юноша из тех мест, где торгуют с Градом Новым, и там выучил несколько фраз.

— Как твоё имя, толмач? — спросил он мальчишку.

— Стеня, господин, — ответил тот, чем вызвал дружные улыбки у всех присутствующих.

— Ты знаешь нашу речь, Стеня?

Тот растерянно развёл руками — не понимаю, мол. Иван Борисович вздохнул. То ли притворяется, то ли и впрямь не понимает… Но длинномордые, длиннохвостые гости, похоже, действительно не знали рысийского языка. Иван Борисович задумался. Он учил когда-то древние языки, и, хоть и помнил их плохо, попробовал сказать сначала на церковном, потом на языках Древних Кошек. Львийский он знал из рук вон плохо, поэтому попробовал использовать пардский — язык древней Восточной Империи Больших Кошек, восприемниками которой считали себя рыси. К большому удивлению градоначальника, капитан свободно ответил ему на пардском.

Стейн грустно опустил ушки. Пардского он не знал, в отличие от львийского, обязательного для любого образованного юноши на Западе. Но капитану он был, похоже, больше не нужен. Жаль, что нельзя было просто встать из-за стола и уйти: раз уж он был приглашён, ему надлежало сидеть на пиру до конца. Однако кусок не лез в горло. Капитан благожелательно и неспешно что-то объяснял градоначальнику, тот его внимательно слушал, подёргивая ухом и делая неопределённые движения головой. Потом отвечал — медленно, подбирая слова: было видно, что язык он учил давно и нечасто его вспоминал. На стол тем временем выставляли одно блюдо за другим, и ловкие слуги подливали гостям вино в тяжёлые кубки. Стейн не любил вино, а это ему и вовсе показалось отвратительно приторным. В итоге он не выпил и бокала, а, кажется, захмелел. Сидеть прилично за столом становилось всё тяжелее, пока, наконец, не появился вместо вина горячий узвар и на десерт сладкий пирог с ягодами. Тут Стейн не удержался и всё-таки вцепился зубами в истекающий соком кусок.

— Что, Стенька, сладенькое-то любишь, да? — улыбнулся ему градоначальник, снова перейдя на рысий. Тот не очень понял, но кивнул. Капитан посмотрел на него и сказал ещё несколько слов на пардском.

— Это можно, отчего ж не научить, — уверенно кивнул градоначальник. — Я вижу, что парень смышлёный… — и, поймав настороженный взгляд капитана, добавил несколько слов на пардском.

— Слышал, юнга Стейн? — сказал Хвостингс. — Мы тут задержимся на несколько недель, пока гонцы доставят нам подорожную от здешнего императора. А тебя будут учить языку в монастырской школе!

— Пардскому? — почему-то сказал Стейн первое, что пришло ему в голову. Капитан рассмеялся:

— Ну, если осилишь, можно и пардскому тоже. Но в первую очередь — рысьему. Мы здесь по меньшей мере до весны, так что толмач мне точно пригодится!

Стейн просиял и залпом допил уже слегка остывший узвар.

* * *

Воевода Иван Борисович, поставленный быть городским головой в новом городке возле монастыря Верховного Ангела-Воителя Михайла, святого покровителя нынешнего сесаря, не зря считался опытным и осторожным. С одной стороны, гости из неведомой Альбии давали заманчивые обещания взаимоприбыльной торговли, что было бы на благо недавно построенному городу. С другой, от иноземцев всегда исходят проблемы и беды, и потому сесарское повеление было весьма однозначным: никакой торговли без высочайшего соизволения не вести, обо всех иноземцах докладывать незамедлительно, и дальше приграничных острогов их не пущать. Поэтому в тот же вечер гонец помчался кратчайшей дорогой в сторону столицы с письмом от Ивана Борисовича. А сам он остался думать думу, как задержать длиннохвостых путешественников до прибытия ответа. Пожалуй, хорошей идеей было отдать котёнка в учение в монастырскую школу. Там его и в правильной вере наставят, и толмач, как ни крути, всё-таки нужен. Самому, что ли, пардскую грамоту подучить… Опять же, котёнок — не то же самое, что эти неведомые крысы из неведомой Альбии, будет с той Альбией, или не будет — неизвестно, а скогкатты и ближе, пусть до этих мест прежде и не доплывали, и вроде как сородичи, пусть и дальние. Даже если сесарь велит гнать этих крыс в три шеи, котёнка Стеньку надо будет оставить. Уж больно славный он парень…

* * *

«Археоптерикс» простоял у причала Ангелграда до самой настоящей зимы. Пусть на календаре был всего лишь ноябрь, земля уже покрылась уверенным слоем снега. На реке, которую называли Двойной, лёд, однако, ещё не встал, но капитан Хвостингс нервничал. Он слишком любил «Археоптерикс», а потому опасался, что зимовка в таких незащищённых условиях причинит вред кораблю. Он раз за разом пытался донести эту мысль до воеводы, но тот лишь хмурился, и объяснял, что переживать не о чем.

Покупать альбийские товары он по-прежнему отказывался, ссылаясь на то, что сам он не купец, а до большой ярмарки в любом случае ждать ещё долго, несколько месяцев. Однако, по крайней мере, он согласился брать деньги за провиант, причём по тем же ценам, что его продавали в городе местным жителям. Этому Хвостингс удивился про себя, но вслух ничего не сказал и отказываться не стал.

И тем не менее, нужно было что-то решать. Капитан понимал, что пути назад, в открытое море, уже нет, и всё, что ему остаётся, это подниматься вверх по реке, в надежде, что к югу зима не окажется столь же ранней и суровой. Приняв такое решение, капитан вновь отправился к воеводе.

— Любезный господин градоначальник, я вынужден настаивать на том, что должен продолжать свой путь. Поймите, «Древнюю птицу» нельзя оставлять на зимовку у ваших причалов, ибо мой корабль не приспособлен к вашим суровым зимам! Я согласен не вести в ваших краях никакой торговли, но позвольте мне хотя бы подняться по рекам до тех пор, пока не найду той гавани, в которой смогу стоять безопасно.

Воевода нервно почесал себя за ухом. Ответ от сесаря должен был вот-вот прибыть, и отпускать иноземцев просто так, на свой страх и риск, было опасно. Но капитан говорил искренне, и в своей заботе о корабле был прав. Ещё пара недель, и тиски льда начнут сжимать его, чтобы в конце концов раздавить, как скорлупку. Но вытащить его на берег хотя бы частично здесь, в Ангелграде, было никак не возможно. Пожалуй, могло подобное получиться в главном городе устья Двойной Реки, в Колмогоре. Хоть сами берега там были круты, посередине находился пологий остров с галечной отмелью, и волоком туда вкатить корабль, пожалуй, можно. Подумав так, Иван Борисович кивнул и медленно ответил:

— Вы можете встать на зимовку в ближайшем отсюда городе. Если вы выйдете в путь завтра, я успею послать туда весточку, и вас там встретят и примут. А если вы, капитан, дозволите, я буду рад подняться на борт вместе с вами и лично сопроводить вас.

Хвостингс кивнул. Потом подумал немного и добавил:

— Мы выйдем завтра, если это возможно. Я буду рад принять вас на своём корабле. Но я надеюсь, что мой юнга Стейн, который сейчас у вас в обучении, будет к утру на своём положенном месте.

— Но его обучение не окончено! — запротестовал было Иван Борисович, но, увидев стальной блеск в глазах капитана, тут же пошёл на попятную: — Но конечно же, я не смею задерживать ни его, ни вас. Я сейчас же пошлю гонца в монастырь, и Стеньку доставят на корабль в целости и сохранности!

* * *

Колмогор оказался большим городом, оживлённым и населённым самыми разными народами. Здесь были лемминги в плетёных из шерстяной нити ярких шапках и накидках, поречные выдры, медведи, рыси, белые лисы, соболя, горностаи, бурундуки… И все они промеж собой общались на рысьем, и было заметно, как все эти народы переплавляются в одном огромном тигле, именуемом Рысией. Дома в Колмогоре стояли безо всякого порядка и плана, начинаясь рыбачьими лачугами у самого берега и заканчивая роскошным домом, который называли palata, принадлежавшим губернатору этих земель. Перед губернатором, или, как называли его здесь, posadnik, Иван Борисович кланялся низко, и капитан Хвостингс с ужасом подумал, что перед императором здесь наверняка принято падать ниц. Он сам в своих поклонах был гораздо более сдержан, а вот котёнок Стейн, который уже неплохо освоил не только азы языка, но и местные правила и обычаи, старательно повторял движения воеводы.

Посаднику изложили обстоятельства дела, о котором он, впрочем, и сам был прекрасно осведомлён, и он немедленно отрядил всех поречней, кто не был на лове, помогать вытаскивать невиданных по здешним меркам размеров корабль на зимовку на галечный берег острова.

Всех членов экипажа разместили в гостевых палатах. Стейн перевёл капитану, что на Явление Господне здесь собирается огромная ярмарка, и в этих палатах останавливаются купцы. Было весьма удивительно, что в Рысии не знали частных гостиниц, как принято на всём Западе. Гостевой двор принадлежал государю, и управлялся губернатором, точнее, его секретарями, целый отдел которых назывался gostevoi prikaz. Вообще вся торговля здесь весьма жёстко регулировалась законами, из которых главный был — о торговом патенте. Теперь было ясно, отчего поречни боялись брать у Хвостингса деньги за еду: оказать помощь попавшим в беду, разделить хлеб с нуждающимся здесь считалось великой религиозной добродетелью, чем, как заметил Хвостингс в Колмогоре, с удовольствием пользовались многочисленные попрошайки. Другое дело — торговать, не имея на то патента: за это можно было оказаться в тюрьме, избитому палками, а вырученное от подобной торговли всё равно будет изъято, если о том прознают государевы чиновники. Свои товары можно было продавать без патента только в определённые дни и в определённом месте, на тех самых ярмарках, оплатив и постой, и место для торговли.

Все эти сведения были, несомненно, весьма интересны и важны, однако Хвостингс нервничал всё больше. Как долго ещё можно ждать гонца из столицы с ответом? Что, если король Михайло разгневался и просто расправился с гонцом? Повидавший много дикарских обычаев Хвостингс не удивился бы и такому исходу. Каких-то несколько сотен лет назад и в Альбии это могло быть вполне ожидаемым финалом.

С другой стороны, благородные господа из рысьей знати гордились тем, что они — преемники древних пардов, и худо-бедно знали их язык, и возводили к пардам своё происхождение, что, впрочем, виделось весьма маловероятным. Господин губернатор и вовсе мнил себя столь высокородным господином, что на крыс смотрел, как на забавных дикарей. Хвостингс старался ничем не выказывать своего раздражения, и в иных обстоятельствах даже счёл бы ситуацию более чем забавной.

Его навещал несколько раз Иван Борисович, который, казалось, только и делал, что мотался туда-сюда между вверенным ему городком и альбийскими гостями, которых он пропустил в Колмогор под свою ответственность. Он совещался также с губернатором, о чём-то спорил с ним низким рыком, топорщил усы, фыркал недовольно и уходил ни с чем. В конце концов капитан Хвостингс не выдержал и в один из таких визитов обратился к воеводе, когда они были наедине:

— Любезный господин градоначальник, я понимаю строгость ваших здешних законов и отношусь к ним со всем возможным уважением. Но прошу, поймите и вы меня: я два месяца уже томлюсь в неизвестности, в чужом краю, не понимая, как мне дальше быть и что мне делать. Торговли вести я без высочайшего дозволения не смею, покинуть город не смогу до весны при всём моём на то желании, и так я остался без дела, а без дела я быть не привык. Может ли быть такое, что гонец ваш и вовсе не доехал до столицы? Или приключилась с ним какая-нибудь беда по дороге обратно? Возможно, все ожидания мои были напрасны, и мне следовало покинуть ваши гостеприимные берега, пока это было ещё возможно?

Иван Борисович вздохнул тяжело, присел за стол, пододвинул к себе кувшин с горячим узваром из засушенных ягод и налил в большие кружки — себе и капитану.

— С гонцом и впрямь что-то могло приключиться, ибо все мы под Господом ходим, — сказал он, привычным движением сложив руки на сердце при упоминании Спасителя. — Тут в другом закавыка есть, господин капитан. Матвей Евпатьич, посадник наш, мог бы и сам быть посмелее, как я осмелился вас вот сюда из Ангелограда отправить. Да только я вот по доброте душевной всё это сделал, а Матвей Евпатьич-то не таков…

Почуяв, что старый рысь ходит вокруг да около, не зная, как сказать о том, что его гнетёт, капитан Хвостингс нагнулся к столу и сказал негромко:

— Иван Борис-ович, говорите прямо. Я не ребёнок, и понимаю, что есть разные способы вести дела. Я в вашей стране чужой и легко могу ошибиться, но вам доверяю, потому что кроме вас, мне некому больше здесь и довериться. Скажите мне, что мне делать? Чего хочет господин губернатор? Золота? Серебра?

— Подарков, — покачал головой рысь. — Денег он не возьмёт, да и никто не стал бы. А вот если бы вы, как бы от чистого сердца, сделали ему подарок как дорогому другу, сукном, например… Вот тогда-то, я думаю, Матвей Евпатьич и с вами станет намного любезнее, и гонца нового быстро сыщет.

— Я понял вас, Иван Борис-ович. Вы подскажите мне только, как принято в вашей стране подносить такие подарки.

— Со всей учтивостью, какую только вам позволяет проявить ваш чин, — ответил воевода. — Сперва он непременно откажется от подарка, тогда вы воскликните, что этим он вам разбивает сердце, что вы всего лишь хотите от чистой души ему сделать подарок по дружбе. «Nief sluzhbu av druzhbu», прямо так ему и скажите. После этого только он примет ваш дар, а там увидите, какие чудеса от подобных речей бывают.

Чудеса и впрямь начались, да такие, что капитан Хвостингс едва успел отправить ещё штуку отличного альбийского сукна в Ангелград для самого Ивана Борисовича. Заветные слова в прилагаемом к свёртку письме написал Стейн, а Хвостингс добавил от себя на языке пардов свою благодарность за мудрый совет. Матвей Евпатьич оказался всего лишь обыкновенным взяточником, а местная традиция делиться «chem bogaty» давала для подобного обхождения широчайшие возможности.

Сперва Матвей Евпатьич и впрямь послал ещё одного гонца, а кроме этого, стал приглашать к себе на пиры Хвостингса и его ближников каждый день. Стейн только досадовал на это: здесь, в Колмогоре, он тоже ходил в церковную школу при главном храме, и язык давался ему всё лучше и лучше. Из-за приёмов у посадника ему приходилось теперь пропускать занятия, хотя он совершенно не понимал, зачем ему нужно быть там, где капитан свободно может общаться на древнем языке.

Основы пардского Стейн тоже начал осваивать потихоньку. Грамматика там была совершенно зубодробительная, а вот слов было много общих, потому что в церковной службе почти все термины были у рысей заимствованы из пардского. И буквы тоже были как будто общие, лишь немного изменённые. От этого всего голова шла кругом, но Стейну нравилось. Он даже думал иногда, как здорово было бы в зрелые годы путешествовать по разным странам, описывать языки, быт и нравы народов, живущих там… Впрочем, он понимал, что денег этим не заработаешь, если только не служить вот так на корабле под началом такого капитана, как Гарольд Эштон Хвостингс.

К концу недели капитан заподозрил неладное с этими пирами и выделил в подарок ещё одну штуку сукна. И на другой день губернатор сказал:

— Я решил на свой страх и риск не дожидаться воли сесаря и отправить вас лично к нему. Я видел ваши бумаги и знаю, что вы честный благородный господин, а потому предлагаю вам сделать так. Я лично опечатаю все входы на вашу лóдью и выделю молодцов для денной и нощной охраны, дабы товары ваши были в полной сохранности. Я снаряжу вам лучшие sani и выпишу подорожные, чтобы вы без препятствий доехали до столицы. А если же сесарь будет недоволен моим решением, тогда я отвечу перед ним головой…

Капитан учтиво поблагодарил его, но внутри просто кипел от гнева. Он прозорливо полагал, что ответ сесаря был губернатору уже давно известен, но, оказывается, нужно было смазать колесо, чтобы оно завертелось. На следующий же день они по льду переправились на остров к кораблю, где Хвостингс собрал подарки рысьему монарху, и вместе с Матвеем Евпатьичем они опечатали корабль, каждый своей печатью.

* * *

«…Милая Элизабет, любезный мой ангел! Меня не прекращает удивлять страна, в которой я волею судьбы оказался. Размерами она, похоже, превосходит все страны Запада, вместе взятые, или, по меньшей мере, равна им. Но там, где ожидаешь увидеть множество разных королевств, каждое со своими законами и обычаями, на самом деле единая империя, и все народы говорят на одном языке и дружно славят своего монарха. Ах, если бы так было и у нас, то все разумные создания давно бы забыли о войнах…

Тем не менее, здешние воины весьма суровы. Неведомые земли простираются на восток, не удивлюсь, если до самой Америги доходя, и не все они ещё освоены рысями. В непроходимых лесах, которые здесь называют taiga, живут воинственные племена, которые не подвластны Рысьей империи; на юге живут кочевники, которые часто нападают и разоряют города, доходив во время оно даже до столицы, а с западными королевствами у рысей тоже нет мира. Но и завоевать эту империю невозможно, потому что народ её вынослив, стоек и неприхотлив, что является следствием жизни в суровых условиях.

Сейчас здесь царит зима, да такая, что наши зимы по сравнению с ней кажутся ранней осенью. Дороги все покрыты слоем снега, и реки стоят во льду столь прочном, что превращаются в отменного качества дороги.

В такую погоду колёса скользили бы или утопали в снегу, поэтому здесь изобрели повозки на широких полозьях на манер нордвейских снегобежных лыж. Повозки эти именуются sani, и могут быть как совсем простенькие, какими пользуются крестьяне для перевозки дров, так и роскошные, выстеленные оленьими и овечьими толстыми шкурами, в которой путешествую сейчас я со своими верными товарищами.

Как бы ни была обширна эта земля, населена она удивительно плотно, или же просто дороги лежат вдоль населённых пунктов, или же те изначально возникают исключительно вдоль дорог — точно не ведаю. Скажу лишь, что за несколько недель пути мы ни разу не ночевали в поле, под открытым небом, как мне случалось делать в землях куниц или белок. Мы мчимся от города к городу, и в каждом городе стоит Божий храм, и есть большой торг, и скоро, на праздник Святой Звезды, будет большая ярмарка во всех этих городах. С севера здесь везут рыбу и соль, из центральных и западных областей — ткани, зерно, мёд и воск. На западе стоит Новый Город, и там, говорят, бобры закупают отменную пеньку и парусину. Ещё земли рысей богаты лесом — огромные леса простираются меж городами, сколько хватает глаз, и есть там лес вполне пригодный для кораблестроения, но здесь никто не умеет строить океанские корабли. Зато, представь, никто не топит здесь печи углём, потому что дерево жечь дешевле и добыть его легче. О, если бы наши два государства договорились, то можно было бы вести отсюда строевой корабельный лес, или даже поставить свою верфь, ведь в здешних местах есть для этого всё, кроме нужных мастеров!

Как жаль, что тебя нет рядом со мной, моя милая Элизабет. Солнце зимой тут белое-белое, и снег сияет так ослепительно, что больно глазам. Но лес не кажется голым, потому что здесь множество вечнозелёных деревьев, и кажется, что праздник Явления Господня вот-вот настанет, даже когда до него остаётся несколько недель. Удивительно, как Господь отметил эту варварскую страну, подарив ей такие богатства и такую суровую красоту!

Надеюсь, однажды мы вместе вернёмся сюда и я смогу показать тебе все эти сказочные земли.

Храни тебя Господь, моя Элизабет!

Вечно твой,

Гарольд Эштон Х».

Интермедия III. По делам воздастся

Как и было решено, заяц-шкипер велел сделать остановку в торговом городе Равеле, некогда богатом и процветающим, но сейчас переживавшем упадок. Населяли Равель в основном летяги, неторопливые большеглазые существа, способные, однако, одним рывком исчезнуть из вида при малейшей опасности. Отсюда барону Мышентли предстояло самостоятельно подняться по широкому заливу, полному коварнейших отмелей, пройти по бурному в осеннее время озеру Нево и там по реке, снова против течения, добраться в Nofograt, Новый Город. Мышентли был недоволен, его врождённая осторожность противилась идее идти наобум по заливу, в котором в любой момент можно напороться на мель. Поэтому он задержался на несколько дней в Равеле, подыскивая хоть летягу, хоть бобра, хоть ежа, лишь бы тот согласился провести его эскадру в земли рысей.

Однако дураков среди встреченных его посыльными бобров и ежей, к сожалению, не попалось. Едва заслышав, что мыши хотят разведать подобный путь, купцы скучнели и качали головами, ссылаясь на невозможность пройти этим путём в нынешний сезон. Они рассказывали такие истории, что Мышентли хватался за голову и вновь и вновь проклинал своё безрассудство, толкнувшее на эту авантюру.

— Там потнимается фнесапная волна, — рассказывал один ёж про озеро Нево и его осенние шторма. — Она восносится слоффно бы ниоткута, и перефорачифает любой корапль, каким бы крепким он ни был.

— Таам бываает внезапный веттер, — рассказывал в другой таверне бобр, — и раазрываает парруса-а, и уносит кораабль к саамому центру оозера, а там, говоряат, есть водовороот, из котоорого никтоо не выббираался…

В другой ситуации следовало бы спросить, откуда известно о водовороте, если из него не выбирался никто. Но Мышентли паниковал. Все его тщательно лелеемые планы, казалось, рушились в одночасье. И вот, когда они вдвоём с Ушкингсоном сидели в таверне и напивались, к ним подошёл высокий светлоглазый летяга.

— Те-есять ты-ысяч, — сказал он.

— Чего? — Мышентли сфокусировал на нём непонимающий взгляд.

— Те-есять ты-ысяч со-олотых монетт, — медленно и отчётливо выговорил летяга. — И я проф-фету фас к Ноффократту. .

— Ты можешь провести нас к Новограду? — Мышентли резко протрезвел и тут же понизил голос: — А не врёшь?

— Са-ачем? — пожал плечами летяга. — Я с фа-ами пойтуу. Расплаттитесь по припыттии…

Мышентли вскочил, двумя руками сжал его холодную когтистую руку и яростно затряс её. Летяга одним плавным движением отстранился.

— Как твоё имя? — спросил его Ушкингсон.

— Райкко Тойвенненн, — ответил летяга с коротким поклоном.

— Добро пожаловать в команду, Райко, добро пожаловать! — к барону Мышентли вернулся его привычный ажиотаж. — Когда нам стоит отчаливать?

— Моошно саафтра, — спокойно ответил летяга. — Не стооит штаать, сейчаас феттер хорооший…

Они вышли в море на следующий день, и не прогадали. Как оказалось, именно осенью в залив заходить было лучше всего: дул устойчивый ветер с запада, и гнал вперёд не только корабль, но и толщу воды под ним. Мелководья залива в такое время были не опасны, потому что играли злую шутку сами с собой. Ветер не выпускал воду из короткой и неширокой безымянной реки между озером Нево и заливом, и получавшаяся штормовая волна накрывала собой и отмели, и берега реки. Оттого, видимо, и не строил никто до сих пор крупного города на столь лакомом кусочке торгового пути. Тот, кто решился бы поставить большое поселение в так легко затопляемой дельте, должен был быть безумцем.

Миновав опасности залива и одним днём поднявшись с попутным ветром по реке, которая, подобно реке меж миром живых и миром мёртвых из народных легенд, текла в это время года в две противоположные стороны одновременно, они оказались наконец в озере Нево. Оно было огромным, как море: не видно было ни дальних берегов, ни даже островов. Не будь вода в нём пресной, его легко можно было бы назвать внутренним морем. Летяга не соврал, он и правда знал непростой характер озера и его опасности, поэтому эскадра шла осторожно, вдоль самого южного берега озера, и несколько раз они заходили в полукруглые бухты, чтобы переждать внезапно поднявшийся и так же быстро прошедший шторм. Но даже когда шторма не было, волна была высокой, щерилась белыми гребнями, напоминая путешественникам, что здесь они чужаки и заложники стихии. Корабли нещадно качало, но все экипажи были опытными и никто не жаловался. Летяга тоже не подвёл, и ближе к концу пути барон Мышентли уже думал, что десять-не десять, а тысяч пять этот парень честно заработал.

Наконец они повернули на юг и вошли в широкую полноводную реку Волох. На берегу стояла старая, но весьма внушительная крепость, и предупредительный залп недвусмысленно дал понять, что причалить эскадре следует сперва здесь.

— Путте споккойны, капитаан, — невозмутимо сказал летяга. — Посфольте, я фсё улашу. Только мне нушшен какой-то тоффар тля фсятки.

Барону Мышентли всё больше нравился этот невозмутимый парень. Он не ходил вокруг да около, не тратил слова понапрасну. Товар для взятки. Вот это барон понимал, это был деловой подход. Он отрядил три штуки сукна — по числу кораблей — и отправил Райко в сопровождении своих матросов. К вечеру они вернулись, и Райко протянул барону документ.

— Тут расрешение итти то Нофократта, — сказал он и ушёл на свой пост. Определённо, в этот момент он заработал ещё пару тысяч в глазах барона.

Через несколько дней они достигли своей цели. Огромный город, целиком отстроенный из дерева — даже улицы были им вымощены, — и огромной каменной церковью, видимой издалека, — впечатление производил даже на избалованных западных торговцев. Здесь не было изящества маленьких домиков западного побережья; видно было, что строить здесь привыкли с размахом, крепко и основательно. Дома были сложены из цельных древесных стволов, что делало их тяжёлыми на вид, но явно прочными и тёплыми. Пускай здешние зимы были достаточно мягкими по сравнению с большей частью Рысии, но всё равно снежными и холодными. Исконными обитателями этих земель был народ медведей, славный своим бортничеством, а также многочисленные племена летяг, полёвок, малюток и кого только не. Долгое время Новоградцы считали себя отдельным от Рысии государством и лишь в прошлом веке окончательно подчинились. Теперь же на престол взошёл знатный воин из медведей, и новоградцы надеялись, что рысьему засилью потихоньку придёт конец. Кое-кто даже поговаривал, что столицу следовало теперь перенести из Морозковы в Новоград, но за такие разговоры легко можно было лишиться языка, а то и головы. Одно было совершенно понятно: Новоградцы по-прежнему недолюбливают официальную столицу, примерно как суслики не любят Лоднор.

Всё это барону Мышентли нравилось как нельзя больше. Он был большим любителем половить рыбку в мутной воде, а тут не нужно было ничего мутить, всё уже сложилось само собой. Он радостно сел и принялся писать большое и подробное письмо заячьему королю.

В этот момент в дверь постучали.

Барон Мышентли встал из-за стола, прикрыв собой лист с непросохшими ещё чернилами.

— Коспоттин парон, — в дверь протиснулся летяга. — Я хочу получить расчёт.

— О да, о да, разумеется! — улыбнулся Мышентли. — Пройдём, пройдём сюда, Райко!

Он потащил летягу в глубь каюты, к небольшому сундуку, набитому мешочками.

— Вот, держи, в каждом — по тысяче. — Он отсчитал мешочки. — Раз, два, три, четыре, пять… Это за озеро Нево… Шесть… Это за то, что договорился в той крепости… И семь, от меня, потому что ты славный парень. — Мышентли мило улыбнулся.

— Тесять. Мы кофориили — теесять…

— Ой, брось, ты на эти деньги купишь себе хоть дом, хоть корабль, хоть и то, и другое! Всё, иди, иди, не мешай…

Лицо летяги ничего не выражало. Он развернулся и ушёл. «Отлично!», — подумал Мышентли и принялся дописывать письмо, чтобы отправить его на рассвете.

Однако среди ночи его разбудил шум и звуки драки. Он вскочил, сорвал с головы ночной колпак и схватился за шпагу.

— Слово и дело государево! — раздалось на палубе, и через минуту дверь в каюту вынесли. Большой отряд медведей и росомах легко скрутил мышиную команду и теперь недвусмысленно показывал Мышентли, что тот арестован.

— За что?! — закричал он.

— За шпионаж, — ответил суслик Джордж Монт, появившийся за спинами росомах. — Это для них. А перед Господом — за то, что ты сволочь, барон, каких свет не видывал.